ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

В некоторых цитатах в строке было пустое место (для имени). В данном электронном тексте оно обозначено _________.

Ссылки на сноски обозначены [номер], а сами сноски помещены в конце книги.

В этой книге используются некоторые необычные символы. На данном устройстве они будут отображаться как ¯ (несоединяемый макрон), ˘ (несоединяемый бреве), ■ (черный квадрат), ☞ (указывающая вправо рука).

Оглавление было создано составителем электронной версии и является общественным достоянием.

Некоторые незначительные изменения в тексте отмечены в конце книги. Они обозначены пунктирным серым подчеркиванием.

ХИЛЭР БЕЛЛОК

ПОСЛЕДСТВИЯ

или

КОЛОСЬЯ С ПОЛЯ ДЕЯТЕЛЬНОЙ ЖИЗНИ

НАЗВАННАЯ НА ОБЛОЖКЕ

В целях продажи

РУКОВОДСТВО КАЛИБАНА ПО ЛИТЕРАТУРНОМУ ПОПРИЩУ

Х. Б.

НЬЮ-ЙОРК

И. П. ДАТТОН И КО.

☞ ЕЩЕ БОЛЕЕ ВЕСКИЕ МНЕНИЯ ПРЕССЫ.

«...Нам показалось это весьма утомительным...» — The Evening German.

(Черт возьми, «нам»! «Мы» когда-то были рядовыми в линейном полку, откуда нас с позором выгнали за скупку краденого).

«...Мы не можем понять, к чему клонит «Руководство» д-ра Калибана». — The Daily American. (Оно клонит к вам).

«...Что? Опять?...» — The Edinburgh Review.

«...On y retrouve a chaque page l’orgueil et la sécheresse Anglaise...» — М. Ипполит Дюран, в Le Journal (Париж).

«...O Angleterre! Ile merveilleuse! C’est donc toujours de toi que sortiront la Justice et la Vérité...» — М. Шарман Рейнах, в Horreur (Женева).

«...Lasciate ogni speranza voi ch’entrate...» — Синьор И. Илабримо (из Палермо), в Tribuna (Рим).

«πολλὰ τὰ δεινα κὀυδεν ἀνθρώπου δεινότερον πέλει.» — М. Негридепулос де Вормс, в The «τὸ δεινον» (Афины).

«!!משאל.» — The Banner of Israel.

«——!» — The Times (Лондон).

ПОСВЯЩАЕТСЯ

КЭТРИН, МИССИС КАЛИБАН,

БЕЗ ЧЬЕГО ПЛОДОТВОРНОГО ВДОХНОВЕНИЯ, ВСЕГДА ГОТОВОГО СОЧУВСТВИЯ, НАБЛЮДАТЕЛЬНОСТИ, ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОЙ КРИТИКИ, НЕПОКОЛЕБИМОГО МУЖЕСТВА, КАТОЛИЧЕСКОЙ ЭРУДИЦИИ И, НЕ В ПОСЛЕДНЮЮ ОЧЕРЕДЬ, ХРИСТИАНСКИХ ПРИНЦИПОВ,

ЭТА КНИГА МОГЛА БЫ ТАК И НЕ БЫТЬ НАПИСАНА;

ОНА ПОСВЯЩАЕТСЯ

ЕЕ

ПОКОРНЫМ И БЛАГОДАРНЫМ СЛУГОЙ И ДРУГОМ В СКОРБИ,

АВТОРОМ.

«О, Человек; с какими трепетами, словно от земных порождений, не трудился ты, о, Человек! — Но — неужели это всецело от тебя —? Не трудился ли в этом также тот Мировой Человек, или, быть может, не было ли там Кого-то Иного?... О, Человек! Знаешь ли ты это слово — Кто-то Иной?» — Карлейль, «Фридрих Великий».

Большинство этих очерков перепечатаны из «The Speaker» и публикуются в настоящем виде с любезного разрешения его редактора.

ОПЕЧАТКИ И ДОПОЛНЕНИЯ.

Стр. 19, строка 14 (сверху): вместо «кишечный» читать «эзотерический».

Стр. 73, вторая сноска: вместо «София, леди Гоул» читать «леди София Гоул».

Стр. 277 (строка 5 снизу): вместо «очаровательная перспектива такой взятки» читать «невеста».

Стр. 456: удалить все упоминания о шантаже, passim.

Стр. 510 (строка 6 сверху): вместо «Chou-fleur» читать «Chauffeur».

Указание печатнику. — Пожалуйста, печатайте твердо, четко, ясно, прямо, аккуратно, чисто и качественно. Постарайтесь избежать этих маленьких черных пятен!

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Данная работа не нуждается в оправданиях.

Ее ценность для англоязычного мира двояка. Она навсегда сохраняет в форме печатной книги то, что могло бы затеряться на страницах эфемерных изданий. Она составлена таким образом, чтобы эти разрозненные памятники прозы и стихов могли быть изучены, усвоены и, при необходимости, скопированы молодым претендентом на литературные лавры.

Ничто не является хорошим, если оно не полезно, и было бы чистым тщеславием публиковать столь малую подборку, какова бы ни была ее ценность, если бы она не могла сделать что-то, достичь результата в этом напряженном современном мире. Не вина книги, а вина читателя, если за ее прочтением не последует творческий импульс, и студент сможет винить лишь самого себя, если, имея перед глазами такие стандарты и столь ясный и тщательный анализ современной литературы и ее истоков, он не достигнет цели, к которой его ведет автор.

Книга удобно разделена на разделы, представляющие основные направления современной литературной деятельности; каждый раздел содержит вводное эссе, которое послужит практическим руководством по рассматриваемому предмету, и каждый будет украшен одним или несколькими примерами готового материала, который, при тщательном следовании инструкциям, вскоре должен без труда создаваться любым прилежным и трудолюбивым учеником со средними способностями.

Если работа сможет увеличить доход хотя бы одного бедного журналиста или принести заработок, пусть даже самый незначительный, хотя бы одному из той огромной армии, которая сейчас вынуждена платить за размещение своих сочинений в газетах и журналах, то труд и организаторские способности, затраченные на нее, не будут напрасными.

TABLE OF CONTENTS

INTRODUCTION
3

REVIEWING
17

POLITICAL APPEALS
35

THE SHORT STORY
59

THE SHORT LYRIC
75

THE INTERVIEW
93

THE PERSONAL PAR
113

THE TOPOGRAPHICAL ARTICLE
121

ON EDITING
131

ON REVELATIONS
143

SPECIAL PROSE
163

APPENDIX

PRICES CURRENT
173

NOTE ON TITLES
177

NOTE ON STYLE
179

THE ODE
183

ON REMAINDERS AND PULPING
187

INDEX
191

ВВЕДЕНИЕ.

Благодарный очерк о друге автора (отчасти создателе этой книги),

Джеймсе Калибане.

ВВЕДЕНИЕ.

Мало кто преследовал литературное поприще более достойно, более полезно или более успешно, чем Томас Калибан, доктор богословия, из Уинчелторп-он-Си, близ Портсмута. Унаследовав, как предполагает его фамилия, великую старую гугенотскую кровь, он был сыном лондонского портного-купца и главного управляющего Англо-Чилийского банка; его мать была пятой дочерью К. Мюллера из Брайтона, торговца мебелью и известного реформатора начала сороковых годов.

Связь, установленную между моей собственной семьей и семьей д-ра Калибана, я намеренно опускаю как не относящуюся к последующим страницам, заметив лишь, что дружба, руководство и близость такого человека навсегда останутся среди моих величайших сокровищ. О нем можно поистине написать: «Он заставляет их сиять, как Шарон; воды его в Рам-Шайде, и Гилгат восхваляет его».

Я мог бы заполнить том гораздо большего объема, чем этот, одним лишь описанием его повседневных дел на протяжении долгой и активной карьеры. В этом очерке я должен ограничиться кратким изложением его привычного поведения. Он вставал утром и после простого, но аккуратного туалета приступал к семейной молитве, завершая ее гимном, каждый стих которого он читал по очереди, чтобы затем он был пропет собравшимися домочадцами. За этим следовал завтрак, который обычно состоял из ветчины, яиц, кофе, чая, тостов, джема и тому подобного — одним словом, атрибутов приличного стола.

После завтрака он раскуривал трубку (ибо не считал пристрастие к зелью аморальным, и уж тем более нехристианским: тонкое слово ἐπιείκεια, которое он переводил как «сладостная разумность», было начертано над дверью его кабинета — оно могло бы послужить девизом всей его жизни), он раскуривал трубку, говорю я, и прогуливался по саду или, если шел дождь, навещал растения в своей оранжерее.

До десяти часов он был уже в своем кабинете, сидя за большим бюро из красного дерева, ранее принадлежавшим сэру Чарльзу Хенби из Норт-Чапела, и полдень все еще заставал его там, пишущим своим ровным и разборчивым почерком заметки и рукописи, которые сделали его знаменитым, или корпящим над энциклопедией, чтобы более добросовестно отрецензировать книгу, доверенную ему.

После проведенных таким образом часов он имел обыкновение прогуляться на свежем воздухе, иногда разговаривая с садовником и обходя клумбы; в другое время проходя мимо конюшен, чтобы навестить своего пони Блюбелл или погладить по голове своего верного пса Понто, который уже состарился и немного страдал от чесотки.

За этой легкой прогулкой следовал обед, для него — самый радостный прием пищи за день. Именно тогда звучали его самые оживленные беседы, принимались самые близкие друзья: правительство, несчастья иностранных государств, успех нашей фискальной политики, наше морское превосходство, определение слова «джентльмен», иногда даже небольшая богословская дискуссия — тысячи тем попадали в сферу его добродушной критики и обширных познаний; к каждой его здравое суждение и быстрая хватка добавляли новый свет; и дамы семьи были вполне способны следить за одаренной застольной беседой своего отца, мужа, брата, хозяина [1] и распорядителя [2].

До последних нескольких лет час после обеда занимала прогулка по террасе, но в последнее время он проводил его перед камином во сне, от которого слуги имели приказ будить его к трем часам. В этот час он брал шляпу и трость и направлялся в город, где его солнечная улыбка и дружеское приветствие были знакомы всем, от мала до велика. Посещение школы Л.Н.К., несколько покупок, возможно, даже визит к викарию (ибо д-р Калибан был лишен предрассудков — человек широчайших взглядов) были занятием второй половины дня, после чего он возвращался к чаю в очаровательную гостиную дома 48 по Хендерсон-авеню.

Теперь настало время вернуться в кабинет. Он приступал к работе в шесть и писал до семи. Ужин, приятная беседа, следующая за ним в наших английских домах, возможно, невинная игра, занимали вечер до тех пор, пока гонг к молитве не возвещал об окончании дня. Д-р Калибан брал за правило оставаться последним, запирать входную дверь, наливать себе виски и зажигать свою свечу перед сном. Кстати, в соответствии с его точной и вдумчивой натурой, эта свеча была особого запатентованного вида, с отверстием посередине для минимизации опасности от падающего воска; кроме того, она была окружена съемным стеклянным цилиндром [3].

Таков был круг методов, которые день за днем и неделя за неделей выстраивали годы жизни д-ра Калибана; но жизнь состоит из мелочей, и, цитируя его собственную прекрасную фразу: «Именно ежечасные привычки человека формируют его характер». Он также сказал (в своем обращении к И.К.Б.Я.): «Покажите мне человека час за часом в его собственном доме, от восхода солнца до заката, и я скажу вам, что это за человек». Я всегда помнил этот афоризм и действовал в соответствии с ним, пытаясь изобразить внутреннюю природу его одаренного автора.

Однако я дал бы недостаточное представление о д-ре Калибане, если бы оставил читателя без дальнейшего впечатления о его жизненном труде или, собственно, о причинах, породивших эту книгу.

Отец оставил ему приличное состояние. Поэтому он не был вынужден трудиться ради куска хлеба. Тем не менее, чувство долга, «благодаря которому вечные небеса свежи и сильны» (Вордсворт), побуждало его к чему-то большему, чем «потребление плодов земных» (Гораций). Несколько лет он добровольно и без вознаграждения проповедовал в церквях Челтнема, а женившись на мисс Бигнор из Уинчелторп-он-Си, приобрел виллу на этом растущем южном курорте и получил приглашение в общину, которое принял. Там он и трудился до своего недавнего несчастья.

Я едва ли знаю, с чего начать перечисление его многочисленных занятий за тридцать пять лет, последовавших за его женитьбой. С пером в руках он был неутомим. Человека более ποικίλος — или, как он выражался, многогранного — пожалуй, никогда не существовало. Мало было того, к чему бы он не прикоснулся, мало того, о чем бы с ним не советовались, и многое, в чем, хотя и анонимно, он был лидером.

В свои ранние годы он регулярно писал для The Seventh Monarchy, The Banner, The Christian, The Free Trader, Household Words, Good Words, The Quiver, Chatterbox, The Home Circle и The Sunday Monitor. В течение последних двадцати лет его работы постоянно появлялись в Daily Telegraph, The Times, Le Siècle и La Tribuna. В последних двух его работы переводились.

Его политическое влияние было огромным, и это несмотря на то, что он никогда не соглашался на неоднократные просьбы выступить на той или иной стороне в качестве кандидата в парламент. Напротив, до конца своей карьеры он оставался не более чем президентом местной ассоциации. Именно как оратор, писатель и проповедник он распространял свои идеи; тысячи людей, безусловно, сейчас используют политические фразы, которые они могут считать своими, но которые, несомненно, возникли в его творческом мозгу. Он был, возможно, не первым, но одним из первых, кто применил термин «англосаксонский» к англоговорящей расе — с которой он, собственно, был лично связан через своих родственников в Нью-Мексико. Слово «Империя» встречается в его проповеди еще в 1869 году. Он был современником мистера Лукаса, если не предшествовал ему, в использовании фразы «владычество на море»: и я нахожу в письме к миссис Горч, написанном давно, в 1873 году, суждение о том, что протекционизм «больше не является», а национализация земли «еще не является» сферой «практической политики».

Если его влияние на внутреннюю политику отчасти объяснялось его согласием с большинством сограждан, то его позиция во внешней политике была, по крайней мере, сугубо его собственной. События доказали ее удивительную обоснованность. Будучи ярым противником американского рабства еще совсем молодым человеком — в 1860 году — его можно было назвать, даже в том возрасте, самым видным аболиционистом в Вустершире, и он неустанно работал для этого дела, насколько оно касалось этой страны. Справедливый и милосердный человек, он оказался после победы Севера одним из самых твердых сторонников в прессе того, что он впервые назвал «англо-американской антантой». И все же он не был сторонником форсирования событий. Он оставлял «гигантской дочери Запада» самой выбирать час и время, уверенный в мудрости суждения своей дочери, и дожил до того, чтобы увидеть, прежде чем его постигло несчастье, как мистер Ханна, мистер Рузвельт, мистер Элиху Рут и мистер Смут занимают должности, которые они до сих пор украшают.

Он понимал Европу. Именно он пророчествовал о Двуединой монархии (я полагаю, в Contemporary Review), что «смерть Франца Иосифа станет сигналом к великому потрясению»; он тот, кто применил к Италии слова «клерикализм — это враг»; и он тот, кто публично советовал вывести наши национальные инвестиции из долгов Испании — «нации в состоянии активного распада». Ему было нипочем, когда критики указывали, что испанские четырехпроцентные облигации выросли с момента его совета не менее чем на 20 процентов, в то время как наши собственные консоли упали на такую же сумму. «Королевство, которому я служу, — прекрасно ответил он, — ничего не знает о цене акций». И действительно, большая часть его состояния была в пригородных рентах, за исключением небольшой суммы, к сожалению, вложенной в Шанхайские телефоны.

Россию он ненавидел как угнетателя Финляндии и Польши, ибо угнетение он презирал и боролся с ним, где бы оно ни появлялось; и у мистера Артура Бальфура не было более сильного сторонника, чем он, когда этот государственный деятель, вооруженный лишь простой мужественностью английского христианина и свободного человека, боролся с терроризмом, который бродил по Ирландии, и уничтожил его.

О Скандинавии он знал удивительно мало, но это немногое было в ее пользу; а что касается Германской империи, то его строфы принцу Бисмарку и его проповедь по поводу недавнего визита императора слишком хорошо известны, чтобы нуждаться здесь в каких-либо комментариях. К Голландии он до недавнего времени был неравнодушен. Грецию он презирал.

Нигде этот прекрасный характер непоколебимого мужества и здравого смысла не был более очевиден, чем в великом кризисе дела Дрейфуса. Никто в этой стране не выступал более смело или с меньшим вниманием к последствиям за Истину и Справедливость. Он, правда, не был председателем того великого собрания в Сент-Джеймс-холле, но его перорация была душой того огромного собрания. «Англия еще выдержит бурю...» Это было истинное пророчество и, в некотором смысле, исповедание веры.

В его характере была жилка чего-то устойчивого и глубокого, что внушало всем, кто приближался к нему, чувство спокойной, постоянной силы. Это, при ровном, неизменном давлении, сдерживало или контролировало любое общество, окружавшее его. Это было похоже на регулярное течение полного, но безмолвного прилива или на последовательную силу хорошего рулевого. Это можно назвать его личной силой. Для большинства мужчин и женщин нашего круга эта сила была поддержкой и благословением; на невоздержанных или мирских людей, с которыми он мог вступить в контакт, она действовала как целительное раздражающее средство, хотя редко до такой степени, чтобы вызывать сцены. Я должен, к сожалению, сделать исключение для случая сельского декана Бошема, чья пресловутая несдержанность была тем более прискорбна, что Совет S.P.C.A. является строго внеконфессиональным, а его оправдание, что чернильница была не брошена, а смахнута, является, говоря прямо, уверткой.

Недавняя печальная война в Южной Африке предоставила отличную возможность для проявления качеств, которые я имею в виду. Он был все еще активен и бодр; все еще направлял мужчин и дев в ее худшие дни. Его такт был восхитителен. Он страдал от острых разногласий в своей общине, но страдал в мощном молчании; и на протяжении тех темных дней его трезвое necquid nimis [4] было подобно килю и балласту для всех нас.

Один молодой радикал как-то вечером за его столом разглагольствовал против концентрационных лагерей. Д-р Калибан терпеливо слушал, а в конце тирады мягко сказал: «Не присоединиться ли нам к дамам?» Упрек не пропал даром [5].

В другом случае, когда в газетах сообщалось, что какой-то иностранец усомнился в цифрах мистера Бродрика относительно численности врага, остающегося в поле, д-р Калибан с тихим достоинством сказал: «Это первый раз, когда я слышу, чтобы сомневались в слове английского джентльмена».

Не следует думать из этих строк, что он защищал грубые эксцессы лондонской толпы — особенно в вопросе крепких напитков — или что он полностью одобрял нашу политику. «Мир в наше время, о Господи!» — был его постоянный крик, и против милитаризма он гремел бесстрашно. Я слышал, как он применял к нему слово, которое никогда не срывалось с его уст в любом другом контексте — слово «проклятый».

По деталям войны, политике аннексии, целесообразности частых капитуляций, высоким зарплатам иррегулярных войск и использованию национальных разведчиков он хранил молчание. В конце концов, можно было применить к нему сильные и простые слова лорда Джейкобса в его речи в Гилдхолле [6]. Один главный факт выделялся — он ненавидел войну. Он был человеком мира.

Высокая, широкая фигура, слегка склонная к полноте, ясные голубые северные глаза, постоянно блуждающие с точки на точку, словно в поисках благодати, знакомая мягкая широкополая шляпа, длинная полная белая борода, жилистый цвет лица и руки в темных перчатках теперь, увы, удалены из сферы, которую они так долго украшали.

Недуг д-ра Калибана был впервые замечен его семьей за обедом первого сентября — дата, которая по странному и печальному совпадению пришлась на воскресенье. Уже несколько дней мисс Гаучер отмечала его растущую словоохотливость; но в этот роковой вечер, несмотря на все усилия его жены и дочерей, он продолжал говорить без перерыва с половины восьмого до четверти десятого; а затем, после короткого перерыва, до полуночи, когда он впал в беспокойный сон, сам по себе полный бормотания. Его речь казалась то проповедью, то воспоминанием какой-то передовицы, то монологом, но все это было совершенно бессвязно, хотя и произносилось со страстной энергией; и не самой малой печальной чертой его болезни было то, что он не терпел никаких возражений, более того, даже самое мягкое согласие приводило его в пароксизмы ярости.

На следующий день он начал снова в манере дебатов в местном Либеральном клубе, вскоре снова переходя в проповедь, а затем вставляя обрывки странных песен в поток своих слов. Около одиннадцати он, по-видимому, спорил с воображаемыми иностранцами, и вскоре после этого ужасная сцена закончилась прибытием врача его собственного вероисповедания.

Сомнительно, сможет ли д-р Калибан когда-нибудь покинуть заведение д-ра Чарлбери, но все, что можно сделать для него в его нынешнем состоянии, предоставляется с любовью и безропотно. Для него даже был предоставлен за значительную плату и после исчерпывающих поисков компаньон, чья навязчивая идея заключается в том, что он действует как личный секретарь какого-то лидера оппозиции, и бедная дикая душа обрела покой.

Таков был человек, который постоянно убеждал меня в необходимости составления такой работы, как та, что сейчас лежит перед читателем. Он сам намеревался создать подобный том, и если бы он это сделал, я бы никогда не осмелился выйти на то же поле; но я чувствую, что в его нынешней недееспособности я, так сказать, исполняю долг, когда намечаю на этих немногих страницах план, который он так постоянно советовал, а с таким человеком советы были приказами. Если мне будет позволено остановиться на особенности, более всего присущей этому «Руководству», я укажу на раздел «О яркой исторической литературе в ее применении к современным проблемам», и, кроме того, на раздел «О критике и различении работ, приписываемых классическим авторам». В последнем случае выбранные примеры были взяты из его собственной большой коллекции; ибо его хобби было покупать по дешевке рукописи и анонимные памфлеты, которые, казалось ему, выдавали руку какого-то мастера. Хотя я был вынужден не согласиться с моим другом и не могу добросовестно приписать выбранные мной образцы Уильяму Шекспиру или декану Свифту, я уверен, что читатель согласится со мной, что ошибка, в которую впал д-р Калибан, была ошибкой не заурядного ума.

Наконец, позвольте мне принести его семье и его многочисленному кругу те извинения, которые могут потребоваться за различия в стиле и, увы, боюсь, иногда в образе мыслей между примерами, которые я выбрал в качестве моделей для студента, и теми, которые, возможно, более сильно привлекли бы симпатии самого моего наставника. Я прекрасно осознаю, что такое различие иногда обнаруживается. Я могу лишь оправдываться тем, что люди созданы очень по-разному, и что ученик не может, даже если бы захотел, запретить себе определенную меру саморазвития. Собственная здравая и широкая этика д-ра Калибана, несомненно, не требовала бы этого ни от кого, и я надеюсь, что это торжественное упоминание о его милосердии и добродушной терпимости положит конец скрытым нападкам, которые некоторые из тех, кто должен был быть сильнейшими связующими звеньями между нами, сочли уместным делать в провинциальной и религиозной прессе.

РАЗДЕЛ I.

РЕЦЕНЗИРОВАНИЕ.

РЕЦЕНЗИРОВАНИЕ.

Древнее и почетное искусство рецензирования является, без сомнения, важнейшей отраслью того великого призвания, которое мы называем «литературным поприщем».

Будучи важнейшим, оно также является первым, чему должен научиться литератор. Это одновременно его щит и его оружие. Глубокое знание рецензирования, как теоретического, так и прикладного, даст человеку больше популярности или власти, чем он мог бы достичь, затратив соответствующую энергию в любой из свободных профессий, за возможным исключением муниципальной политики.

Более того, оно формирует фундамент, на котором, можно сказать, покоится вся остальная литературная работа. Включая в себя чтение огромного количества томов и полное овладение сотней совершенно разных предметов; приучая к быстрому, окончательному суждению и к упражнению своего рода немедленной способности обзора, оно соперничает с крикетом в формировании характера англичанина. Интересно знать, что Чарльз Хоубак в течение нескольких лет был в основном занят рецензированием; и по сей день некоторые из наших самых важных людей пишут, да что там, подписывают рецензии, как свидетельствует пресса страны со всех сторон.

Правда, суммы, выплачиваемые за этот вид литературной деятельности, невелики, и именно этот факт отвратил некоторых наших самых известных романистов и поэтов последних лет от занятий рецензированием любого рода. Но начинающего не остановят такие соображения, и он может рассчитывать, в качестве компенсации, на конечное обладание большой и чрезвычайно разнообразной библиотекой, накоплением книг, которые были даны ему на рецензию. Мне самому дарили книги, отдельные тома которых иногда стоили до сорока двух шиллингов.

Сказав так много о преимуществах этого начального и фундаментального вида письма, я перейду к более точному описанию его опасностей и трудностей, а также процессов, присущих его производству.

Ясно, во-первых, что рецензент должен рассматривать себя как слугу общества и своего работодателя; а служба, как мне вряд ли нужно напоминать ей (или ему), не имеет в себе ничего постыдного. Мы все созданы для работы, и часто самые высокопоставленные люди в стране — самые усердные работники из всех. Этот характер службы, о котором мистер Раскин написал такие благородные вещи, часто ставит рецензента перед необходимостью резкой смены мнения, и нигде это искусство не является лучшей школой морали и прилежания, чем в привычке, которую оно прививает к быстрому и точному послушанию, в сочетании со способностью видеть каждый аспект вещи и настаивать на том конкретном аспекте, который принесет наибольшее удовлетворение обществу.

Может быть не бесполезным, если я процитирую здесь приключения одного из самых верных из многих стойких людей, которых я знал, того, кто недавно умер на посту, рецензируя статью мистера Гарке об электрической тяге в дополнительных томах Британской энциклопедии. Этому джентльмену однажды прислали книгу на рецензию; предмет, поскольку он не получил специальной подготовки в нем, мог бы отпугнуть того, кто менее связан чувством долга. Эта книга называлась «Улитка: ее среда обитания, пища, обычаи, добродетели, пороки и будущее». Это была, как следует из названия, монография об улитках, и там было много прекрасных цветных гравюр, показывающих различных улиток, занятых питанием листьями, свойственными каждому виду. Она также содержала большое количество клише, показывающих разрезы, планы, фасады и портреты улиток, а также подробные описания (с диаграммами) ушей, языков, глаз, волос и нервов улиток. Это была всеобъемлющая и замечательная работа.

Мой друг (чье имя я скрываю по семейным обстоятельствам) естественно не хотел бы рецензировать эту книгу. Он видел, что она предполагает наличие знаний, которыми он не обладал, и что некоторые части книги могут потребовать очень внимательного чтения. В ней было всего 1532 страницы, но это включая указатель и предисловие.

Он отбросил свои наклонности в сторону и взял книгу с собой в редакцию газеты, от которой получил ее, где с облегчением услышал, как редактор сообщил ему, что нет необходимости рецензировать работу в каких-либо больших деталях. «Более того, — добавил он, — я не думаю, что вам нужно слишком сильно ее хвалить».

Услышав это, рецензент, отметив цену книги и имя издателя, написал следующие слова — которые, кстати, студенту будет полезно вырезать и приколоть на свою стену, как отличный пример того, чем должно быть «краткое уведомление»:

«Улитка: ее среда обитания и т. д. Адам Чарльз. Пшуффер. 21 с. 6 п.

«Это книга, которая вряд ли добавит репутации ее автору. Есть свидетельства детальной работы и даже добросовестного исследования в нескольких местах, но автор проигнорировал или неверно понял все учение ___________ и особые открытия ___________, и что еще более примечательно для человека положения мистера Чарльза, он выдвигает взгляды, которые были уже опровергнуты во времена ___________».

Затем он взял энциклопедию и заполнил пропуски именами трех великих людей, которые, согласно этой работе, казались лидерами в этой отрасли естественной истории. Его долг был таким образом полностью выполнен, и, успокоившись, он отправил свою рецензию и занялся более легкими делами.

На следующий день, однако, редактор позвонил ему по телефону, сообщив, что заметка, на которую он потратил столько труда, не может быть использована.

«Мы только что получили, — сказал редактор, — рекламное объявление на целую страницу от Пшуффера. Я хотел бы действительно хорошую статью, и вы могли бы использовать книгу как своего рода крючок, на который можно ее повесить. Вы могли бы начать с темы улиток и сделать ее чем-то более похожим на ваш «О! мой потерянный друг», который имел такой успех».

В подобных случаях начинающий должен помнить о необходимости сохранять полное самообладание.

Ничто в этой смертной жизни не является постоянным, и изменения, свойственные журналистской карьере, пожалуй, самые поразительные и частые из всех тех, что угрожают человечеству.

Рецензент, о котором я говорю, был так же мудр, как и порядочен. Он сразу увидел, что нужно. Он написал другую и гораздо более длинную статью, начав:

«Улитка: ее среда обитания и т. д. Адам Чарльз. Пшуффер. 21 с. 6 п.

«Есть нежные дни прямо перед тем, как Весна осмеливается на приключение через Ла-Манш, когда наши кентские леса предчувствуют, так сказать, Юг. Тихо...»

и так далее, постепенно подводя к улиткам и вставляя книгу здесь и там примерно через каждые двадцать строк.

Когда эта длинная статья была готова, он отнес ее обратно в редакцию и там застал редактора в еще третьем настроении. Он говорил по телефону и попросил посетителя подождать, пока он закончит. Мой друг, поэтому, взял экземпляр Spectator и попытался отвлечь свое внимание мастерской иронией и твердой кристаллической прозой этой газеты.

Вскоре редактор повернулся к нему и сказал, что Пшуфферы только что сообщили ему по телефону, что они все-таки не будут давать рекламу.

Теперь было необходимо удалить все, что могло быть об улитках в его статье, озаглавить остаток «Мой кентский дом» и немедленно отправить в «Жизнь на открытом воздухе». Сделав это, он сел и написал на клочке бумаги в офисе следующую исправленную заметку, которую редактор просмотрел и одобрил:

«Улитка: ее среда обитания и т. д. Адам Чарльз. Пшуффер. 21 с. 6 п.

«Эта работа, возможно, понравится специалистам. Этот журнал не претендует на способность иметь с ней дело, но взгляда на ее страницы достаточно, чтобы показать, что она была бы очень малопригодна для обычных читателей. Иллюстрации не лишены достоинств».

На следующее утро он был несколько встревожен, когда ему снова позвонил по телефону редактор, который сказал ему следующее:

«Мне очень жаль, но я только что узнал один очень важный факт. Адам Чарльз баллотируется в наших интересах в Бигглтоне. Лорд Бейли будет на трибуне. Вы должны написать длинную и благоприятную рецензию на книгу до двенадцати часов сегодня, и постарайтесь сказать немного об авторе».

Он несколько устало взял лист бумаги и написал следующее: — отрывок, который я снова должен рекомендовать студенту как очень достойный образец работы в этом направлении.

«Улитка: ее среда обитания и т. д. Адам Чарльз. Пшуффер. 21 с. 6 п.

«Эта книга выходит в самый подходящий момент. Не общеизвестно, что профессор Чарльз был первым, кто указал на очень большое значение тренировки ума в воспитании детей. Именно в мае 1875 года он высказал эту мысль в присутствии мистера Гладстона, который был настолько впечатлен смешанной просвещенностью и новизной взгляда, что написал длинную и интересную открытку об авторе другу настоящего автора. Профессора Чарльза можно назвать — нет, он сам себя называет — «человеком, сделавшим себя сам». Рожденный в Хаддерсфилде у родителей, которые были ткачами в этом очаровательном северном городе, он рано увлекся изучением естественных наук и был принят в Александровский университет...»

(И так далее, и так далее, из «Кто есть кто».)

«Но этого было недостаточно для его растущего гения».

(И так далее, и так далее, из серии «Современные агностики».)

«...Иногда удивительно для людей с менее широким опытом, как такие духи находят просто время для достижения своих колоссальных результатов. Возьмем, к примеру, эту книгу об улитке...»

И он продолжал в прекрасном духе похвалы, какой следует отдавать книгам такого веса и важности, и людям, таким как он, которые ее написали. Он отправил ее с посыльным в редакцию.

Посыльный только что покинул дом, когда телефон зазвонил снова, и это снова был редактор, который спросил, была ли отправлена рецензия. Зная, как медлительны журналисты, мой друг почувствовал некоторую естественную гордость, ответив, что он действительно только что отправил статью. Редактор, как назло, был несколько раздражен этим, и причина вскоре выяснилась, когда он продолжил говорить, что автор — это все-таки другой Чарльз, а не тот мистер Чарльз, который баллотируется в парламент. Он спросил, можно ли еще сохранить первоначальную рецензию, в которой книга, как вы помните, была встречена с некоторой суровостью.

Мой друг позволил себе глубоко вздохнуть, но был достаточно вежлив, чтобы ответить следующее:

«Боюсь, она была уничтожена, но я буду очень рад написать другую, и я сделаю ее по-настоящему язвительной. Вы получите ее к двенадцати».

Именно при этих обстоятельствах рецензия (которую многие из вас, должно быть, читали) приняла эту окончательную форму, которую я рекомендую еще более сердечно, чем любую из других, тем, кто может просматривать эти страницы для своей пользы, а также для своего обучения.

«Улитка: ее среда обитания и т. д. Адам Чарльз. Пшуффер. 21 с. 6 п.

«Мы желаем иметь как можно меньше общего с этой книгой, и мы рекомендовали бы некоторое подобное отношение нашим читателям. Она претендует на научность, но вред, который приносят книги такого рода, неисчислим. Она, безусловно, непригодна для обычного чтения, и со своей стороны мы признаемся, что не прочитали больше первых нескольких слов. Их было вполне достаточно, чтобы подтвердить суждение, которое мы представили нашим читателям, и они составили бы достаточный материал для более длительного рассмотрения, если бы мы считали своим долгом как англичане останавливаться на этом предмете дальше».

Позвольте мне теперь перейти от легкого отступления поучительного анекдота к более суровой части моей задачи.

Мы начнем с самого начала, взяв простейшую форму рецензии и проследив процесс производства через его различные стадии.

Необходимо сначала приобрести несколько бланков, таких, какие продаются у Messrs. Chatsworthy на Чансери-лейн и Messrs. Goldman на Хеймаркете, в которых предоставлен весь скелет рецензии, с пропусками для тех частей, которые должны, при всем желании, варьироваться в зависимости от книги и автора, рассматриваемого в каждом конкретном случае. Существует большое количество этих форм, и я бы порекомендовал студенту, который еще совсем новичок в этом деле, выбрать около сорока самых обычных, таких как эти на странице 7 каталога:

«Мистер —— едва ли уловил чистую красоту»

«Мы не можем согласиться с мистером —— в его оценке»

«Опять же, как восхитительно следующее:»

В тех же заведениях можно приобрести очень полные списки поразительных слов, которые придают индивидуальность и силу суждению рецензента. Действительно, я полагаю, что мистер Голдман сам был первоначальным патентообладателем этих полезных маленьких помощников, и среди многих, лежащих передо мной в этот момент, я бы порекомендовал студенту следующее:

{
Absolute
}

{
Immediate
}

{
Creative
}

{
Bestial
}

{
Intense
}

“There is somewhat
{
Authoritative
}
in Mr. ——’s style.”

of the
{
Ampitheatrical
}
Mrs. ——’s

{
Lapsed
}
Miss ——’s

{
Miggerlish
}

{
Japhetic
}

{
Accidental
}

{
Alkaline
}

{
Zenotic
}

Messrs. Malling с Дьюк-стрит в Сохо продают особый вид патронной бумаги и несколько специальных булавок, клей и нож, называемые «Набор рецензента». Я не знаю, необходимы ли они, но они стоят всего несколько пенсов и, безусловно, полезны в конечном процессе. А именно: крепко схватив книгу, подлежащую рецензированию, напишите название, цену, издателя и (в книгах, отличных от анонимных) имя автора в верхней части выбранного вами листа бумаги. Затем книгу следует взять обеими руками и резко открыть жестом, который нелегко описать, но который приобретается с очень небольшой практикой. Проверка успеха заключается в том, что книга должна громко хрустнуть и сама лежать открытой на столе перед вами. Этот начальный процесс технически называется «сломать спину» книги, но нам пока не нужно беспокоить себя техническими терминами. Одну из страниц, таким образом открытых, следует затем вырвать и написать в углу слово «выдержка», хотя не раньше, чем будут удалены такие предложения, которые оставят остаток связным абзацем. В случае исторической и научной работы предисловие должно быть вырвано целиком, имя рецензента подставлено вместо слова «я», и все это использовано как описание рассматриваемой работы. То, что остается, очень просто. Бланки, выдержки и т. д. обрезаются, прикалываются и приклеиваются по порядку на патронную бумагу (в некоторых офисах — на оберточную), и все это отправляется в печать.

Мне вряд ли нужно говорить, что только самая элементарная форма рецензии может быть построена по этой модели, но простейшее уведомление содержит все факторы, которые входят в самую сложную и самую серьезную литературную критику и заявления.

В этом, как и в любом другом практическом деле, унция примера стоит тонны наставлений, и я с большим удовольствием представляю студенту один из лучших примеров, когда-либо появлявшихся в еженедельной прессе, того, как может быть написана тщательная, тонкая, справедливая и в то же время нежная рецензия. Сложность ситуации, которая вызвала ее к жизни, и легкость касания, необходимая для ее успешного завершения, могут быть оценены по тому факту, что мистер Мейхем был племянником моего работодателя, поссорился с ним в тот момент, когда была написана заметка, но почти наверняка снова будет с ним в хороших отношениях; он также, как я частным образом знал, был помолвлен с дочерью издателя, у которого были акции на предприятиях, где печаталась рецензия.

МОЛОДОЙ ПОЭТ В ОПАСНОСТИ.

«Pereant qui Nostra» мистера Мейхема.

Мы боимся, что в «Pereant qui Nostra» мистер Мейхем едва ли добавил что-то к своей репутации, и мы могли бы даже усомниться, было ли разумно с его стороны публиковать это вообще. «Пучки в саду» подавали такие надежды, что автор изысканных лирических стихов, содержащихся в них, мог бы легко почивать на лаврах немедленной славы, которую принесло ему это первое усилие:

«Господь, присмотри за Англией; Англия смотрит на тебя»,

и —

«Великие бесстрастные вампиры и луна»,

это строки, которые англосаксонская раса не позволит легко умереть.

В «Pereant qui Nostra» мистер Мейхем сохраняет и даже приумножает свою прежнюю легкость изложения, однако в плане владения словом наблюдается ужасающий упадок.

Что нам думать о выражении «величайший полководец, которого видел мир», примененном в качестве поэтической характеристики лорда Китченера? Мистер Мейхем простит нас, если мы скажем, что все это выражение — сплошная банальность.

Банальность мысли — это еще полбеды, хотя ее трудно избежать, когда берешься за великую национальную тему и думаешь то же, что думают все добрые патриоты и здравомыслящие люди. «Pour être poête, — как гордо заявил г-н Ив Гюйо в своей вступительной речи во Французской академии, — pour être poête on n’est pas forcément aliéné». Но банальности языка всегда следует избегать, и это тот недостаток, который, вынуждены признать, мы обнаружили во всем новом сборнике мистера Мейхема. Так, в «Лауре» он сравнивает молодую козу с «нежным цветком», а в «Биллингсе» называет маленьких детей «молодняком стада». Далее, о волнах в Дувре во время шторма он говорит, что это «кони в ряд, с гривами из снега», а в «Итонском колледже» сообщает нам, что Темза «бежит серебряной нитью среди зелени».

Все эти сравнения граничат с банальностью, даже когда не достигают ее. Тем не менее в описании его старой школы чувствуется подлинное переживание, и мы не сомневаемся, что большинство итонцев увидят в этом стихотворении гораздо больше, чем могут увидеть посторонние.

Нельзя отрицать, что сильный патриотизм служит для мистера Мейхема мощным источником вдохновения, а сонеты, адресованные мистеру Крюгеру, мистеру О’Брайену, доктору Кларку и генералу Мерсье, полны энергичного обличения. Тем прискорбнее, что он упустил истинно поэтическую дикцию и утратил тонкость восприятия из-за неверного понимания планов и ценностей.

«Подлый, подлый старик, и еще более подлый», —

эта строка, как мы уверены, заставила бы мистера Мейхема задуматься в более светлые моменты: «более подлый», чем кто? Чем он сам? Выражение слишком расплывчато.

«Гордый прелат», обращенное к генералу Мерсье, должно быть опечаткой, и жаль, что она проскользнула. Вероятно, мистер Мейхем имел в виду «гордый Цезарь» или «воин», или какой-то другой двусложный титул. Слово «прелат» может быть применимо только к епископу, митрофорному аббату или апостольскому викарию.

«Лепет ада, назойливый безумный демон, мертвая язва, хохлатый червь» — это звучит энергично и оригинально, но сонет не спасает. А что касается последних двух строк,

“Nor seek to pierce the viewless shield of years,

For that you certainly could never do,”

мистер Мейхем должен простить нас, если мы скажем, что порядок строк создает чистейший батос.

Возможно, недостатки и достоинства мистера Мейхема, его плодотворные ограничения и энергичные порывы вдохновения лучше всего оценить, если мы процитируем следующий сонет; это упражнение также даст нам возможность (которую, мы уверены, мистер Мейхем не воспримет в штыки как старый друг) указать на опасности, к которым могут привести его новые склонности.

“England, if ever it should be thy fate

By fortune’s turn or accident of chance

To fall from craven fears of being great,

And in the tourney with dishevelled lance

To topple headlong, and incur the Hate

Of Spain, America, Germany, and France,

What will you find upon that dreadful date

To check the backward move of your advance?

A little Glory; purchased not with gold

Nor yet with Frankincense (the island blood

Is incommensurate, neither bought nor sold),

But on the poops where Drake and Nelson stood

An iron hand, a stern unflinching eye

To meet the large assaults of Destiny.”

Итак, вот произведение, которое не каждый мог бы написать. Оно вдохновлено энергичным патриотизмом, берет верную ноту (мистер Мейхем — бывший сенешаль Лиги флота) и дышит духом наших величайших лирических произведений.

Именно исполнение является дефектным, и именно на исполнение мистер Мейхем должен направить свои усилия, если хочет подняться до уровня своих собственных великих замыслов.

Мы разберем сонет строка за строкой, чтобы прояснить нашу мысль, и делаем это искренне ради молодого поэта, которому англосаксонская раса многим обязана и которого было бы прискорбно видеть терпящим неудачу, как, по-видимому, терпит неудачу Киплинг и как потерпел неудачу Ганзер.

Первая строка не слишком впечатляет, но может сойти за вступление; вторая строка — чистейший плеоназм: после использования слова «судьба» нельзя использовать «фортуна», «случайность», «шанс», как если бы они были расширением вашей первой мысли. Более того, фраза «по воле фортуны» звучит знакомо. Это скорее эхо, чем творение.

В третьей строке «трусливые страхи величия» взяты у Теннисона. Это действие вполне законно. Так, в «Прогулке» Вордсворта есть три строки, целиком взятые из «Потерянного рая», в «Заткнись» Киплинга — целые фразы из «Police Gazette», а в стихах мистера Остина вы часто можете найти фрагменты передовицы «Standard». Тем не менее это вольность, которой молодой поэт должен остерегаться. Все эти другие были людьми с устоявшейся репутацией, прежде чем позволили себе такую свободу.

В четвертой строке «растрепанный» — ложный эпитет для «копья»; у копья нет волос; прилагательное может быть правильно использовано только по отношению к женщине, дикому зверю или домашнему животному.

В пятой строке «навлечь ненависть» — совершенно непоэтическая фраза, мы заявляем об этом безоговорочно. В шестой строке мы имеем один из тех смелых экспериментов с метром, которые обычны для наших молодых поэтов; поэтому мы воздержимся от суждений, но (если позволите дать совет) мы бы предложили мистеру Мейхему рекомендацию, которую «Times» дала Теннисону: придерживаться точного метра, пока он не почувствует уверенность в своем стиле; а в восьмой строке «обратное движение вашего наступления» кажется немного натянутым.

Однако именно в секстете проявляются главные огрехи сонета, и они настолько характерны для поздних ошибок автора, что мы не можем не отметить их; так, «куплено не золотом или ладаном» — грубая ошибка. Действительно, хорошая привычка — цитировать библейские фразы (привычка, которая сделала половину наших поэтов), но не путать их: ладан никогда не использовался в качестве монеты — даже хеттами. «Несоизмеримый» просто бессмысленно. Как кровь может быть «несоизмеримой»? Мы боимся, что мистер Мейхем впал в ошибку многосложного эффекта, современную ловушку. «Островная кровь», однако, вызовет немало ответных трепетов.

Финал сонета — ужасающий спад. Когда вы говорите, что вещь куплена «не этим, а...», читатель естественно ожидает альтернативу, вместо чего мистер Мейхем сразу переходит к другой теме! Также (хотя аллюзия на Нельсона и Дрейка великолепна) упоминание железной руки и глаза самих по себе на юте кажется нам очень резкой метафорой.

Последняя строка плоха.

Мы пишем в таком духе не для того, чтобы снискать репутацию манерных эстетов, и тем более не для того, чтобы обидеть. У мистера Мейхема много качеств. У него редкое обращение с предпоследними слогами, большой потенциал, широта охвата; у него очень определенное светотеневое решение, тона полные и объективные; таковы же и ценности. Мы бы не стали сдерживать произведение, в котором (как партнер в издательской фирме) автор этих строк непосредственно заинтересован. Но мы хотим вернуть мистера Мейхема к его более раннему и простому стилю — к «Казуару» и превосходному прерванному септаккорду из «Алтарного упыря».

Англия не может позволить себе потерять этот талант.

О ПОЛИТИЧЕСКИХ ПРИЗЫВАХ.

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРИЗЫВЫ.

Одной из главных черт доктора Калибана — и, возможно, основным источником его власти над другими — было то, что он мог кристаллизовать или, используя современный термин, «ванклить» мысли своего поколения в острые, неожиданные фразы. Среди прочего, у него постоянно было на устах:

«Мы живем в волнующие времена».

Если я осмелюсь добавить слово к высказываниям моего почитаемого учителя, я бы переписал это предложение так:

«Мы живем в волнующие — И ПЕРЕМЕНЧИВЫЕ — времена».

Это не только элемент приключения, это также элемент быстрого и неожиданного развития, который характеризует наш период и который, кстати, придает столь значительное влияние гению.

В старом и более устоявшемся порядке политические силы были настолько хорошо известны, что их описание или анализ не требовались: по сей день члены наших более древних политических семей не читают газет. Скоро, возможно, национальная жизнь войдет в новую колею, и литературные джентльмены снова будут лишь косвенно контролировать жизнь нации.

Однако в данный момент их влияние прямое и непосредственное. Яркое пророчество, сильная атака на того или иного государственного деятеля или иностранное правительство могут определять общественное мнение в течение более десяти дней, и материалы такого рода оплачиваются по ставке от 15 шиллингов до 18 шиллингов 6 пенсов за тысячу слов. Если сравнить это с 9 шиллингами, выплачиваемыми за перевод иностранных классиков, 5 шиллингами за случайные стихи или даже 10 шиллингами за репортажи из полицейского суда, становится достаточно очевидно, что этот вид сочинительства — главная проза нашего времени.

Действительно, в Лондоне и Манчестере в данный момент должно быть не менее пятидесяти человек, которые могут диктовать цены, упомянутые мной, и которые при разумном усердии могут зарабатывать до 500 фунтов в год своими суждениями по политическим вопросам. Но я дал бы студенту весьма посредственный совет, если бы порекомендовал ему для высказывания своих суждений проторенную дорожку передовиц или специально написанных и подписанных сообщений: суммы, выплачиваемые за такие тексты, никогда не поднимаются выше скромного уровня; само положение весьма шаткое. Только в Лондоне, в радиусе 87 ярдов от «Зеленого дракона», не менее 53 авторов лишились средств к существованию в более респектабельных газетах из-за неспособности хоть сколько-нибудь точно предсказать исход последней войны, и это в то время, когда большинство регулярных политиков смогли сохранить свои места в парламенте, а многие министры — свой ранг в кабинете.

Безусловно, самым долговечным, самым возвышенным и самым эффективным видом призыва является тот, что сделан в поэтической форме, особенно если эта форма по своему характеру расплывчата и символична. Ничем не рискуя, можно получить все, используя этот метод, на котором было основано так много репутаций и так много значительных состояний. Студенту нельзя не порекомендовать как можно решительнее оставить регулярную и ежедневную задачу заполнения колонок — подписанных или неподписанных — ради случайной «вспышки стиха», если он желает спровоцировать великие войны и увеличить свой доход. Это не всегда может удаваться, но доля неудач очень мала, а в худшем случае это лишь пустая трата мгновенной энергии.

«Мы больны, — говорит один из самых известных среди тех, кто принял этот метод, — мы больны, — он говорит не только о себе, но и о других, — мы больны по строфе песни, которую пели наши отцы». Обращайтесь поэтому к мертвым — которые больше не живы и с которыми не стоит опасаться ссоры. Сделайте так, чтобы они вновь появились и придали вес вашим доводам. Их слава достигнута и вполне может поддержать вашу собственную. Этот вид письма вводит все элементы, которые наиболее глубоко воздействуют на публику: он таинственен, он расплывчат, он авторитетен; он также в высшей степени литературен, и я не могу припомнить ни одного первоклассного политического призыва последних пятнадцати лет, который не был бы составлен более или менее в этом ключе.

Темы, из которых вы можете выбирать, многочисленны и ежедневно увеличиваются, но для любителя лучшая, без всякого сомнения, — это империализм. Это общая почва, на которой все встречаются и с которой согласна каждая раса, проживающая в более богатой части Лондона. Выдвигайте вперед великих призраков прошлого, пусть они усилят то, что сейчас является почти всеобщим хором. Избегайте более сложных метров, одиннадцатисложников и прочего; выбирайте те, которые не сканируются и не рифмуются; или, если их тонкость сбивает вас с толку, возвращайтесь к белому стиху, и вы должны, обладая самым скромным талантом, заложить фундамент постоянного успеха.

Я приложу, как это принято у меня, модель, по которой студент может формировать свои первые усилия, хотя я бы не хотел, чтобы он копировал слишком верно, дабы определенные идиосинкразии манеры не выдали плагиат.

ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИЙ ПИР.

[Зал в «Гранд Ориентал». За длинным столом сидят бесчисленные Тени. Стены украшены флагами всех наций, а оркестр музыкантов в бутафорской форме очень громко играет на возвышении.]

Катулл встает и произносит короткую речь, указывая на преимущества «сильных людей» и делая несколько тонких намеков на Цезаря, который слишком джентльмен, чтобы аплодировать. Затем он предлагает тост за «Империализм», на который следует сердечный отклик. Лукан отвечает несколькими хорошо подобранными словами, и они переходят к беседе.

Петроний — Я хочу быть увенчан бумажными цветами сегодня вечером и надушен редким опопанаксом, чей аромат вводит Восток, напоминая о морях за Модором. Талейран — Подвинься, Петроний, и дай мне сесть как можно ближе к Гранд-имперскому оркестру мистера Бинго с тридцатью семью медными инструментами и литаврами в придачу: я слышу, как музыканты исполняют музыку под названием «Что за дела! Она прыгает!». Лорд Честерфилд — «Что за дела! Она прыгает!» Аналогично! C’est ça! Вот это да! Лорд Гленалтамонт Эфесский (строго) — Лорд Честерфилд! Будьте достойны своего имени. Лорд Честерфилд (сердито) — Лорд Скваб, будьте достойны имени своего зятя. Генрих V — Милорды! Милорды! Что вы делаете со своими мечами? Я имею в виду, что вы имеете в виду этим странным поведением, которое (если бы у вас были мечи и вы знали, как ими пользоваться) могло бы... Я забыл, что собирался сказать... О! Да... Разве это время для пэров ссориться, когда весь воздух густ от Азенкура и каждый второй вечер — день Криспина? Сами статисты ревут взад и вперед, вооруженные грубым картоном и широкими клинками из жести за Англию и Святого Георгия! Ричард Львиное Сердце — Вы слишком много говорите. Думайте больше. Пересматривайте. Избегайте банальностей; и когда вам не хватает поразительного слова, придумайте его.

[Их ссора прерывается тем, что Томас Джефферсон встает, чтобы предложить тост за «Англосаксонскую расу».]

Джефферсон — Если бы меня спросили, какое послание было самым благородным из доставленных в двадцатый век, я бы ответил... (И т. д., и т. д. Пока он бормочет, Антоний, Клеопатра и Цезарь начинают говорить довольно громко) Клеопатра — Официант! Я хочу немного мятного ликера. (Официант не обращает внимания.) Антоний — Официант! Стакан кюрасао и бренди. (Официант все еще смотрит на Джефферсона.) Цезарь — Это худшее в этих контрактных обедах. Они дают вам целое угощение за 3 шиллинга 6 пенсов и имеют великолепный оркестр. Мне нравится оркестр, он оглушает душу... Но когда вы зовете официанта, он только усмехается и смотрит в другую сторону. Клеопатра (делает гримасу). Цезарь (лукаво) — Было ли это лицо, которое спустило на воду тысячу кораблей и разграбило... Антоний (сердито) — О! Египет! Египет! Египет! Томас Джефферсон (заканчивая, прерывает ссору)... благословения порядка, чистоты и деловых методов. Основа Империи — прожиточный минимум. Один Король... (аплодисменты)... (аплодисменты)... (аплодисменты) всегда будет махать... (аплодисменты)... (громкие аплодисменты)... (аплодисменты) Царство Закона! (Гром аплодисментов) Наполеон (вставая, чтобы ответить) — Я сам сильный империалист. Брошюра, совсем недавно составленная (которую, простите меня, я не собираюсь читать), упускает суть, я думаю; англосаксы... (и т. д. и т. д.) Георг III (Берку) — Кто это? Э? Что? Кто это? Кто это вообще? Берк — Грозный государь! Это корсиканский вампир. Георг III — Наполеон? Что? Я думал, он был худее. Я думал, он был худее. Что? Что? Что? Наполеон (садясь)... такие распоряжения! Порядок! Tête d’Armée! (Слабые аплодисменты) Ирод (встает внезапно, без приглашения, скрещивает руки, сверкает глазами и кричит очень громко). Ха! Хотите имперского слуха? Псы! Я тот самый Ирод, который есть тот, кто есть одинокий ливанец (прерывание), который отчаялся в глубоких сумчатых логовах... (крики «Сядьте!»)... В ужасных лощинах, чтобы — («Сядьте!») — рвать зубами великие деревья, и ураганы — («Сядьте!») — которые сотрясали холмы Моава! Хор Мертвецов — О! Сядьте. (Он подавлен шумом, посреди которого Лукулл бормочет про себя) Лукулл (размышляя) — Пир окончен. Была собрана дань из анчоусов, оливок и супа в консервных банках покоренных народов; подвластная мерланг: седло баранины из антиподов близ стен льда; лапландские фазаны; яйца канадских мятежников, смиренных теперь до такого поклона — яичница-болтунья — и масло из порабощенной Бретани, и белый хлеб, закаленный для героев испытанием времени, был подношением Калифорнии. Но сыр, сыр был наш... О! Но слава угасла от пиршества до пресыщения, насмехается над нашим оружием и угрожает даже Империи. (Великий шум вульгариев, толпа людей, глашатаи, трубы, флаги. Входит Вителлий.) Вителлий — Я пообедал! Но не с вами. Хозяин мира пообедал в одиночестве и за свой собственный счет. И о! — я почти слишком полон для слов — но о! Мои вассалы, я хорошо вас использовал! Я заказал тысячу пятьсот мест и стоячие места примерно для тысячи, чтобы увидеть мой триумф над Никем на освещенной рампой сцене. Ирод — О! Редкий Вителлий, о! Выдающиеся великие имперские уши! О! Рот, чтобы реветь щедростью! О! И раскаты грома, и поезда дыма. И о!... Вителлий — Впустите вульгарных, чтобы увидеть главное зрелище их скучных жизней: великий Цезарь надевает свое пальто. А потом, мои любимые спутники, мы отправимся посмотреть настоящего Ирода в пьесе. (Тени проходят толпой. На улице слышно, как Феокрит поет голосом, который становится все тише и тише с расстоянием...) «Положите меня где-нибудь к востоку от Суэца, где лучшее — как худшее — где нет...» (и так далее). Finis.

Недостаточно сочинять такие призывы, которые могут побудить нацию к осознанию ее особой миссии; необходимо рисовать для ее руководства мерзости и слабость иностранных стран. Можно довериться молодому писателю, что он инстинктивно знает свой долг в этом вопросе, но если его моральное восприятие притупится, более острый аргумент вскоре напомнит ему о том, чем он обязан Общей Совести христиан. Тот, кто не может писать, и писать с рвением, о Балканах, или о Финляндии, или о церковных распрях, или о чем бы то ни было, что лежит перед нами ради праведности, не достоин места в английской литературе: публика и его редактор очень скоро убедят его в том, что он потерял из-за немужской сдержанности.

Его товарищи, которые довольствуются тем, что имеют дело с такими вопросами по мере их возникновения, не будут получать более высокую плату: но им будут платить чаще. Им нередко будут платить из нескольких источников; у них будет много возможностей судить о тех финансовых вопросах, которые неизменно смешиваются с великой битвой против ультрамонтанов, казаков и турок. В Каире, Франкфурте, Претории, Мейфэре, Шанхае их последние дни подтверждают глубокий вывод доктора Калибана: «Всякий, кто работает для Человечества, работает, знает он об этом или нет, для себя самого».

Я искренне умоляю читателя этого учебника, особенно если он молод, не позволять ложному стыду изменить его рвение в осуждении низости Континента. Мы знаем все, что можно знать; всякая критика или оговорка — это лицемерие; всякое молчание — трусость. Есть работа, которую нужно сделать. Пусть писатель возьмет перо и пишет.

У меня было некоторое колебание, какую модель поставить перед студентом. Эта книга не претендует на то, чтобы быть чем-то большим, чем введение в основы нашей науки; поэтому я опустил то, что поначалу казалось мне ценным: письма, написанные по специальному поручению в Пондишери во время чумы и голода в том несчастном и плохо управляемом остатке падающей империи. Статьи о пытках на Филиппинах никогда не были напечатаны и могли бы ввести в заблуждение. Я предпочел показать «Поповщину» и «Свободу» в их вечной борьбе, как они предстали передо мной в качестве специального уполномоченного «Out and About» во время волнений 1901 года. Это ясно, и, я думаю, беспристрастно; это открывается, действительно, в той легкой манере, которая является уступкой современной журналистике: но полусерьезная внешность скрывает постоянную миссионерскую цель. Тщательно собранный массив фактов дает, я полагаю, яркую картину одного конкретного поля битвы; того, на котором сегодня бушуют противоборствующие силы, которые уничтожат или спасут французский народ. У новичка не могло бы быть лучшего введения в его борьбу против позора клерикализма. Пусть он задаст себе (как мистер Гарди, член парламента, спросил в письме в «Out and About») возмущенный вопрос: «Могло ли такое случиться здесь, в Англии?»

СВЯТИЛИЩЕ СВЯТОГО ЛУПА.

Мои превосходные добрые дрейфусары, антидрейфусары, баптисты, анабаптисты, премонстранты, антиквары, славные ребята, иностранные корреспонденты, домашние читатели, историки, несториане, философы, дедукционисты, индукционисты, преторианцы (я забыл о них), цезаристы, лазаристы, католики, протестанты, агностики и воинствующие атеисты, а также все вы, церковники, нонконформисты, партикуляристы, очень сильные секуляристы и даже вы, мои возлюбленные маленькие братья, называемые «Особыми людьми», внимательно прислушайтесь и слушайте то, что последует, и вы узнаете больше о деле, которое вас так прискорбно обеспокоило, чем когда-либо получили бы от «Daily Mail», или от минхера ван Дамма, или даже от «Прогулок и бесед во Франции» доктора Биггиса.

В верхней долине Дофине есть деревня под названием Лагард. Из этой деревни, около половины пятого утра приятного июньского дня, вышел со своим стадом некий Жан Ригор, пастух и слабоумный. Он не успел далеко отойти к пастбищам над деревней, и солнце едва показалось над пиком, кощунственно называемым «Три епископа», когда ему посчастливилось встретить блаженного святого Лупа, или Лупуса, бывшего отшельника в той долине, который умер около четырнадцати сотен лет назад, но чье имя, как ни удивительно это может показаться автору «Оправдания славы», до сих пор помнят среди народа. Блаженный Лупус увещевал крестьянина, напоминая о пренебрежении, в которое пришло общественное богослужение, неохотно пообещал знак, посредством которого оно могло бы быть воссоздано среди верующих, и указал на противный ручей мутной воды, один из пятидесяти, что сочились из мха Альп. Затем он нанес мсье Ригору легкий, или, как говорят некоторые источники, тяжелый удар своим посохом и исчез во славе.

Жан Ригор, который не умел ни читать, ни писать, будучи человеком за тридцать и поэтому забывшим отличные бесплатные уроки, предоставляемые Республикой в начальных школах, был немало удивлен явлением. Позаботившись привязать теленка, о котором он знал, что тот легкомыслен, он оставил остальное стадо его собственным безошибочным инстинктам и побежал обратно в деревню, чтобы сообщить приходскому священнику о весьма примечательном событии, свидетелем или жертвой которого он стал. По возвращении он обнаружил, что утренняя месса, которую он пропускал время от времени в течение семи лет, уже дошла до Евангелия, и прослушал ее с совершенно исключительной преданностью, пока через семнадцать минут не смог встретить священника в ризнице и сообщить ему о случившемся.

Священник, который слышал о таких чудесных явлениях в других деревнях, но (будучи смиренным человеком, неприспособленным к мирскому успеху и идиотом в деловых вопросах) никогда не смел надеяться, что одно из них будет даровано его собственному приходу, немедленно направился к источнику мутного ручья и (как бы неисторично ни казалась эта деталь автору «Нашей старой Европы, откуда и куда?») не вознаградил пастуха, который, впрочем, и не ожидал денежного вознаграждения по двум этим отличным причинам: во-первых, он знал, что священник — самый бедный человек в приходе; во-вторых, он считал откровение из другого мира несоизмеримым с денежными выплатами, даже в размере пятифранковой монеты. В следующее воскресенье (то есть три дня спустя) священник, который предварительно проинформировал своих собратьев по всему кантону, произнес проповедь об упадке религии и растущем агностицизме современного мира — тему, которую, поскольку они слышали ее публично с тех пор, как христианская религия была установлена Константином в тех краях, и частным образом за сто двадцать пять лет до этого, его прихожане восприняли с некоторой законной вялостью. Когда, однако, он перешел к самой сути своих замечаний, невежественные иностранцы навострили уши (физический атавизм, невозможный для нашего собственного более просвещенного сообщества), и ле сьер Ригор, который все еще мог помнить большую часть церковных служб, наполнился смесью нервозности и гордости, в то время как добрый священник сообщил своим слушателям на языке, который был бы красноречивым, если бы он не обучался в маленькой семинарии, что великий святой Лупус сам явился благочестивому члену его прихода и указал ему на чудесный источник, для надлежащего прославления которого он просил — нет, он требовал — вкладов верующих.

На том одном собрании превосходный иерарх получил не менее 1053 франков и 67 сантимов; лишние два сантима (монета, исчезнувшая из большей части Франции) были внесены дорожным рабочим, который хорошо оплачивался государством, но имел обыкновение получать милостыню от туристов; вышеупомянутые туристы были под ошибочным впечатлением, что он нищий. Он также, кстати, развлекал более англосаксонских из них фольклором района, в котором его богатое воображение никогда не подводило.

Автору «Сельских общин в Западной Европе» покажется удивительным услышать о такой большой сумме, как 40 фунтов стерлингов, собранной прихожанами этой отдаленной деревни, и ему показалось бы еще более удивительным, если бы он мог увидеть очень большую часовню, воздвигнутую над источником святого Лупа. Я не говорю, что он понял бы этот феномен, но я говорю, что он стал бы более встревоженным и, следовательно, более мудрым человеком, если бы знал следующие четыре факта: (1) Что стоимость фригольда деревни и ее общинной земли, составляющая сумму в жалкие 20 000 фунтов, находилась не во владении помещика, а во владении этих несчастных крестьян. (2) Что один богатый человек из окрестностей, отставной перчаточник, будучи также фанатиком, представил свои пожертвования таким образом, что о них никто не услышал. У него, кроме того, было отвращение к регулированию благотворительности. (3) Что мастер-каменщик в соседнем городе в юности был виновен в нескольких смертных грехах и был настолько слаб, что вообразил, будто специальное предложение в таком случае станет своего рода искуплением; и (4) что наемные рабочие были слишком невежественны, чтобы обманывать, и слишком неграмотны, чтобы объединяться.

Новое святилище росло и процветало чрезвычайно, и в четверг после его освящения эпилептик, воспользовавшись водой, был возвращен в нормальное и даже банальное состояние ума. В пятницу девушка, которая сказала, что ее преследовали дьяволы (хотя до тех пор никто об этом не слышал), заявила, выпив чашку из источника святого Лупа, что теперь ее преследуют ангелы — гораздо более приятное положение дел. В следующее воскресенье деревенский ростовщик, который называл себя Бертоллин, но, как было известно, был злым иностранцем из-за Альп по настоящему имени Бертолино, вбежал в гостиницу как безумный и бросил всю сумму своих нечестно нажитых доходов на пользу святилища. Они составляли, правда, всего сто франков, но ведь его клиентура была скупой и прижимистой, как крестьяне-собственники и свободные люди вообще во всем мире; и было хорошо известно, что сапожник, который сам одолжил небольшую сумму на месяц и учетверил ее, открыв жилье для художников, не смог взыскать с ростовщика за починку своих сапог.

К этому времени епископ пронюхал о новом святилище и написал кюре Лагарда очень резкое письмо, в котором, перечислив условия Конкордата, статью 714 Конституции и декрет от 29 мая 1854 года, указал, что по всем этим и другим фундаментальным или органическим законам Республики он является хозяином в своей собственной епархии. Он упрекнул кюре за суеверную практику, которая прокралась в его приход, приказал использовать часовню только для обычных целей и выпустил пастырское послание о вреде местных суеверий. Это пастырское послание было прочитано с елейностью и святым весельем в соседнем монастыре Берньон (основанном вопреки закону вдовой президента Республики), но с печалью и без комментариев в маленькой церкви Лагарда.

Министр внутренних дел и министр исповеданий, каждый по-своему, приступили к искоренению этого пережитка варварского периода Европы. Первый — приказав префекту сказать супрефекту сказать мэру, что любая попытка взимать налоги в пользу святилища будет административно наказана: второй — написав резкую официальную записку епископу за то, что тот не принял мер в тот самый день, когда святой Луп явился невежественному пастуху. Супрефект приехал из ужасного города Ла-Рошгайер и обедал с мэром, который был жертвователем нового витража в церкви, и они говорили о преимуществах принуждения правительства к строительству дороги через долину для размещения теперь многочисленных паломников; тему, к которой супрефект, который собирался получить повышение, подошел с официальной небрежностью, а мэр (который владел главной гостиницей) — с упорством и рвением. Затем они вышли: мэр в своем трехцветном шарфе — запереть ворота перед святым источником, супрефект — проводить свою молодую жену в дом священника, где она оставила подарок в 500 франков: супрефект считал неприличным для дамы ходить одной.

После закрытия святилища местная газета (совместная собственность епископа и железнодорожного подрядчика) атаковала атеизм правительства. Местная герцогиня, которая не знала даже терминологии религии, послала пожертвование в пять тысяч франков кюре; на это отличный человек построил прекрасный подход к новой часовне, «к которой, — как он печально и справедливо заметил, — верующие могут приближаться, хотя атеистическое правительство запрещает использование святилища». В ту же неделю, по удивительной случайности, министерство было свергнуто; министр внутренних дел был вынужден уйти в частную жизнь и жил на иждивении своего дяди (каноника Реймса). Министр исповеданий (который становился все более непопулярным из-за роста антисемитских настроений) занялся отцовским ростовщическим бизнесом в Антверпене.

На следующей неделе обнаружилось, что замок и печати были каким-то необъяснимым образом сняты с ворот источника, и (согласно статье 893 Административного кодекса) до того, как их можно было заменить, требовался иск в окружном суде Гренобля. Этот иск (согласно приказу 1875 года о судебных сроках) не мог состояться в течение шести месяцев; и в этот промежуток в Лагарде произошло удивительное количество вещей.

Старый генерал саперов, который разработал специальный обтюратор для легких скорострельных орудий и который был привержен самым отсталым суевериям, пришел в полной форме в часовню и дал святилищу 10 000 франков: загадочно крупное пожертвование, так как эта сумма составляла почти половину его дохода, и он пострадал в юности за свои республиканские взгляды. Он сказал, что это для блага его души, но редактор «Horreur» знал лучше и осудил его. Его немедленно отправили в отставку с пенсией примерно на треть больше той, на которую он имел законное право, и получили специальным секретным курьером от военного министра настоятельную просьбу предоставить меморандум об укреплениях Изера и считать себя инспектором при мобилизации этой важной линии обороны.

Два монаха, которые прошли весь путь из Испании, поселились в доме рядом с источником. Паломник, который также явно пришел пешком с огромного расстояния, но дал ложную информацию о своих передвижениях, был арестован полицией и впоследствии освобожден. Об аресте телеграфировали в «Times» и много комментировали, но самоубийство известного лондонского адвоката и другие важные новости предотвратили любое упоминание о его освобождении.

Писатель великой известности, который всю жизнь был ведущим скептиком, оставался в Лагарде месяц и стал неистовым приверженцем. Его издатели (ММ. Герман Хан) наказали его, отказавшись принять его книгу на эту тему; но под каким-то оккультным влиянием, вероятно, иезуитов, ему заплатили несколько сотен за нее фирма «Zadoc et Cie»; десять лет спустя он умер от застойной печени, катастрофа, которую некоторые приписывали еврейскому заговору, а другие рассматривали как доказательство того, что его интеллект давно угасал.

Обычный крестьянский парень, который был парализован десять лет, искупался в воде и после этого ушел в бодром настроении. Это, скорее всего, было связано с его невежеством, ибо врач, который внимательно наблюдал за всем этим делом, доказал, что он не знал самых простых основ арифметики или истории, и как такой парень мог понять такую сложную болезнь, как паралич Тарического нерва — особенно если она была (как врач считал совершенно очевидным) осложнена стриктурой Верхнего Дальмоида?

Две глухие женщины были, как это очень часто бывает с энтузиастами такого рода, восстановлены в слухе; как долго, мы не знаем, так как их последующая история не отслеживалась более пяти лет.

Немой мальчик заговорил, но очень ломаным образом, и так как у него был брат-священник и другой брат в армии, подозревали обман.

Английский купец, у которого были проблемы с глазами, искупался в воде по настоянию сестры, которая хотела обратить его. Вскоре он стал видеть так хорошо, что смог написать во «Freethinker» отчет о своем исцелении под названием «Лечебные источники Лагарда», но, так как впоследствии он полностью ослеп, мгновенная репутация против офтальмии, которую могла получить вода, была пресечена в зародыше.

Что было самым необычным из всего, очень респектабельный директор железной дороги приехал в деревню тихо, под вымышленным именем, и, выпив воды, сделал публичное признание самого невероятного рода и с тех пор стал монахом. Его сын, которому он передал все свое состояние, ранее предъявил требование в суде стать опекуном его поместий; но, услышав о решимости отца принять религию, он был слишком толерантен, чтобы преследовать этот вопрос дальше.

Короче говоря, как сказал Гомер, когда он внезапно закрыл «Одиссею», около 740 случаев чудесных исцелений произошли между таинственным открытием ворот и датой суда в Гренобле. В тот период начала возникать вторая и гораздо большая серия зданий; общая собственность, вовлеченная в дело, составляла 750 000 франков, и (согласно статье 61 Положения о гражданских трибуналах) местный суд присяжных больше не был компетентен. Однако прежде чем дело могло быть передано в Париж, согласие скамьи Гренобля должно было быть формально получено, и это, по сингулярно республиканскому правилу «Non-avant» (введенному Людовиком XI), заняло ровно два года. К тому времени новые здания были закончены, восемь священников были приписаны к церкви, монастырь из семидесяти двух монахов, пять отелей, поле для гольфа и клуб существовали. Общие налоги, выплачиваемые Лагардом в Казначейство, составляли полмиллиона франков в год.

Правительство стало готово (согласно «Компромиссу 49-го года», который касается департаментов против государства в вопросе внутренних коммуникаций) построить прекрасную, большую дорогу до Лагарда. Была также железная дорога, таможня и проект супрефектуры. Более того, каким-то тайным образом несколько сотен человек в месяц излечивались от различных недугов, от чисто субъективных (таких как жужжание в ушах) до тех, что граничили с истинно объективными (такими как перелом коленной чашечки или потеря глаза).

Правительство — это правительство практичных и здравомыслящих людей. Оно будет направлять или защищать, но оно не может претендовать на принуждение. Лагард поэтому процветает, епископ почитается, монастырь ворчит в тишине, и ходят разговоры о венгерском журналисте, родившемся в Константинополе, чей отец отсидел за мошенничество в русской армии, пишущем один из своих захватывающих антирелигиозных романов в девятьсот страниц на эту тему. Вы узнаете гораздо больше из такой книги, чем можете узнать из узких пределов вышесказанного.

КОРОТКИЙ РАССКАЗ.

КОРОТКИЙ РАССКАЗ.

Короткий рассказ — самая простая из всех форм литературного сочинения. В то же время это, безусловно, самая прибыльная. Он стал (используя одну из самых ярких фраз доктора Калибана) «частью атмосферы наших жизней». В модифицированной форме он пронизывает нашу частную переписку, телеграфные сообщения покойного барона Рейтера, ответы наших кабинетных министров, постановления наших судей; и он стал неотделим от утверждений под присягой перед магистратами, регистраторами, коронерами, судами общей юрисдикции, официальными ликвидаторами и всеми другими, квалифицированными согласно 17 Vic. 21, Caps. 2 и 14; подраздел III.

Вернемся к короткому рассказу. Его самая причина существования (raison d’être) — простота. Он подходит нашей энергичной, активной расе; я бы не стал тратить время студента, напоминая о том факте, что в застойной цивилизации Китая роман или пьеса имеют дело со всей жизнью героя, в мельчайших деталях, на протяжении семидесяти лет. Контраст несет в себе ужасный урок!

Давайте, однако, ограничимся целью этих строк и рассмотрим короткий рассказ; ибо дело каждого истинного человека — делать то, что лежит прямо перед ним, так честно и прямо, как он может.

Короткий рассказ, благодаря своей простоте в сочетании с высокими ставками оплаты, привлекает в самом начале огромную массу писателей. Некоторые из них успешны и в своем пылком восторге (мне достаточно упомянуть Джона и Мэри Хитерспун) производят такие многочисленные примеры этой формы искусства, что студент может спросить, чему еще я могу его научить? Представляя модель для его руководства и воспроизводя великие скелетные линии, на которых построен короткий рассказ, я хотел бы напомнить моему читателю, что моя функция — учить, а его — учиться; и я хотел бы предупредить его, что даже в такой элементарной отрасли литературы, как эта, «гордыня приведет к падению».

Нет необходимости останавливаться далее на этом неприятном аспекте моего долга.

Давайте сначала рассмотрим, где писатель короткого рассказа стоит перед законом. Какова ее правовая позиция относительно (а) длины, (б) сюжета короткого рассказа, который она могла обязаться доставить к определенной дате конкретному издателю, редактору, агенту или кредитору? Применяются следующие два решения:

Mabworthy

v. Crawley.

Мабуорти против Кроули. — Миссис Мабуорти подала иск против Crawley & Co. с целью взыскания оплаты, причитающейся за короткий рассказ, заказанный у нее ответчиком. Ответчик сослался на отсутствие надлежащего исполнения, так как рассказ имел дело с постепенным изменением духовного мировоззрения в течение сорока лет девицы, проживающей в Илинге. Судья Пейк постановил, что тема, обработанная таким образом, не является «обычной длины». Решение в пользу ответчика. Миссис Мабуорти, побуждаемая своим полом, состоянием и адвокатом к апелляции, дело было доведено до Апелляционного суда, который решил, что слово «обычный» эквивалентно слову «разумный». Решение в пользу ответчика, с издержками. Миссис Мабуорти, по наущению Дьявола, продала реверсию и довела дело до Палаты лордов, где было установлено, что «короткий рассказ должен быть такой длины, которую нашел бы терпимой любой человек обычной твердости и мужества». Решение в пользу ответчика.

Следующее дело — это дело:

Gibson v.

Acle.

Гибсон против Экл. — В этом деле мистер Филипп Гибсон, известный издатель, подал иск о взыскании суммы в 3 фунта 10 шиллингов, выданной мисс Экл из «The Wolfcote», Кройдон, в счет ее контракта на поставку короткого рассказа, относительно рукописи которого он утверждал, получив ее, что (1) это не рассказ, и (2) он технически не является «коротким», так как занимает всего восемнадцать строк в очень крупном шрифте, известном как гран-пика. В этом деле были решены три очень важных пункта; ибо судья (судья Вел, брат лорда Берфема) утверждал с твердым здравым смыслом, что если издатель купил рукопись, неважно какую, лишь бы она не оскорбляла общественную мораль или общественную безопасность королевства, он обязан «печатать, утешать, лелеять, защищать, принуждать, продвигать, поддерживать, рекламировать, распространять и делать достоянием гласности оную»; и он был поддержан в Суде по делам короны в своем решении, что:

Во-первых: слово «короткий» было тем более применимо, чем менее пространным было излагаемое содержание: и

Во-вторых: слово «рассказ» могло служить определением для любого набора слов, о котором можно было доказать, что он построен из отдельных предложений, каждое из которых состоит по меньшей мере из одного сказуемого и одного глагола, реального или воображаемого.

Оба эти решения довольно свежие и могут рассматриваться как нынешнее состояние законодательства по данному вопросу.

Как только правовое положение автора усвоено, необходимо овладеть пятью простыми правилами, которые управляют коротким рассказом.

1-е. Он должен, если говорить о практической стороне дела, помимо закона, содержать некое происшествие.

2-е. Это происшествие должно иметь место на море, или в солоноватых, или, по крайней мере, в приливных водах.

3-е. Герой должен быть англоговорящим, белым или черным.

4-е. Его приключения должны быть ужасными; но из них не следует извлекать никакой морали, если только не возникнет желания возвеличить патриотизм читателя.

5-е. Каждый короткий рассказ должен быть разделен «цезурой»: то есть он должен резко обрываться посередине, и тогда у вас есть выбор из трех различных путей:

(а). Остановиться совсем — как часто делают люди, которые умирают и чьи останки публикуются.

(b). Продолжить на совершенно другую тему. Этот метод не рекомендуется начинающим. Он обычен для богатых или популярных писателей; и даже у них обычно хватает приличия поставить звездочки.

(c). Продолжить ваш рассказ с того места, где он прервался, как я сделал в приведенном ниже образце.

Этот образец был составлен специально с целью наставить начинающего. Его герой — наш соотечественник, белый — более того, англичанин. Действие происходит в воде, возможно, не соленой, но, по крайней мере, солоноватой. Приключение гложет разум. Мораль сомнительна: цезура заметна и очевидна. Более того, он начинается с середины, что (как я упустил упомянуть выше) является верным признаком «яркой манеры».

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ С МИСТЕРОМ ТОРПОМ.

Когда мистер Торп, торговец сухими товарами из Сент-Мэри-Экс, И.К., упал в воду, те, кто знал его лучше всех, сошлись во мнении, что он утонет. Я говорю «те, кто знал его лучше всех», потому что в толпе, которая немедленно собралась на набережной, присутствовало немало его друзей. Они вместе возвращались домой в этот погожий вечер вдоль берега реки, и теперь, когда мистер Торп оказался в такой опасности, никто из них не смог сделать ничего, кроме как прислониться к парапету и звать полицию, хотя они должны были знать, насколько бесполезен этот корпус людей в любой другой стихии, кроме своей родной. Увы! Как хрупка человеческая дружба и как ужасно подвергает ее испытанию несчастье.

Как мистер Торп упал в воду? Я не удивлен, что вы задаете этот вопрос. Это свидетельствует о весьма наблюдательном, критическом и точном уме; любви к истине; привычке взвешивать доказательства; и в целом о крепком, основательном, практичном, англосаксонском отношении, которое делает вам честь. Вы не принимаете вещи на веру, и в вас нет монашеской доверчивости. Поздравляю вас. Вы говорите (и справедливо), что честные купцы не падают в Темзу просто так, это необычно; вы хотите (совершенно правильно) знать, как это случилось, или, как вы это называете, «произошло». Я не могу вам сказать. Меня там в то время не было. Все, что я знаю, это то, что он действительно упал, и что, как простой факт (а вы здесь, помните, чтобы судить о фактах, а не о законе), мистер Торп в 6:15 вечера 7 июня 1892 года барахтался в воде чуть выше Иглы Клеопатры; и тому есть множество свидетелей.

Теперь мне надлежит с большой точностью изложить обстоятельства, сопровождавшие его погружение, степень опасности, которой он подвергался, и то, как он был спасен. Во-первых, мистер Торп упал в воду в самом конце отлива, так что не было прилива, который унес бы его в море; во-вторых, глубина воды в том месте составляла ровно пять футов два дюйма, так что он мог бы — если бы только знал об этом — дойти до берега пешком (ведь он, конечно, был ростом более шести футов); в-третьих, у реки здесь хорошее гравийное дно, как вы должны знать, ибо глина начинается только за мостом Баттерси — и, кстати, этот гравий объясняет в остальном необъяснимый феномен маленьких мальчиков, которые ныряют за пенни во время отлива напротив башни для литья дроби; в-четвертых, вода, как можно было бы предположить в это время года, была теплой и приятной; в-пятых, всего в нескольких ярдах от него находился полицейский причал, заваленный канатами, спасательными кругами, лодками, пробковыми жилетами и тому подобным, и украшенный в главном помещении большим плакатом под названием «Первая помощь утопающим», проиллюстрированным рисунками, показывающими человека с заурядными чертами лица, попавшего в руки своих религиозных оппонентов и подвергающегося пыткам. Поэтому легко видеть, что он мог либо спастись сам, либо быть спасенным другими без труда. В самом деле, чтобы мистер Торп утонул, ему потребовалось бы проявить самое решительное самообладание и продумать самый сложный план самоубийства; и, по факту, через сорок три секунды после падения он был вытащен обратно багром, который прошел сквозь спину его сюртука: и это урок в пользу того, чтобы держать сюртук застегнутым, как джентльмен, а не позволять ему развеваться, как художнику, анархисту или парню, который пишет для газет. Но я отвлекся. Суть в том, что мистер Торп был немедленно спасен, и на этом (вы могли бы подумать) дело закончилось. Действительно, все это, кажется, приходит к собственному завершению и является своего рода эпосом, ибо у него есть начало, где мистер Торп падает в воду (и, заметьте, начало всех эпосов есть или должно быть вне текста); у него есть середина или «действие», где мистер Торп барахтается, как морское чудовище, и конец, где его вытаскивают обратно. Они больше по охвату, чем этот маленький рассказ, и написаны напыщенным слогом, однако «Илиада», «Энеида», «Осада Парижа» Аббона, «Песнь о Роланде», «Неистовый Роланд», «Талаба-разрушитель» и более короткие лирические стихотворения мистера Дэвидсона не имеют большего права называться эпосами по своей сути, чем это повествование о «Несчастном случае с мистером Торпом». Итак, значит (скажете вы), это конец; спасибо за рассказ; мы очень обязаны. Если у вас когда-нибудь будет еще один простой маленький рассказ, пожалуйста, опубликуйте его широко и не приберегайте для изысканного удовольствия вашего частного круга. Мы благодарим вас еще раз тысячу раз. Доброго дня.

Тише, тише. Я прошу, чтобы не было никакой излишней спешки или резких выводов; будет что-то еще. Садитесь и слушайте терпеливо. Был ли когда-нибудь эпос, который не имел продолжения? Разве рапсоды с Коса не сшили вместе «Одиссею» после своей успешной «Илиады»? Разве Дионисий Парацельс не написал хвост к «Энеиде»? Разве за «Песнью о Роланде» не последовали «Четыре сына Эмона»? Мог ли Саути довольствоваться «Талабой», если бы не перешел к написанию приключений в Америке Уильяма ап Уильямса или какого-то другого валлийца, чье имя я забыл? Э? Что ж, точно таким же образом я предлагаю добавить второе и завершающее повествование к этому случаю с мистером Торпом; так что давайте без ворчания.

И чтобы понять, что за вещь последовала за его падением в воду, я должен объяснить вам, что с мистером Торпом раньше никогда ничего не случалось; он никогда не ходил под парусом, никогда не ездил верхом, никогда не дрался, никогда не писал книг, никогда не взбирался на гору — в самом деле, я мог бы составить длинную литанию, занимающую несколько страниц, о поразительных, авантюрных и дерзких вещах, которых мистер Торп никогда не делал; и если бы я так растягивал свою работу, я был бы вполне в моде, ибо разве бессмертный Киплинг (которому платят построчно) не повторяет свои собственные строки полдюжины раз и не использует в изобилии строки известных баллад? Он делает это; и поэтому у меня есть право растягивать и удлинять свою работу любым способом, который наиболее полно заполнит пространство; и если я этого не делаю, то только потому, что я так же жажду, как и вы, добраться до конца этой хроники.

Ну что ж, с мистером Торпом раньше никогда ничего не случалось, и каков был результат? А в том, что это его водное приключение начало расти и овладевать им, как мы с вами бываем одержимы нашими более важными подвигами, нашими различными далекими путешествиями, нашими смелыми спекуляциями, нашими встречами со знатными знакомыми, нашим обведением вокруг пальца закона; и мне жаль говорить, что мистер Торп в очень короткое время начал лгать самым невероятным образом. Симптомы этого извращения впервые проявились через несколько дней после несчастного случая, на обеде, который он посетил (вместе с другими директорами компании «Marine Glue») в Сити. Компания находилась в процессе ведения очень сложного дела, которое требовало всего внимания директоров, и, как это обычно бывает в таких обстоятельствах, они принялись рассказывать друг другу забавные истории. Один из них только что закончил свой рассказ о том, как его племянник едва избежал линчевания в Ледвилле, штат Колорадо, когда мистер Торп, который все утро отпускал тяжеловесные шутки, внезапно стал задумчивым и (предварительно тщательно убедившись, что нет никого, кто видел, как он упал) поразил компанию, сказав: «Я не могу без трепета слышать о таких спасениях от смерти. Всего на днях я был спасен как чудом от утопления». Затем он добавил, после небольшой паузы: «Вся моя жизнь, казалось, пронеслась передо мной в одно мгновение».

Теперь это было неправдой. Ум мистера Торпа в тот момент, о котором он упоминал, был полностью поглощен тем странным ощущением, которое возникает после того, как выпьешь галлон воды залпом, когда совсем не испытываешь жажды; но он уже так часто рассказывал эту историю, что был полностью убежден в ней и к этому времени поверил, что его превосходная и лишенная событий жизнь предстала перед ним, как это бывает у утопающих людей в книгах.

Его падение было стремительным. Он начал каким-то смутным образом связывать свое приключение с опасностями моря. Всякий раз, когда он пересекал Ла-Манш, он втягивал какого-нибудь попутчика в разговор и, хитро подводя его к теме кораблекрушения, описывал ужасную агонию борьбы с волнами и всплеск облегчения при спасении. Сначала он не говорил прямо, что сам боролся в бескрайних и безбрежных морях мира, но мало-помалу последние остатки точности покинули его, и он принялся рисовать в своих разговорах с мельчайшими подробностями различные сцены своей опасности и спасения. Иногда это было в «крутых водах у Банков»; иногда в «стеклянных дымящихся морях и на лихорадочном побережье залива»; иногда это было «на румб или два к северу от маяка Оуэрс» — но это всегда было ужасно, живописно и являлось ложью.

Эта привычка, став его единственной заботой, стоила ему немало. Он потерял своих старых друзей, которые видели его незначительное приключение, и он тратил много времени на сочинение этих небылиц и много денег на покупку книг о подвигах и диких морских приключениях. Он любил тех, кто верил, что его истории правдивы, и шокировал редкие умы, которые, казалось, улавливали в них подозрение в преувеличении. Он не мог долго вращаться в одном и том же обществе и немного деформировал свой ум постоянной необходимостью творческого усилия. Тем не менее, я думаю, что в целом он выиграл. Это сделало его художником: он видел великие видения вздымающихся вод по ночам; он действительно, в воображении, встретил смерть в ужасной форме, и это придало ему необычайное мужество в его последние минуты. Он сказал врачу со слабой спокойной улыбкой: «Скажите мне худшее; я прошел через вещи гораздо более ужасные, чем эта»; и когда его друзья, плача, предлагали ему утешение, он сказал им, что «никакие мелкие фразы ритуальной преданности не нужны, чтобы успокоить человека, который был лицом к лицу с Природой в ее самых диких настроениях». Так он и умер, утешенный своей иллюзией, и в течение нескольких дней после похорон его сестра ставила его в пример своему единственному и любимому племяннику как образец высокой и напряженной жизни, прожитой с мужеством и закончившейся в героическом спокойствии. Затем они все пошли слушать чтение завещания.

Но завещание стало самым большим сюрпризом из всех. Ибо оно начиналось с таких слов:—

«Имея некоторый опыт опасностей, которым подвергаются те, кто спускается в море на кораблях, и блаженства неожиданного облегчения и спасения, я, Джон Керталл Торп, смиренно и с благодарностью вспоминая свое собственное чудесное и невероятное вырывание из челюстей смерти...»

И далее оно оставляло все имущество (включая небольшой дом в Суррее), всего (после того, как были уплачены налоги на наследство сэра Уильяма Вернона Харкорта) около 69 337 фунтов 6 шиллингов 3 пенса, в Фонд спасательных шлюпок, который остро в них нуждался. Не было ни одного изменяющего кодицила, кроме одного, согласно которому сумма в 1000 фунтов, свободная от налогов, была оставлена Сильвестру Сарассену, поэтичному и длинноволосому молодому человеку, который годами слушал его рассказы с благоговейным вниманием и который, действительно, составил или «оангличил» (как он это называл) замечательное завещание завещателя.

Многие другие вещи, которые последовали за этим, судебный процесс, ссора племянника с Сарассеном и так далее, я бы рассказал, если бы у меня было место, а у вас терпение. Но становится поздно; масло в лампе иссякло. Звезды, которые (прекрасными словами Феокрита) «дрожат и всегда следуют за тихими колесницами ночи», предупреждают меня, что уже утро. Прощайте.

КОРОТКАЯ ЛИРИКА.

КОРОТКАЯ ЛИРИКА.

Многие руководства по литературе не дают правил для создания коротких лирических стихотворений, и почти все они забывают предоставить студенту пример этого вида композиции.

Причину этого досадного пренебрежения (как я полагаю) искать недолго. Действительно, в одном учебнике (миссис Рейлстон, «Книга для начинающих». Паттесон. 12 шиллингов 6 пенсов) это изложено прямым текстом. «Короткая лирика», — говорит миссис Рейлстон в своем предисловии, — «практически лишена денежной ценности. Ее создание следует рассматривать скорее как времяпрепровождение, чем как серьезное упражнение; и даже для целей отдыха ее изготовление больше подходит для досуга обеспеченной старости, чем для борьбы жаждущей юности или полной энергии напряженной зрелости» (стр. xxxiv.).

Высказанное здесь суждение, безусловно, ошибочно. Короткая лирика, правда, не очень продаваема (хотя есть исключения даже из этого правила — говорят, первый лорд Теннисон получил 200 фунтов за «Дрозда»); она (повторюсь) не очень продаваема, но имеет большую косвенную ценность для писателя, особенно в ранней юности. Репутация может быть основана на книге коротких лирических стихотворений, которая со временем обеспечит автору работу по рецензированию в нескольких газетах, а иногда, к сороковому году жизни, и пост редактора журнала; позже в жизни это часто ведет к пенсии, командованию армейским корпусом или даже к губернаторству в колонии.

Поэтому я без колебаний описываю довольно подробно весь процесс ее создания или представляю студенту тщательный план трудностей, которые встретят его в самом начале.

Чтобы сформировать правильную оценку этих последних, необходимо уяснить фундаментальный факт, что все они проистекают из неспособности занятых редакторов и читателей судить о качестве стихов; отсюда отпоры и задержки, которые так часто омрачают славное утро Поэтической Души.

Рискуя вызвать некоторую скуку — ибо полная история довольно длинна — я покажу, какова их природа и эффект, в форме рассказа о том, что случилось с мистером Питером Герни несколько лет назад, до того, как он стал знаменитым.

Мистер Питер Герни (могу сказать это без хвастовства) — один из моих самых близких друзей. Он, пожалуй, самый блестящий из той блестящей группы молодых поэтов, в которую входят мистер Джон Стюарт, мистер Генри Хок и др., и которая известна как «школа Коббли», из-за того, что их историческим местом встреч был дом мистера Томаса Коббли, сам по себе не последний поэт, но особенно творческий, плодотворный критик и дядя мистера Герни. Но к моему примеру и уроку:—

Мистер Герни жил в те дни в Блумсбери и был занят чтением права для адвокатуры.

Он был по натуре ленив и нерасторопен, как это, собственно, и бывает с литературным гением; он поздно вставал, долго спал, сытно ел, много пил, читал газеты, начинал вещи, которые никогда не заканчивал, и писал концовки вещей, начала которых никогда не осуществлял; одним словом, он был во всех отношениях литератором. Он постоянно оглядывался на материал, который написал совсем недавно, и это всегда заставляло его колебаться в своем мнении о том, чем он был занят на самом деле. Всего за шесть месяцев до событий, изложенных здесь, он написал—

«Твердыня непоколебимого ума»—

только чтобы обнаружить, что это пошлость, да к тому же украденная у Вордсворта. Как же тогда он мог осмелиться отправить сонет—

«Если все намерение несущественного искусства»—

и, возможно, напечатать его в «Nineteenth Century» или «North American Review», когда (насколько он знал) это на самом деле могли быть очень слабые стихи?

Эти две вещи, его лень и его нерешительность в критике, мешали Питеру рассылать столько, сколько он должен был. Но в один прекрасный день прошлого лета некая музыка проникла в него из вселенской природы, и он сел и написал эти замечательные строки:—

“He is not dead; the leaders do not die,

But rather, lapt in immemorial ease

Of merit consummate, they passing, stand;

And rapt from rude reality, remain;

And in the flux and eddy of time, are still.

Therefore I call it consecrated sand

Wherein they left their prints, nor overgrieve:

An heir of English earth let English earth receive.”

Он слышал, что «Culture» из Бостона, штат Массачусетс, США, платит за стихи больше, чем любой другой журнал, поэтому он отправил их по этому адресу, сопроводив очень искренним письмецом, назвав жемчужину «Бессмертие», и стал ждать ответа.

Редактор «Culture» — деловой человек, который читает свою английскую почту на причале в Нью-Йорке и берет с собой на пароходы маркированные конверты и бланки отказов.

Он поискал имя Питера в «Red Book», «Who’s Who», «Burke», «Court Guide» и тому подобном, и, не найдя его ни в одном из них, принял как должное, что нет необходимости в каких-либо особых любезностях; поэтому Питер, через пятнадцать дней после отправки своего стихотворения, получил конверт, марка на котором иллюстрировала завоевание Филиппин Вооруженной Свободой, а в левом верхнем углу были напечатаны эти простые слова: «Если не доставлено в течение трех дней, пожалуйста, верните в а/я 257, Бостон, Массачусетс, США».

Он был очень рад получить это письмо. Это был первый ответ, который он когда-либо получал от редактора, и он взял его нераспечатанным в Холборн, чтобы прочитать во время обеда. Но читать было почти нечего. Оригинальное стихотворение было обернуто в хороший полулист кремовой почтовой бумаги с золотой геральдической лилией в углу и девизом под ней «Devoir Fera»; затем, в середине листа, три или четыре строки тонкой гравюры на меди, также напечатанные золотом, гласили:—

«Редактор «Culture» сожалеет, что не может принять приложенный материал; не следует думать, что тем самым работе дается какая-либо неблагоприятная критика или предложение; необходимо учитывать нехватку места, предыдущее принятие аналогичного материала и другие причины».

Питер был настолько ободрен этим, что немедленно отправил свои стихи мистеру Макгрегору, изменив, однако, слово «rude» в четвертой строке на «rough» и добавив запятую после «rapt», моменты, возможно, незначительные сами по себе, но свидетельствующие о критическом слухе и, несомненно (как он думал), способные вызвать одобрение выдающегося ученого. Через двадцать четыре часа он получил ответ в виде ласкового письма, вкладывающего его рукописи:—

«Мой дорогой Питер,

«Нет; я поступил бы несправедливо по отношению к своим читателям, если бы напечатал ваши стихи в «Doctrinaire»; но вы не должны падать духом из-за этого моего действия. Вы еще очень молоды, и никто, кто следил (как вы можете быть уверены, я следил) за вашей блестящей карьерой в университете, не может сомневаться в вашем конечном успехе в любой профессии, за которую вы возьметесь. Но путь литературы тернист, и уровень общей полезности в такой работе достигается только самыми упорными усилиями. Я видел вашу тетю Фиби на днях, и она тепло отзывалась о вас. Она сказала мне, что вы подумываете стать архитектором; я искренне надеюсь, что вы станете, ибо верю, что у вас есть все способности для этой профессии. Трудитесь неустанно, и я ручаюсь, что вы будете писать стихи не хуже других. Неизбежно, мой дорогой Питер, что ранние стихи бывают подражательными и слабыми; но у вас есть «внутренний голос», только следуйте за светом и никогда не позволяйте своим первым энтузиазмам угаснуть.

«Всегда старый друг вашего отца, «Арчибальд Веллингтон Макгрегор».

Питер был немного огорчен этим; но он ответил очень вежливо, пригласив себя на обед в следующий четверг, а затем, обратившись к своим стихам, дал им название «Мертвые» и отправил их в «Patriot», от которого не получал ответа в течение месяца.

Затем он написал редактору «Patriot» на открытке и сказал, что, ввиду нынешней прискорбной реакции в политике, он опасается, что стихи, если их придержат еще дольше, потеряют свою актуальность. Не будет ли «Patriot» так любезен сообщить ему, что они собираются делать со стихотворением?

Он получил ответ в тот же вечер:—

«Телефон 239. «36А, Клэр Маркет, «Телеграф, «Vindex». «В.К.

«Уважаемый сэр,

«Ваше ув. письмо получили. Поскольку марка с стихами не была приложена, мы удержали их, но перешлем по получении двух марок, включая стоимость этого.

«С почтением, «Альфонс Рифрэйм. «Пожалуйста, обратите внимание на смену адреса».

Этим Питер Герни был так разгневан, что пошел прямо в свой клуб, позвонил по номеру 239 и сказал редактору «Patriot» лично, на словах и с ударением, что он пробур, а затем повесил трубку, прежде чем этот удивленный иностранец успел ответить.

Но люди склада мистера Питера Герни не падают духом от этих неудач. Он вспомнил один довольно низкопробный и незначительный листок под названием «Empire», в котором огромное количество неизвестных имен появлялось под балладами, сонетами и тому подобным, имеющими дело главным образом с внешней политикой Великобритании, к которой (как к своей родной стране) авторы, по-видимому, были горячо привязаны.

Питер Герни льстил себе надеждой, что понимает, почему «Empire» специализируется на начинающих. Это была новая газета с небольшим капиталом, и они думали (вполне мудро), что если напечатают много таких юношеских произведений, то среди них наткнутся на какую-нибудь жилу хороших стихов. Он слышал о таких начинаниях в журналистике и помнил, как ему говорили, что некоторые сонеты мистера Льюиса Морриса и даже ранние стихи Теннисона были вот так похоронены в старых журналах. Он переписал свои стихи еще раз, дал им новое название «Aspiro» и отправил в «Empire». В ответ он получил очень вежливое письмо:—

«Дорогой мистер... Я прочитал ваши стихи с большим удовольствием и вижу по ним, что похвала, которую я слышал со всех сторон о вашей неопубликованной работе, была заслуженной. К сожалению, «Empire» не может позволить себе платить что-либо за свои стихи; и столь велик был спрос на наше место, что мы были вынуждены ввести правило, согласно которому все материалы такого рода должны оплачивать небольшой взнос, чтобы получить место в наших колонках. Без этого было бы невозможно отличить конкурентов без риска обид и мелкой ревности. Мы прилагаем нашу шкалу расценок, которые (как вы видите) чисто номинальны, и остаемся, ожидая вашего заказа на печать,

«Искренне ваш, «Уильям Пауэр».

Мне вряд ли нужно говорить вам, что Питер, получив это письмо, положил два фартинга в конверт, адресованный Уильяму Пауэру, и позаботился не регистрировать и не маркировать его.

Что касается его стихотворения, он изменил название на «Они живут!» и отправил его редактору «Criticism». На следующий день он был немало удивлен, получив свои стихи обратно, сложенные в следующем шутливом письме:—

«Лавры», «20, Поплар Гроув, «Ю.З.

«Понедельник, 21 апреля.

«Сэр,

“I am directed by the editor

To say that lack of space and press of matter

Forbid his using your delightful verses,

Which, therefore, he returns. Believe me still

Very sincerely yours, Nathaniel Pickersgill.”

Теперь немало расстроенный, молодой мистер Герни вышел на улицу и подумал о «Shavings» как о последнем шансе. «Shavings» давали гинею за лучшее стихотворение на заданную тему и печатали некоторые из других присланных. На этой неделе он вспомнил, что темой была хвала генералу Уайтлоку. Поэтому он не колеблясь переделал свое стихотворение и назвал его «Тренодией» этому командиру, пренебрегая, по поэтической фикции, тем фактом, что он жив и даже выглядит хорошо после своих восьми месяцев тяжелой работы против Варра-Муггасов. Он вошел в большое здание, где редактируется «Shavings», и увидел молодого человека, открывающего с огромной скоростью ручную тележку писем, в то время как второй сортировал их со скоростью молнии, а третий связывал их в аккуратные пачки по пятьсот штук и помещал в ячейки под соответствующими начальными буквами.

«Прошу прощения, сэр», — сказал Питер первому из этих трех людей, — «что вы делаете?» «Я», — ответил чиновник, — «просто заканчиваю свою недельную работу» (ибо это было утро субботы), «и в течение этих четырех часов только я с гордостью могу сказать, что открыл не менее семи тысяч трехсот двух стихотворений о нашем великом лидере, некоторые из которых, действительно, были взяты у главных английских поэтов, но большая часть которых, я рад сказать, оригинальны».

Ожесточенный таким опытом, мой друг Герни вернулся домой и написал в тот же день «Сатиру на современную литературу», в которой он представляет свои собственные стихи как пример и предостережение, и на которой, как знает весь мир, покоится его нынешняя слава.

Сегодня каждый, кто читает эти строки, завидует славе мистера Питера Герни. Он лидер всей школы Коббли, учитель своего собственного кузена, мистера Питера Дэйви, и, без сомнения, модель, по которой мистер Генри Хок, мистер Дэниел Уиттон и мистер Джон Стюарт выстроили свою поэтическую манеру. Он страдал и был силен. Он снизошел до прозы и приберег свои стихи. Результат ни один поэт не может игнорировать.

Я бы только ввел студента в заблуждение, если бы стал утверждать, что мистер Питер Герни достиг своей нынешней репутации — репутации, возможно, несколько преувеличенной, но основанной на реальных заслугах и трудолюбии — какими-то спонтанными усилиями. Тяжелый, регулярный, непреклонный труд в этой, как и в любой другой профессии, является условием успеха. Но начинающий может сказать (и справедливо): «Недостаточно сказать мне работать; как мне за это взяться? Каким правилам я должен следовать?» Позвольте мне следовать моему неизменному обычаю и изложить в самой простой и методичной форме элементы короткой лирики.

Студент когда-нибудь да испытывал сильные эмоции. Он хотел придать им метрическую форму. Он делал это — и обычно на этом останавливался. У меня перед глазами, пока я пишу, стих, начало одного из самых неудачных стихотворений, когда-либо написанных. Оно гласит:—

“I am not as my fathers were,

I cannot pass from sleep to sleep,

Or live content to drink the deep

Contentment of the common air.”

Это очень плохо. Это плохо, потому что исходило только из глубокой эмоции и вырвалось наружу беспрепятственно. Оно не имеет связи со стихом как искусством, и все же это искусство открыто для любого молодого человека, который будет терпелив и смирен и который будет учиться.

Его первое дело — немедленно решить между двумя единственно возможными стилями в искусственных стихах: неясным и лепечущим. Я говорю «двумя единственно возможными стилями», потому что не думаю, что вы сможете справиться с грандиозным, и я совершенно уверен, что вы не смогли бы справиться с сатирическим. Я знаю молодого человека на Ред-Лайон-сквер, который очень хорошо делает грандиозное, и я собираюсь продвигать его, когда сочту, что время пришло; но обычный студент не может этого сделать, так что он может выбросить это из головы.

Я возьму простой или лепечущий стиль первым. Выберите тему на открытом воздухе, во-первых, потому что это модно, а во-вторых, потому что вы можете пойти и наблюдать ее близко. Ибо вы должны знать, что искусственные стихи очень похожи на рисование, и в обоих искусствах вы должны взять модель и быть внимательны к деталям. Давайте возьмем (например) очный цвет.

Об очном цвете писать довольно легко; у него замечательные привычки, он не груб и не обычен. Было бы гораздо труднее писать о траве, например, или петрушке.

Сначала вы записываете все, что приходит вам в голову, вот так:—

“Pretty little Pimpernel,

May I learn to love you well?”

Вы продолжаете в стиле «Twinkle, twinkle».

“Hiding in the mossy shade,

Like a lamp of  ¯ ˘ made,

Or a gem by fairies dropt

In their ...”

и на этом вы застреваете, как раз когда вошли в стиль «L’Allegro». У меня нет места или досуга, чтобы дать студенту полную обработку такой великой темы, как он вплел бы закрытие и открытие цветка, и как (искусно избегая слова «долина») он закончил бы свои десять или пятнадцать строк повторением первой (существенная черта лепечущего стиля). Я ограничусь тем, что покажу ему, что можно сделать из этих нелепых шести строк.

У первой есть очевидный недостаток. Она бежит слишком быстро, и спотыкаешься об нее. Мы оставим «Маленький» и поставим его первым, так что можно было бы написать «Маленький пурпурный очный цвет». Но даже это не подойдет, хотя аллитерация вполне хороша. Какое изменение мы можем сделать?

Именно в этот момент я должен познакомить вас с самым совершенным принципом. Он называется Мутацией прилагательных — это почти все искусство окказиональных стихов. Этот принцип состоит в том, чтобы вытащить свое первое очевидное прилагательное и заменить его другим, аналогичной длины, выбранным потому, что оно своеобразно. Вы не должны вставлять прилагательное, которое никак не могло бы подойти; например, вы не должны говорить о «тяжеловесном кролике» или «мрачных зверях»; ваше прилагательное должно быть применимым, но оно должно быть поразительным, как «терпимая корова», «заикающийся министр» или «жирный холм» — все совершенно верно и весьма неожиданно.

Теперь здесь очевидно, что пурпурный — это банальность. Что еще мы можем найти об очном цвете, что совершенно верно и в то же время действительно поразительно? Давайте (например) назовем его «безвкусным». Вот и все, «Маленький безвкусный очный цвет» — никто не смог бы прочитать это слишком быстро, и это показывает в то же время глубокое знание природы.

Я не буду утомлять вас каждой деталью процесса, но я запишу свой результат после того, как все правила были должным образом соблюдены. Прочитайте это и посмотрите, не соответствуют ли строки моим канонам искусства, особенно в том, что называется «выбором слов»:—

“Little tasteless Pimpernel,

Shepherd’s Holt and warning spell

Crouching in the cushat shade

Like a mond of mowry made....”

и так далее. Вот вам маленькая совершенная жемчужина. Почти все слова любопытны и хорошо подобраны, и все же метр бежит, как железнодорожный вагон. Простота заключается в методе; причудливая дикция взята из отличной книги мистера Скита по этимологии; но мне не нужно указывать на какую-либо конкретную работу, так как ваш «Тезаурус» в этом вопросе вы выбираете сами.

Вот и все о лепечущем стиле.

Что касается неясного стиля, он настолько легок, что становится перегруженным, и я бы не стал слишком сильно на него полагаться.

В своих истоках он был обязан причудам некоторых джентльменов и дам, которые страдали от несовершенного образования и писали так, как чувствовали, не останавливаясь, чтобы подумать.

Но этот первый святой восторг не может быть возвращен. Мы должны работать по правилам. Правила, относящиеся к этому виду работы, таковы:—

(1) Поставьте глагол не на свое место (некоторые опускают его вовсе);

(2) Используйте слова, которые могут быть как глаголами, так и существительными — множественные числа очень полезны;

(3) Пунктуация недостаточна;

(4) Сделайте особое использование фраз, которые имеют два или три значения;

(5) Опускайте относительные местоимения;

(6) Имейте целые предложения в приложении.

Некоторые из наших молодых поэтов вообразили, что одно лишь использование странных слов составляет неясный стиль. Мне не нужно говорить, что они ошибались. Таким образом, строки—

“And shall I never tread them more,

My murrant balks of wealden lathes?”

исключительно плохи. Любой мог бы быть неясным таким простым способом. Студенту надлежит скорее внимательно прочитать такие строки, как следующие, в которых я снова взялся за очный цвет, на этот раз в неясной манере.

Я начинаю с «Какие очные цвета», что могло бы означать «Что! Очные цвета?» или «Какие очные цвета?» или, опять же, «Какие очные цвета!»; выражая удивление, или вопрос, или изумленное восхищение: но вы думаете, я собираюсь выдать секрет, рассказывая читателю, что я имею в виду? Ничуть. В нашем островном характере есть что-то, что любит тайну: что-то от Севера. Я льщу себе, что могу сделать это основательно:—

“What Pimpernels; a rare indulgence blesses

The winter wasting in imperfect suns

And Pimpernels are in the waning, runs

A hand unknown the careless winter dresses,

Not for your largess to the ruined fells,

Her floors in waste, I call you, Pimpernels.”

Вот! Я думаю, это будет вполне неплохо. Из этого можно извлечь смысл, и это широко и полно, как современная религия; у этого много аспектов, и это заставляет людей думать. Там нет ни одного необычного слова, и вторая строка — это ясный и совершенный кусочек английского языка. И все же насколько глубоко, торжественно и основательно все это!

И все же, при всем моем умении в этих делах, я не могу предложить пример для подражания читателю. Я осознаю нечто более мощное (внутри этого узкого канала), и меня укоризненно преследует великая душа. Могу ли я процитировать то, что никто, кроме Нее, не мог написать? Это самая совершенная вещь, которую знает современная Англия. Каждый урок, который я мог бы мучительно передать, там стоит явным, сам по себе, частью Созданной Вещи.

ЖЕЛТАЯ ГОРЧИЦА.

Oh! ye that prink it to and fro,

In pointed flounce and furbelow,

What have ye known, what can ye know

That have not seen the mustard grow?

The yellow mustard is no less

Than God’s good gift to loneliness;

And he was sent in gorgeous press,

To jangle keys at my distress.

I heard the throstle call again

Come hither, Pain! come hither, Pain!

Till all my shameless feet were fain

To wander through the summer rain.

And far apart from human place,

And flaming like a vast disgrace,

There struck me blinding in the face

The livery of the mustard race.

To see the yellow mustard grow

Beyond the town, above, below;

Beyond the purple houses, oh!

To see the yellow mustard grow!

ИНТЕРВЬЮ.

ИНТЕРВЬЮ.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как я сидел в кабинете мистера Калибана, записывая от его имени о балансе сил в Европе. Я только что закончил свою статью и передал ее ему на подпись, когда заметил, что он слишком поглощен книгой, которую читал, чтобы обратить внимание на мой жест.

Люди его склада внушают вежливость другим одним своим присутствием. Было бы невозможно побеспокоить его. Я переключился на несколько более длинное сочинение, которое также должно было появиться под его подписью, под названием «Влияние греческой философии на европейскую мысль». Когда я закончил свой анализ этого глубокого исторического влияния, я подумал, что мой учитель и наставник освободился от сети автора, который так очаровал его. Я ошибался. Однако я только начал третью статью, тема которой ускользает от меня, когда он повернулся ко мне и сказал, закрывая книгу между ладонями:

«Не возьметесь ли вы взять интервью у кого-нибудь для меня?»

Боюсь, мое внезапное изменение выражения лица выдало тот факт, что идея была отвратительна тому, кто знаком скорее с иностранной политикой и классикой, чем с репортерской стороной газеты.

Мистер Калибан посмотрел на мой воротник своими добрыми глазами и задержал их на нем на несколько секунд. Затем он улыбнулся (если можно сказать, что такой человек улыбается) и продолжил:

«Я хочу сказать вам кое-что...»

Наступила глубокая тишина на некоторое время, в течение которого множество мыслей пронеслось в моей голове. Я вспомнил, что доктор Калибан был в тот момент редактором «Sunday Herald». Я вспомнил, что я был его правой рукой и что без меня огромный труд, который он еженедельно предпринимал, никогда не мог бы быть выполнен, не нарушая святости субботы. После небольшого колебания он подтянул жилет, одернул брюки на коленях, скрестил ноги, сделал полуповорот ко мне (ибо его кабинетное кресло было установлено на шарнире) и сказал:

«Дело вот в чем:— ...»

Я заверил его, что сделаю то, что он пожелает, ибо знал, всякий раз, когда он говорил таким тоном, что нужно сделать что-то для Англии.

«Дело вот в чем, — продолжал он, — я нашел здесь человека, который должен значить, который должен говорить. Это страшная мысль, что такой ум мог оставаться так долго скрытым. Вот человек с чем-то в себе совершенно особенным и отдельным — и он неизвестен! Это Англия насквозь, и лучшая часть Англии; это больше, чем это. Даже там, где я не согласен с ним, я нахожу что-то вроде живого голоса. Он доходит прямо до человека, как будто... но я никогда не слышал его имени!»

Здесь мистер Калибан, остановившись на мгновение, как будто ища что-то в своей памяти, продекламировал богатым монотонным голосом:

“Full many a gem of purest ray serene

The dark unfathomed caves of ocean bear:

Full many a flower is born to blush unseen

And waste its sweetness on the desert air.”

Наступила небольшая тишина. Затем он сказал резко:

«Вы знаете определение поэта по Вордсворту? Запишите его. Я хотел бы, чтобы вы использовали его».

Я вытащил свой блокнот и записал стенографически под его диктовку возвышенную фразу, которая была для меня новой: «Поэт — это ЧЕЛОВЕК, говорящий с ЛЮДЬМИ».

«Этот человек, — сказал доктор Калибан просто, — это человек, говорящий с людьми».

Он вложил книгу мне в руки; две или три страницы были загнуты, и на каждой такой странице был отрывок, отмеченный карандашом. Строки привлекли бы мой взгляд, даже если бы больший ум, чем мой собственный, не выбрал их.

«Женщина — это только женщина, но хорошая сигара — это курево».

«Привязан запястьями к перекладине за их красное беззаконие».

«Чтобы делать мясницкую работу» (он говорит о войне) «вам не нужны джентльмены, кроме как для руководства».

«Я раскалил стволы ружей докрасна и достал бичевую веревку из шкафа, в то время как другой человек держал кричащую, извивающуюся тварь на полу».

«Под чьей» (говоря о Боге) «ужасной рукой мы держим власть над пальмой и сосной».

У меня нет места, чтобы процитировать более длинный отрывок стихов, очевидно предназначенный для исполнения под банджо и описывающий эмоции автора в приступе белой горячки, когда он страдал от галлюцинации, что раскаленная латунная обезьяна сама пытается петь. Поэт не проявил ревности к животному. Там была полная, сердечная англосаксонская дружба к товарищу и даже к сопернику, и я встретил тот же тон снова на следующей странице в строке:

«Ты лучший человек, чем я, Ганга Дин».

Я посмотрел на мистера Калибана и сказал:

«Ну?» — ибо эти короткие фразы часто бывают самыми выразительными.

«Ну, — сказал доктор Калибан, — этому человеку нельзя позволить пропасть. Его нужно сделать, и мы должны сделать его».

Я сказал, что такой человек не может не пробиться и не победить. Он казался самой солью и костным мозгом всего, что сделало нас великими.

Доктор Калибан положил руку по-отечески мне на плечо и сказал:

«Вы еще молоды; вы не знаете, как долго слава может искать человека, если путь не указан ей; и если она берет слишком много времени, иногда он умирает от разбитого сердца».

Это была благородная мысль для того, кто познал славу почти с того самого дня, когда, будучи 22-летним юношей, он встал в часовне в Баркинг-Левел и ответил проповеднику словами: «Господи, вот я».

Доктор Калибан продолжил несколькими простыми словами убеждать меня, что лишь моя глупая гордость стоит между этим юным гением и славой, которую он заслужил. Он указал, каким бременем ляжет на мою совесть, если этот поэт когда-нибудь станет знаменитым и сможет сказать, когда я представлюсь на его приемах:

«Уходите прочь: я не знаю вас!»

Он добавил страшные слова о том, что смерть может настичь нас в любой момент и что тогда нам придется отвечать не за наши доводы или мотивы, а за то, что мы сделали, и за то, чего мы не сделали. Он добавил, что будет считать визит к этому новому писателю сверхурочной работой и что готов оплатить мои расходы, включая плату за кэб до станции и обратно. Он закончил призывом, который убедил бы и менее склонного к уступкам человека: великолепной картиной Империи и Голоса, которого она так долго ждала.

Кажется неуместным после описания этой интимной домашней сцены добавлять какие-либо слова наставления читателю и студенту.

Я не стану притворяться, что интервью — это форма подлинной литературы. Если я был виновен в излишней доверчивости, то мой избыток проистекал из искреннего желания присматривать за другими подобными мне и предостеречь их, чтобы они по случайности не упустили возможности всей жизни.

Взять интервью у другого, даже у соперника, иногда необходимо в начале карьеры. Это опыт, который не нужно повторять. Это то, о чем ни один серьезный исследователь человеческой природы не пожалеет.

Мощные эмоции, вызванные воспоминанием о красноречии доктора Калибана и о встрече, к которой оно привело, не должны быть осквернены слишком долгим настаиванием на простой технике вспомогательной отрасли современной словесности. Я очень кратко изложу свои выводы о том, что является обязательным при регулировании этого вида литературы.

Во-первых, важно, чтобы молодой интервьюер взял с собой в комнату шляпу и перчатки в левую руку. Если он несет зонтик или трость, их также следует держать в той же руке, оставляя правую руку совершенно свободной. Ее готовность ко всему — признак джентльмена, и поддержание этого ранга абсолютно необходимо для той непринужденности (sans gêne), которая должна сопровождать истинное интервью.

Во-вторых, пусть он, как только появится, кратко объяснит цель своего визита. Без всяких вступлений вроде «Дело в том, что...» или «Очень странно, но...», пусть скажет прямо и просто, как англичанин: «Я был послан взять у вас интервью от такой-то газеты».

Затем ему (в большинстве случаев) вручат короткое машинописное заявление, которое он возьмет в правую руку, переложит в левую, к перчаткам, трости, шляпе и т. д., и поклонится — не плечами и не бедрами, а едва заметно, от центральных позвонков.

В-третьих, он выйдет из комнаты.

Существует два исключения из этой общей процедуры. Первое — с людьми совершенно неизвестными; второе — с людьми высокого происхождения или большого богатства.

В первом случае шляпу и перчатки следует положить на стол, а трость прислонить так, чтобы она не упала неловко посреди разговора. Затем студент начнет громко и добродушно беседовать и продолжит в течение получаса; закончит он тем, что посмотрит на часы, уйдет и запишет то, что сочтет нужным.

Во втором случае он сделает в точности то же самое, но с иным результатом: в первом случае он, весьма вероятно, станет другом интервьюируемого, что произошло бы в любом случае, а во втором случае ему будет запрещено появляться в доме — результат столь же неизбежный.

Я не могу закончить эти замечания, не призвав молодого писателя со всей серьезностью, когда он приступает к первому из этих тягостных испытаний, твердо уповать на Божественное Провидение и помнить, что, что бы ни случилось, он выполнил свой долг.

Если у него возникнут еще какие-либо сомнения относительно общего способа написания интервью, ему достаточно прочитать то, что следует далее. Это интервью, которое я взял у того юного гения, которого мистер Калибан убедил меня посетить и чьей славы я поэтому всегда буду чувствовать себя частью.

ИНТЕРВЬЮ

С НИМ.

(Написано специально для Sunday Englishman преподобным Джеймсом Калибаном, доктором богословия.) [8]

«Миром среди народов люди узнают, что вы служите Господу». — Второзаконие, xvi. 7.

...Запрыгнув в хорошо оборудованный кэб, я вскоре был домчал до вокзала, который останется безымянным, не в ста милях от Брэндон-стрит, и мне посчастливилось заскочить в багажный вагон как раз в тот момент, когда поезд отходил от платформы. Я сразу перешел к делу (in medias res) и часа через два сошел в солнечном и растущем жилом городке Уортинг. Я подозвал извозчика и попросил его отвезти меня на Дарбхай-роуд, 29, «если, конечно», — процитирую свои слова Иегу, — «если это стоит поездки. Я понимаю, что это почти миля».

«Да, сэр, — ответил честный малый, — вы обнаружите, сэр, что это целая миля, сэр. В самом деле, сэр, мы называем это чуть больше мили, сэр».

Вскоре меня домчали, насколько позволял тип экипажа, до Лабурнум-Лодж на Дарбхай-роуд, где улыбающаяся служанка открыла мне дверь, отнесла мою карточку хозяину и попросила подождать в холле. У меня было время заметить, что он освещен двумя витражными панелями над входом, изображающими Альфреда Великого и королеву Викторию. Через несколько минут служанка вернулась с сообщением, что ее хозяин сейчас спустится, и попросила меня пройти в его гостиную, пока он не сможет уделить мне время, так как он был в своем кабинете и смотрел в окно на крикетный матч на соседнем поле.

Я оказался в богато обставленной комнате, окруженной любопытными реликвиями путешествий, и был рад заметить маленькие характерные штрихи, которые подчеркивали личные вкусы моего хозяина. Несколько черепов украшали стены, и я заметил, что любая естественная эмоция, которую они могли вызвать, была усилена несколькими изящными линиями, подобными тем, что актеры рисуют на своих лицах. Так, один казался ухмыляющимся больше обычного, другой был снабжен фальшивыми глазами, и все они имели то особое тонкое выражение, на котором гений любит отдыхать в моменты досуга. У меня едва хватило времени заметить еще несколько примечательных вещей в моем окружении, когда я понял, что нахожусь в присутствии хозяина.

«Нет» или «Да», — сказал великий человек, улыбаясь сквозь очки и добродушно выпуская облако дыма в мою сторону, — «я нисколько не против рассказать вам, как это делается. Я не думаю, — добавил он сухо, — что другие ребята смогут проделать точно такой же трюк, даже если я дам им конец фалиня. Вы должны извинить эти технические термины; я взял за правило говорить так, как пишу — думаю, это более естественно».

Я сказал, что буду рад извинить его.

«Надеюсь, вы также извините, — продолжил он, — что я принимаю свою любимую позу».

Я сказал, что, напротив, давно хотел ее увидеть.

С облегченным вздохом он сунул свои творческие руки в карманы брюк, слегка опустил плечи и предстал, к моему восторгу, в точности таким, как на фотографии, которую он вручил мне для публикации.

«Чтобы показать вам, как это делается, я не могу начать лучше, чем с маленького примера», — сказал он.

Он подошел к соседнему столу, порылся в стопке Outlook и Vanity Fair и достал клочок бумаги, на котором было напечатано стихотворение. Его руки дрожали от удовольствия, но он хорошо владел собой (ибо он сильный, молчаливый человек) и продолжил:—

«Я не буду утомлять вас всем этим Произведением. Я уверен, вы уже должны быть знакомы с ним. В лагере добровольцев, где я недавно останавливался и где спал под брезентом, как и все остальные, офицеры знали его наизусть и распевали на мотив собственного сочинения (ибо вы должны знать, что я пишу эти маленькие вещи на свои собственные мелодии). Я прочитаю вам только последний куплет, который, как обычно в моих лирических стихах, содержит суть всего дела».

Затем глубоким голосом он проинтонировал следующее, со слегка гнусавым акцентом, который придавал этому своеобразный индивидуальный оттенок:—

“I’m sorry for Mister Naboth;

I’m sorry to make him squeak;

But the Lawd above me made me strawng

In order to pummel the weak.”

«Этот припев, который относится к одной из самых важных проблем Империи, содержит почти все пункты, иллюстрирующие «Как это делается». Во-первых, обратите внимание на концепцию Закона. Я стремился запечатлеть эту идею Закона в сознании англоязычного мира — фраза, кстати, гораздо более предпочтительная, чем «англосаксонский», от которой я пользуюсь случаем публично отречься. Вы, возможно, заметили, что моя идея Закона — самая сильная вещь в современной Англии. «Делай это, потому что я так сказал, иначе тебе же будет хуже» — это все, что мы знаем, и все, что нам нужно знать. Ибо так, мне кажется, Небеса» (здесь он благоговейно приподнял простой котелок, который имеет обыкновение носить в своей гостиной) «управляют миром, и мы, будучи лейтенантами Небес, можем только следовать тем же курсом. Я не буду настаивать на том, в какой степени религиозное воспитание, полученное мною в ранней юности, помогло мне отлиться в эту великую форму. Вы, вероятно, заметили его влияние во всех моих работах».

Я сказал, что заметил.

«Ну что ж, прежде всего, в этом типичном примере я выявил свою философию Закона. В частном разговоре я называю это «следованием за лучом»».

«А теперь о привходящих методах, с помощью которых я повышаю ценность своей работы. Подумайте о ритме. «Ритм» — это эффект «Тум-ти-ти-тум-ти-тум», который вы, возможно, почувствовали в моих лучших стихах».

Я заверил его, что действительно почувствовал его.

«Ритм, — продолжил он, — это самое трудное для приобретения. Тысячи пытаются, и сотни терпят неудачу. У меня он (хотя мне и не следовало бы это говорить) доведен до совершенства. Это качество, которое вы обнаружите в старых балладах, но там оно часто портится из-за странных случайностей, которые я никогда не могу должным образом объяснить. Их метр часто очень нерегулярен, и я полагаю, что их стиль (на который мое Произведение очень похоже) пострадал от постоянного копирования. Нет: где вы найдете настоящий «ритм», так это в мюзик-холлах — мне жаль, что он так часто тратится на неуместные темы. Вы знаете «Это все очень хорошо и масштабно», или «В моем возрасте», или, опять же, «Теперь мы не задержимся»?»

Я ответил, что знаю их все три наизусть.

«Я бы не сказал, что они стоят того, — ответил он, и тень разочарования появилась на его тонких, подвижных чертах, — но есть место, где вы получаете его доведенным до совершенства, и это «Песни Древнего Рима» Маколея. Это мое любимое чтение. Но это уже другая история».

«Перейдем к совершенно другому моменту — народному языку. Не все пойдет на обычном английском. Конечно, я использую обычный английский — по крайней мере, библейский английский в своих лучших работах. Например, есть маленькая вещь под названием «На исповеди», которую я предлагаю прочитать вам позже и в которой от начала до конца нет ни сленга, ни ругательств».

«Но, конечно, это полное исключение. Большинство вещей не выдержат ничего, кроме диалекта, и я просто даю вам этот совет бесплатно. Вы можете сделать что угодно индивидуальным и сильным с помощью странного написания. Это привлекает внимание, и вам не нужно подбирать слова. Вы когда-нибудь читали прекрасное произведение под названием «Колорадо Билл; или, от ковбоя до президента»? Что ж, уверяю вас, когда оно было на английском, до того как его перевели на диалект, оно было совсем обычным».

«Но это еще не все. Иногда приходится брать более глубокую ноту, а брать более глубокую ноту так просто, что я удивляюсь, почему это не пришло в голову другим нашим поэтам. Вы должны представить себя в церкви и прочитать свою рукопись про себя таким полым голосом — вы понимаете, что я имею в виду».

Я поклялся, что понимаю.

«Теперь вы видите, почему ставят «ye» вместо «you» и «ye be» вместо «you are», и упоминают Закон так часто. Это не очень трудно сделать, и когда человек преуспевает, он получает то, что я называю первоклассной поэзией».

Он подошел к углу комнаты, открыл большую, ароматную, переплетенную в бархат книгу на латунном пюпитре, сурово посмотрел на меня, дважды кашлянул и начал следующим образом:

«Я собираюсь прочитать вам «На исповеди». Величайший критик века назвал это величайшим стихотворением века. Я начинаю с третьего куплета и семнадцатой строки:—

“Lest he forget the great ally

In heaven yclept hypocrisy,

So help me Bawb! I’ll mark him yet—

Lest he forget! Lest he forget!”

Он закрыл книгу с подобающим благоговением.

И воцарилась тишина, во время которой великие слова продолжали звучать в моей голове, как и хотел их автор. «Дабы он не забыл! Дабы он не забыл!» О, пусть небеса хранят своего любимого поэта и никогда не дадут ему упасть с высоты этого великого послания.

«Ну, — сказал он добродушно, предвосхищая мои аплодисменты, — до свидания. Но прежде чем вы уйдете, позвольте мне умолять вас сказать публике, что я недавно написал для Times нечто гораздо лучшее, чем все остальное, что я когда-либо писал. Никто, кажется, не читает Times, — продолжил он с оттенком легкой досады, — и я нигде не видел, чтобы ее цитировали. Интересно, знают ли о ней должным образом? Пожалуйста, скажите людям, что та маленькая заметка об «авторском праве» — только ради шутки. Любой может использовать ее, если хочет — я попросил поместить параграф в газеты, чтобы сказать об этом. Это вот так...» Затем он добавил несколько обычных слов на прощание, и я ушел. С тех пор я его больше не видел.

И все же... и все же...

Студент теперь простит меня, я надеюсь, если я углублюсь в вещи несколько больше, чем принято в учебниках такого рода. Эта маленькая победа над гордостью, эта маленькая честно выполненная задача принесли мне нечто, что я буду ценить вечно, нечто, что будет передаваться в нашей семье «даже до третьего и четвертого поколения» (Авв. vii. 13). Это нечто, что значит для меня гораздо, гораздо больше, чем могло бы значить простое знакомство с автором. Ибо кто может измерить такую изменчивую вещь, как дружба? Кто мог бы с уверенностью указать на меня и сказать: «Вон идет Его друг»? Написанное осталось.

В моей комнате, нет, прямо надо мной, пока я пишу, висит в рамке следующая записка карандашом.

«Ужасно рад видеть материал в «Геральде», но скажи — ты старый Калибан? Это было довольно жестко по отношению к валету? Разве нет? Неважно. Ты не просил меня об автографе, но я посылаю его тебе прямо сейчас, ибо ты мне нравишься».

Вот Человек Одинокий, как Он ЕСТЬ —... Кажется, это не имеет большого значения, но есть нечто большее. Вставлен в темный дуб и золото, очень роскошно, и висит совсем отдельно, тот маленький клочок бумаги, который Он приложил. Прошептать ли, что на нем написано?...?... Первые набросанные ноты той славной песни, которая пронеслась по Империи, как трубный зов, и обрушила ее на Никарагуа.

Mem.—Can a
preposition begin
with a capital?

Слушайте и внимайте, Избранные мои: Вы слышали меня, вы, люди, с Востока, с вступлением?

Mem.—Alternative,
“with a
bag and a blanket.”

Я пришел, и народы затрепетали: Я нес Метку Зверя, с ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ славой вокруг меня?

Good!

И я создал для вас сотню книг — да! даже сто одну из всех трудов людей, что трудятся под солнцем,

Second “yea”?
Uncle says “delete.”

И я облачился в Ужасы: Да! я покрыл свои пути страхом, И женщины были поражены ужасными вещами, что я сказал.

И люди Островной Расы были некоторые из них смертельно скучающими, Но большая часть их хорошо платила мне: и я славил Господа. И когда — когда дух был полон — я хихикал, лакал и ругался

Dick says “Days
of Yore” is commonplace. Tore?
Gore? Lore?
More? provisional:
see Emily also
about it.

Как когда-либо делали люди до меня, люди дней былых (?) Когда — когда дух был полон — Но когда он был редок и низок, я копировал Псалмы наугад; и вот! было именно так! ■■■■■■■ (Заполните здесь: спросите ■■■■■■■) Издатель

Uncle says that
repetition is
Greek. Mem.—plagiarism?

Затем встали Дочери-Нации: Встали и Бесстрашные люди, декламирующие меня бесстрашно в нос, некоторые из них пресвитериане, и некоторые из них евреи, и некоторые

Frivolous.
Change.

Церкви Последних Дней, секта царя Соломона — что ужасно странно. (Застрял.) ... все это ... англосаксы ... выкрикните это громко ... снова за это? ... назад толпу? (Заполните. Памятка — должно быть последовательно) Вещи не такие, как были (банальность) (удалить) Вещи не такие, как.... Вещи и Изменение.... Вещи и ... вещи.... (Оставьте это, чтобы заполнить)

И некоторые из вас стоят у калитки, и они более удачливые люди,

Whenas. Good.
Mem.—use in
“Horeb.”

Но другие играют в поле, и время от времени, когда овер закончен, они переходят на другую сторону, утомительная вещь для плоти и ранящая вещь для гордости.

He will have to
go.

И члены Кабинета играют в игру, которой вы все должны избегать, она играется юными ракетками и целлулоидным шариком, и маленькой сеткой на столе, и известна как названная (лучше) Пинг и Понг. Англия, Дочь Сиона, почему ты делаешь это зло? И некоторые, как неувядающие французы, кружатся в кольцах, Англия, Дочь Сиона, почему ты делаешь эти вещи? Почему ты.... (Памятка — после дяди завтра. Билли: отказаться от условий.)

Это случайные строки, какими они пришли — разрозненные слова — все — в точности так, как Он их записал.

Читатель — или кто бы вы ни были — это была маленькая награда? Готовы ли вы теперь сказать, что у интервьюирования нет своей собственной оплаты? Будете ли вы насмехаться над ним как над непригодным занять свое место в вашем искусстве? Поистине, «Лучше смиряющийся духом с кроткими, нежели делящий добычу с гордыми».

СВЕТСКИЕ ЗАМЕТКИ.

СВЕТСКАЯ ЗАМЕТКА.

Тесно связанная с интервью и образующая естественное продолжение любого трактата об этом упражнении, является светская заметка. Она содержит, так сказать, все качества интервью, сжатые в наименьшее возможное пространство; она рекламирует предмет, просвещает читателя и является еще более суровым испытанием характера молодого писателя.

Домашний совет, данный в предыдущем разделе, где упоминались «гордость» и «карманы», применим с гораздо большей силой к светской заметке. При интервью хорошо скрывать свое имя; при светской заметке абсолютно необходимо его скрывать. Опасность, которой подвергается автор, — это влечение к миссис Рейлстон, которая в своей книге настоятельно советует эту форму спорта — она сама делает Бесс в «Все о них». С другой стороны, подполковник Лори говорит в своем «Справочнике журналиста» (стр. 63): «Светская заметка никогда не должна быть написана претендентом на литературные почести. Необнаруженная, она делает жизнь бременем ожидания; обнаруженная, она означает крах». [9] Он цитирует двадцать пять известных пэров и финансистов, которые поднялись, постоянно отказываясь заниматься этим видом работы во время своего испытательного срока в прессе.

Настоящее руководство, которое является окончательным, не будет доходить до таких крайностей. Секретность действительно важна; однако есть три отличные причины для написания светских заметок, по крайней мере в ранней юности.

(1.) Светскую заметку легче всего производить из всех форм литературы. Любой мужчина или женщина, знаменитые или печально известные по любой причине, — это предмет, готовый к использованию, и к ним можно добавить всех лиц, живущих, умерших или воображаемых; и о них можно сказать что угодно. Редакторы, в своей честной неприязни причинять боль, поощряют бессмысленную, а следовательно, более легкую форму похвалы. Более того, на ее написание уходит всего мгновение, и она не требует обращения к справочникам.

(2.) Светскую заметку всегда можно пристроить — если не в Англии, то в Америке. Хотя она написана в любые свободные моменты досуга, она всегда будет представлять собой деньги; и весь период с июля по октябрь, когда обычная работа очень вялая, можно поддерживать за счет запаса, который у вас есть.

(3.) Она имеет высокую экономическую ценность, не только в цене, выплачиваемой за нее, но и косвенно, как реклама. Это момент, который подполковник Лори и миссис Рейлстон упускают из виду.

Короткий образец, написанный в августе 1885 года, в самом начале движения, моей подругой, миссис Коули (фольклористкой, а не поэтессой), для Gazette, прояснит эти три пункта:—

«Поимка той редкой птицы, крестохвостого орла, о которой сообщается по телеграфу из Сент-Фанданго, напоминает о том, что знаменитая картина «Крошки» ранее находилась во владении нынешнего губернатора этого острова. Картина выставляется на аукцион фирмой Philpots в следующую субботу, и, судя по посещаемости публикой их галерей в течение последних двух недель, торги должны быть оживленными».

Нет такой птицы, как крестохвостый орел, ни такого человека, как губернатор Сент-Фанданго, да и вообще нет такого острова. Тем не менее, миссис Коули получила 5 шиллингов от Gazette за свой маленький кусочек исследования; он был скопирован в большинство газет с указанием авторства, и она получила комиссионные от Philpots. Бывший владелец «Крошек» (мистер Гейл из Кью, богатый человек) написал длинное и интересное письмо, объясняя, что была допущена ошибка и что не он, а отец его жены был инспектором [10] (а не губернатором) в Сент-Винсенте. Он умолял автора навестить его — ее визит стал началом дружбы на всю жизнь, и миссис Коули была упомянута в его завещании.

Я не должен больше задерживать студента тем, что, в конце концов, является очень маленьким уголком нашего искусства, но закончу несколькими тщательно подобранными примерами, прежде чем перейти к следующему разделу о топографических эссе.

Примеры.

Остроумие и мудрость высших классов.

Ее Королевское Высочество наследная великая герцогиня Золотурнская однажды ехала по Пэлл-Мэлл, когда заметила бедного карманника, занимающегося своим опасным ремеслом. Немедленно остановив карету, она мягко спросила его, что она может для него сделать. Он был ошеломлен ответом и, вытащив руку из фалды сюртука пожилого майора, сумел пробормотать, что он вдовец с женой и шестью детьми, которые остались без работы и отказываются его поддерживать, хотя зарабатывают отличные деньги. Это рассуждение так тронуло принцессу, что она немедленно дала ему место чистильщика обуви в Королевском дворце Кенсингтона. Уволенный с этой должности за то, что подал в суд на Е.К.В. за шестимесячную задолженность по зарплате, он открыл трактир «Решето и корзина» в Уимблдоне, лицензия стоимостью около десяти тысяч фунтов, и стал постоянным примером удачи, которая сопутствует бережливости и трудолюбию.

***

Не всем известно, что покойный лорд Грамблтут вышел из низов. Его светлость был исключительно скрытным человеком, и дело до сих пор окутано тайной. Однако он был политиком в лучшем смысле этого слова и обязан своим продвижением добродетелям, которые сделали Англию знаменитой. Коллекция домашнего фарфора в Грамблтут-хаусе может соперничать с любой другой коллекцией в любом подобном доме в королевстве.

***

Доктор Кедж, о смерти которого недавно было объявлено в газетах, был сыном не кого иного, как мистера Кеджа из Олд-Холла, Эйбридж. Едва ли справедливо называть его человеком, сделавшим себя сам, ибо его отец заплатил значительную сумму как за его образование, так и за урегулирование его долгов по окончании университета. Но он был светлоглазым, приятным хозяином и долго будет вызывать сожаление в журналистском мире.

***

Доброта леди Гамм хорошо известна. Недавно она подарила нищему шиллинг, а затем обнаружила, что у нее нет средств оплатить проезд домой от Куинс-Гейт до Парк-Лейн, 376 (городской дом ее светлости). Без малейшего колебания она одолжила полтора шиллинга у благодарного нищего — обстоятельство, которое легко объясняет преследования, жертвой которых она недавно стала.

***

Лорд Хармбери был недавно обнаружен на крыше автобуса знакомым, который упрекнул его в этом приключении. «Я предпочел бы быть пойманным на автобусе, чем в ловушке», — сказал остроумный пэр. Это mot имело некоторый успех в лондонском обществе.

***

Мистер Мулхаузен, мастер охоты Норт-Дауншира, недавно написал статью о «Соколиной охоте» для Angler’s World. Стиль этой «брошюры» показывает большой прогресс в «технике» и не может не придать постоянную ценность его мнению об атлетике, джентльменском фермерстве и всех других мужских видах спорта и развлечениях. Мистер Мулхаузен, кстати, недавно избранный член Клуба альпинистов и предан баккаре.

***

Нет никакой правды в слухах о том, что мисс Финн-Кул, дочь полковника Уонтедж-Брауна, собиралась выйти замуж за сына второй жены своего отца от первого брака, мистера Джеймса Гриндл-Торби. Полковник — твердый приверженец церкви и не одобряет такие союзы между близкими родственниками; более того, как командир части, он запретил молодому лейтенанту (ибо таков его ранг) покидать казармы в течение двух недель, что является весьма необычной процедурой в гусарах.

***

Леди София Ван Хурен знаменита своей находчивостью. Проходя через Гросвенор-Гейт, она услышала, как ирландский нищий пожелал ей умереть черной смертью Макушла Шона. С ее губ сорвался резкий ответ, и тысяча жалостей, что никто точно не уловил его смысла; это был, безусловно, шедевр.

***

Хорошо известно, что епископ Понтигарри не питает симпатий к экстремистской партии в Церкви. Только на днях он был так разгневан службой, проведенной в Риббл-кам-Таут, что полчаса дрался с совершавшим службу священником в собственном саду и вырвал полное извинение. Он также запретил кому-либо в деревне когда-либо снова ходить в церковь и сам посетил методистскую часовню в следующее воскресенье. Если бы у нас было еще несколько прелатов такого же закала, дела были бы в совершенно ином состоянии.

ТОПОГРАФИЧЕСКАЯ СТАТЬЯ.

ТОПОГРАФИЧЕСКАЯ СТАТЬЯ.

Топографическая статья настолько знакома, что почти не нуждается в представлении... Лично я не рекомендую ее; она требует значительного труда; единственная из всех форм исторического письма, она требует точности; единственная, она неизменно не оплачивается.

Тем не менее, существуют особые случаи, когда целесообразно попытаться написать ее; например — чтобы угодить пожилому и богатому родственнику; чтобы завязать случайное знакомство с великой Семьей; чтобы рекламировать землю, которая продается; чтобы предотвратить продажу или снизить цену (в двух последних случаях принято требовать небольшую плату с заинтересованных сторон); чтобы выплеснуть справедливый гнев; чтобы вернуть долг; чтобы представить «специальную» рекламу какого-нибудь удобрения или чего-то еще; и так далее. Большинство людей могут вспомнить какой-нибудь случай, когда обучение топографическому письму было бы им полезно.

Бывают даже, хотя и очень редко, условия, при которых этот вид письма прямо заказывается. Так, когда редактор Evening Mercury сменил свои политические взгляды за деньги 17 сентября 1899 года, вся та часть его сотрудников, которая была не в состоянии отбросить свои устаревшие шибболеты, была поставлена на написание статей о различных частях Лондона в юридический интервал, предшествующий их увольнению, и они проделали очень хорошую работу.

Никогда, пожалуй, пять правил, регулирующих искусство, не соблюдались более тщательно. В каждую статью вводилась землевладельческая семья; к живым людям относились с вежливостью и привязанностью; в начале каждой использовался тон сожаления; каждая заканчивалась фразой страстного патриотизма; и каждая тщательно проводилась параллельно с ходом английской истории в целом; и надлежащая похвала и порицание распределялись тому или иному имени в соответствии с его нынешним положением в глазах более невежественной части широкой публики. [11]

Именно в этой серии (впоследствии выпущенной в книжном виде под названием «Лондон! Мой Лондон») следующая статья — которую я могу выдвинуть как отличный образец — была вкладом моего друга, мистера Джеймса Бэйли. Молодому читателю (если он еще не знаком с нашими великими лондонскими именами) может быть интересно узнать, что под псевдонимом «Крингл» скрывается семья Холт, чьим нынешним главой является, конечно, герцог Шеффилдский.

ИСЧЕЗАЮЩИЙ ЛОНДОН: МАННИНГ-ГРИН.

В момент, когда целый район мегаполиса принудительно переходит в руки бездушной корпорации, невыносимо, чтобы владельцы земли в этом районе не получали никакой компенсации за историческую важность своих владений. Маннинг-Грин, который вскоре будет заменен ревом и суетой — или суетой и путаницей, как вам угодно — великого железнодорожного вокзала, является одним из тех центров, откуда в прошлые времена вышли великие строители империи нашей расы.

На протяжении многих веков это было голое, мрачное место, какими наша Англия могла похвастаться тысячами в грубые, но героические дни, когда чудесные судьбы англосаксонской расы готовились в медленных замыслах Провидения. Пожалуй, в течение одного поколения это была одна из тех пригородных деревень, о которых современный поэт говорит, что они «гнездятся в своих деревьях». Несомненно, в шестидесятые годы она отправила много храбрых парней сражаться за свободы Европы в Италии или Дании, но их скромная летопись погибла. Такая мысль напоминает прекрасные строки Грея:—

“Some mute inglorious Milton here may rest;

Some Cromwell guiltless of his country’s blood.”

Двадцать — двадцать пять лет назад наступающий прилив столицы мира захлестнул это маленькое отдаленное место; оно было поглощено и вскоре стало частью Большого Лондона.

Реликвии все еще можно обнаружить от периода, когда Маннинг-Грин имел что-то сельское, как сейчас Хайгейт и Южный Кройдон. Так, «Веселый погонщик» (чья лицензия была недавно отклонена, потому что это был не привязанный дом) напоминает о больших овечьих стадах, которые когда-то проходили через деревню с севера. Сейчас действительно редко можно встретить крестьянина, гонящего свое стадо на рынок через улицы Лондона, хотя это зрелище не является абсолютно неизвестным. Нынешнего автора однажды остановило ранним утром стадо волов к югу от Вестминстерского моста, и, что может показаться более примечательным, он часто видел диких животных под присмотром негров, проходящих через Сохо по пути в Ипподром. Как говорит Теннисон:—

«Старый порядок меняется, уступая место новому»,

пока наконец

«За этими голосами есть покой».

Еще одной реликвией старой деревни Маннинг-Грин является Суд Барона, который до сих пор проводится (как мало лондонцев знают об этом!) раз в год с целью обеспечения небольшого, но регулярного дохода родственнику лорда-канцлера. Этот суд, вероятно, не проводился до 1895 года, но тем не менее он представляет крайний интерес для антикваров.

Первое упоминание о Маннинг-Грин в истории содержится в письме к Эдварду, лорду Кринглу, пионеру и союзнику благотворных реформ, которые остаются неразрывно связанными с именем восьмого Генриха. Это письмо написано из тюрьмы неким Генри Тернбуллом, йоменом, и содержит такие фразы:—

«Ибо совершенно точно, мой добрый лорд, я никогда не делал этого, нет, и не встречал монаха, и не имел с ним никаких дел. И все, что я сделал, что они называют изменой, я сделал, будучи простым человеком, следуя Мессе, которая, я знаю, желанна Его Величеству Королю, и не зная, кто был тот, кто ее пел, нет, и не говоря с ним после, как Бог знает. И, мой дорогой лорд, я передал вам, как вы знаете, мою землю Хортон с фермой Грей и болотом, называемым Фул-Марш или Маннинг, не имея ни сына, ни кого-либо другого, кроме моей собственной жизни, и за это я охотно отдал бы вам эту землю, и так я сделал; и, мой добрый лорд, замолвите за меня слово при дворе в этом деле, помня о моем даре земли...»

Этот Тернбулл был впоследствии казнен за измену в Тайберне. В приходе до сих пор есть Тернбулл, но так как имя его отца было Вайссенштейн, он вряд ли имеет какое-либо отношение к первоначальной семье йоменов.

Земля (если землю можно было тогда так назвать) не оставалась, как ни странно, долго в семье Крингл. Она была продана лордом Эдвардом кармелитам, а после роспуска этого ордена была возвращена благодарным монархом своему первоначальному владельцу. Далее мы находим, что «Маннинг» или «Фул-Марш» был осушен в тот период активной благотворительности со стороны великих землевладельцев, который ознаменовал семнадцатый век. Мы узнаем об этом факте в нашей сельскохозяйственной истории из иска, зарегистрированного в 1631 году, где выясняется, что некий Николас Хедон отправился стрелять бекасов, как это было когда-то общим правом в поместье, и тем самым нарушил границы земли, «ныне осушенной за счет его светлости и им же огороженной». Хедон лишился обоих ушей и был выставлен к позорному столбу.

На Маннинг, вероятно, также намекают в сильном протесте старой либеральной крови [12] против корабельной подати, на которую он внес 1 шиллинг 4 пенса. Сумма не должна вызывать насмешек, так как она представляет целых 4 шиллинга нашей нынешней валюты. Энергичный протест семьи против этого вымогательства является одним из лучших примеров нашего истинного английского духа накануне Гражданской войны. Деньги, однако, были выплачены.

В смуты Гражданских войн Маннинг (теперь уже не болото, а зелень) был продан Джону Грейлингу, но так как акт о передаче был опротестован во время Реставрации, он был возвращен первоначальным владельцам за счет захватчика по иску о новом лишении владения (Novel Disseizin). После восстания Монмута Маннинг был под угрозой конфискации и был поспешно продан случайному агенту (Уильяму Гривзу) по столь низкой цене, что навсегда опроверг все инсинуации о жадности со стороны его ныне герцогских владельцев. Он был счастливо возвращен благодарной нацией как свободный дар после славной Революции 1688 года, а агент, который приобрел его, только воспользовавшись недавними смутами, был весьма справедливо наказан. Король Вильгельм поздравил семью знаменитой эпиграммой, которую естественное незнание языка тааль запрещает нам транскрибировать.

В 1718 году, когда Маннинг все еще был пастбищем несколько губчатого характера (Гай в своем отчете называет его «болотистой и бедной землей, тростниковой и малопригодной»), ходили слухи, что канал Нью-Ривер пройдет через него, и он был продан Джонатану Хемпу. Нью-Ривер, однако, в прениях перед обеими палатами парламента была доказана как не имеющая необходимости в этом канале, и Хемп был вынужден (поскольку это была лишь спекуляция с его стороны) продать его обратно его выдающемуся владельцу по чисто номинальной цене.

Ничего более нельзя проследить в отношении Маннинг-Грин (как его теперь обычно называли) до сообщения в 1780 году о том, что под ним был найден уголь. Такое месторождение так близко к мегаполису естественно привлекло внимание купцов, и Семья продала это место в последний раз купцу по имени Хогг за 20 000 фунтов стерлингов.

Отчет оказался ложным; однако, как ни странно, это было началом процветания мистера Хогга.

У нас нет места, чтобы останавливаться на этом интересном персонаже. «Попечители Хогга» — это церковное нарицательное имя на наших главных курортах, а «Институт Хогга» в Брайтоне — памятник христианских начинаний. Он был проницательным торговцем, справедливым человеком, и на его каминных полках можно было обнаружить украшения из алебастра, изображающие Иисуса Навина и Ричарда Львиное Сердце.

Рост мегаполиса в значительной степени вошел в просвещенное предвидение будущего мистера Хогга, и он получил обещания от большого числа людей построить дома на его земле, которые должны были через определенный срок стать его (Хогга) собственностью и перестать принадлежать тем, кто заплатил за их возведение. Как мистеру Хоггу удалось получить такие обещания, до сих пор окутано тайной, но всеобщее распространение этой системы сегодня в современной Англии, безусловно, доказывает, что в нашей Имперской расе есть нечто, что делает эту форму благотворительности элементом нашей силы.

Единственная дочь мистера Хогга вышла замуж за сэра Джона Мосса, лорда-мэра; а мистер Мосс, сын, был отцом нынешнего лорда Хемелторпа. Таким образом, нечто романтическое все еще цепляется за бедный Маннинг-Грин, владельцем которого лорд Хемелторп был до своего недавнего банкротства.

Мало что еще можно сказать о Маннинг-Грин. Часовня Эбенезер имеет свою собственную историю, написанную преподобным Наполеоном Плейтингом, сыном мистера Хани К. Плейтинга из Бисмарка, штат Пенсильвания. Успех клуба для мальчиков был подробно описан в «Лондоне Бога» мистером Зитали из «Миссии к латинским расам». Книгу стоит купить, хотя бы ради этого одного эссе, написанного, как оно есть, брендом, спасенным от огня. Мистер Зитали долгое время был на службе у Messrs. Mañanâ, владельцев ресторанов, и никто не подходит лучше для того, чтобы решительно иметь дело с ужасными проблемами наших великих городов.

Маннинг-Грин вот-вот исчезнет, и все его чудесные ассоциации станут (по словам Суинберна)

«Дым, или дым от дыма».

Но пока он не исчезнет и пока его покупная цена не будет окончательно установлена комитетом, его исторические ассоциации будут по-прежнему дороги тем, кто (как и нынешний автор) интересуется этим уголком Матери-Родины. Что люди нашей крови и люди, говорящие на нашем языке — нет, что те, кто не нашей крови и не говорят на нашем языке, но преданы общей империи — будут помнить Маннинг-Грин, когда продажа будет совершена, — это страстная и сердечная молитва

Джеймса Бэйли.

О РЕДАКТИРОВАНИИ.

О РЕДАКТИРОВАНИИ.

Я подхожу теперь к той части моего предмета, где чистая литература менее важна, чем организация и сила расположения; и последние два раздела моей великой задачи касаются работы, которая была написана другими и с которой журналист должен иметь дело в качестве менеджера, а не автора. Это несколько заметок о редактировании и некоторые дальнейшие замечания об Откровениях, то есть неожиданных и более или менее секретных политических объявлениях.

Я имею дело здесь сначала с редактированием, под которым я не подразумеваю управление всей газетой — ибо это не имеет никакой связи с искусством словесности — а выбор, расположение и аннотирование работы, созданной другой рукой и доверенной журналисту для публикации в его колонках. Работа гораздо легче, чем может показаться на первый взгляд.

Первое правило в связи с этим — оскорблять как можно меньше и особенно щадить живых.

Второе правило — сокращать материал, чтобы он соответствовал имеющемуся у вас пространству. За исключением ряда рукописей, настолько малых, что ими можно пренебречь при расчете, совершенно неважно, что вы вырезаете, до тех пор, пока вы помните, что оставшиеся части должны иметь смысл, и до тех пор, пока вы заставляете это второе правило соответствовать требованиям первого.

Что касается аннотирования, то это самая легкая вещь в мире. Верный общему принципу, который управляет всей хорошей журналистикой, что доставление удовольствия всегда должно быть предпочтительнее доставления боли, пусть ваши аннотации приятно напоминают читателю его собственный запас знаний, пусть они будут как можно более очевидными, и пусть он не узнает слишком много из вашего исследования. Этот метод имеет дополнительное преимущество, что он также избавляет вас от бесконечных хлопот.

Дело на самом деле не настолько сложное, чтобы нуждаться в каких-либо дальнейших комментариях. Я немедленно перейду к своему примеру, предваряя его лишь кратчайшим пояснительным заявлением, которое покажет, насколько полно он иллюстрирует правила, которые я только что изложил.

Супруга одного из главных кандидатов в парламент в нашей части страны упросила доктора Калибана опубликовать простой, непринужденный дневник, который ее сестра (замужем за соседним помещиком) вела в течение нескольких лет. Доктор Калибан был слишком любезен, чтобы отказать, и слишком хорошо знал сельские нравы, чтобы пренебречь подобным материалом. С другой стороны, он был вынужден указать, что не может позволить серии выходить дольше шести месяцев, а потому будет вынужден сокращать ее по своему усмотрению. Ему было дано полное право, и я не думаю, что кто-либо мог бы выполнить эту работу лучше.

Таким образом, муж этой дамы, хотя и был во всех отношениях добропорядочным англичанином (снисходительный лендлорд и истинный патриот), по рождению и языку был немцем. Это была истина, на которой было бы немилосердно и бесполезно настаивать — истина, которую невозможно было скрыть, но которую легко было обойти; и доктор Калибан, как читатель сейчас увидит, обошел ее с величайшей легкостью.

Далее, в семье Берфэмов произошла ужасная трагедия, о которой, естественно, упоминает их близкая соседка. Невозможно было вычеркнуть всякое упоминание об этом печальном событии, не разрушив дневник; но в редакции доктора Калибана все изложено настолько туманно, насколько это возможно.

Тот конкретный фрагмент, который я выбрал в качестве образца — полагаю, это самый восхитительный пример редактирования, который мне известен, — взят из той недели дневника, что касается начала недавних трудностей с Францией, трудностей, к счастью, немедленно улаженных, едва успел прозвучать хоть один выстрел, по взаимному согласию двух наций и (как шепчутся) благодаря прямому вмешательству Высшей Власти.

Эпиграфом, который доктор Калибан выбрал для всей серии (названной, кстати, «Листки из сельского дневника»), стала прекрасная фраза из работ мистера Бэджета.

ЛИСТКИ ИЗ СЕЛЬСКОГО ДНЕВНИКА.

«Аристократический слой, прочно укоренившийся в национальной почве, является не только постоянной гарантией безопасности государства, но и подобен, так сказать, человеку, более просвещенному, чем его собратья — более расторопному, обладающему достаточными средствами и при этом наделенному властью: человеку, к тому же, который никогда не умирает».

2 февраля 19— г. — Сегодня Сретение. Газон выглядел чудесно под своим снежным покровом, и викарий зашел к обеду. Мы не обсуждали вопрос о службе, потому что я знаю, что Рубен ее не одобряет. Викарий сказал мне, что у миссис Берфэм ужасные неприятности. Похоже, банк в Моулсворте отказался обналичить чек Элджернона, и это побудило сэра Генри Мерлинга начать расследование дела Чаттингтона, так что его пришлось попросить сложить с себя полномочия. Конечно, это всего лишь ополчение, но если все откроется, для Монсонов это будет ужасно. Им уже пришлось уволить двух слуг по этим причинам. У Джейн болит горло, и я заставила ее прополоскать его скипидаром с маслом; у Али-Бабы все еще болит скакательный сустав. Я очень надеюсь, что смогу сохранить своих старых слуг, неприятно увольнять их в старости, да и дом после этого уже никогда не бывает прежним. Завтра они встречаются на углу Гамптон, но только если погода не испортится.

3 февраля 19— г. — Начинается оттепель. На остатках снега видны следы сапог поперек газона, и я боюсь, что кто-то должен был пройти через него. Хотела бы я, чтобы Рубен вернулся. Заходила к миссис Берфэм, у нее ужасные неприятности. Элджернон уехал в город к своему адвокату. Бедная миссис Берфэм плакала; она так гордится своим мальчиком. Он говорит, что все будет хорошо. Они очень озлоблены на банк, сэра Генри, полк и Монсонов. Боюсь, они могут поссориться и с Бинстон-парком. Миссис Берфэм так интересовалась ими; Джейн не лучше.

4 февраля 19— г. — Рубен внезапно вернулся домой поездом в 2:40 с мистером Эренбрайтштейном и лордом Тентеруортом. Он попросил меня поселить мистера Эренбрайтштейна в Голубой комнате, а лорда Тентеруорта — в Попугайной комнате напротив чулана для метел, где раньше спала тетя Марджори. Мне придется выгрести одежду из комодов. Перед самым обедом со станции пришел мистер Бишоффен. Рубен сказал, что пригласил его. Хотела бы я, чтобы он предупреждал меня заранее. Он привез с собой секретаря, который не говорит по-английски. Думаю, он испанец — такой смуглый. Джейн едва может говорить, у нее так болит горло; я сказала ей, что завтра она может остаться в постели до девяти.

5 февраля 19— г. — У миссис Берфэм определенно ужасные неприятности. Она говорит мне, что Элджернон написал из Сен-Мало, что все будет хорошо. Было очень глупо и неосмотрительно с его стороны ехать туда именно сейчас, когда у нас такие трения с Францией. Если бы он только остался дома (говорит миссис Берфэм), она бы так не переживала, но она боится, что его убьют. Похоже, в Сен-Мало они очень свирепы. Только на днях в одну английскую леди на улице бросили камень. Секретарь мистера Бишоффена не испанец; думаю, он поляк; его фамилия Брамс. Вчера вечером вышла заминка со спаржей. Похоже, немцы не едят ее руками. Рубен сказал, что мне следовало купить для нее маленькие серебряные щипчики. Помню, видела такие в доме его отца, но папа говорил, что это очень вульгарно. Раньше Рубен извинялся за них и говорил, что его родные старомодны, что, конечно, было чепухой. Я напомнила об этом Рубену, он сказал: «Ach! Gott!», и мне пришлось выйти из комнаты. С Али-Бабой все в порядке; он взял кусочек сахара у меня из рук, но когда я пощупала его скакательный сустав, он сильно лягнул Джонса. Боюсь, Джонс действительно травмирован, и я послала за доктором Минтоном и ветеринаром.

6 февраля 19— г. — Доктор Минтон обедал у нас вчера вечером перед тем, как отправиться вправлять ногу Джонсу, а ветеринара я покормила ужином в старой классной комнате. Боюсь, доктор Минтон выпил лишнего, так как поссорился с мистером Эренбрайтштейном и мистером Бишоффеном по поводу угрозы войны с Францией. Он сказал, что они не имеют права высказываться, и очень разволновался. Снова заходила к миссис Берфэм и только сегодня в полной мере осознала, в какой печальной беде она находится. Элджернон прислал телеграмму из Парижа, что все будет хорошо. Тем временем она определенно поссорилась с Бинстон-парком и даже говорила с горечью о герцоге, так что это значит, что еще одна семья потеряна — ведь герцог очень горд. Я вижу в «Standard», что наш посол предъявил ультиматум и что французы делают все возможное, чтобы избежать войны. Это то, о чем говорили мистер Бишоффен и Рубен, но их нужно проучить. Акции «Ньюфаундлендов» упали, но Рубен говорит, что после войны они должны вырасти. Я очень надеюсь, что так и будет. Заходил дорогой епископ. Он говорит, что эта война — кара для французов. Джейн намного лучше, она может говорить вполне внятно, и Али-Баба почти здоров. К тому же сейчас полностью оттаяло, и они смогут встретиться в субботу, как обычно, так что дела идут на поправку.

7 февраля 19— г. — Фредди отправляется на остров Уайт с Ламтонширским полком, и миссис Берфэм, и епископ в восторге, потому что это сблизит его с Хепвортом. Для бедной миссис Берфэм было бы таким утешением, если бы Фредди принял участие в боевых действиях и получил повышение; это помогло бы смыть позор Элджернона, ибо боюсь, что теперь в этом нет сомнений, хотя в своем последнем письме из Марселя он пишет, что все в порядке. Письма из Франции все еще доходят, потому что наш посол сказал, что если с ними будут играть в какие-то игры, он будет считать французское правительство лично ответственным, и это их запугало. Епископ уехал в Лондон со своей семьей.

8 февраля 19— г. — В «Standard» большая карта севера Франции, где будут идти бои. Это очень интересно. Рубен и его друзья снова уехали в город. Сегодня я видела, как резервисты маршировали через Моулсворт; они направляются в гарнизон Портсмута. Вечерняя почта не пришла. Рубен сказал, что даст телеграмму, но я не получила никакого сообщения. Поезд в 12:40 опоздал на час, так что, полагаю, война все перевернула. Марии придется возвращаться домой через Базель, а я так боюсь за нее на переправе из Остенде; даже час от Кале до Дувра — это больше, чем она может вынести. Викарий говорит, что наше правительство заставит французов держать маршрут Дувр-Кале открытым для гражданских лиц. Он говорит, что закрыть его было бы против правил цивилизованной войны, и если бы это было сделано, мы бы опустошили всю страну; но боюсь, он мало что понимает в юридической стороне дела: говорит его сердце, а не голова. Ужасно думать, что я буду делать с мадемуазель, когда она вернется домой с Марией. Нельзя винить ее, когда думаешь, что это ее собственную страну собираются разорять, а ее собственных братьев привезти сюда в качестве пленных; но все равно это будет очень трудно. Человек, убитый на скачках в Бигли, в конце концов оказался не французом: толпа только подумала так, потому что он вымазал лицо, как негр. Похоже, сэр Генри был очень суров в суде и сказал, что зачинщикам еще повезло, что их не обвинили в непредумышленном убийстве. Снова подморозило, и на подъездной аллее очень скользко. Судя по звукам, в Портсмуте у них фейерверк или что-то в этом роде. Джонс сказал Джейн, что, по его мнению, там еще и костер, потому что он время от времени видел зарево в небе из окна своей комнаты. Его нога хорошо срастается.

О РАЗОБЛАЧЕНИЯХ.

О РАЗОБЛАЧЕНИЯХ.

Разоблачения, опять же, как мы выяснили в случае с редактированием, не составляют должным образом отдел литературного искусства. Хотя они имеют гораздо большее значение, чем любая другая отрасль современной журналистики, все же невозможно сравнить их публикацию с творческим актом чистой литературы.

Можно возразить, что такие разоблачения, которые пишутся в редакции газеты, их публикующей, являются не только литературой, но литературой очень высокого порядка. На первый взгляд, их чрезвычайно трудно сочинить. Если они хотят иметь хоть какой-то шанс обмануть публику, автор должен досконально знать мир, который он подделывает; он должен уметь копировать его литературный стиль, его атмосферу, его ошибки. Иногда ему даже необходимо попытаться овладеть изысканно тонким искусством подделки.

Возражение обоснованно; но я намерен говорить не об этом виде разоблачений. Он относится к высшим отраслям нашего искусства и совершенно не подходит для маленького элементарного руководства.

Разоблачение, о котором я говорю здесь, — это обычный тип частного сообщения, домашней измены или случайного открытия, имеющий дело, как правило, с общественными делами и приносимый в редакцию спонтанно слугами, колониальными авантюристами или священнослужителями.

Девять разоблачений из десяти именно такого рода; и молодой журналист, который желает преуспеть на своем великом поприще, должен досконально ознакомиться со всем процессом их получения и публикации.

Некоторое количество дополнительного материала, правда, иногда приходится добавлять, но он почти незначителен и, более того, носит настолько условный характер, что не стоит беспокоить нас ни на минуту. Какая-нибудь фраза вроде «Мы получили следующее сообщение из источника, которому мы доверяем в самой полной мере», вполне подойдет для начала, а в конце: «Нам будет интересно узнать, какой ответ может быть дан на вышеизложенное», — очень полезная формула. Таким образом, слова «Продолжение следует», добавленные в конце, часто бывают весьма прибыльными. Они использовались «Courrier des Frises» (первоклассным авторитетом в таких вопросах), когда эта газета недавно опубликовала ряд частных писем, написанных (увы!) на английском языке и касающихся самой благородной фигуры в английской политике.

Но хотя в плане написания делать почти нечего, значительное умственное напряжение требуется для того, чтобы судить, подойдет ли конкретное разоблачение владельцу газеты, на которую вы работаете, и нужно быть готовым нередко страдать от изматывающего ужаса в течение нескольких недель после его публикации.

Как бы ни было трудно искусство проверки разоблачений, правила, управляющие им, немногочисленны и просты. Разоблачитель, если он домашний слуга, носит круглую черную котелку, короткий пиджак и пару очень хороших брюк, украденных у хозяина; он будет чисто выбрит. Если он авантюрист или священнослужитель, он будет носить мягкую фетровую шляпу и большой шарф вокруг шеи. И те, и другие ходят бесшумно, но первые — твердой походкой, а вторые — шаркающей. Я вовсе не хочу сказать, что все, кто входит в редакции газет в таком виде, приносят с собой разоблачения даже самого мягкого толка, но я утверждаю, что всякий раз, когда разоблачения приходят, их приносит один из этих двух типов людей.

Добавлю, что разоблачитель, как и ростовщик, шпион и любой другой профессионал, чей заработок зависит от эффективности, неизменно трезв. Если кто-то придет к вам с разоблачением и покажется хоть немного пьяным, гоните его без расспросов, хотя и не раньше, чем пристыдите его за позор и грех и укажете на разорение, которое такое потворство приносит всем, кроме богатых.

Когда приходит человек, который, кажется, вполне может иметь разоблачение в кармане и предлагает его на продажу, помните, что у вас есть всего несколько мгновений, чтобы принять решение; посадите его в маленькую комнату рядом с помощником редактора, возьмите его рукопись, скажите, что покажете ее своему шефу, и, уходя, тихо заприте дверь снаружи.

Следующий момент может решить всю вашу карьеру. Вы должны взглянуть на разоблачение и в этот миг решить, поверит ли публика в него хотя бы на два полных часа. Вся разница между успешным и неуспешным журналистом заключается в этой способности к внезапному прозрению; и одного опыта здесь недостаточно, это должен быть опыт, озаренный чем-то вроде гениальности.

Клеветнический материал вы можете удалить. Материал, который просто ложен, не будет поставлен вам в вину; но если отсутствует тот редкий и тонкий характер, который убеждает толпу, — это то, что никто не сможет восполнить за время между приходом разоблачителя и выходом газеты в печать.

Наконец, когда вы приняли решение, вернитесь, откройте дверь, заплатите и отпустите. Никогда не платите чеком. Помните, как мало времени в вашем распоряжении. Помните, что если ваша газета не напечатает действительно хорошее разоблачение, когда оно предложено, его напечатает другая газета. Помните «Times», «Chronicle» и майора Эстерхази. Помните отставку мистера Гладстона.

...Помните «Мэн».

Несколько практических примеров помогут нам понять эти абстрактные правила.

Рассмотрим, например, следующее — один из самых мудрых поступков за всю жизнь доктора Калибана.

Доктор Калибан был занят написанием передовицы для «Sunday Englishman» на тему «Ад или бессмертие»; ибо была субботняя ночь, он только что получил еженедельники и, как он верно заметил: «Сильная воскресная газета имеет то преимущество, что может делать с еженедельниками все, что ей угодно».

Он был, повторяю, в разгаре «Ада или бессмертия», когда его прервала записка. Он открыл ее, прочел, нахмурился и передал мне, сказав:

«Что вы об этом думаете?»

В записке говорилось:

«Меня только что уволили из «Spectator» за то, что я чихнул неподобающим образом. У меня есть разоблачение относительно поведения этой газеты. Пожалуйста, примите меня немедленно, иначе может быть слишком поздно. У меня с собой письмо, которое «Spectator» опубликует на следующей неделе. Оно проливает яркий свет на ум редактора и обнажает всю внутреннюю работу газеты. Цена 40 шиллингов».

Я сказал доктору Калибану, что, по моему мнению, с одной стороны, в этом что-то может быть; а с другой стороны, может и не быть.

Доктор Калибан задумчиво посмотрел на меня и сказал:

«Вы так думаете?»

Он нажал на электрический звонок. Поскольку тот не зазвонил, он дунул в трубку и, не получив ответа и, собственно, не услышав свистка на другом конце, послал посыльного, который по какой-то случайности не вернулся в редакцию. Доктор Калибан сам спустился вниз и привел незнакомца. Это был молодой человек, довольно изможденный. Он повторил то, что написал в своей записке, отказался торговаться, получил два соверена из собственного кошелька доктора Калибана, глубоко вздохнул и затем с серьезным лицом сказал:

«Это похоже на измену».

Он крепко сжал губы, справился с собой и покинул нас с величайшей поспешностью.

Когда мы с доктором Калибаном остались одни, он вскрыл запечатанный конверт и прочел эти слова, написанные на маленьком клочке бумаги:

«Следующее письмо принято «Spectator» и будет напечатано на следующей неделе». К этому клочку был приколот довольно грязный полулист почтовой бумаги, а на нем было следующее письмо:

Замок Балкерри, графство Мейо. 19 января 1903 г.

Редактору «Spectator».

Дорогой сэр,

Среди ваших юмористических ирландских историй, возможно, найдется место и для следующей. Мой дорогой дядя, сводный брат моего отца и муж талантливой Э. Дж. С., был епископом Киллибардина, прелатом большого достоинства и немалого юмора.

Я хорошо помню, что где-то летом 1869 года его камердинер, которому довелось неожиданно зайти к родственнику (дворецкому герцога Керри), услышал от того: «Indade, an’ shure now an’ is that yourself, Pat, Pat asthor, at all, at all», на что остроумный малый ответил с искоркой в глазах, присущей истинным ирландцам: «А твой дедушка был обезьяной?»

Искренне ваш, МакФфин.

Доктор Калибан от души посмеялся над этой историей и сказал мне, что встречал МакФфина несколько лет назад у леди Марроуэй.

«Тем не менее, — добавил он, — я не думаю, что было бы справедливо комментировать эту маленькую историю... Я полагал, что назревает нечто более серьезное...»

Он больше никогда не упоминал о небольших расходах, которые понес, и впоследствии я обнаружил, что они были включены в общие расходы газеты. Я никогда не забывал этот урок и с тех пор никогда не принимал рукописи и не платил за них, не ознакомившись в какой-то мере с предметом. Немного такой предусмотрительности в том случае убедило бы нас, что письмо такого рода никогда не нашло бы места в таком издании, как «Spectator».

Сравните с мудрым и патриотичным поведением доктора Калибана в этом случае злодейство и глупость «Evening German» в вопросе о кабинетном кризисе.

Некоторое время более здравомыслящие газеты, которые видят Империю такой, какая она есть, выпускали плакаты вроде «Он должен уйти», «Освободите место для Джозефа» и другие краткие и определенные указания на новый курс.

«Evening German» уже несколько дней озаглавливала свою передовицу: «Почему он не уходит в отставку?»

Один из членов беспринципной банды, которая всегда подстерегает все невинное и восторженное, зашел прямо перед сдачей номера в печать к редактору «Evening German», выдав себя за камердинера министра, чьей отставки требовали. Он предъявил небольшой листок рукописи и заявил, что это точный отчет о беседе между министром и его врачом, которую камердинер подслушал, «спрятавшись», как он выразился, «за гобеленом». Он сказал, что это полностью объяснит ситуацию. Он получил не менее 25 гиней и удалился.

Теперь пусть читатель прочтет то, что следует, и спросит себя, каким безумием руководствовался ответственный редактор, напечатав вещь настолько самоочевидно абсурдную.

ПОЧЕМУ ОН НЕ УХОДИТ В ОТСТАВКУ!

Мы получили из безупречного источника дословный отчет о беседе между ним и его медицинским консультантом, который, как мы полагаем, полностью объясняет нынешний тупик в имперских делах. Нас заверили под присягой, что он был в постели, когда врач зашел вчера незадолго до полудня, и что состоялся следующий диалог:

Министр (в постели) — Доброе утро, доктор, я рад вас видеть. Что я могу для вас сделать?... То есть, я рад вас видеть. Прошу прощения за оговорку, это фраза, которую мне в последнее время приходится использовать не так уж редко.

Доктор — Позвольте мне посмотреть ваш язык и прощупать пульс. Так. Мы идем на поправку. В котором часу вы собирались вставать?

Министр — В двенадцать, в мой обычный час. Я не вижу причин лежать в постели, доктор. (В этой фразе звучал отчаяние). Я достаточно здоров, доктор, достаточно здоров. (Здесь он печально посмотрел в окно на Сент-Джеймсский парк). Я министр, но я не могу помочь больному уму (это довольно горько). Со мной ничего не случилось.

Доктор (бодро) — Мой дорогой мистер ——, не говорите так. Вы будете избавлены от многих, многих полезных лет, я надеюсь. Действительно, я уверен. Нет, как вы говорите, ничего плохого — ничего органически плохого; эта вялость и нервное истощение, от которых вы страдаете, — неприятный, но обычный симптом умственной деятельности. (Здесь доктор нырнул в черную сумку). Позвольте мне прослушать грудь.

Министр — Это будет больно? (Это было сказано довольно тревожно).

Доктор — Ничуть. Я просто хочу убедиться наверняка — как мы говорим в нашей профессии. (Он приложил стетоскоп к груди кабинетного министра). Теперь сделайте глубокий вдох... нет, глубже... действительно глубокий вдох.

Министр (задыхаясь) — Я не могу.

Доктор — Тьфу, тьфу... Ну, это все вопрос легких. (Здесь он снова передвинул стетоскоп). Теперь пойте.

Министр — Ля! Ля!... Ля!

Доктор — С легкими все в порядке. Только, пожалуй, немного слабые. Вы делаете какую-нибудь зарядку?

Министр (устало) — О! Да... Я хожу... Я много ходил в Ирландии... Я не такой, как Ч——н; он никогда не делает зарядку (горько); но ведь он воспитывался иначе. (Печально) О, доктор! Я так устал!... У меня болит спина.

Доктор — Ну, мистер ——, небольшой отдых принесет вам огромную пользу. У вас есть пасхальные каникулы, чтобы как следует отдохнуть. Не лежите в постели весь день; вставайте около пяти и поезжайте в свой клуб. Что бы вы ни делали, не пишите и не думайте, и не позволяйте им беспокоить вас посетителями. (Доктор здесь приготовился уйти).

Министр (безнадежно) — Доктор... есть кое-что, о чем я хочу вас спросить... Не могу ли я бросить это?

Доктор (твердо) — Нет, мистер ——, нет. Ни в коем случае. Я говорил вашему дяде и вашим кузенам об этом пятьдесят раз. Это вопрос, в котором я должен быть тверд. Политика — необходимость для всех вас. Я бы не ручался за вас, если бы не политика. (Сочувственно) Никто из вас не силен.

Министр (испуская глубокий вздох) — Нет. Я не силен... Увы!... Чаплин силен. Но ведь Чаплин сложен иначе... Хотел бы я, чтобы вы позволили мне бросить это, доктор?

Доктор (доброжелательно) — Нет, мой дорогой мистер ——, нет! Прошу вас, выбросьте такие мысли из головы. Каждый человек должен занимать свой мозг и тело. Большинство людей открывают или выбирают себе занятие, но я не был семейным врачом тридцать лет, чтобы не отличать их от таких редких организмов, как ваш — и вашей семьи. Палата общин — ваше спасение. (Доктор здесь сделал паузу, тревожно посмотрел на мистера —— и сказал медленно) Хотя, возможно, вы принимаете свою работу слишком близко к сердцу. Часто так бывает с людьми с тонкой душевной организацией. Делайте как можно меньше.

Министр — Я так и делаю... но все же это утомляет меня невыразимо.

Доктор — Не так сильно, как написание книги, или путешествия, или прогулки по сельской местности.

Министр (качая головой) — Я никогда не чувствовал себя таким усталым после «Это может быть правдой» или даже после «Я сильно сомневаюсь в этом», как сейчас (немного улыбаясь). Они хорошо продавались.

Доктор — И почему? Потому что вы были заняты политикой. Поверьте мне, дорогой мистер ——, без этого одного регулярного занятия вы бы делали мало или ничего. Это балансир, который регулирует всю вашу систему. Измените правила и, если хотите, ограничьте дебаты до минимума, но не думайте о том, чтобы бросить то единственное, что поддерживает ваше кровообращение. Больше людей умирает от истощения, чем я могу вам сказать.

Министр — Очень хорошо, доктор... (слабо и тихо) уже почти час; я должен спать... До свидания.

Доктор здесь вышел на цыпочках. Министр спал. Воцарилась великая тишина.

«Evening German» сильно пострадала и была бы разорена, если бы не оперативные действия Франкфуртского дома; и весь этот инцидент показывает так ясно, как только возможно, какие опасности окружают самый заманчивый, но самый спекулятивный вид журналистской деятельности.

Студент может сказать мне — и справедливо, — что я не предложил ему ничего, кроме отрицательных примеров. Я завершу его обучение, напечатав одно из лучших выбранных разоблачений, которые я знаю.

В то время, когда ряд писем, адресованных мистеру Крюгеру различными общественными деятелями, был перехвачен и, совершенно справедливо, опубликован, некоторое количество их было по государственным соображениям подавлено. Для доктора Калибана государственные соображения не были соображениями; он считал, что ни один слуга народа не имеет права держать народ в неведении.

В течение недели детектив, состоящий у него на службе, принес небольшую пачку документов, которые, судя только по внутренним признакам, были явно подлинными.

Они были напечатаны немедленно. С тех пор их никто не оспаривал.

I.

Джубили-роу, 497, Бирмингем, 19.7.99.

Дорогой сэр. — Мы должны почтительно настаивать на оплате нашего счета. Условия, на которых были поставлены боеприпасы, были строго наличными, и, как вы увидите из условий нашего письма от 15-го числа прошлого месяца, мы не можем терпеть дальнейших отсрочек. Если мы не получим от вас ответа по этому поводу к следующей почте, мы будем вынуждены передать дело в руки наших адвокатов.

Искренне ваши, Джон Стэндфаст,

от имени Карла Биффенхаймера и Ко.

II.

Яхта «Fleur de Lys». Prince ne Daigne.

Палермо, Сицилия.

Здесь, в праздник Успения П.С.Д. (старый стиль), год от Р.Х. 1900.

Господин, мой брат. — Мы посылаем вам наши благодарности за ваши пожелания и заверяем вас в совершенной дружбе, которая всегда будет связывать наши союзные короны. Действуйте. Продолжайте.

Примите, господин, мой брат, уверения в нашем самом высоком королевском почтении.

Орлеан, за Короля, Шетиф. Визировано, за верную копию, Сенешаль, Брю.

III.

Редакция «Siècle», Париж, административный центр департамента Сена, Франция. 6 термидора, 108.

Мой добрый Крюгер. — Очевидно, необходимо, чтобы я высказался вам на простом английском языке. Я не могу пускаться в длинные рассуждения, но если вы прочтете книги, которые я прилагаю: «Происхождение видов», «Социологию» Спенсера, «Эволюцию идеи Бога» Гранта Аллена и т. д., вы поймете, почему я не могу вас поддержать. Что касается вашего презренного предложения, я отвергаю его с пренебрежением. Одно мое имя должно было защитить меня от таких оскорблений. Я хочу, чтобы вы знали, что моя газета представляет французское мнение в Англии и теперь принадлежит международной компании. Я — несменяемый редактор.

Сдержанно ваш, Ив Гюйо.

P.S. — Я был кабинетным министром. Посылаю вам циркуляр нашей новой компании. Это хорошее дело. Продвигайте его.

IV.

Капелланство, Барфорд-колледж, день святой Винифреды, 1900 г.

Мой дорогой мистер Крюгер. — Ваше положение одновременно интересно и своеобразно и заслуживает, как вы говорите, моего самого пристального внимания. С одной стороны (как вы верно заметили), вы считаете, что имеете право на свою независимость и что наше правительство не имеет морального права вмешиваться в ваши внутренние дела. Вы тепло отзываетесь о мистере Чемберлене и описываете его как лишенного элементарной морали или (как мы выражаемся) воспитания. Думаю, вы не совсем справедливы. У мистера Чемберлена своя мораль, и в том суммировании всей этики, которое мы в Англии называем «манерами», он неотличим от других джентльменов нашего круга. Ему пришлось многое вынести, и в последнее время он переносил это молча. Вряд ли благородному противнику пристало сейчас насмехаться над ним. Боюсь, вы смотрите на эти вещи несколько узко и склонны принимать один аспект за абсолют. Истина в том, что международная мораль всегда должна быть в значительной степени утилитарной, и в очень интересной маленькой книге Беккера даже ставится под сомнение, существует ли то, что мы называем «этикой», независимо. Это новое отношение (которое мы называем «моральным анархизмом») в последнее время сильно овладело нашими молодыми людьми и полно интересных возможностей. Если вы встретитесь с Милнером, вам следует обсудить с ним этот вопрос. Уверяю вас, эта школа быстро вытесняет старую «сравнительно-позитивную», в которой обучались он и Керзон. Происходит также много самореализации. Лорд Местенво (с которым вы, несомненно, встречались — он был директором Йоханнесбургской алкогольной концессии) придерживается моего мнения.

Поверьте мне, мой дорогой мистер Крюгер, я испытываю самое полное и горячее сочувствие к тем из ваших обид, которые могут быть законными, и возношу пламенную молитву о том, чтобы результат этой прискорбной распри оказался наилучшим для обеих сторон,

Ваш преданный друг старых времен, Джошиа Ламбкин, магистр искусств, член совета колледжа и капеллан.

V.

(Телеграмма.)

Вышлите ордера, подлежащие оплате в Амстердаме, немедленно, Либеральная партия требует... (имя неразборчиво) поднялись до десяти тысяч, рынок тверд и растет. Не тратьте денег на комические журналы. Не читал.

(Без подписи.)

Наконец, это уличающее доказательство должно завершить ужасную серию.

VI.

Преподобному Эбенезеру Биггсу, Кейптаун. Палата общин, 10 апреля 1899 г.

Мой дорогой сэр, — Вы ставите меня в очень затруднительное положение, ибо, с одной стороны, я не могу и не хочу действовать во вред интересам своей страны, а с другой — я убежден, что мистер Чемберлен полон решимости ввергнуть эту страну в войну, о которой говорит Иоанн в Откровении, глава девятая. Все, что я могу сделать для мира, я сделаю, но по той или иной причине Times не публикует мои письма, хотя я пишу им дважды, а иногда и трижды в день. Сэр Альфред Милнер однажды был очень груб со мной. Это слабый человек в моральном отношении, в основном стремящийся «преуспеть»; с юности он соглашался с каждым влиятельным лицом (кроме меня), которое ему случалось встретить, и его все любят. Боюсь, что частное влияние кого бы то ни было мало что даст. Лондонская пресса была скуплена оптом двумя финансистами. Возможно, лучше всего немного подождать. Реакция обязательно последует, и, в конце концов, мистер Чемберлен — человек весьма низкого пошиба. Его ум, полагаю, не сильно отличается от его лица. Он думает очень мало и очень ясно... Мне действительно больше нечего сказать.

Всегда ваш искренний друг, Эдвард Бейтон.

Никто не знал лучше доктора Калибана, что Откровение лишь слабеет от комментариев. Но война была в самом разгаре, и он не мог без отвращения читать такие слова, написанные в таком месте таким человеком.

Он добавил примечание:

«Мы понимаем, что юридические советники Короны обсуждают, можно ли подвести заключительные фразы этого позорного письма под действие закона 26 Эдуарда III, гл. 37, определяющего государственную измену. Это, безусловно, не физическое нападение на Особу, Супруга или потомство Короны, равно как и (строго говоря) не оказание помощи врагам Королевы. С другой стороны, есть горячая надежда, что нападки на мистера Чемберлена можно подвести под действие закона 32 Генриха VIII, 1, согласно которому является тяжким преступлением наносить удары или «провоцировать» слуг Короля в пределах Дворца. Гнусная писанина, безусловно, была создана во дворце, а мистер Чемберлен, безусловно, является слугой Королевы. Его, несомненно, спровоцировали — более того, задели за живое. Последние пункты закона, осуждающие тех, кто нападает на доктрину пресуществления, на сожжение заживо, конечно, вышли из употребления. Более ранние, мягкие и общие пункты остаются в силе и должны применяться».

Пусть меня не поймут превратно. Я считаю, что было ошибкой писать этот комментарий. Резкие выражения, использованные во время сильного партийного возбуждения, могут показаться преувеличенными, когда они доживают до более спокойных времен. Но если это и была ошибка, то единственная, которую можно поставить в вину справедливому и великому человеку за все сорок лет, в течение которых он временами редактировал до пяти журналов одновременно.

ОСОБАЯ ПРОЗА.

ОСОБАЯ ПРОЗА.

Миссис Калибан попросила меня добавить несколько слов об «Особой прозе» и приложить пример такой манеры. Для этой цели она предложила «Анализ Уильяма Шекспира» миссис Рейлстон, написанный в качестве предисловия к изданию Шекспира Charing Cross в 1897 году. Она даже взяла на себя труд испросить у миссис Рейлстон разрешение на включение его в этот том, и разрешение было немедленно получено, в сопровождении любезной просьбы о том, чтобы имя, адрес и частная реклама миссис Рейлстон сопровождали этот текст.

Если бы я полагался только на собственное суждение, целесообразность добавления такого раздела в конце этих эссе могла бы показаться сомнительной. Особая проза — это продвинутый вид литературы, чрезмерное увлечение которым может поначалу скорее запутать, чем помочь учащемуся; и я вряд ли отвел бы ей место в простом маленьком учебнике.

Желания миссис Калибан во всех вопросах, касающихся этой работы, должны соблюдаться, и я сделал то, что она просила, вплоть до печати рекламы миссис Рейлстон, хотя я уверен, что великая писательница вредит себе подобной настойчивостью... Это не мое дело...

Справедливости ради стоит добавить, что проза такого рода является высшей формой нашего Искусства и должна стать конечной целью каждого читателя этого Руководства. Если, однако, учащийся сбит с толку при первой попытке расшифровать ее (что вполне может случиться), мой совет ему таков: пусть он отметит место, до которого дошел, а затем отложит все в сторону, пока не приобретет некоторую дополнительную практику в английской словесности. Затем пусть вернется, свежий после другой работы, несколько недель спустя, и посмотрит, не сможет ли он проникнуть еще дальше в эту плотную ткань. Вскоре он обнаружит, что она почти как его родной язык, и начнет любить и понимать ее.

Не пройдет и нескольких месяцев, как она будет значить для него нечто большее, чем, как он когда-то воображал, могла содержать жизнь.

Сказав так много, позвольте мне поспешить исполнить приказ миссис Калибан.

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР.

Анализ.

Маргарет Рейлстон.

Как же явно хорошо сказал Монтень (кажется, это был он) в своем эссе о Ценности, что «внутренняя часть Поэзии то скрыта, то обнажена, и не имеет значения, обнажена она или скрыта». Это было предложение, которое наш Вордсворт мог бы процитировать в высоком суде Платона, когда поэтов обвиняли в недостойности быть укорененными в его Республике. По большей части эти дорогие поэты нашего языка предпочтут, чтобы она была обнажена, а не скрыта, оставляя тонкости «Мизантропа» другой расе, а сами предпочитая прямой словесный удар «Мальчика-идиота» или «Дэнни Дивера»; так что многие из нас не видят ничего в Рифмованных Героических поэмах Grand Siècle. И все же Мольер тоже обладал гением.

«Molière a du génie et Christian été beau.»

Это предложение, произнесенное в нос Кокленом перед полным театром Людей Среднего Класса, должно убедить и нас, жителей Ближнего Севера, что цветы могут распускаться в любое время года и быть столь же разнообразными, как и само многообразие.

Уильям Шекспир, вне всякого вопроса и сверх всякого сожаления, есть — или, скорее, был — первый из наших Поэтов, и был — или, скорее, есть — первый сегодня. Так что, имея его как источник, а Якобианскую Библию как дальнейший ключ к усилию, наши английские Поэты составляют («строят», как называл это Милтон) звучащую линию. Но Уильям Шекспир также наш: он хочет, чтобы это было на поверхности, или никак; как человек, спешащий к красоте, слишком нетерпеливый, чтобы копаться по пути. И при всем этом как он преуспевает! Какая грация и какое понимание в эпитете, какие тонкие и подсознательные эффекты глагола! Какая резонирующая и в то же время неуловимая дикция! Это истинный Шекспир, эта строка —

«Rough winds do shake the darling buds of May.»

И та другая —

«Or stoops with the Remover to remove.»

И это истинный Шекспир, потому что в каждом из них есть мы не знаем что от слоновой кости, подбитой сталью. Смесь легкого и сильного, тонкого и интенсивного спасает его простые слова от забвения. Но другой, не нашей крови, скрыл бы гораздо больше; он показывает все, откровенно презирая искусственность.

Также великому елизаветинцу нужно место для его гигантских конечностей, для его каркаса мысли и его мышц дикции. Процитируй его чуть слишком коротко, выбери лишь на волосок слишком малый пример его работы, и это едва ли Поэзия, нет, едва ли Проза. Так вы получите Отелло — мавра, как они его называют — преданного и яростного, полного африканского Гнева. Что он говорит об этом? Ну, очень многое; но если вы из тех, кто вырезает свои камеи слишком мелко, вы скатываетесь к цитированию лишь этого: —

Отелло. Хм! Хм!

И это совсем не наш Шекспир, и даже не наш Отелло. О! нет, это не что иное, как животный шум, ничего не значащий, пустой от трагедии, нежеланный.

Это профессор Гудл сказал, что «никто не нуждался в пространстве покоя больше, чем Шекспир», и научил нас этими словами, что поэт должен иметь холмы и долины; должен отдыхать, если хочет подняться. Но разве Шекспир, даже в своем покое, не кажется созидающим? Профессор действительно процитирует нам простое развалившееся досужество Стратфорда и пристыдит нас такими строками, как —

Mac.—The Devil damn thee black, thou cream-faced loon,

Where got’st thou that goose look?

Что является Шекспиром во весь рост. Но и мы, не слишком уверенные в провале Шекспира, можем ответить ему такими отрывками, как эти: —

Hen.—Therefore do thou, stiff-set Northumberland,

Retire to Chester, and my cousin here,

The noble Bedford, his to Glo’ster straight

And give our Royal ordinance and word

That in this fit and strife of empery

No loss shall stand account. To this compulsion

I pledge my sword, my person and my honour

On the Great Seal of England: so farewell.

Swift to your charges: nought was ever done

Unless at some time it were first begun.

Это тоже Шекспир в своем покое, но лучший Шекспир, чем тот, которого вызвал бы профессор. Ибо хотя здесь нет работы или напряжения в вещи, все же она разит английским. Это как туман над нашими долинами вечером, настолько это без усилий и настолько спокойно, и все же так по-родному. Заметьте кульминацию «На Большой Печати Англии» и причудливый, характерный фольклор заключительного двустишия с его рифмующим эффектом. Заметьте также, как скуп Уильям Шекспир на сильное определение, каким бы справедливым оно ни было. Ибо когда наши современники будут жестко говорить о «терпеливом скоте» или «подсвеченном небе», или о «ползучей реке, как червь, перевернутый, с серебряным брюхом, застывшим в траве», хотя они во всем этом бесконечно сильнее, все же они лишь более сжаты и самоуничижительны. Шекспир напишет вам десять строк и будет иметь всего одно справедливое и острое прилагательное — «застывший»; в остальном они — обычное шоссе; он не заботится.

А вот он на проселочных дорогах; луг Поэзии. Я нашла это спрятанным в одной из поздних пьес; цветы его упадка: —

“Fear no more the heat o’ the sun,

Nor the furious winter’s rages;

Now thine earthly task is done,

Thou’rt gone home and ta’en thy wages.

Golden lads and lasses must,

Like chimney-sweepers, come to dust.”

Там есть строка, я клянусь, никто, кроме Шекспира, не осмелился бы. «Ты ушел домой и получил свою плату». Банальность? Текст на стене? Проповеднический тег? Все, что хотите, но рама для славы.

Это, значит, Уильям Шекспир в последнем слове. Человек за работой, полный делания; Ϝ ἔργον: рад, если вы видели след резца; еще более рад, если вы его не видели. И если спрашивается, почему такие вещи пишутся о нем? Почему мы в последние и горестные дни поворачиваемся и возвращаем материю нашего прошлого? Мы говорим это. Vixere Fortes; то есть, никакая слава не была бы долговечной без постоянного повторения и эха подобной похвалы, ни какая жизнь, хорошо заработанная в публичных листах, которая не осмелилась бы коснуться любого вопроса и переделать все. Это для нас самих и для Уильяма Шекспира делаются эти вещи. Для нас самих, это частная вещь, чтобы скрыть под вуалью Домашней жизни. Для Уильяма Шекспира, это публичный долг, чтобы его слава не угасла в шуме новых голосов. И мы можем заимствовать у него и вернуть ему то, что он сказал о другом с таким различием плана и деликатным соблюдением ценности: —

“So long as men shall breathe and eyes can see,

This lives, and living, this gives life to thee.”

[Уведомления в этой манере могут быть предоставлены в разумные сроки о любом поэте, предпочтительно молодом или современном, на обычных условиях. Стиль производится в семи различных размерах, из которых этот — № 3. Пожалуйста, укажите № при заказе. Все конверты должны быть адресованы.]

Миссис Маргарет Рейлстон, c/o Чарли Бернберг, 48, Аппер Ганнимор Гарденс, Шепердс Буш, W.

[Все конверты должны быть помечены «Анализ». Счета ежемесячные. Все чеки должны быть перечеркнуты «Беккер, Беккер и Бернберг».]

ПРИЛОЖЕНИЕ

ТЕКУЩИЕ ЦЕНЫ.

По всем обычным направлениям Цены хорошо поддерживались и росли в начале Испано-американской войны. Они резко выросли с того момента до второй недели войны в Южной Африке, с какой даты они начали падать, достигнув дна весной этого года (март 1903 г.). С начала сезона наблюдалась небольшая реакция, но она не поддерживается, и рынок все еще крайне вялый. Патриотические стихи исчезли из виду, а Критика просит милостыню: в некоторых офисах книги больше не дают рецензентам: помощников редакторов в последнее время просят приносить свой ужин. Стеснение чувствуется везде. Полицейские отчеты на сдельной работе, а Религиозная колонка переведена на полсмены. Писатели передовиц упали с 1100 в год до 300. Редакторы пострадали от всеобщего сокращения заработной платы на 25 процентов. Дни переноса издателей более тревожны, чем когда-либо. Несколько первоклассных домов были обрушены на последнем контанго, и Банки отзывают кредиты. Частный капитал едва ли можно получить, кроме как для повседневных транзакций, и даже так по очень высоким процентным ставкам. Единственные направления, которые хорошо поддерживаются, — это Городские статьи и Особая проза. Обрывки стабильны.

Следующий список взят из Справочника Хантера и представляет Цены на конец мая: —

ПРОЗА.

(Цены в шиллингах за тысячу слов).

Rise or Fall.

Special Prose
30/-
35/-
Unchanged.

Street Accidents
10/-
12/-
–
5/-

Reviews
7/6
10/-
–
20/-

Police Court Notices
15/-
18/-
–
5/-

Guaranteed Libels
25/-
30/-
–
3/-

Unguaranteed ditto
5/-
7/-
+
2/-

Deferred ditto
14/-
16/-
+
4/-

Pompous Leaders
8/-
10/-
–
25/-!

Smart Leaders
9/-
11/6
+
3/-

Ten-line Leaderettes
10/-
12/-
Unchanged.

Political Appeals
15/-
17/-
–
30/-

Attacks on Foreign Nations
3/-
3/6
–
48/-!!

Dramatic Criticism
20/-
25/-
Unchanged.

Historical Work
—
6d.?
(Practically

no demand).

Religious Notes
12/-
18/-
–
8/-

Attacks upon Christianity
4/-
4/6
–
5/-   (A

very heavy fall for this

kind of matter).

СТИХИ.

(Цены в пенсах за строку).

Bad Verse
No price can be given—very variable.

Good minor Verse.
3d. (much the same as last year).

Special Verse
1/- (a heavy fall).

ГОТОВЫЙ СЧЕТЧИК.

Эта Таблица не претендует на минутную точность; однако она будет вполне достаточной для всех практических целей.

PENCE
SHILLINGS PER
SHILLINGS PER
  POUNDS PER   

PER LINE.
LONG COLUMN.
SHORT COLUMN.
THOUSAND

Pica.
Minion.[18]
Pica.
Minion.[18]
WORDS.

Bourgeois.
Bourgeois.

¼d.
3/9
4/3
5/-
3/-
3/9
4/6
£0·16378.[19]

½d.
7/6
8/6
10/-
6/-
7/6
9/-
£0·32757.

¾d.
11/3
12/9
15/-
9/-
11/3
13/6
£0·49135.

1d.[20]
15/-
17/-
20/-
12/-
15/-
18/-
£0·65514.

1½d.
22/6
25/6
30/-
18/-
22/6
27/-
£0·98270.[21]

2d.[22]
30/-
34/-
40/-
24/-
30/-
36/-
£1·31028.

2½d.
37/6
42/6
50/-
30/-
37/6
45/-
£1·63705.

Никаких цен выше этой последней для Прозы.

Стихи до 1/- за строку. См. предыдущую страницу, не считается в столбцах или 1000 слов.

(Разделы, касающиеся «Обнаружения Классических Авторов» и «Яркого Представления Истории», были опущены по просьбе Семьи. Возможно, так и лучше.)

ПРИМЕЧАНИЕ О ТИТУЛАХ.

Молодой журналист никогда не совершит ошибки в отношении титула личности, его надлежащего стиля и обращения, если только научится доверять справочникам, предоставленным офисом.

Они гораздо точнее других работ такого рода. [23] Сравните, например, «Пэрство и Баронетство» Боули с «Регистром Событий за прошлый год» Боули.

То, что можно назвать «производными титулами», различается самым сложным образом в зависимости от ранга родителя. Журналисту было бы совершенно невозможно попытаться выучить их. Ему гораздо лучше писать просто «Лорд» и «Леди», где есть повод, а во всех остальных случаях — «Мистер» или, если он предпочитает термин, «Эсквайр». В разговоре ни к одному Лорду не следует обращаться «Милорд», но к Епископу всегда следует обращаться именно так; ни одного Герцога не следует называть «Ваша Светлость» в лицо, но вежливо оказать эту честь Архиепископу. Еще важнее избегать термина «миледи» при разговоре с супругами вышеназванных, особенно в случае жен епископов, к которым этот титул не применяется. Баронетов, с другой стороны, всегда следует называть «Сэр», за которым следует христианское имя. Упущение этого привело к тяжким неприятностям. Основные английские титулы: Принц, Герцог, Маркиз, Маркиз (более позднее создание), Граф, Барон; затем идет деление; затем Ирландские Пэры, Баронеты, Рыцари и, наконец, Члены Викторианского Ордена.

Основные иностранные титулы: Граф, Виконт (который, кстати, также является английским титулом, но я забыл его), Видам, Шевалье, Превосходительство, Граф, Фюрст, Маркграф, Барон, Боярин, Монсеньор и Гранд — последний используется только в Испании, Сеуте и других испанских владениях за морями.

Имперские титулы: — Махараджа, Махарани, Акон Свата, Мересала Багирми, Ойо Оя, Аллемами Футазаллям, Амир, Эмир, Балли-о-Гум Абе-о-Куты [24] и другие, слишком многочисленные, чтобы упоминать. Ко всем им, в общем, следует обращаться Ваше Высочество.

Колониальных называют «Достопочтенный».

ПРИМЕЧАНИЕ О СТИЛЕ.

Хорошо иметь при себе несколько заметок, которые позволят добавить к своим сочинениям то, что называют стилем, в случае, если этого потребует редактор.

Я бы не стал слишком настаивать на этом пункте; это достаточно просто, и необходимость, о которой я говорю, возникает не часто. Но редакторы очень сильно различаются между собой, и время от времени получаешь рукопись обратно с пометкой «пожалуйста, улучшите стиль» синим карандашом на полях. Если бы у кого-то не было представления о значении этого, можно было бы потратить много времени, поэтому я добавлю здесь то, что считается пятью основными канонами стиля или хорошего английского языка.

Первый канон, конечно, заключается в том, что стиль должен иметь Отличительность. Отличительность — это качество, которое гораздо легче достичь, чем кажется. Оно состоит, на первый взгляд, в выборе своеобразных слов и их расположении в странном и сбивающем с толку порядке, и обычно выдвигается возражение, что такие нерегулярности нельзя быстро приобрести. Так, Капеллан Барфорда, проповедуя о стиле на прошлой Страстной неделе, заметил: «существует естественная тенденция при изложении чего-то бесполезного и пустого выражать себя обычным или вульгарным образом». Это совершенно верно, но это тенденция, которую легко исправить, и я думаю, что то предложение, которое я только что процитировал, проливает свет на собственные недостатки преподобного джентльмена.

Конечно, от писателя не ожидается, что он будет писать или даже говорить в этой поразительной манере, но что может быть проще, чем просмотреть свою работу и вычеркнуть обычные слова? Не должно быть колебаний относительно того, что поставить на их место. «Словарь архаичных и провинциальных слов» Холливелла даст вам весь материал, который может потребоваться. Так, «lettick» — это очаровательное ратлендширское слово для «разложившийся» или «гниющий», а «swinking» — очень хорошая альтернатива для «работы». Оно встречается в «Видении о Петре Пахаре».

Очень легко составить список таких необычных слов, каждое из которых соответствует какому-то обычному, и приколоть его там, где он будет попадаться на глаза. Во всем этом деле проза следует почти тем же правилам, которые были открыты и установлены для стихов на странице 86.

Второй канон стиля заключается в том, что он должен быть неясным, повсеместно и без исключения. Нарушение естественного порядка слов, о котором я только что упомянул, является большим подспорьем, но это отнюдь не единственный способ достичь результата. Следует также время от времени использовать несколько отрицаний одно за другим, и хитрое исправление пунктуации очень полезно. Я знал случаи, когда состояние было сделано на пропуске точки, а запятая, поставленная прямо между существительным и его прилагательным, была началом репутации Дэниела Уиттона. Иностранное слово с ошибкой также очень полезно. Еще полезнее какое-нибудь упоминание о каком-нибудь неважном историческом лице или событии, о котором ваш читатель никак не мог слышать.

Что касается практики, которая недавно возникла, писать только когда пьян, или вводить явную ложь в каждое предложение, они совершенно недостойны стилиста в собственном смысле этого слова и никогда не смогут навсегда добавить к чьей-либо репутации.

Третий канон стиля — это случайный пропуск глагола или сказуемого. Ничто не является более приятно удивительным и ничто не является более эффективным. Я знал честного отставного генерал-майора, который, читая роман в своем клубе, останавливался в недоумении в одном месте на час или более, сбитый с толку этим восхитительным трюком, и спустя годы он восклицал с восхищением о стиле писателя.

Четвертый канон стиля — использовать метафоры поразительного, насильственного и совершенно нового рода вместо простого утверждения: как, например, сказать «классика была привита на стоящий ствол его ума, а не посажена в его почву», что означает, что человек имел драгоценно мало греческого, или, опять же, «мы предлагаем канализировать, а не перекрывать плотиной поток афганского развития», что означает, что командующий нашими силами в Индии решительно отказался вести кампанию за Хайбером.

Этот метод, который неоценим для цели лести богатым, очень часто используется среди духовенства и имел свое происхождение в наших великих Университетах, где он используется, чтобы скрыть невежество и придать тон и энергию скуке академического общества. Покойный Епископ Барчестера был мастером этой манеры, как и Диггин, военный корреспондент, который первым заговорил о пушке, «кашляющей» на тебя, и был отправлен домой лордом Китченером за вранье.

Пятый канон стиля заключается в том, что когда вам скучно писать и вы не знаете, что сказать дальше, вам следует намекнуть на невыразимые глубины идеи введением ряда звездочек.

*****

ОДА.

Написание Од, кажется, так полностью ушло из нашей литературной жизни, что я счел нецелесообразным включать какие-либо замечания о ней в основную часть моей книги, но я не могу удержаться от того, чтобы сказать несколько слов о ней в Приложении, поскольку я убежден, что ей суждено сыграть большую роль в ближайшем будущем.

Я возьму для примера хорошо известную Оду (почти единственный успешный современный пример этой формы композиции), которая была спета на пляже у замка Калшот избранным хором по возвращении мистера Джозефа Чемберлена из Южной Африки; и я использую некоторые отрывки из нее, чтобы подчеркнуть ведущий принцип, что Ода зависит своей эффективностью почти полностью от музыки, сопровождающей ее.

Так, вступительные строки мистера Дэниела Уиттона:

“What stranger barque from what imperial shores

The angry Solent dares to what mysterious goal?”

казались бы достаточно ручными, если бы не чудесное повышение нот, которые сопровождают их; и знаменитый взрыв:

«She to Southampton steers!»

равно зависит от грохота музыки и объединенных голосов всего хора. Нам, слышавшим ее исполнение в Альберт-холле, трудно оценить, чем были бы слова без этой привходящей помощи. Даже прекрасная единственная строка,

«Lift up your head, Southampton, dry your honourable tears,»

была бы меньшим без деликатного сопрано, парящего над ее слогами.

Я признаю, что отрывок о телохранителях Национальных Скаутов очень хорош, но тогда, точно в той пропорции, в какой он эффективен quâ литература, он не производит впечатления при сопровождении музыкой, хотя автор партитуры был достаточно мудр, чтобы положить его на несколько монотонный речитатив. Если учащийся прочтет строки медленно про себя, сначала с нотами, а затем без них, он поймет, что я имею в виду.

“And who more fit than they

Whose better judgment led them to betray

An aged leader and a failing cause

Because—

Because they found it pay.”

Мистер Дэниел Уиттон не писал это слово «потому что» дважды в своей оригинальной рукописи. Он вставил его дважды, чтобы угодить музыканту (чье незнание английского языка было большим препятствием повсюду), и, как я, по крайней мере, думаю, он совершил ошибку, сделав это.

Весь тот отрывок, где великий политик

« ... taking off his hat,»

входит во дворец в Претории, где

“ ... in awful state alone,

Alone, the scientific Monist sat,

Who guards our realm, extends its narrow bounds,

And to achieve his end,

Is quite prepared to spend

The inconceivably imperial sum of twice three hundred times five

hundred thousand pounds,”

показывает серьезную трудность сочетания стиха с музыкой. Последняя строка невыносимо неуклюжа, когда читается без сопровождающей ее мелодии; и все это очень хорошо иллюстрирует мое утверждение, что музыка должна быть главной вещью в композиции оды, и что либретто должно быть полностью подчинено ей.

Еще лучший пример найден в великом хоре «Претория», который начинается —

“Pretoria with her hundred towers

Acknowledges his powers,”

и «Йоханнесбург», который заканчивается —

“Heil! heil! hoch! heil! du ubermenslich’ wohl-gebornen Graf

von Chamberlein,

While underground,

While underground,

Such rare and scattered Kaffirs as are found

Repeat the happy, happy, happy, happy sound.”

И, конечно, лирика в конце —

“All in his train de luxe

Reading selected books,

Including Conan Doyle’s ingenious fiction

And popular quota-

Tions, verses by the way

For which he has a curious predilection,

And Mr. Werther’s work

Called ‘England shall not shirk,’

Or ‘The Cape to Cairo, Kairouan and Cadiz,’

And ‘Burke,’ and ‘Who is Who,’

And ‘Men and Women’ too,

And ‘Etiquette for Gentlemen and Ladies,’”

Et cetera, et cetera.

Вся эта лирика зависит целиком своими эффектами от маленькой венецианской мелодии, взятой у Салливана, который сам взял ее у Верди, который получил ее от Гондольера. Слова сами по себе не имеют никакой красоты.

Действительно, я думаю, во всей Оде есть лишь одно исключение из правила, которое я установил, и это в самом конце, где они поют о выполненной задаче и, в прекрасной гиперболе, о «Великой истории, которая потрясет испуганные годы».

Последние пять строк — такая хорошая музыка и такие хорошие стихи, что я не могу отделить одно от другого: —

Хор. И теперь возвращается он, поворачивается, поворачивается он к своему — Тромбон. Ах, обезумев от восторга, я приветствую его на громком тромбоне. Бас-барабан. Я, более тонким образом, на большом бас-барабане. Тенор. А я на дрожащей флейте, которая визжит, и томится, и умирает. Все Трое. Добро пожаловать, и пусть овдовевшая земля радуется: Добро пожаловать, настроенный голос; — Милые глаза!

Это очень прекрасный финал, и я поздравляю мистера Дэниела Уиттона с ним самым искренним образом....

Это напоминает «Вакханок».

Если учащийся пожелает попытаться сделать что-то подобное самостоятельно, он не может сделать ничего лучше, чем пригласить музыкального друга и сочинить оду строго в союзе с ним; никто не должен писать отдельно от другого, и пусть не будет ссор или истерик, но пусть каждый будет готов уступить.

Я предлагаю, в качестве темы для этого упражнения, Погребальную оду тому же государственному деятелю, которую следует спеть, когда представится случай.

О РАСПРОДАННЫХ ПО СНИЖЕННОЙ ЦЕНЕ И ПЕРЕРАБОТКЕ.

Если учащийся стремится собрать свою журналистскую работу, или менее эфемерную ее часть, в книжную форму, он сделает хорошо, если обратится в какую-нибудь старую и устоявшуюся фирму издателей, которые дадут ему разумную смету на ее производство, плюс стоимость рекламы, складирования, износа, офисных расходов и т. д., к чему должна быть добавлена обычная Плата.

Книга, выпущенная таким образом, будет отправлена в Прессу для уведомления и рецензирования, и будет, несколько недель спустя, либо распродана по сниженной цене, либо переработана в бумажную массу. Важно иметь ясное представление об этих процессах, которые сопровождают автора на протяжении всей его карьеры.

Книга считается распроданной по сниженной цене, когда она продается букинисту оптом; 10 процентов от сумм, полученных таким образом, за вычетом стоимости перевозки туда и обратно из магазина в магазин и заработной платы Убеждателя, который пытается продать тома, затем зачисляются автору на его счет, который обычно предъявляется по завершении транзакции.

Менее удачливые должны довольствоваться переработкой в бумажную массу. Среди своего огорчения они будут утешены мыслью, что их книга наслаждается своего рода воскрешением и появится вновь в какой-то другой, и — кто знает? — возможно, более благородной форме. Сама бумага, на которой напечатаны эти слова, могла когда-то составлять часть тома стихов или империалистических памфлетов, субсидируемых Южноафриканской женской лигой.

Книга считается переработанной в бумажную массу, когда она продается по столько-то пенсов за тысячу экземпляров Переработчикам [25] для переработки. Трансформация осуществляется следующим образом: — Сначала обложки тщательно и умело срываются с издания девушками, известными как «Скальперы» или «Сниматели шкур», и Стихи (или что-то еще), после прохождения этого первого процесса, выбрасываются партиями по двадцать четыре в желоб, который сообщается по наклонной плоскости с открытыми емкостями, известными технически как «бункеры». Отсюда листы вынимаются другой партией рук, известных как «податчики» — ибо их обязанность «подавать» чудесную машину, которая является центром всей работы. Стихи (как мы можем представить их себе) затем бросаются «податчиками» с определенным быстрым и практикованным жестом в воронкообразный приемник, где они захватываются Шестью Большими Рядами сильных Стальных Зубьев [26], известных как «Челюсти», которые расположены так, чтобы едва разминуться друг с другом; они работают попеременно взад и вперед и превращают самый твердый материал в клочья за невероятно короткое время.

Клочья, образованные таким образом, падают на широкую бесконечную ленту, которая несет их дальше в «чашу», где они превращаются под постоянным потоком кипящей воды в своего рода рыхлую пасту. Чтобы никакой след оригинальной Поэтической (или Прозаической) композиции не мог остаться, чтобы беспокоить белизну быстро формирующейся смеси, эта вода содержит 30% раствор Сардонического Оксида, два килограмма которого отбелят одну тысячу килограммов измельченных Стихов или Эссе за время от тридцати пяти до сорока минут. Когда Стихи или что-то еще были окончательно сведены к белой и бесформенной массе, они называются пульпой, и эта пульпа выкладывается в рамы, чтобы быть превращенной еще раз в бумагу, Художественную, глянцевую и среднюю.

Этот принцип «Сохранения Бумаги» или, как лорд Балтон (сэр Чарльз Куорри) сам назвал его, «Циркуляции Литературы», естественно, более развит среди англосаксонских народов, чем на Континенте. Патриотичный читатель будет рад услышать, что в то время как из существующих немецких книг едва ли 35% перерабатываются в течение года, из французских книг не 27%, а из итальянских лишь 15%; из нашего общего производства — которое гораздо больше — не менее 73% восстанавливаются до своего первоначального характера полезной чистой бумаги в течение года, готовой принять дальнейшие оттиски Человеческого Гения и ускорить на своем ускоренном круге прогресс Человечества.

Аминь.

ИНДЕКС.

Abingdon, History of, by Lord Charles Gamber, see Pulping, p. 187.

Action, Combination of, with Plot, Powerful Effect of in Modern Novels, see Pulping, p. 187.

Advertisement, Folly and Waste of, see Pulping, p. 187.

Affection, Immoderate, for our own Work, Cure of, see Pulping, p. 187.

All Souls, College of, see Pulping, p. 187.

Amusements of Printers and Publishers, see Pulping, p. 187.

Art, Literary, Ultimate End of, see Pulping, p. 187.

Astonishment of, Young Poet, see Pulping, p. 187.

Authorship, Vanity of Human, see Pulping, p. 187.

Baronets, Family Histories of, see Pulping, p. 187.

Benjamin Kidd, see Kidd.

Beaune, Wine of, Its Consoling Qualities, see Pulping, p. 187.

Beotius, Decline in Sale of Works of, see Pulping, p. 187.

Bilge, Literature so Termed, see Pulping, p. 187.

Bird, The Honourable, his “Essay on Popery,” see Pulping, p. 187.

Books, see Pulping, p. 187.

Bore, Books that, see Pulping, p. 187.

Boston, Effect of, upon American Culture, see Pulping, p. 187.

Cabs, Necessity of, to Modern Publisher, see Pulping, p. 187.

Cabs to Authors, Unwarrantable Luxury, see Pulping, p. 187.

Call, Divine, to a Literary Career, see Pulping, p. 187.

Curse, Publishers a, see Pulping, p. 187.

Curzon, Lord, his Literary Works, see Pulping, p. 187.

Damn, Expletive, When Used, see Pulping, p. 187.

Damn, Thirteen Qualifications of Same, see Pulping, p. 187.

Daniel in Lion’s Den Compared to a Just Author, see Pulping, p. 187.

Dogs, Reputation Going to the, see Pulping, p. 187.

Dowagers, Novels Written by, see Pulping, p. 187.

Doyle, Conan, see O’Doyle.

Dozen, Trade Term for Thirteen, see Pulping, p. 187.

Dreyfus, Literature upon, see Pulping, p. 187.

Education, Futility of, see Pulping, p. 187.

Eighty Club, see Female Suffrage, also Suffrage.

Elders, see Suzanna.

England, Source and Wealth of, see Pulping, p. 187.

Evil, Origin of, see Pulping, p. 187.

Fame, see Pulping, p. 187.

Fate, see Pulping, p. 187.

Finesse, see Pulping, p. 187.

Finland, Doom of, see Pulping, p. 187.

Francis of Assisi, Saint, Modern Books on, see Pulping, p. 187.

Fuss, Folly of, see Pulping, p. 187.

Genius, Indestructibility of, see Pulping, p. 187.

Hanging, Suicide by, when Caused by Failure, see Pulping, p. 187.

Heaven, Monkish Fables upon, see Pulping, p. 187.

Hell, ditto, see Pulping, p. 187.

Howl, The Sudden, When Excusable, see Pulping, p. 187.

“Huguenot,” pseudonym, his “Influence of Jesuits in Europe,” see Pulping, p. 187.

India, Lord Curzon’s Views on, see Pulping, p. 187.

Inspiration, Sole Source of Poetry, see Pulping, p. 187.

Jesuits, Their Reply to “Huguenot,” see Pulping, p. 187.

Kidd, Benjamin, Philosophy of, see Pulping, p. 187.

Kruger, Memoirs of, see Pulping, p. 187.

Lamb, Charles, Centenary Edition of, see Pulping, p. 187.

London, Fascination of, see Pulping, p. 187.

“Lunaticus,” his Essays on Foreign Politics, see Pulping, p. 187.

Luzon, “How Old Glory Floats Over” (Putnam & Co., 3 dollars), see Pulping, p. 187.

“Mamma,” “Darling Old,” Story for Children, by the Countess of K——, see Pulping, p. 187.

Maché, Papier, see Pulping, p. 187.

Milner, Lord, Proclamations of, see Pulping, p. 187.

Moulds, Modern Books Printed from, see Pulping, p. 187.

“Mucker,” “To Come a,” Publishers’ slang, see Pulping, p. 187.

Name, Real, of “Diplomaticus,” see Pulping, p. 187.

O’Doyle, Conan, Political Works of, see Pulping, p. 187.

Opper, Caricatures of England by, see Pulping, p. 187.

Paper, How Procured, see Pulping, p. 187.

Profits, Half, System of, see Pulping, p. 187.

Pulping, p. 187.

Queen of Roumania, Verses by, see Pulping, p. 187.

Rhodes, Cecil, Numerous Lives of, see Pulping, p. 187.

Rot, Inevitable End of, see Pulping, p. 187.

Rubbish, Common Fate of, see Pulping, p. 187.

Sabatier, see Pulping, p. 187.

Soul, Human, What is the, by James Heading, see Pulping, p. 187.

Suffrage, Female, Arguments For and Against, by Members of the Eighty Club, see Pulping, p. 187.

Suzanna and the Elders, Sacred Poem, see Pulping, p. 187.

Tax, Bread, Repeal of, see Pulping, p. 187.

Times Newspaper, History of War in South Africa, see Pulping, p. 187.

Times, Obituary Notices of, Reprinted, see Pulping, p. 187.

Times, All Republications from, see Pulping, p. 187.

Transvaal, Truth About, by Patrick FitzPatrick, see Pulping, p. 187.

Uganda Railway, Balance-sheet of, see Pulping, p. 187.

Vanitas, Vanitatum, see Vanitatum.

Vanitatum, Vanitas, see Pulping, p. 187.

Vindex, his Great Biography of Cecil Rhodes, see Pulping, p. 187.

W. X. Y. Z., see Pulping, p. 187.

ОТПЕЧАТАНО Р. ФОЛКАРДОМ И СЫНОМ, 22, ДЕВОНШИР СТРИТ, КВИН СКВЕР, БЛУМСБЕРИ.

СНОСКИ:

[1] Гувернантка неизменно принимала пищу вместе с семьей.

[2] Мисс Боули, хотя практически постоянно проживала в семье, все еще была лишь гостьей — положение, о котором она никогда не забывала, хотя доктор Калибан запрещал прямое упоминание этого факта.

[3] Такие, как продаются и запатентованы моим другом мистером Гейпторном, из 362, Феттер Лейн.

[4] Петроний.

[5] Дамами были миссис Калибан, мисс Рейчел и мисс Алетейя Калибан, мисс Боули, мисс Гаучер и леди Робинсон.

[6] «Мне достаточно того, что я англичанин».

[7] Эта Фраза закрывает XXXIV-ю из «Предметов для грешников» доктора Калибана.

[8] Я воспроизвожу заголовок в его оригинальной форме. Я был только слишком рад узнать, что моя работа появится под его подписью; и я не вижу ничего предосудительного в том, что сейчас является признанным обычаем среди журналистов.

[9] Пусть учащийся отметит, в качестве предупреждения, и избегает использования этим офицером готовых фраз.

[10] Чего?

[11] Учащийся найдет список Исторических Личностей для похвалы и порицания, тщательно напечатанный в двух цветах в конце «Журналистской истории Англии» Уильямса.

[12] Холты все еще Либералы-юнионисты.

[13] Кличка белого пони. Имя взято из «Тысячи и одной ночи».

[14] Использование названия поместья вместо имени его владельца или владельцев очень распространено среди территориального класса в нашей сельской местности. Так, люди будут говорить: «Я заходил в Лавры» или «Я обедал с Обезьяньим Деревом»; имея в виду: «Я заходил к миссис Такой-то» или «Я обедал с сэром Чарльзом Гиббсом».

[15] Морской порт в Бретани.

[16] Крупный военный порт и верфь на побережье Гэмпшира.

[17] Родовой термин среди богатых для французской прислуги слабого пола.

[18] Всегда оставляйте миньон для выдержек и цитат.

[19] Учащийся должен быть осторожен в расчетах, включающих десятичную точку, чтобы ставить ее на точное место, ни слишком далеко вправо, ни слишком далеко влево.

[20] Это может быть принято как нормальная цена, выплачиваемая за Литературу; другие цены должны сравниваться с ней как со стандартом.

[21] Практически один Фунт.

[22] Никаких цен выше этой, кроме как в первоклассных газетах — Spectator, Daily Mail и одной или двух других.

[23] Они часто неточны в отношении прошлой истории упомянутых семей и очень часто ошибаются в написании фамилии; но эти детали предоставляются самими семьями, на которых должна лежать ответственность.

[24] Я опускаю экс-Джумби Кото-Кото, мятежного выскочку, которого Имперское Правительство очень правильно свергло.

[25] Мессры Ибботсон, из Феттер-лейн, и Чарльтон и Ко., из Сент-Эннс, являются самыми известными Переработчиками.

[26] Пока лорд Балтон (тогда сэр Чарльз Куорри) не изобрел эту часть машины, стихи, апологии христианства и т. д., фактически все виды книг, приходилось кропотливо разрывать на мелкие кусочки вручную. Нам трудно осознать сегодня, каких усилий это требовало. Мы живем в век машин!]

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Сноска [18] упоминается дважды из таблицы на странице 175.

Очевидные опечатки и ошибки пунктуации были исправлены после тщательного сравнения с другими вхождениями в тексте и консультации с внешними источниками.

Некоторые дефисы в словах были молча удалены, некоторые добавлены, когда в оригинальной книге было найдено преобладающее предпочтение.

За исключением изменений, отмеченных ниже, все опечатки в тексте, а также непоследовательное или архаичное использование были сохранены.

Стр. 66: «keep if for the» заменено на «keep it for the». Стр. 79: «and I wlll go» заменено на «and I will go». Стр. 98: «an insistance upon» заменено на «an insistence upon». Стр. 108: «were astonied at» заменено на «were astonished at». Стр. 126: «now no no longer» заменено на «now no longer».