АНАЛОГИЯ РЕЛИГИИ, СООТНЕСЕННАЯ С КОНСТИТУЦИЕЙ И ХОДОМ ПРИРОДЫ.

К КОТОРОЙ ДОБАВЛЕНЫ ДВЕ КРАТКИЕ ДИССЕРТАЦИИ: I. О ЛИЧНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ. — II. О ПРИРОДЕ ДОБРОДЕТЕЛИ.

ДЖОЗЕФА БАТЛЕРА, ДОКТОРА ГРАЖДАНСКОГО ПРАВА

Ejus [Analogiæ] hæc vis est, ut id quod dubium est ad aliquid simile, de quo non quæritur referat ut incerta certis probet. — Квинтилиан, кн. I, гл. 6.

С ВВЕДЕНИЕМ, ПРИМЕЧАНИЯМИ, КОНСПЕКТОМ И ПОЛНЫМ УКАЗАТЕЛЕМ, СОСТАВЛЕННЫМИ ХОВАРДОМ МАЛКОМОМ, ДОКТОРОМ БОГОСЛОВИЯ, ПРЕЗИДЕНТОМ УНИВЕРСИТЕТА, ЛЬЮИСБЕРГ, ПЕНСИЛЬВАНИЯ.

СЕМНАДЦАТОЕ ИЗДАНИЕ. ФИЛАДЕЛЬФИЯ: J. B. LIPPINCOTT & CO. 1873.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1857 году компанией J. B. LIPPINCOTT & CO. в канцелярии клерка Окружного суда Соединенных Штатов по Восточному округу Пенсильвании.

СОДЕРЖАНИЕ.

PAGE

Editor’s Introduction
5

” Preface
19

” Conspectus
21

Author’s Advertisement
66

” Introduction
67

PART I.

OF NATURAL RELIGION.

Chap. I.—A Future Life
77

Chap. II.—The Government of God by Rewards and Punishments
95

Chap. III.—The Moral Government of God
105

Chap. IV.—Probation, as implying Trial, Difficulties, and Danger
128

Chap. V.—Probation, as intended for Moral Discipline and Improvement
136

Chap. VI.—The Opinion of Necessity, considered as influencing Practice
157

Chap. VII.—The Government of God, considered as a Scheme or
 Constitution, imperfectly comprehended
171

Conclusion
180

PART II.

OF REVEALED RELIGION.

Chap. I.—The Importance of Christianity
186

Chap. II.—The supposed Presumption against a Revelation,
 considered as miraculous
202

Chap. III.—Our Incapacity of judging, what were to be expected
 in a Revelation; and the Credibility, from Analogy, that it must contain things appearing liable
 to Objections
209

Chap. IV.—Christianity, considered as a Scheme or Constitution,
 imperfectly comprehended
223

Chap. V.—The Particular System of Christianity; the Appointment
 of a Mediator, and the Redemption of the World by him
230

Chap. VI.—Want of Universality in Revelation; and of the
 supposed Deficiency in the Proof of it
247

Chap. VII.—The Particular Evidence for Christianity
263

Chap. VIII.—Objections against arguing from
 the Analogy of Nature to Religion
296

Conclusion
306

DISSERTATIONS.

Dissertation I.—Personal Identity
317

Dissertation II.—The Nature of Virtue
324

Index to Part I
333

Index to Part II
343

Введение редактора

Джозеф Батлер родился в Уонтедже, Англия, 18 мая 1692 года и был младшим из восьми детей. Биографий того времени сохранилось мало, и они весьма скудны; и в немногих случаях это вызывает такое сожаление, как в случае с Батлером. Было бы интересно и полезно проследить развитие и занятия одного из величайших человеческих умов. Но никто из современников не собрал факты его жизни, и все попытки восстановить их теперь оказались безуспешными.

Его отец был преуспевающим торговцем мануфактурой, который ко времени рождения сына отошел от дел, обладая достаточным состоянием, и проживал в загородном особняке под названием «Приорат», существующем и поныне.

Будучи нонконформистом, он дал Джозефу образование в «диссентерской» академии в Глостере под руководством Сэмюэла Джонса, человека больших способностей и искусного наставника, воспитавшего некоторых из величайших людей своего времени.

Именно будучи студентом этой академии, в возрасте около двадцати одного года, Батлер открыл миру свою удивительную способность к абстрактному мышлению в знаменитой переписке с Сэмюэлом Кларком по поводу «Демонстрации бытия и атрибутов Бога» этого выдающегося автора. Эта переписка теперь обычно помещается в конце указанного труда.

После того как мистер Батлер осознанно принял взгляды епископальной церкви и решил присоединиться к Государственной церкви, его отец с похвальной щедростью отправил его в Оксфорд, где в марте 1714 года он поступил в Ориел-колледж. О его студенческой жизни не сохранилось никаких сведений, как и о времени и месте его рукоположения. В 1718 году он переехал в Лондон, получив назначение на должность «проповедника в Роллсе». Его знаменитые «Пятнадцать проповедей» были произнесены в той часовне и опубликованы до того, как он оставил это место, с посвящением сэру Джозефу Джекилу «как прощальный знак благодарности за милости, полученные во время его связи с этим ученым обществом».

Одним из самых близких друзей Батлера по колледжу был Эдвард Тэлбот, второй сын священника, который впоследствии стал епископом Даремским. Этот замечательный молодой человек умер от оспы; в свои последние часы он рекомендовал Батлера покровительству своего отца; и едва этот джентльмен получил Даремскую кафедру, как предоставил мистеру Батлеру приход Хотон, откуда в 1725 году перевел его на более богатый бенефиций в Стэнхоупе.

Получив это почетное и доходное назначение, он оставил лекторство в Роллсе и осенью 1726 года удалился в свою прекрасную резиденцию в Стэнхоупе. Здесь, не имея семьи, которая отнимала бы его время, он посвятил себя своему великому труду — «Аналогии»: совершая верховые прогулки, редко принимая гостей, живя воздержанно и заботясь о своей пастве.

Так пролетело семь лет; когда же лорд-канцлер Тэлбот, чтобы отвлечь его от казавшегося друзьям чрезмерным уединения и усердия, сделал его своим капелланом, а впоследствии, в 1736 году, предоставил ему пребенду в Рочестере. В 1736 году, когда Батлеру было сорок четыре года, Каролина, супруга Георга II, назначила его «клерком королевской опочивальни» — должность, которая требовала лишь его присутствия в покоях королевы каждый вечер с семи до девяти.

Находясь теперь в Лондоне, вблизи от типографий, обладая досугом и достаточным доходом, он опубликовал свою бессмертную «Аналогию» — заветный труд всей своей жизни. Королева была в восторге от книги и в совершенстве овладела ее великолепным строем рассуждений. Но в том же году она скончалась, и он потерял не только покровительницу, но и друга. Он вернулся на свой бенефиций в Стэнхоуп, доход от которого сохранялся за ним во время его пребывания в Лондоне.

На смертном одре королева убеждала мужа повысить ее уважаемого капеллана до епископского сана; и в следующем году, когда освободилась кафедра в Норидже, епископ Бристольский был переведен туда, а Бристольская кафедра была отдана Батлеру. Бристоль был беднейшей епархией в Англии, ее доходы составляли всего 2000 долларов в год; меньше, чем доходы настоятеля в Стэнхоупе. Батлер в письме к министру Уолполу, принимая должность, ясно выразил свое разочарование; он заявил, что не считает ее «очень соответствующей состоянию его дел, равно как и отвечающей той рекомендации, которой он был удостоен». Король не был недоволен этой прямотой, и в 1740 году увеличил его доход, предоставив ему, в дополнение к епископству, прибыльную и влиятельную должность декана собора Святого Павла. Батлер, который сохранял приход в Стэнхоупе вместе с епископством, теперь сложил с себя обязанности настоятеля. «Богатые доходы», — пишет профессор Фицджеральд, — «деканства собора Святого Павла позволили ему удовлетворить свой вкус в Бристоле». Он потратил около 25 000 долларов на улучшение и украшение епископской резиденции и садов. Он поощрял полезную благотворительность и тратил свое богатство на других, а не на себя.

В 1750 году, после смерти доктора Эдварда Чендлера, епископа Даремского, Батлер был возведен на эту кафедру, самую почетную и доходную в Англии. Ранее ему предлагали пост примаса после смерти архиепископа Поттера, но он отказался, заметив, что «слишком поздно для него пытаться поддерживать падающую церковь». Вступив в управление Даремской епархией, Батлер произнес и опубликовал свое знаменитое «Послание к духовенству» на тему «Об использовании и важности внешней религии». Он был немедленно подвергнут энергичным нападкам в памфлетах и статьях архидиаконом Блэкберном, преподобным Т. Линдси и другими по обвинению в папизме; это обвинение иногда выдвигается против него и по сей день, и находит слабую поддержку в том, что он установил мраморный крест над столом для причастия в Бристоле. То, что он никогда не был папистом, теперь настолько очевидно, что мы можем объяснить это обвинение лишь сильной ревностью к Римской церкви, господствовавшей в то время.

Батлер стал еще более щедрым. Его частная благотворительность была необычайно великодушной, а общественная порой граничила с расточительностью. Он жертвовал 2000 долларов в год на окружную больницу и часто раздавал тысячи долларов единовременно. Но, будучи весьма щедрым в строительстве и украшениях, а также в благотворительности, он был удивительно бережлив в личных расходах. Преподобный Джон Ньютон рассказывает, что однажды, когда к нему по приглашению обедал знатный гость, угощение состояло из одного куска мяса и пудинга. Епископ заметил своему гостю по этому случаю, что он «давно испытывает отвращение к модной трате времени и денег на развлечения и решил, что это не получит одобрения с его стороны».

О его развлечениях нам мало что известно, кроме того, что он много ездил верхом и часто просил своего секретаря, мистера Эммса, играть для него на органе.

Батлер занимал Даремскую кафедру менее двух лет. Симптомы общего физического упадка проявились примерно во время его повышения, и, несмотря на все, что могли подсказать мастерство и привязанность, он скончался 16 июня 1752 года в возрасте шестидесяти лет. Он никогда не был женат.

Значительное количество его проповедей и посланий было напечатано, но они слишком философски сложны для широкого чтения. Его великий труд — «Аналогия», опубликованная в 1736 году, с того дня читается и почитается каждым высокообразованным умом. К написанию его побудило положение дел, весьма примечательное в истории религии. Распутство и неверие были почти повсеместными, не в каком-то одном классе общества, а во всех. Англия достигла кульминационной точки безрелигиозности, и прочное восстановление епископата до сих пор ничего не сделало для исправления нравов нации. Благочестие считалось признаком невежества и вульгарности, а множество тех, кто его исповедовал, подвергались преследованиям, вплоть до заточения в темницы и смерти.

Писатели-неверующие, согретые придворной коррупцией, стали многочисленнее и дерзновеннее, чем когда-либо прежде. Их методы нападок на христианство были разнообразны; но самым успешным тогда, как и всегда, было оспаривание определенных доктрин и деклараций Священного Писания как иррациональных, и, следовательно, отвержение всего учения целиком. Они обычно признавали бытие и совершенство Бога и превозносили достаточность естественной религии; но отрицали какое-либо откровение или необходимость в нем. Вердикт мира заключался в том, что Библия не является подлинной, что человек не несет ответственности и, вероятно, даже не бессмертен, что Бог не вознаграждает и не наказывает, и что нынешнее потакание своим желаниям, насколько позволяет наша природа, является одновременно мудрым и безопасным.

Епископ Даунем, один из самых ученых представителей духовенства в начале XVII века, пишет так: «В наши времена, если человек лишь старается сохранить добрую совесть, хотя бы он и не вмешивался в государственные дела, если он делает дело совести из клятв, освящает субботу, часто посещает проповеди или воздерживается от обычных коррупций времени, он немедленно будет осужден как пуританин и будет пользоваться меньшим расположением, чем плотский прихожанин или скрытый папист».

Считалось решенным, особенно в светских кругах, что христианство после столь долгого господства оказалось самозванством. Духовенство как сословие ничего не делало, чтобы рассеять этот моральный мрак, а скорее усугубляло его своим неистовым и скандальным поведением. Печальными словами епископа Уорбертона: «Религия утратила свое влияние на умы людей». Он добавляет с большой точностью: «Хотя правило права может направить философа к принципу действия, а понятие чести может поддерживать то, что называется манерами среди джентльменов, все же ничто, кроме религии, не может установить трезвый стандарт поведения среди простого народа». Даже университеты были на стороне безрелигиозности; ибо профессорские кафедры, как и церковные, отдавались людям не за положительные достоинства и пригодность, а за обладание качествами, наиболее модными в то время у тех, кто обладал правом назначения. Таковы были трудные времена, которые заставили наших отцов-пилигримов искать дом среди диких просторов неизведанного континента и встретить опасности моря и дикарей.

Это всегда должно рассматриваться как один из величайших примеров того, как Бог извлекает добро из зла, что эта возмутительная разнузданность неверия породила сонм защитников истины Его слова; которые смело встретили позор ученичества и вели битву в таком стиле, что деистический спор был решен навсегда. Никогда спор не был более решительным с обеих сторон, и никогда победа не была более полной. Литературное неверие не только отступило, но было разгромлено; и никогда больше не сможет возобладать. Отныне ни один ученый не будет рассматривать свидетельства христианства как предмет насмешки или презрения.

Когда мы противопоставляем колоссальную ученость и мощную логику христианских писателей того века поверхностным и почти презренным произведениям писателей, против которых они боролись, мы склонны удивляться, почему такая сила потребовалась для ниспровержения такой слабости. Но мы должны помнить, что хрупкая логика и поверхностные соображения будут убеждать людей потакать своим порокам; в то время как самые здравые рассуждения и самые впечатляющие побуждения с трудом ведут их к самоограничению и истинной святости.

Писатели-неверующие того времени погрузились в такое забвение, что их работы теперь редко встречаются где-либо, кроме больших библиотек; и даже хорошо образованные люди едва ли знают о них больше, чем их имена. И все же их принципы настолько идеально соответствовали духу времени и всеобщей испорченности плотского сердца, что они пользовались высочайшей популярностью у всех классов. Вечно да будут чтимы имена того благородного отряда, который перед лицом таких препятствий утвердил авторитет Библии и оставил защитников атеизма и безнравственности без убежища. В этой благородной когорте Батлер занимает видное место: и именно ему, я думаю, больше, чем всем остальным, следует приписать внезапное и полное ниспровержение неверия, когда оно было в зените своей славы.

Как метафизик, немногие могли сравниться с ним. То, что он добавил к науке, с тех пор навсегда осталось ее частью, что можно сказать едва ли о ком-то другом. Он выдвинул больше нового, более умело укрепил старые позиции и более полезно применил спекуляцию к религии, чем кто-либо до него. Наш язык не дает более глубокого мышления. Просто понять его — уже почетное отличие, требующее немалой предварительной тренировки способности к вниманию. Как полемист, он остер, проницателен, беспристрастен, терпелив, настойчив, спокоен, изобретателен и глубок: каждая страница свидетельствует о том покое ума, который присущ только истинному величию в сочетании с полным знанием предмета. Насколько я могу судить, он никогда не доводит соображение за пределы его справедливых границ и редко вводит иллюстрацию, которая не имела бы силы аргумента. Заблуждения он, кажется, уничтожает одним прикосновением.

«Аналогия» заняла большую часть его жизни. Она была начата на двадцатом году его жизни, но опубликована лишь тогда, когда ему было сорок пять. Такой способ письма никогда не создает больших книг, ибо материал, постоянно пересматриваемый, постоянно сжимается. «Аналогия» настолько сжата, что составить удовлетворительный синопсис едва ли возможно. Поэтому, хотя мой Конспект и примечания помогли моим ученикам понять и запомнить аргументацию, они ни в коей мере не устраняют необходимости изучения самой книги. Если они не увеличат число тех, кто будет прилежно изучать саму книгу, моя цель и ожидания будут разочарованы.

На этот труд никогда не было предпринято ни одного ответа! Как бы широко он ни распространялся и сколь велико бы ни было его признанное влияние, у неверия были высочайшие побуждения попытаться опровергнуть его. Написанная для текущей цели и самым выдающимся образом ее достигшая, она, тем не менее, написана так, чтобы сохранять свою полную ценность во все грядущие времена. Это, несомненно, «самый оригинальный и самый глубокий труд, существующий на любом языке по философии религии», «самая аргументированная и философская защита христианства, когда-либо представленная миру».

Писатели в защиту христианства до Батлера широко обсуждали различные разделы доказательств; но все же оставались возражения. Утверждалось, что структура земного шара, ход природы, организация животных и т. д. противоречат откровению. Более того, его доктрины и обязанности были объявлены несовместимыми со здравым смыслом. Батлер не повторяет ни одного из старых аргументов, а ограничивается тем, что показывает, что декларации откровения находятся в полной гармонии с фактами, ежедневно наблюдаемыми в мире, которые все признают. То, что мир мог быть устроен и управляем иначе, он не берется оспаривать. Принимая вещи такими, какие они есть, и внимательно изучая связь между одним и другим, мы должны спросить, какой образ действий с нашей стороны будет соответствовать потребностям такой природы и таких обстоятельств. Наши тела состоят из частей, приспособленных друг к другу, а также к одной общей цели. Так же и наши души. И те и другие вместе имеют отношения и адаптации, которые могут, по крайней мере в некоторой степени, указывать на то, что задумано как общая цель нашего существования. Если христианство соответствует этим различным частям нашей смешанной природы и их очевидному использованию, то между ними нет ничего несообразного; и никакие возражения против христианства не могут быть извлечены из хода природы. Напротив, все, кажется, управляется так, как провозглашает Евангелие, и показывает, что Автор человека и Автор Библии — одно и то же лицо. Это становится еще более впечатляющим, если мы учтем, что у нас есть моральная способность; ибо именно цель и дело этой способности — иметь дело с правильным и неправильным, добром и злом; факты и масштабы которых очевидны в ходе природы. Если христианство особым образом соответствует этой способности, если оно адаптировано для содействия нашей общей праведности и счастью, и если оно не содержит принципа, который не был бы различим в управлении видимым миром, то нет никакого расхождения между христианством и Провидением.

Такова позиция Батлера. Он ограничивается доказательством такой аналогии между откровением и повседневным ходом вещей, что ничто известное во вселенной не может быть предложено в опровержение христианства. Способ ведения войны был новым. Не претендуя на доказательство истинности христианства, он демонстрирует, что его нельзя доказать ложным; и что если оно хотя бы вероятно, то отказ от него — это грубое безумие и огромный риск. Каждое возражение против него он доказывает столь же сильным против фактов, которые постоянно происходят и которые все признают, хотя никто не претендует на их понимание. Таким образом, оставив валы церкви под охраной могучих мужей, которые доблестно поддерживали ее оборону, он тихо вышел в лагерь врага и вывел из строя каждое орудие!

Говорили, что вся аргументация «Аналогии» кажется построенной на Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, 42:24: «Все по два, одно против другого, и ничего не сделал Он несовершенным». Если это так, то нет никакого умаления в том, чтобы получить таким образом семенную идею этого бессмертного труда. Кто еще так славно прозрел и развил глубокую философию сына Сирахова? Другие высказывали мысли, которые, кажется, включают в себя все изложение Батлера. Ориген утверждает, что «тот, кто верит, что Писание исходит от Того, Кто является Автором природы, может вполне ожидать найти в нем те же трудности, что встречаются в природе». Должны ли мы приписать Оригену всю заслугу «Аналогии»? С таким же успехом мы могли бы воздать всю нашу похвалу восхитительным статьям Аддисона в «Спектаторе» классическим авторам, у которых он выбирал подходящие эпиграфы! По такому правилу вся заслуга этого глубоко христианского труда Батлера должна быть приписана язычнику Квинтилиану, от которого он заимствует эпиграф, столь уместно украшающий его титульный лист.

Краткий очерк контуров аргументации поможет студенту в самом начале. Он начинает с того, что принимает как должное существование разумного Автора и Правителя вселенной. Затем, исходя из условий и изменений, наблюдаемых в видимом мире, он аргументирует безумие возражений против откровения на основании доктрин, которые лишь провозглашают те же общие законы и те же принципы управления. Что существует эта гармония, он доказывает; и отсюда вероятность того, что тот же тип управления будет преобладать в будущем, который преобладает сейчас. Он демонстрирует, что человек находится в этом мире, и в отношении этого мира, в точно таком же испытании, в каком, как утверждает откровение, он находится в отношении следующего; и что затруднения, порождаемые доктриной необходимости, затрагивают природу не меньше, чем религию. Затем он доказывает необходимость того, чтобы человек был помещен в состояние обучения и испытания, если он когда-либо будет квалифицирован для лучших условий; и что этот мир, как он управляется сейчас, точно адаптирован для того, чтобы дать это обучение и произвести такой характер, который обеспечит счастье при любых возможных непредвиденных обстоятельствах. Такова аргументация Части I.

Переходя к исследованию христианства, он обсуждает его важность, его доказательства, неизбежность содержания в нем странных вещей, абсурдность ожидания полного понимания его утверждений и изобилие его свидетельств для беспристрастных умов, хотя они не являются и не должны быть неотразимыми. Он отвечает не только на возражения против христианства, но и на возражения против его доказательств; которые, как он показывает, являются очень разными вещами. Хотя он жестко придерживается опровержения возражений и нигде не вмешивается в прямые доказательства христианства, тем не менее, устраняя каждое возражение, он фактически подтверждает его притязания. Это устранение возражений после того, как представлены обычные доказательства, венчает и завершает доказательство. Таким образом, конечный результат изучения его книги не только отрицательный, но и положительный; и таковым было его воздействие на каждого беспристрастного и компетентного студента.

Мы должны помнить, что у нас нет права требовать устранения возражений, и что поэтому весь труд Батлера фактически является избыточным; уступкой и добротой к тем, у кого есть сомнения, честные или придирчивые. Наше единственное законное требование к христианству — это требование верительных грамот. Оно представляет их в своей природе, своих чудесах, своих пророчествах, своем распространении, своем влиянии и своем успехе. Если они компетентны, мы должны склониться перед его учениями. Предполагать, что мы способны судить о правильности всего Божьего закона или даже понимать его причины, если бы они были раскрыты, абсурдно.

Правда, мы естественно предполагаем, что откровение в словах и откровение через естественные объекты и видимый порядок вещей должны совпадать; но выяснение факта или степени такого совпадения не является нашим первым делом. Мы должны взвесить свидетельства в пользу религии, принять ее, если они достаточны, и приписать неясность любой части нашему нынешнему недостатку способностей. Разрешение трудностей служит для подтверждения нашей веры в христианство, но не имеет места в нашем основании для принятия: и мы не имеем права ждать такого решения, какими бы болезненными и смущающими ни были трудности.

Другое, и, возможно, даже более важное использование «Аналогии» — рассеять предрассудки и возражения против христианства, которые препятствуют беспристрастному изучению его доказательств. Они предубеждают и отравляют ум, препятствуют или ослабляют силу лучших аргументов. Немногие, если вообще кто-то, после тщательного изучения положительных доказательств христианства, приходят к выводу, что они неадекватны. Но многие те, кто, услышав возражения, на которые их скудные знания не позволяют им ответить, а их не менее скудный интерес к предмету не побуждает их исследовать, или которые их склонности заставляют их лелеять, отбрасывают все это в сторону. Таким образом они освобождают себя от труда исследования, а также от угрызений совести; в то время как они потакают как своей любви к греху, так и гордости своей исключительности.

Пример использования этой книги для такого ума мы имеем в случае с Чалмерсом. Будучи молодым человеком, он читал несколько произведений неверующих. Их подобие логики и учености, а также высокомерная уверенность стиля расположили его рассматривать всю религию как простое суеверие. Его ум был отравлен. Привыкший к положительным и точным рассуждениям математики, он не мог найти подобных доказательств для христианства. Но друзья убедили его изучить «Аналогию» Батлера. Это, как он выражается, вывело христианство «из класса невероятностей». Это привело его к исследованию, как если бы доказательства не были ни плюсом, ни минусом. Он исследовал доказательства так, как сделал бы это с утверждением, что Цицерон весил ровно сто пятьдесят фунтов; открытый для малейшего доказательства или предположения на положительной стороне вопроса. Избавленный от предрассудков не только против христианства, но и против его доказательств, он вскоре увидел безумие деизма и непоколебимо принял слово Божье, хотя в то время не чувствовал его преобразующей силы в своем собственном сердце. Много лет спустя он пишет: «Я не могу воздать достаточную дань уважения аргументу, который, сначала обращаясь к предмету христианства, избавляет его от всех опровержений и провозглашает его достойным испытания; а затем, обращаясь к доказательствам христианства, избавляет их от всех возражений и утверждает для этих доказательств всю полноту и эффективность, которые изначально им присущи». Годы спустя он сказал: «Батлер сделал меня христианином». То, что это сделало для него гораздо больше, чем просто изменение его настроений, что это продолжало быть светом на его небосводе, трогательно рассказано в Предисловии к его Бриджуотерскому трактату, где он говорит: «Я получил большую помощь от взглядов и рассуждений Батлера, чем я смог найти, кроме того, во всем диапазоне нашего существующего авторства».

Для искренне верующего в слово Божье изучение Батлера приносит большую пользу. Сомнения — одно из испытанных орудий сатаны, и часто преследуют самых святых, особенно если они склонны к созерцанию. Они видят, как добро угнетается, а порок процветает; мир управляется злыми людьми, а истина пробивает себе путь с трудом. Их сердца предательски, их окружение полно искушений, а прямые доказательства христианства они, возможно, никогда не изучали. К таким аналоговый аргумент приходит с полной силой, встречает беспристрастное исследование и побеждает.

Ни для одного христианина эта книга не полезна так, как для священника. Он постоянно сталкивается с трудностями, с которыми Батлер так триумфально справляется. Здесь он снабжен не только щитом, чтобы защитить свой собственный ум от тонких дротиков, но и мечом, чтобы разрушить софистику и защитить систему, публичным учителем которой он является.

Для всех людей эта книга представляет большую ценность. Мы приходим к уверенности лишь в немногих наших решениях и часто вынуждены, даже в делах огромной важности, действовать на основе вероятности. Таким образом, мы принимаем меры предосторожности, когда зло не обязательно произойдет. Если зло было бы очень серьезным, мы принимаем меры предосторожности, когда есть лишь небольшая вероятность, или, возможно, едва ли возможность его возникновения. Теперь Батлер показал, что если бы доказательства откровения были слабыми, нет, если бы у него не было абсолютно никаких доказательств, нет, далее, если бы при честном исследовании не казалось даже вероятности его истинности, все равно оставалась бы возможность, и одна эта возможность, учитывая колоссальные ставки, должна сделать каждого человека христианином. Этот аргумент не может быть применен к магометанству или любой другой религии, потому что против них многое может быть выдвинуто в качестве опровержения. Наш автор, показав полное отсутствие опровержения, вынуждает нас к принятию христианства, если бы его истинность была едва возможна.

Не переводились люди, преуменьшающие значение «Аналогии», потому что она, как они говорят, не дает прямого доказательства откровения. С таким же успехом мы могли бы требовать обсуждения химии в работе по астрономии. Множество писателей доказывают христианство, и здесь у нас есть один, чтобы избавить нас от трудностей, которые его окружают, и возражений, которые все еще остаются. Есть аспект, в котором можно сказать, что «Аналогия» вносит лучший вклад в доказательство. Что может пойти дальше в установлении точки, чем демонстрация того, что нет доказательств обратного? Что может показать ошибочность ряда возражений больше, чем доказательство того, что они могли бы быть выдвинуты с не меньшей силой против очевидного хода природы? Такое использование аналогии соответствует самой строгой логике и, хотя не предлагает претензии на положительный аргумент, идет далеко к установлению полного убеждения. «Вероятности», — говорит Стюарт, — «возникающие из совпадения различных аналогий, могут подняться так высоко, что произведут эффект на веру, едва отличимый от моральной достоверности».

Когда учитывается, что аргумент Батлера является полностью дополнением к кумулятивной массе прямых и почти неотразимых доказательств и устраняет даже возражения, которые сопровождают предмет, мы видим, что отказ от христианства является невыразимо опрометчивым и абсурдным. Мы видим скептика, осужденного его собственным судом за то, что он действует в самых важных из всех возможных дел образом, прямо противоположным тому, который он называет разумным и благоразумным в своих обычных делах. «Аналогия» устанавливает, вне всяких придирок, сильные предположения, что христианство истинно, помимо всякого рассмотрения его доказательств. Человек, следовательно, который действительно понимает эту книгу и отказывается быть христианином, ведом своими похотями, а не своим разумом.

Некоторые поклонники этой книги сетовали как на недостаток на ее отсутствие евангельского оттенка и ее исключительную отсылку к естественным вещам. Для меня это главная рекомендация. Если бы было иначе, рассуждение было бы круговым. Сама структура аргумента требует, чтобы он избегал цитат из Библии.

Следует признать, однако, что некоторые выражения, взятые просто как они стоят, без квалификации ходом аргументации, склонны сбивать с пути. Например: «В человеческом уме нет ничего, что противоречило бы добродетели». «Счастье и добродетель людей оставлены на их собственное усмотрение». «Религия не требует ничего, что мы не были бы вполне способны выполнить». «Наше покаяние принимается к вечной жизни». «Наши отношения с Богом познаются разумом». Такие выражения не должны восприниматься отдельно, а как объясненные общим направлением мысли и доктрины. Никто не может быть знаком с его работами, не найдя полнейших доказательств того, что христианство было для Батлера бесконечно большим, чем символ веры или ритуал. Также мы не должны забывать, что такие выражения не должны интерпретироваться только по духу «Аналогии», но и по духу всех его «Трудов».

Даже если судить, что он везде не выражает себя в таких фразах, которые мы обычно называем евангельскими, следует помнить, что он был человеком Церкви Англии, во время, когда существовала мощная реакция против евангелизма пуритан и когда в его церкви было общее реальное отсутствие эмоционального благочестия.

То, что он не испытывал в своей последней болезни, которая длилась долгое время, того поддерживающего чувства любви Христовой, которое обычно чувствуют искренние христиане, — несомненно. Друг, пытаясь облегчить его депрессию, напомнил ему о его превосходной жизни и особенно о его широкой благотворительности. Он немедленно ответил: «Я всего лишь управитель! Все Его, вверенное мне, чтобы способствовать Его славе и благу человечества; как я могу знать, что я не злоупотребил доверием? Я размышляю обо всех этих вещах, и они наполняют мою душу ужасом от чувства ответственности, которую они пробуждают».

По другому случаю его капеллан пытался успокоить его встревоженный дух, ссылаясь на обширное влияние его «Аналогии» в возвращении скептиков. Его ответ был: «Я начал «Аналогию» с целью славы Божьей; но по мере того, как я продвигался, видения славы, которую она могла мне принести, смешивались с моими мотивами, и все было осквернено и стало греховным! Книга может быть благословением для других, но она давит как свинец на мою душу». «Допустим все это», — нежно ответил капеллан; — «но разве не сказал Иисус: «Приходящего ко Мне не изгоню вон»?» Мгновенно епископ приподнялся в постели, воскликнув: «Как удивительно, что сила этого отрывка никогда не поражала меня раньше! «Приходящего» — всех, ВСЕХ! «Не изгоню вон» — никакое количество греха не может предотвратить принятие! Праведность Христа скроет беззакония всех, кто принимает Его предложение милости!»

С того времени, в течение недель, Батлер говорил всем, кто приближался к нему, о полном и свободном спасении. Он умер, триумфально повторяя этот отрывок.

Если все, что говорится об отсутствии евангельского чувства у Батлера или в его книге, будет признано, это, безусловно, не может умалить ни ценности аналогового аргумента, ни силы использования его нашим автором.

Различные обстоятельства способствуют тому, что изучение «Аналогии» затруднительно. Природа рассуждений — краткость и часто неясность стиля — нарушение частей частыми отступлениями — остановка тесного хода рассуждений для ответа на возражения — и абстрактность самого предмета — объединяются, чтобы сделать полное понимание его смысла трудным. Макинтош говорит: «Ни один мыслитель столь великий не был столь плохим писателем». Но это, как и некоторые другие возражения сэра Джеймса, сказано слишком сильно. Язык — хороший, жилистый саксонский, и он сохранится, когда многое из того, что сейчас называется изящным письмом, будет казаться гротескным. Тем не менее, возможно писать философию лучшими фразами, как было показано по крайней мере двумя великими людьми, Беркли и Стюартом. Если бы Батлер обладал светящимся стилем Беркли или гладкой, изящной и прозрачной дикцией Дугалда Стюарта, его работа, вместо того чтобы служить только для глубоких мыслителей или учебником колледжа, была бы прочитана всеми классами и изгнала бы то вульгарное неверие, которое до сих пор распространяют легкомысленные писатели. То, что она ограничена в своем влиянии, — несчастье для мира. Но он писал для класса и сделал свою работу полностью. Литературное неверие было побеждено. Вульгарное, невежественное, распутное неверие будет существовать всегда и даже сейчас прискорбно распространено. Как Европа, так и Америка содержат самонадеянных и злобных невежд, которые своими насмешками, своими придирками и своей дерзостью сеют хаос в душах. Из них Том Пейн — тип, чья книга, презрение культурных умов, продолжает продаваться и читаться. Для этого класса людей «Призыв Бакстера» или «Тревога Аллейна» гораздо более подходят, чем трактаты о доказательствах христианства или даже «Аналогия» Батлера.

Предисловие редактора.

Текст является результатом тщательного сопоставления различных основных изданий. Иногда исправлялись солецизмы, а слово переставлялось или выделялось курсивом, когда предложение можно было сделать таким образом ясным. Автор имел привычку начинать большую часть своих предложений с «и», «но», «теперь», «действительно», «однако» и т. д., что часто служило для запутывания, и в таких случаях они были опущены. Длинные абзацы, охватывающие разные темы, были разделены так, чтобы соответствовать истинному анализу; что значительно поможет студенту в обнаружении последовательных этапов аргументации. Особые усилия были предприняты для исправления и улучшения пунктуации. Сотни предложений были таким образом сделаны более ясными, а многие, которые были неясными, стали понятными. Ни в каком отношении стиль Батлера, как напечатанный, не был столь дефектным.

Конспект сделан гораздо более полным, чем любой другой, по этой причине: студенты склонны довольствоваться такой помощью вместо того, чтобы освоить полное обсуждение автором. В данном случае они не могут так поступить, ибо такова полнота Конспекта, что если они освоят его, они освоили сам предмет в полном объеме.

Примечания настоящего редактора отличаются от примечаний автора тем, что заключены в скобки. Они предназначены для раскрытия дальнейших взглядов, разъяснения текста, облегчения расширенных исследований и предложения тем для обсуждения в классе.

Указатель стоил гораздо большего труда, чем можно было бы предположить, и может не принести большой пользы студенту. Его преимущества будут немалыми для него в дальнейшей жизни, когда он пожелает вернуться к конкретным темам. Общий ученый обнаружит, что он позволяет ему использовать книгу для случайных справок. Без него работа не является полной для класса, тем более для библиотеки.

То, что студентам «Аналогии» нужна помощь, признано; и все попытки предоставить ее были любезно приняты. Как замечает епископ Уилсон: «Его аргумент, ясный и убедительный для подготовленного ума, не очевиден для молодого читателя, чей жизненный опыт мал, а привычки к размышлению слабы, не имеет мебели, необходимой для понимания, с первого раза, мыслей и выводов такого ума. Стиль слишком тесен, слишком небрежен, слишком неясен, чтобы быть подходящим для молодых».

Если спросят, почему при наличии нескольких существующих пособий к изучению «Аналогии» я предлагаю еще одно, я откровенно отвечаю: потому что я не нашел ни одного из них удовлетворительным ни для публики, ни для себя.

Некоторые учителя предпочитают, чтобы их учебники сопровождались набором вопросов. Такие найдут в этом издании все, что они желают. Им нужно только сформулировать каждое предложение Конспекта в вопросительной форме, и у них будет каждый возможный вопрос, подготовленный к их руке.

Конспект введения автора.

I. Что такое вероятное доказательство?

1. It differs from demonstration in that it admits of degrees; of all degrees.

1.) Одна вероятность не порождает уверенности.

2.) Но малейшее предположение создает вероятность.

3.) Повторение его может сделать уверенность.

2. What constitutes probability is likeness; in regard to the event itself, or its
 kind of evidences, or its circumstances.

1.) Это ежедневно дает предположения, доказательства или убеждения: в зависимости от того, является ли оно случайным, общим или постоянным.

2.) Измеряет наши надежды и страхи.

3.) Регулирует наши ожидания относительно поведения людей.

4.) Позволяет нам судить о характере по поведению.

3. Это несовершенный способ суждения, адаптированный к существам с ограниченными способностями.

4. Where better evidence cannot be had, it constitutes moral obligation, even
 though great doubts remain.

1.) Мы в такой же степени обязаны делать то, что в целом кажется лучшим, как если бы мы знали, что это так.

2.) В вопросах огромной важности разумно действовать, когда благоприятные шансы не больше, чем неблагоприятные.

3.) Существует бесчисленное множество случаев, в которых человека сочли бы сумасшедшим, если бы он не действовал, и притом искренне, когда шансы на успех были значительно против него.

II. Использование и применение вероятностей.

Не буду углубляться в природу вероятного доказательства, ни спрашивать, почему сходство порождает предположение и убеждение; ни насколько аналоговое рассуждение может быть сведено к системе; но покажу лишь, насколько справедлив и убедителен этот способ рассуждения.

1. In determining our judgments and practice.

1.) Могут быть случаи, в которых его ценность сомнительна.

2.) Могут быть кажущиеся аналогии, которые на самом деле таковыми не являются.

3.) Но как способ аргументации, он совершенно справедлив и убедителен.

2. In noting correspondencies between the different parts of God’s government.

1.) Мы можем ожидать найти в Библии те же трудности, что и в Природе.

2.) Отрицание того, что Библия от Бога, из-за этих трудностей, требует от нас отрицания того, что мир был создан Им.

3.) Если существует сходство между откровением и системой природы, это дает предположение, что оба имеют одного автора.

4.) Рассуждать об устройстве и управлении миром, не установив фундаментальных принципов, — просто гипотеза.

5.) Применять принципы, которые верны, к случаям, которые не применимы, — не лучше.

6.) Но соединять абстрактные рассуждения с наблюдением фактов и аргументировать, исходя из известных настоящих вещей, к тому, что вероятно или достоверно, должно быть правильно.

7.) Мы не можем избежать действия таким образом, если мы вообще действуем.

3. In its application to religion, revealed, as well as natural. This is the use
 which will be made of analogy in the following work. In so using it,

1.) It will be taken for proved that there is an intelligent Creator and
 Ruler.

— Нет никаких предположений против этого до доказательства.

— Есть доказательства: — из аналогии, разума, традиции и т. д.

— Факт не отрицается большинством скептиков.

2.) No regard will be paid to those who idly speculate as to how the world
 might have been made and governed.

—Such prating would amount to this:

· Все существа должны были быть созданы изначально настолько счастливыми, насколько они могли быть.

· Никакого риска не должно быть возложено на них.

· Должны были быть обеспечены в своем счастье.

· Все наказания избегнуты.

— Достаточный ответ на такие разговоры заключается в том, что человечество не обладает способностями для таких спекуляций.

3.) We are, to some extent, judges as to ends; and may conclude that Nature
 and Providence are designed to produce virtue and happiness;
 but of the means of producing these in the highest degree, we are not
 competent judges.

— Мы не знаем масштабов вселенной;

— И даже того, как один человек может быть лучше всего приведен к совершенству.

— Мы не часто компетентны судить о поведении друг друга.

— Что касается Бога, мы можем предположить, что порядок будет преобладать в Его вселенной; но мы не судьи Его способов достижения этой цели.

4.) Instead of vainly, and perhaps sinfully, imagining schemes for God’s
 conduct, we must study what is.

— Открытие общих законов.

— Сравнение известного хода вещей с тем, что откровение учит нас ожидать.

III. Сила этого использования Аналогии.

1. Иногда практически эквивалентно доказательству.

2. Подтверждает то, что доказано иным образом.

3. Показывает, что система откровения не более открыта для насмешек, чем система природы.

4. Отвечает почти на все возражения против религии.

5. В значительной степени отвечает на возражения против доказательств религии.

IV. Общий охват книги.

1. The divine government is considered, as containing in it,

Гл. 1. Будущее существование человека.

» 2. В состоянии вознаграждения или наказания.

» 3. Это в соответствии с нашим поведением.

» 4. Наша нынешняя жизнь испытательная.

» 5. А также дисциплинарная.

» 6. Несмотря на доктрину необходимости.

» 7. Или любое кажущееся отсутствие мудрости или доброты.

2. Revealed religion is considered,

Гл. 1. Как важная.

» 2. Как доказанная чудесами.

» 3. Как содержащая странные вещи.

» 4. Как схема, несовершенно понятая.

» 5. Как осуществляемая через посредника.

» 6. Как имеющая такое количество доказательств, которое Бог счел нужным дать.

» 7. Как имеющая достаточные и полные доказательства.

Конспект Аналогии.

ЧАСТЬ I.

ГЛАВА I. БУДУЩАЯ ЖИЗНЬ.

Не буду обсуждать предмет идентичности; но рассмотрю, что аналогия предполагает из изменений, которые не разрушают; и таким образом увижу, не вероятно ли, что мы будем жить в будущем.

I. Вероятности того, что мы переживем смерть.

1. It is a law of nature that creatures should exist in different stages, and
 in various degrees of perfection.

— Черви превращаются в мух.

— Яйца вылупляются в птиц.

— Наше собственное нынешнее состояние настолько отличается от нашего состояния в утробе, насколько могут отличаться два состояния одного и того же существа.

— То, что мы в будущем будем существовать в состоянии, столь же отличном от нынешнего, как нынешнее отличается от нашего состояния в утробе, соответствует аналогии.

2. У нас сейчас есть способности к счастью, действию, страданию и т. д., и всегда есть вероятность, что вещи будут продолжаться так, как они есть, за исключением случаев, когда опыт дает нам основания думать, что они будут изменены. Это общий закон; и это наша единственная естественная причина ожидать продолжения чего-либо.

3. There is no reason to apprehend that death will destroy us.

If there was, it would arise from the nature of death; or from the analogy
 of nature.

1.) Not from the nature of death.

— Мы не знаем, что такое смерть.

— Но только некоторые из ее эффектов.

— Эти эффекты не подразумевают разрушение живого агента.

—Мы мало что знаем о том, от чего зависит осуществление наших способностей; и ничего не знаем о том, от чего зависят сами эти способности.

—Мы можем быть неспособны осуществлять свои способности, но при этом не утратить их — например, во время сна или обморока.

2.) Not from analogy.

—Разум не обнаруживает никакой связи между смертью и нашим уничтожением.

—У нас нет способностей, с помощью которых можно было бы проследить существование какого-либо существа за пределами смерти.

—Обладание жизненными силами вплоть до самого момента, когда наши способности перестают быть в состоянии их отслеживать, является вероятностью их продолжения.

—Мы уже пережили удивительные перемены.

—Жизнь после смерти аналогична ходу природы.

II. Презумпции против будущей жизни.

1. That death destroys us.

Ans. 1. This is an assumption that we are compound and material beings, and
 hence discerptible; which is not true.

1.) Сознание есть единая, неделимая способность, и, разумеется, субъект его должен быть таковым.

2.) Материальное тело — это не мы сами.

3.) Мы легко можем представить себе, что у нас больше конечностей или конечности иного рода, или что у нас больше или меньше чувств, или что у нас вообще нет тел, или что впоследствии мы будем одушевлять эти же тела, но в измененном виде.

4.) Разложение череды новых и странных тел не имело бы никакой тенденции к нашему уничтожению.

Ans. 2. Though the absolute simplicity of the living being cannot be proved by
 experiment, yet facts lead us so to conclude. We lose limbs, &c.
 Our bodies were once very small, but we might, then, have lost part
 of them. There is a constant destruction and renewal going on.

1.) Таким образом, мы видим, что для нашего существования не требуется никакой определенной величины, и если не доказано, что она требуется и что она больше неделимого атома, то нет оснований предполагать, что смерть уничтожает нас, даже если мы делимы.

2.) The living agent is not an internal material organism, which dies with
 the body. Because

—Наше единственное основание для этой презумпции — наше отношение к другим системам материи. Но мы видим, что они не являются для нас необходимыми.

—Нельзя сказать, что утраченные части тела не были существенными — кто может это определить?

—Отношение между живым агентом и самыми существенными частями тела — это лишь отношение, в котором они взаимно воздействуют друг на друга.

3.) If we regard our body as made up of organs of sense, we come to the
 same result.

—Мы видим глазами точно так же, как видим с помощью очков. Глаз — это не воспринимающий субъект, не более чем телескоп.

—Не утверждается, что зрение, слух и т. д. можно проследить вплоть до воспринимающего субъекта; но насколько мы можем проследить восприятия, орган не воспринимает.

—Во сне мы воспринимаем без органов.

—Когда мы теряем конечность, мы не теряем направляющую силу; мы могли бы двигать новую конечность, если бы ее можно было создать, или деревянную. Но отсеченная конечность не обладает силой движения.

—Таким образом, поскольку утрата органов восприятия и движения не является уничтожением самой силы, нет оснований полагать, что уничтожение других органов или инструментов уничтожит нас.

Objection. These observations apply equally to brutes.

Ans. 1. Be it so. Perhaps they are immortal:—may hereafter improve: we
 know not what latent powers they may have.

1.) Человеческое существо в один период выглядит малоспособным к достижению больших интеллектуальных успехов; долгое время оно обладает способностями к добродетели и религии, но не может ими пользоваться.

2.) Многие люди уходят из мира, так и не став способными использовать эти способности; например, младенцы.

Ans. 2. If brutes were immortal, it does not prove them to be moral agents.

1.) Возможно, необходимо, насколько нам известно, чтобы существовали живые существа, не являющиеся ни моральными агентами, ни разумными.

2.) Все трудности относительно того, что с ними станет, основаны на нашем невежестве.

2. That our souls, though not material, so depend upon the bodily structure,
 that we cannot survive its destruction.

Ответ: 1. Разум, память и т. д. не зависят от тела, как восприятия через чувства. Смерть может уничтожить эти инструменты, но не уничтожить силы рефлексии.

Ans. 2. Human beings exist, here, in two very different states, each having its
 own laws: sensation and reflection. By the first we feel; by the
 second we reason and will.

1.) Ничто из того, что, как мы знаем, уничтожается при смерти, не является необходимым для размышления об идеях, полученных ранее.

2.) Хотя чувства действуют как строительные леса или рычаги, чтобы привнести идеи, но, однажды попав внутрь, мы можем размышлять и т. д. без их помощи.

Ans. 3. There are diseases which prove fatal, &c., yet do not, in any part of
 their course, impair the intellect; and this indicates that they do not
 destroy it.

1.) При упомянутых болезнях люди сохраняют свою рефлексивную силу в полной мере в самый момент перед смертью.

2.) Почему же болезнь в определенной степени должна полностью уничтожать силы, которые до этого момента даже не были ею затронуты?

3. That death at least suspends our reflective powers, or interrupts our continuing
 to exist in the like state of reflection which we do now.

Ans. There appears so little connection between our powers of sensation and
 our powers of reflection that we cannot presume that what might
 destroy the former, could even suspend the latter.

1.) Мы ежедневно видим, как разум, память и т. д. осуществляются без какой-либо помощи, о которой мы знаем, со стороны наших тел.

2.) Видя их в живом действии до самого конца, мы должны сделать вывод, что смерть не является прекращением их осуществления, равно как и наслаждений и страданий от такого осуществления.

3.) Наша посмертная жизнь может быть лишь продолжением, с дополнениями. Подобно перемене при нашем рождении, которая не привела ни к приостановке способностей, которыми мы обладали ранее, ни к полной перемене в нашем состоянии жизни, но к продолжению того и другого с большими изменениями.

4.) Смерть может лишь сразу перевести нас в более высокое состояние жизни, как это сделало наше рождение; наше отношение к телесным органам может быть единственным препятствием для нашего вхождения в более высокое состояние рефлексивных сил.

5.) Если бы мы даже были уверены, что смерть приостановит наши интеллектуальные силы, это не дало бы даже малейшей вероятности того, что она их уничтожит.

Objec. From the analogy of plants.

Ответ: Это дает поэтам удачные иллюстрации нашей хрупкости, но не предоставляет никакой надлежащей аналогии. Растения лишены восприятия и действия, и именно это является предметом обсуждения.

ЗАМЕЧАНИЯ.

1. Было показано, что, ограничиваясь тем, что мы знаем, мы не видим никакой вероятности когда-либо перестать существовать: это не может быть заключено из самой природы вещей, ни из аналогии природы.

2. Поэтому мы должны исходить из веры в будущее существование.

3. Наш переход в новые сцены и условия столь же естественен, как и наше прихождение в этот мир.

4. Наше состояние может естественно быть социальным.

5. The advantages of it may naturally be bestowed, according to some fixed
 law, in proportion to one’s degrees in virtue.

1.) Возможно, не в такой степени, как сейчас, через общество, но через более непосредственное действие Бога.

2.) И все же это будет не менее естественно, т. е. установлено, фиксировано или определено.

3. Наши представления о том, что естественно, расширяются благодаря большему знанию о Боге и Его делах.

4. В мире могут быть существа, для которых все христианство столь же естественно, как нам кажется видимый ход природы.

6. These probabilities of a future life, though they do not satisfy curiosity,
 answer all the purposes of religion, as well as demonstration.

1.) Даже доказательство будущей жизни не доказало бы религию, но было бы совместимо с атеизмом.

2.) Но поскольку религия предполагает будущее состояние, любая презумпция против такого состояния была бы презумпцией против религии.

3.) Вышеприведенные наблюдения устраняют все подобные презумпции и доказывают с большой вероятностью фундаментальный догмат религии.

ГЛАВА II. ПРАВЛЕНИЕ БОГА ЧЕРЕЗ НАГРАДЫ И НАКАЗАНИЯ.

Вопрос о будущей жизни становится важным из-за нашей способности к счастью и страданию.

Особенно если это счастье или страдание зависит от нашего нынешнего поведения.

Мы должны испытывать глубочайшую обеспокоенность по этому поводу.

И это даже если бы не было никаких доказательств будущей жизни и интереса, кроме только что обсужденных вероятностей.

I. В нынешнем мире наши удовольствия и боли в значительной степени находятся в нашей собственной власти.

1. Мы видим, что они являются следствиями наших действий.

2. И мы можем предвидеть эти последствия.

3. Наши желания не удовлетворяются без надлежащего усилия.

4. Благодаря благоразумию мы можем наслаждаться жизнью; опрометчивость или даже небрежность могут сделать нас несчастными.

5. Why this is so is another matter.

1.) Возможно, иначе и быть не может.

2.) Или, возможно, так лучше в целом.

3.) Или план Бога может состоять в том, чтобы сделать счастливыми только добрых.

4.) Или весь план может быть непостижим для нас.

Objec. It may be said “this is only the course of nature.”

Ans. It is granted: but

1. Ход природы — это лишь воля Бога. Мы признаем, что Бог является естественным правителем мира, и не должны поворачиваться и отрицать это только потому, что Его правление единообразно.

2. Наше естественное предвидение последствий действий есть Его установление.

3. Сами последствия суть Его установление.

4. Наша способность предвидеть эти последствия есть Божье наставление о том, как мы должны действовать.

Objec. By this reasoning we are instructed to gratify our appetites, and such
 gratification is our reward for so doing.

Ответ: Конечно, нет. Предвиденные удовольствия и боли являются надлежащими мотивами к действию в общем; но мы можем в отдельных случаях навредить себе потаканием. Наши глаза созданы для того, чтобы видеть, но не для того, чтобы смотреть на все — например, на солнце.

Из сказанного следует, что

II. Мы сейчас фактически находимся под правлением Бога в строжайшем смысле.

1. При допущении, что Бог существует, это не столько вопрос спекуляции, сколько вопрос опыта, что Он правит нами.

2. Присоединение удовольствий и болей к определенным действиям и уведомление о них — это сама суть правления.

3. Whether by direct acts upon us, or by contriving a general plan, does not
 affect the argument.

1.) Если бы магистраты могли издавать законы, которые исполнялись бы сами собой, их правление было бы гораздо совершеннее, чем оно есть.

2.) То, что Бог сделал так, что огонь обжигает нас, является таким же примером правления, как если бы Он непосредственно причинял ожог всякий раз, когда мы касались огня.

4. Следовательно, аналогия природы не показывает ничего, что делало бы невероятным библейское учение о том, что Бог вознаграждает или наказывает в соответствии с нашими действиями.

Дополнительные замечания о наказании.
Поскольку люди возражают главным образом против будущего наказания, уместно далее показать, что порядок управления в отношении нынешнего наказания аналогичен тому, чему учит религия относительно будущего.

Действительно, они придают ему достоверность.

И должны вызывать серьезнейшие опасения.

I. Обстоятельства, которые следует учитывать в отношении нынешних наказаний.

1. Они часто следуют за действиями, которые приносят сиюминутное удовольствие или выгоду.

2. Страдания часто намного превосходят удовольствие или выгоду.

3. Они часто следуют с опозданием.

4. После долгой задержки они часто приходят внезапно.

5. Поскольку эти отдаленные последствия не предвидятся с уверенностью, о них могут не думать в то время; или если и думают, то есть надежда избежать их.

6. Существуют возможности получения выгоды, которые, если ими пренебречь, не повторяются.

7. Хотя в некоторых случаях люди, согрешившие до определенного момента, могут поправить свои дела, все же во многих случаях исправление уже не помогает.

8. Необдуманность часто столь же катастрофична, как и умышленное злодеяние.

9. As some punishments by civil government, are capital, so are some natural
 punishments.

1.) По-видимому, предназначены для того, чтобы убрать правонарушителя с пути.

2.) Или в качестве примера для других.

II. Эти вещи не случайны, но проистекают из фиксированных законов.

1. Они являются предметом повседневного опыта.

2. Проистекают из общих законов, которыми управляется мир.

III. Они настолько тесно напоминают то, чему учит религия относительно будущего наказания, что оба могли бы быть выражены одними и теми же словами.
например, Притчи, гл. I.

Аналогия достаточно отвечает на все возражения против библейского учения о будущем наказании, такие как:

1.) Что наша хрупкость или искушения аннулируют вину порока.

2.) Или возражение от необходимости.

3.) Или что Всемогущему нельзя противоречить.

4.) Или что Он не может быть оскорблен.

ЗАМЕЧАНИЯ.

1. Такие размышления ужасны, но должны быть изложены и рассмотрены.

2. Пренебрежение будущей жизнью не может быть оправдано ничем, кроме доказательства атеизма. Даже скептические доктрины не дают никакого оправдания.

3. Нет никакого повода для разума предполагать, что распущенным не будет лучше, если бы они никогда не родились.

ГЛАВА III. НРАВСТВЕННОЕ ПРАВЛЕНИЕ БОГА.

Как структура мира показывает разум, так и способ распределения удовольствия и боли показывает правление. То есть естественное правление Бога, подобное тому, которое царь осуществляет над своими подданными.

Но это не определяет с первого взгляда, каков нравственный характер такого правления.

I. Что такое нравственное или праведное правление?

1. Не просто вознаграждение и наказание.

2. Но делание этого в соответствии с характером.

3. Совершенство нравственного правления заключается в том, чтобы делать это точно.

Objec. God is simply and absolutely benevolent.

Ответ: Благожелательность, бесконечная по степени, побуждала бы Его производить наибольшее возможное счастье, независимо от поведения. Это лишило бы Бога других атрибутов; и не должно утверждаться, если это не может быть доказано. А можно ли это доказать — сейчас не предмет обсуждения.

Вопрос не в том, не могут ли во вселенной существовать существа, которым Он являет абсолютную благожелательность, что могло бы быть несовместимо со справедливостью, а в том, обращается ли Он так с нами.

4. Должно быть признано, что чрезвычайно трудно в таком беспорядочном мире точно оценить избыток счастья на стороне добродетели: и могут быть исключения из правила. Но далеко не сомнительно, что в целом добродетель счастливее порока в этом мире.

II. Начатки праведного управления видны в природе.

1. It has been proved (ch. ii.) that God governs: and it is reasonable to suppose
 that he would govern righteously.

1.) Любое другое правило правления было бы труднее объяснить.

2.) Библейское учение о том, что в будущем добрые будут счастливы, а злые несчастны, есть не что иное, как ожидание того, что метод правления, ныне начатый, будет продолжен.

2. Противоположные последствия благоразумия и опрометчивости показывают правильное устройство природы; и наша способность предвидеть и контролировать эти последствия показывает, что мы находимся под нравственным законом.

3. God has so constructed society that vice, to a great degree, is actually
 punished by it.

1.) Без этого общество не могло бы существовать.

2.) Это Божье правление через общество; и оно столь же естественно, как и общество.

3.) Поскольку ход вещей есть установление Бога, люди неизбежно несут ответственность за свое поведение.

Objec. Society often punishes good actions, and rewards wickedness.

Ответ: 1. Это не является необходимым, а следовательно, не является естественным.

2. Добрые действия никогда не наказываются обществом как добрые, но потому, что считаются плохими.

4. By the course of nature, virtue is rewarded, and vice punished, as such,
 which proves a moral government; as will be seen if we rightly distinguish
 between actions and their qualities.

1.) Действие может приносить сиюминутное удовлетворение, даже если оно неправильно: в этом случае удовлетворение заключается в самом акте, а не в его нравственности; в других случаях наслаждение состоит целиком в качестве добродетельности.

2.) Vice is naturally attended with uneasiness, apprehension, vexation,
 remorse, &c.

—Это совсем иное чувство, чем то, которое вызывается простым несчастьем.

—Люди утешают себя при несчастье тем, что это была не их вина.

3.) Честные и добрые люди находят поддержку как таковые.

4.) Injuries are resented as implying fault; and good offices are regarded
 with gratitude on account of the intention, even when they fail to benefit us.

—Это видно в семейном правлении, где детей наказывают за ложь, раздражительность и т. д., хотя никто не пострадал.

—А также в гражданском правлении, где отсутствие или наличие злого умысла играет большую роль в определении наказания за правонарушение.

5.) Весь ход мира, во все времена и отношениях, во многом вращается вокруг одобрения и неодобрения.

6.) The very fact of our having a moral nature, is a proof of our being
 under God’s moral government.

—Мы помещены в условия, которые неизбежно воздействуют на нашу нравственную природу.

—Отсюда возникает то, что награда добродетели и порицание порока как таковых есть правило, никогда не инвертируемое. Если и думают, что есть примеры обратного (что не так), то они явно чудовищны.

—Степень, в которой добродетель и порок получают надлежащее воздаяние, сейчас не является вопросом, а только сама вещь, в некоторой степени.

7.) Признается, что добродетель иногда страдает, а порок процветает; но это беспорядок, а не порядок природы.

8.) Из этого следует, что мы имеем в правлении миром декларацию от Бога за добродетель и против порока. Насколько человек верен добродетели, настолько он на стороне божественного управления. Такой человек должен иметь чувство безопасности и надежду на нечто лучшее.

5. This hope is confirmed by observing that virtue has necessary tendencies
 beyond their present effects.

1.) Они очень очевидны в отношении индивидов.

2.) Are as real, though not so patent, in regard to society.

—Сила общества под руководством добродетели имеет тенденцию преобладать над силой, не направляемой таким образом, точно так же, как сила под руководством разума имеет тенденцию преобладать над грубой силой.

—As this may not be conceded, we will notice how the case stands,
 as to reason:

· Для торжества разума над грубостью необходимы время и надлежащая возможность.

· Разумные существа, разобщенные, завистливые, несправедливые и вероломные, могут быть побеждены грубыми существами, объединяющимися по инстинкту: но это был бы инвертированный порядок вещей.

—A like tendency has virtue to produce superiority.

· Делая благо общества объектом для каждого его члена.

· Делая каждого трудолюбивым в своей сфере.

· Объединяя всех в одну связь правдивости и справедливости.

3.) Если часть Божьего правления, которую мы видим, и часть, которую мы не видим, составляют одну схему, то мы видим тенденцию добродетели к превосходству.

4.) But to produce that superiority there must be

—Сила, соразмерная препятствиям.

—Достаточное течение времени.

—Справедливое поле испытания; такое как продолжительность времени, адекватные случаи и возможности для добродетельных объединиться.

5.) Эти вещи отрицаются добродетели в этой жизни, так что ее тенденции, хотя и реальны, сдерживаются.

6.) But it may have all requisite advantages hereafter.

—Вечности будет достаточно долго.

—Добрые люди объединятся; как они не могут сделать сейчас, будучи рассеянными по земле и не зная друг друга.

—Другие порядки добродетельных существ присоединятся; ибо сама природа добродетели есть связь союза.

7.) Тенденция такого порядка вещей, насколько она видна порочным существам в любой части вселенной, была бы к исправлению всех, кто был способен к этому, и их возвращению к добродетели.

8.) Все это идет к тому, чтобы показать, что препятствия для добродетели случайны, и что ее благотворные тенденции являются Божьими декларациями в ее пользу.

9.) Если предыдущие соображения покажутся слишком спекулятивными, мы можем легко прийти к тому же результату, размышляя о верховенстве, которого достигла бы любая земная нация благодаря полной добродетели в течение многих веков.

ЗАМЕЧАНИЯ.
Рассмотрим теперь общую систему религии. Правление миром едино; оно нравственно; добродетель в конце концов восторжествует над нечестием; и чтобы увидеть важность и уместность такого устройства, нам достаточно рассмотреть, каково было бы состояние вещей, если бы порок имел эти преимущества, или добродетель — обратное.

Objec. Why may not things be now going on in other worlds, and continue
 always to go on in this world, in the same mixed and disordered
 state as at present?

Ans. We are not proving that God’s moral government is perfect, or the truth
 of religion, but only seeing what there is in the course of nature, to
 confirm it, supposing it to be known. Were there nothing to judge by,
 but the present distribution of pleasure and pain, we should have no
 ground to conclude that hereafter we should be rewarded or punished
 exactly according to our deserts. But even then there would be no
 indication that vice is better than virtue. Still the preceding observations
 confirm the doctrine of future retribution; for,

1.) Они показывают, что Автор природы не безразличен к добродетели и пороку.

2.) Что будущая распределительная справедливость отличалась бы не по роду, а только по степени от нынешнего правления Бога. Это был бы эффект, к которому мы видим тенденцию.

3.) Что более высокие награды и наказания могут быть в будущем.

4.) Что мы должны ожидать, что так оно и будет; потому что тенденции порока и добродетели неизменны, в то время как препятствия лишь искусственны.

РЕЗЮМЕ.
[Это перечисляет шаги аргументации в предыдущей главе в максимально сжатой форме.]

ГЛАВА IV. О СОСТОЯНИИ ИСПЫТАНИЯ.

Доктрина испытания охватывает несколько частностей. Но самое распространенное понятие заключается в том, что наши будущие интересы зависят от нас самих. И что у нас есть возможности как для хорошего, так и для плохого поведения, и искушения к тому и другому.

Это не совсем то же самое, что наше нахождение под нравственным правлением; ибо оно предполагает соблазн к злу и трудности в том, чтобы быть добрым.

Следовательно, требует рассмотрения само по себе.

Доктрина. Естественное правление Бога в этом мире подвергает нас испытанию относительно вещей этого мира; и, таким образом, подразумевает, чему учит религия, что Его нравственное правление подвергает нас испытанию относительно будущего мира.

I. Насколько мы искушаемы делать то, что повредит нашим будущим временным интересам, настолько мы находимся под испытанием относительно этих интересов.

1. Присоединение удовольствий и болей к действиям, как хорошим или плохим, и предоставление нам возможности предвидеть их эффект, подразумевает, что наши интересы, по крайней мере частично, зависят от нас самих.

2. Мы часто виним себя и других за зло, как результат неправомерного поведения.

3. Совершенно точно, что мы часто упускаем возможное добро и навлекаем на себя зло не из-за отсутствия знания лучшего, а по нашей вине.

4. Каждый говорит об опасностях для молодых людей, исходящих от других причин, нежели невежество.

II. Эти естественные или временные испытания аналогичны нашему нравственному и религиозному испытанию.

1. In both cases, what constitutes the trial, is either in our circumstances
 or in our nature.

1.) Некоторые поступали бы правильно, если бы не сильные или необычные искушения.

2.) Другие будут искать зла и сходить со своего пути ради порочного потакания, когда нет внешних искушений.

3.) Но даже те, кто ошибается из-за искушения, должны иметь внутри то, что делает их восприимчивыми к искушению.

4.) Так что мы находимся в подобном состоянии испытания в отношении как нынешних, так и будущих интересов.

2. If we proceed to observe how mankind behave in both capacities, we see
 the same analogy.

1.) Некоторые едва ли смотрят дальше сиюминутного удовлетворения.

2.) Некоторые движимы своими страстями вопреки своему лучшему суждению и слабым решениям.

3.) Некоторые бесстыдно продолжают открытый порок.

4.) Некоторые упорствуют в злодеянии, даже под сильными опасениями будущего страдания.

3. The analogy is no less plain in regard to the influence of others upon us.

1.) Плохой пример.

2.) Неправильное воспитание.

3.) Искажения религии.

4.) Общая распространенность ошибок относительно истинного счастья.

4. В обоих случаях небрежность и глупость приносят трудности, так же как и порок.

III. Недостатки, от которых мы страдаем из-за нашего падшего и беспорядочного состояния, одинаковы в отношении как земных, так и будущих интересов.
Этот недостаток не дает оснований для жалоб; ибо,

1. Мы можем ухитриться проводить наши дни в комфорте и мире.

2. И так же мы можем обрести безопасность и комфорт религии.

3. Мы могли бы с таким же успехом жаловаться, что мы не являемся более высоким порядком существ.

ЗАМЕЧАНИЯ.

1. It is thus proved that the state of trial, which religion says we are in, is
 credible; for it exactly corresponds to what we see.

1.) Если бы от рождения до смерти мы находились в постоянной безопасности наслаждения, без заботы или правильности, это было бы презумпцией против религии.

2.) Можно было бы, если бы у нас не было опыта, настаивать на том, что бесконечно доброе Существо не подвергло бы нас опасности страдания. Это действительно трудность, и она должна оставаться таковой; но все же ход природы таков, каков он есть.

3.) Страдания, которые мы навлекаем на себя, не более неизбежны, чем наше поведение.

2. Было доказано, что мы находимся в опасности неудачи в отношении наших интересов, как нынешних, так и будущих.

3. Суть всего в том, что, поскольку нынешние наслаждения и почести не навязываются нам вопреки неправомерному поведению, так это может быть и в отношении того главного и конечного блага, которое предлагает религия.

ГЛАВА V. ИСПЫТАНИЕ, ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ ДЛЯ НРАВСТВЕННОЙ ДИСЦИПЛИНЫ И СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ.

Почему мы должны быть помещены в состояние, о котором говорилось в последней главе, — это вопрос, на который нельзя ответить. Может быть, мы не смогли бы понять, если бы нам сказали. И если бы могли, знание этого прямо сейчас могло бы нам навредить. Это, безусловно, согласуется с праведным правлением Бога.

Религия говорит нам, что мы помещены так для того, чтобы стать квалифицированными для лучшего состояния.

Это, хотя и очень частичный ответ на вопрос, почему мы так помещены, отвечает на бесконечно более важный вопрос, а именно: в чем наше дело здесь?

I. Мы помещены в это состояние испытания для нашего совершенствования в добродетели, как необходимой квалификации для будущей безопасности и счастья.

1. Every creature is designed for a particular way of life.

1.) Счастье зависит от соответствия между природой существа и его обстоятельствами.

2.) Характер человека мог бы быть изменен настолько, чтобы сделать его неспособным к счастью на земле.

3.) Или он мог бы быть помещен, не меняя своей природы, в мир, где он должен быть несчастным из-за отсутствия надлежащих объектов, соответствующих его желаниям.

4.) Так что, не определяя, каково будущее состояние добрых людей, мы знаем, что должны быть необходимые квалификации, чтобы сделать нас способными наслаждаться им.

2. Human beings are so constituted as to become fit for new and different
 conditions.

1.) Мы не только приобретаем идеи, но и накапливаем их.

2.) Мы можем стать более искусными в любом виде деятельности.

3.) И можем вносить устойчивые изменения в наш нрав.

4.) Мы можем формировать привычки — как телесные, так и ментальные.

As these operate in producing radical changes in human character, we will
 look for a moment at the process.

—Ни восприятия, ни знания не являются привычками; хотя они необходимы для их формирования.

—Однако существуют привычки восприятия и привычки действия: первые пассивны, вторые активны.

—Привычки тела производятся внешними актами, а привычки ума — осуществлением принципов; т. е. их реализацией.

—Решения поступать хорошо — это акты, и они могут помочь в формировании хороших привычек. Но простое теоретизирование и создание картин в уме не только не помогают, но могут ожесточить ум к противоположному курсу.

—Пассивные впечатления при повторении становятся слабее. Так знакомство с опасностью уменьшает страх.

—Hence active habits may be formed and strengthened, by acting according
 to certain motives or excitements, which grow less sensibly felt
 and less and less felt, as the habit strengthens.

· Так вид бедствия возбуждает пассивную эмоцию жалости и активный принцип благожелательности. Но поиск случаев бедствия для их облегчения вызывает уменьшенную чувствительность при виде страдания, и более сильную благожелательность и способность в его облегчении.

· Так наставление, опыт и пример, если им следовать, производят добро; если нет — ожесточают.

5.) Формирование привычки может быть незаметным и даже необъяснимым, но сама вещь является предметом достоверного опыта.

6.) Как только привычка сформирована, действие становится легким и часто приятным: противоположные склонности становятся слабее: трудности меньше: а случаи — чаще.

7.) Таким образом, формируется новый характер, в нескольких отношениях.

3. We should not have these capacities for improvement and for the reconstruction
 of character, if it were not necessary.

1.) They are necessary, even as to this life.

—Мы не квалифицированы, поначалу, для зрелой жизни: понимание и сила приходят постепенно.

—Если бы мы обладали ими в полной мере при рождении, мы были бы поначалу отвлечены и сбиты с толку, и наши способности были бы бесполезны до опыта. Не зная никакого занятия, мы не могли бы обеспечить себя.

—Так что человек — это несформированное, незаконченное существо, даже в отношении этого мира, пока он не приобретет знания, опыт и привычки.

2.) Provision is made for our acquiring, in youth, the requisite qualities for
 manhood.

—Children learn, from their very birth,

· Природа и использование объектов.

· Подчинения семейной жизни.

· Правила жизни.

—Некоторое из этого обучения приобретается так незаметно, что кажется инстинктом, но некоторое требует большой заботы и труда, и делания вещей, к которым мы испытываем отвращение.

—В зависимости от того, как мы действуем в этот формирующий период, формируется наш характер; и определяется наша способность к различным станциям в обществе.

—Упущенные ранние возможности не могут быть восстановлены.

3.) Our state of discipline throughout this life, for another, is exactly of the
 same kind: and comprehended under one general law.

—If we could not see how the present discipline fitted us for a higher
 life, it would be no objection.

· Мы не знаем, как пища, сон и т. д. увеличивают тело ребенка; и мы не ожидали бы такого результата до опыта.

· Также дети не понимают необходимости упражнений, умеренности, сдержанности и т. д.

—Мы таким образом видим общую аналогию Провидения, указывающую на то, что нынешняя жизнь является подготовительной.

4. If virtue is a necessary qualification for future happiness, then we see our
 need of the moral culture of our present state.

1.) Analogy indicates that our future state will be social.

—Природа не дает ни тени неразумности в библейском учении о том, что это будущее сообщество будет находиться под более непосредственным правлением Бога.

—Ни малейшего доказательства того, что его члены не будут требовать осуществления правдивости, справедливости и т. д. друг к другу; и того характера, который является результатом практики таких добродетелей.

—Безусловно, вселенная находится под нравственным правлением; и добродетельный характер должен, каким-то образом, быть условием счастья в том состоянии.

2.) We are deficient, and in danger of deviating from what is right.

—У нас есть желания внешних объектов.

—Времена, степени и т. д. удовлетворения этих желаний по праву подлежат контролю нравственного принципа.

—Но этот принцип ни возбуждает их, ни предотвращает их возбуждение.

—Они могут существовать, когда они не могут быть законно удовлетворены, или удовлетворены вообще.

—Когда желание существует, а удовлетворение незаконно, мы искушаемы.

3.) The only security is the principle within.

—Укрепление этого уменьшает опасность.

—It may be strengthened, by discipline and exercise.

· Отмечая примеры.

· Внимая правильному, а не предпочтению.

· Рассматривая наши истинные интересы.

—Когда улучшено, оно становится, пропорционально своей силе, нашей безопасностью от опасностей естественных склонностей.

—Добродетель, ставшая привычной благодаря дисциплине, есть улучшенная добродетель; и улучшенная добродетель должна производить увеличенное счастье, если правление миром нравственно.

4.) Even creatures made upright may fall.

—Падение праведного существа не объясняется природой свободы; ибо это было бы лишь сказанием, что событие произошло, потому что оно могло произойти.

—Но из самой природы склонностей.

—Конечно совершенное существо имело бы склонности, соответствующие его окружению; его пониманию; и его нравственному чувству; и все это в надлежащих пропорциях.

—Такое существо имело бы склонности, хотя объект мог не присутствовать, или потакание могло быть противно его нравственному чувству; и это имело бы некоторую тенденцию, как бы мала она ни была, побудить к удовлетворению.

—Тенденция увеличивалась бы частотой случаев; и еще больше малейшим потаканием, даже в мысли; пока, при особых конъюнктурах, она не стала бы эффектом.

—Первое прегрешение могло бы так совершенно расстроить конституцию и изменить пропорции сил, что привело бы к повторению нарушений; и, следовательно, к построению плохих привычек и развращенного характера.

5.) On the contrary, a finitely perfect being may attain higher virtue, and
 more security, by obeying the moral principle.

—Ибо опасность уменьшалась бы из-за увеличенной покорности склонностей.

—Нравственный принцип приобретал бы силу через упражнение.

6.) Thus vice is not only criminal, but degrading; and virtue is not only
 right, but improving.

—Степень улучшения может быть такой, что опасность грешения может быть почти бесконечно уменьшена.

—И все же безопасностью всегда могут быть привычки, сформированные в состоянии дисциплины; делая такое состояние совершенно подходящим и необходимым.

7.) This course of reasoning is vastly stronger when applied to fallen and
 corrupt creatures.

—Праведные нуждаются в улучшении; падшие должны быть обновлены.

—Дисциплина целесообразна для одних; необходима для других; и более сурового рода.

II. Нынешний мир особенно подходит для такой дисциплины, в которой мы нуждаемся.

1. Окружающие беды имеют тенденцию производить умеренность, практическое знание и т. д., очень отличающиеся от простого спекулятивного знания о нашей подверженности пороку и страданию.

2. Наш опыт в этом мире, с правильными взглядами и практикой, может оставить вечные впечатления для добра.

3. Каждый акт самоправления в осуществлении добродетели должен, из самого устройства нашей природы, формировать привычки добродетели и более интенсивный добродетельный принцип.

4. Решительное и настойчивое сопротивление частным и сильным искушениям есть продолженный акт добродетели, и это в более высокой степени, чем если бы соблазн был преходящим и слабым.

5. Self-denial is not essential to virtue, but is almost essential to discipline and
 improvement.

1.) Потому что действия, материально добродетельные, которые не имеют трудности, но согласуются с нашими склонностями, могут быть сделаны просто из склонности, и поэтому не быть действительно добродетельными.

2.) Но когда они делаются перед лицом опасности и трудности, добродетельность увеличивается и подтверждается в привычку.

Objec. 1. As our intellectual or physical powers may be overtasked, so may our moral.

Ans. This may be so in exceptional cases, but it does not confute the argument.
 In general, it holds good. All that is intended to be proved is, that this
 world is intended to be a state of improvement, and is fitted for it.

1.) Некоторые науки, которые сами по себе являются высоко улучшающими, требуют испытывающей меры внимания, которой некоторые не подчинятся.

2.) Признается, что этот мир дисциплинирует многих к пороку: но эта порочность многих — это именно то, что делает мир добродетельной дисциплиной для добрых людей. Всю цель помещения человечества в такие условия мы не знаем; но эти вещи очевидны — добродетели некоторых осуществляются: — и так осуществляются, чтобы быть улучшенными: и улучшенными сверх того, чем они были бы в совершенно добродетельном сообществе.

3.) То, что все, или даже большинство, не улучшаются, не является доказательством того, что их улучшение не было предназначено. Из семян и животных ни одно из миллиона не достигает совершенства; однако те, которые достигают, очевидно отвечают цели, для которой они были предназначены. Видимость расточительства в отношении семян и т. д. столь же необъяснима, как и гибель нравственных агентов.

Objec. 2. Rectitude arising from hope and fear, is only the discipline of
 self-love.

Ответ: Послушание есть послушание, хотя и побуждаемое надеждой или страхом: и курс такого послушания формирует привычку к нему: и отчетливые привычки различных добродетелей, путем подавления склонности всякий раз, когда справедливость, правдивость и т. д. требуют. Кроме того, правдивость, справедливость, уважение к Божьей власти и личный интерес совпадают; и каждый, отдельно, является справедливым принципом. Начало доброй жизни с любого из них, и упорство, производит тот самый характер, который соответствует нашим отношениям с Богом и обеспечивает счастье.

Objec. 3. The virtues requisite for a state of afflictions, and produced by it, are
 not wanted to qualify us for a state of happiness.

Ответ: Таков не вердикт опыта. Пассивное подчинение существенно для правильного характера. Процветание само по себе порождает экстравагантные желания; и воображение может производить столько же недовольства, сколько и фактическое состояние. Следовательно, хотя нам, возможно, не понадобится терпение на небесах, нам понадобится тот нрав, который формируется терпением. Себялюбие всегда совпадало бы с Божьими заповедями, когда наш интерес был правильно понят; но оно подвержено ошибке. Поэтому привычки смирения необходимы для всех существ; и надлежащая дисциплина для смирения — это скорбь.

Objec. 4. The trouble and danger of such discipline, might have been avoided
 by making us at once, what we are intended to become.

Ответ: То, чем мы должны быть, есть эффект того, что мы должны делать. Естественное правление Бога устроено не для того, чтобы спасти нас от беды или опасности, а для того, чтобы дать нам возможность и склонить нас пройти через них. Для нас так же естественно искать средства для получения вещей, как и искать сами вещи; и в мирских вещах мы оставлены на наш выбор, улучшать ли наши способности и тем самым улучшать наше состояние, или пренебрегать улучшением и тем самым оставаться без выгоды. Аналогия, следовательно, делает то же самое устройство достоверным, относительно будущего состояния.

III. Это состояние дисциплины может быть необходимым для демонстрации характера.

1. Не для всеведущего Существа, а для Его творения, или части его, и многими способами, которые мы не знаем.

2. Это может быть средством в распоряжении людьми в соответствии с характером.

3. И в показе творению, что они так распоряжены.

4. Такая демонстрация характера, безусловно, вносит большой вклад в общий ход вещей, рассматриваемый в этой главе.

ГЛАВА VI. О НЕОБХОДИМОСТИ КАК ВЛИЯЮЩЕЙ НА ПОВЕДЕНИЕ.

Фаталисты не имеют права возражать против христианства, ибо они, конечно, считают эту доктрину совместимой с тем, что они видят в природе.

Вопрос в том, не является ли она в равной степени совместимой с тем, чему учит христианство.

Аргументировать на предположении о такой великой нелепости, как необходимость, озадачивает; и неясность и загадочность аргумента должны поэтому быть извинены.

I. Необходимость не уничтожает доказательство разумного Автора и Правителя мира.

1. It does not exclude design and deliberation.

1.) This is matter of actual experience and consciousness.

—Необходимость не объясняет существование чего-либо, но является лишь обстоятельством, относящимся к его происхождению. Приведем случай дома: фаталист признает, что у него был строитель, и единственный вопрос был бы: был ли он обязан строить его так, как он это сделал?

2.) То же самое касается конструкции мира. Сказать, что он существует по необходимости, должно означать, что у него был создатель, который действовал по необходимости: ибо необходимость — это лишь абстрактное понятие, и не может ничего сделать.

3.) Мы говорим, что Бог существует по необходимости, потому что мы интуитивно различаем, что должно быть бесконечное Существо, предшествующее всем причинам; но мы не можем сказать, что все существует так. Тот факт, что многие изменения в природе производятся изобретательностью человека, является доказательством этого.

4.) Таким образом, хотя фаталист не хочет означать под необходимостью агента, действующего необходимо, он обязан означать это.

5.) И также следует, что то, что вещь делается по необходимости, не исключает замысла.

2. It does not exclude a belief that we are in a state of religion.

1.) Suppose a fatalist to educate a child on his own principles,—viz.: that
 he cannot do otherwise than he does; and is not subject to praise or
 blame.
 (It might be asked, would he, if possessed of common sense, so educate
 his child?)

—Ребенок был бы в восторге от своей свободы; но вскоре оказался бы вредителем и пошел бы к разрушению.

—Он встретил бы проверки и отпоры, которые научили бы его, что он подотчетен.

—Он был бы, в конце концов, убежден либо в том, что его доктрина была неверна, либо в том, что он рассуждал неубедительно о ней, и неправильно применил ее.

2.) Применение фатализма к практике, любым другим способом, оказалось бы столь же ошибочным: например, что ему не нужно заботиться о своей жизни.

3.) No such absurdity follows the doctrine of freedom.

—Рассуждение на этом основании оправдано всем опытом.

—Конституция вещей такова, как если бы мы были свободны.

4.) Если доктрина необходимости истинна, и все же, когда мы применяем ее к жизни, всегда вводит нас в заблуждение; как тогда мы можем быть уверены, что она не ввела бы нас в заблуждение в отношении будущих интересов?

5.) Из этого следует, что если есть доказательства религии на предположении о свободе, они столь же убедительны на предположении о необходимости.

3. It does not refute the notion that God has a will and a character.

1.) Это не мешает нам иметь волю и характер; быть жестокими, или благожелательными, или справедливыми и т. д.

2.) Если необходимость приводится как оправдание преступления, она в равной степени оправдывает наказание преступления; ибо если она уничтожает грех одного, она уничтожает грех другого.

3.) Само предположение о несправедливости наказания за преступление показывает, что мы не можем избавиться от понятия справедливости и несправедливости.

Objec. If necessity be reconcilable with the character of God, as portrayed in
 Christianity, does it not destroy the proof that he has that character;
 and so destroy the proofs of religion?

Ответ. Нет. Счастье и страдание — это не наша судьба, а результат нашего поведения. Божественное правление — это правление отца и судьи; и его естественным принципом правления должны быть истинность и справедливость. Мы перейдем к тому, чтобы показать, что,

II. Необходимость не разрушает доказательств религии.

1. It is a plain fact that God rewards and punishes.

1.) Он наделил нас нравственной способностью, с помощью которой мы различаем действия, одобряем или не одобряем их и т. д.

2.) Это подразумевает правило, особого рода правило; т. е. такое, от которого мы не можем отступить, не осудив самих себя.

3.) Веления нашей нравственной способности — это законы Бога, подкрепленные санкциями. Она не только пробуждает чувство долга, но и чувство безопасности при послушании и опасности при непослушании; и это является явной санкцией.

4.) Божественное правление должно соответствовать природе, которую он нам дал; и мы должны сделать вывод, что в конечном итоге счастье последует за добродетелью, а страдание — за пороком.

5.) Отсюда религиозное поклонение является долгом, хотя бы как средство поддержания чувства этого правления.

6.) No objection from necessity can lie against this course of proof.

— Заключение полностью и непосредственно вытекает из фактов; не из того, что могло бы показаться нам подобающим, а из того, что его действия говорят нам о его воле.

2. Natural religion has external evidence which necessity, if true, does not
 affect.

1.) Suppose a person convinced of the truths of natural religion, but
 ignorant of history, and of the present state of mankind, he would
 inquire:

— Как появилась эта религия?

— Насколько распространилась вера в нее?

— Если бы он обнаружил, что кто-то полностью предложил ее как дедукцию разума, тогда, хотя ее доказательства, основанные на разуме, не были бы ослаблены, ее история не предоставила бы никаких дополнительных доказательств.

2.) But such an one would find, on the contrary,

— Что по сути она исповедовалась во всех странах.

— И может быть прослежена через все века.

— И не была выведена путем рассуждений, а была открыта.

3.) These things are of great weight.

— Показывая, что естественная религия соответствует здравому смыслу человечества.

— И либо то, что она была открыта, либо она сама навязывается уму.

— Грубое состояние ранних веков ведет к убеждению в том, что она была открыта, и таково мнение ученых.

3. Early pretences to revelation indicate some original real one from which
 they were copied.

— История откровения так же стара, как сама история.

— Такой факт является доказательством религии, против которого нет никаких предубеждений.

— И указывает на откровение, предшествующее изучению книги, в которой оно якобы содержится; и независимое от всех соображений о том, что оно было искажено или омрачено баснями.

4. Таким образом, очевидно, что внешнее свидетельство религии значительно; и на него не влияет доктрина необходимости.

ЗАМЕЧАНИЯ.

1. The danger of taking custom, &c. for our moral rule.

1.) Мы все подвержены предрассудкам.

2.) Разум может быть ослаблен, извращен или проигнорирован.

3.) Рассматриваемый вопрос имеет бесконечное значение.

2. Вышеизложенные наблюдения сводятся к практическому доказательству.

Objec. Probabilities which cannot be confuted, may be overbalanced by
 greater probabilities: much more by demonstration. Now, as the
 doctrine of necessity must be true, it cannot be that God governs us
 as if we were free when he knows we are not.

Ответ. Это подводит дело к сути, и от ответа нельзя уклониться, а именно: что все устройство и ход вещей показывают, что это рассуждение ложно, в чем бы ни заключалась ошибка. Доктрина свободы показывает, где именно — а именно: в предположении, что мы являемся необходимыми агентами, тогда как на самом деле мы свободны. Признавая доктрину необходимости, ошибка явно заключается в отрицании того, что необходимые агенты несут ответственность; ибо то, что они вознаграждаются и наказываются, неоспоримо.

Заключение. — Из этого следует, что необходимость, если она верна, не доказывает, что Бог не сделает своих творений счастливыми или несчастными в соответствии с их поведением, и не разрушает доказательств того, что он это сделает. То есть необходимость, практически говоря, ложна.

ГЛАВА VII. БОЖЕСТВЕННОЕ ПРАВЛЕНИЕ КАК НЕСОВЕРШЕННО ПОСТИГАЕМАЯ СИСТЕМА.

Нравственное правление как факт было рассмотрено; нам остается устранить возражения против его мудрости и благости. То, что вещь истинна, не доказывает, что она хороша.

Рассуждая о его истинности, аналогия могла лишь показать его достоверность. Но если нравственное правление признается как факт, аналогия делает достоверным то, что это схема или система, и что человеческое понимание ее неизбежно настолько ограничено, что недостаточно для определения ее несправедливости.

Мы обнаружим, что это так.

Доктрина. В предположении, что Бог осуществляет нравственное правление, аналогия природы учит, что это должна быть система, причем такая, которая совершенно выходит за рамки нашего понимания.

I. Устройство природы — это система; и аналогия делает достоверным, что нравственное правление — это система.

1. Части любопытным образом соответствуют друг другу; индивиды — индивидам, виды — видам, события — событиям; и все это как непосредственное, так и отдаленное.

2. This correspondence embraces all the past, and all the future; including
 all creatures, actions, and events.

1.) Нет такого события, которое не зависело бы в своем возникновении от чего-то еще, нам неизвестного; мы не можем дать полный отчет ни об одной вещи.

2.) Вещи, казалось бы, самые незначительные, представляются необходимыми для других, величайшей важности.

3. If such is God’s natural government, it is credible that such is his moral
 government.

1.) In fact they are so blended as to make one scheme.

— Одно служит другому, точно так же, как растительное царство служит животному, а наша животная организация служит нашей ментальной.

— Каждое действие Бога, кажется, выходит за рамки случая и имеет отношение к общему плану.

—There is evidently a previous adjustment.

· Периоды и т. д. для испытания людей.

· Инструменты справедливости.

· Виды возмездия.

2.) Целое включает в себя систему, очень малая часть которой нам известна: поэтому никакие возражения против какой-либо части не могут быть приняты.

3.) This ignorance is universally acknowledged, except in arguing against
 religion. That it ought to be a valid answer to objections against
 religion, we proceed to show.

— Предположим, утверждается, что всех зол можно было бы избежать путем постоянных вмешательств; или что таким образом можно было бы произвести больше добра; что было бы пределом того, что можно сказать: все же,

— Наше невежество оправдало бы религию от любых возражений, возникающих из-за кажущихся беспорядков в мире.

— Правление миром могло бы быть хорошим, даже при этих предположениях; ибо в лучшем случае они могли бы лишь предположить, что оно могло бы быть лучше.

— Во всяком случае, это лишь утверждения.

— Можно привести примеры, в вещах гораздо менее недоступных, явно невозможных предположений, которые не все видят таковыми: и никто, на первый взгляд.

4.) It follows that our ignorance is a satisfactory answer to all objections
 against the divine government.

— Возражение против акта Провидения, никак не связанного с чем-либо другим, как против несправедливого, не могло бы быть опровергнуто нашим невежеством.

— Но когда возражение делается против акта, связанного с другими и неизвестными актами, тогда наше невежество является полным ответом.

— Какая-то неизвестная связь или неизвестная невозможность может сделать акт не только хорошим, но и хорошим в высшей степени.

II. Рассмотрим некоторые частные вещи в естественном правлении Бога, подобные которым, как мы можем вывести по аналогии, содержатся в его нравственном правлении.

1. No ends are accomplished without means.

1.) Часто очень неприятные средства приносят самые желаемые результаты.

2.) Как средства производят цели, познается не разумом, а опытом.

3.) Во многих случаях до опыта мы ожидали бы противоположных результатов.

4.) Отсюда мы можем сделать вывод, что те вещи, против которых возражают в нравственном правлении Бога, производят добро.

5.) Очевидно, что то, что мы не видим, как средства производят добро, или их кажущийся противоположный эффект, не дает никаких оснований против их пригодности для производства добра.

6.) Они могут быть не только пригодными, но и единственными средствами достижения конечного блага.

Objec. Though our capacity of vice and misery may promote virtue, and our
 suffering for sin be better than if we were restrained by force, yet it
 would have been better if evil had not entered the world.

Ответ. Признается, что хотя греховные действия могут приносить пользу, воздержание от них принесло бы больше. У нас есть целительные боли, но боль не лучше здоровья.

2. Natural government is carried on by general laws.

1.) Природа показывает, что это лучше всего: все благо, которым мы наслаждаемся, существует потому, что есть общие законы. Они позволяют нам прогнозировать получение блага.

2.) Возможно, невозможно с помощью общих законов предотвратить все нарушения или исправить их.

3.) Direct interpositions might perhaps remedy many disorders arising
 under them, but this would have bad effects.

— Поощряя непредусмотрительность.

— Не оставляя нам никакого правила жизни.

—Every interposition would have distant effects: so that we could not
 guess what would be the whole result.

· Если ответят, что эти отдаленные эффекты также могли бы быть исправлены прямыми вмешательствами — это лишь пустые разговоры.

Objec. If we are so ignorant as this whole argument supposes, we are too
 ignorant to understand the proofs of religion.

Ответ. 1. Полное невежество в предмете исключает аргументацию, но частичное невежество — нет. Мы можем в разной степени знать характер человека и то, каким путем он, вероятно, будет преследовать определенные цели; и все же не знать, как он должен действовать, чтобы достичь этих целей. В этом случае возражения против его способа достижения целей могут быть опровергнуты нашим невежеством, хотя то, что он действительно действует определенным образом, поддается доказательству. Так мы можем иметь доказательства характера и целей Бога, и все же не быть компетентными судьями в отношении его мер. Наше невежество — хороший ответ на трудности религии, но не возражение против самой религии.

Ответ. 2. Если бы наше невежество обесценивало доказательства религии, так же как и возражения, все же неоспоримо, что нравственные обязательства остаются незатронутыми нашим невежеством относительно последствий послушания или нарушения. Последствия порока и добродетели могут быть не полностью известны, но достоверно, что они могут быть такими, как провозглашает религия: и эта достоверность является обязательством, с точки зрения благоразумия, воздерживаться от греха.

Ответ. 3. Наши ответы на возражения против религии не в равной степени справедливы против доказательств ее истинности.

[Ответы повторены.]

Ответ. 4. Наши ответы, хотя можно сказать, что они основаны на нашем невежестве, на самом деле таковыми не являются, а основаны на том, чему аналогия учит относительно нашего невежества, а именно: что оно делает нас некомпетентными судьями. Они основаны на опыте и на том, что мы действительно знаем; так что верить в религию — значит доверять опыту, а пренебрегать ею — значит поступать наоборот.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

1. The reasoning of the last chapter leads us to regard this life as part of a
 larger plan of things.

1.) Связаны ли мы с отдаленными частями вселенной, неизвестно; но совершенно ясно, что мы связаны, в большей или меньшей степени, с настоящим, прошлым и будущим.

2.) Мы явно находимся в центре системы, не фиксированной, а прогрессивной; и одинаково непостижимой, рассматриваем ли мы настоящее, прошлое или будущее.

2. Эта система содержит столько же удивительного, сколько и религия: ибо, безусловно, было бы так же удивительно, если бы вся природа возникла без Творца, как и то, что Творец должен существовать: и так же удивительно, если бы Творец действовал без всякого правила или системы, как и то, что он должен действовать с таковыми; или что он должен действовать по плохому правилу, а не по праведному.

3. Сама наша природа заставляет нас верить, что воля и характер Автора природы справедливы и добры.

4. Каков бы ни был его характер, он сформировал мир таким, какой он есть, и управляет им так, как он это делает, и определил нам нашу роль и долю.

5. Иррациональные существа исполняют свою роль и получают свою долю без размышлений, но существа, наделенные разумом, едва ли могут избежать размышлений о том, куда мы идем и что это за система, в центре которой мы находимся.

[Здесь следует краткое изложение книги.]

ЧАСТЬ II.

ГЛАВА I. ВАЖНОСТЬ ХРИСТИАНСТВА.

Каждый должен признать, что нам нужно откровение. Немногие, если вообще кто-то, могли бы вывести систему, даже естественной религии. Если бы они могли, нет никакой вероятности, что они бы это сделали. Те, кто мог бы, все равно чувствовали бы потребность в откровении. Говорить, что христианство излишне, так же дико, как говорить, что все счастливы.

Никакая точность в соблюдении естественной религии не может сделать христианство маловажным.

Если христианство от Бога, мы должны подчиняться, если только не знаем всех его причин для его дарования: а также того, что эти причины больше не существуют; по крайней мере в нашем случае. Этого мы знать не можем.

Важность христианства проявляется, если мы рассматриваем его

I. Как переиздание естественной религии.

1. It gives the moral system of the universe.

1.) Free from corruptions; teaching that

— Иегова сотворил все вещи.

— » управляет всеми вещами.

— Добродетель — его закон.

— Человечество будет судимо в соответствии с характером.

2.) Оно публикует свои факты авторитетно.

3.) С гораздо большей ясностью; например, доктрины о будущем состоянии: опасность греха: действенность покаяния.

4.) With the advantage of a visible church, distinguished from the world by
 peculiar institutions.

Objec. The perversions of Christianity, and the little good it has done.

Ответ. 1. Естественная религия не менее извращена и принесла меньше пользы.

2. Преимущества христианства не малы.

3. Зло, приписываемое ему, не является его эффектами. Вещи следует судить по их подлинным тенденциям.

4. Свет разума, не более чем откровение, принуждает к согласию.

5.) С дополнительным преимуществом, что каждый христианин обязан наставлять и убеждать других.

II. Как содержащее истины, не открываемые естественным разумом.

1. Способ спасения для погибших.

2. Обязанности, неизвестные ранее.

3. Our relations to the Son and Holy Ghost.

1.) Отсюда форма крещения.

2.) Благочестивое отношение к Христу и Святому Духу, основанное на наших отношениях с ними.

4. Способ внешнего поклонения.

III. Страшный риск пренебрежения христианством.

1. Те, кто считает естественную религию достаточной, должны признать, что христианство весьма важно.

2. Поскольку наши отношения со Христом стали известны, наше религиозное отношение к нему является очевидным обязательством.

3. Поскольку эти отношения реальны, нет оснований думать, что наше пренебрежение подобающим поведением по отношению к ним не будет сопровождаться такого же рода последствиями, как те, что следуют за пренебрежением обязанностями, известными разуму.

4. Если мы развращены и испорчены, и поэтому непригодны для небес, и если нам нужен Божий Святой Дух, чтобы обновить нашу природу, как может быть маловажным делом, используем ли мы средства для получения такой помощи?

5. Таким образом, если христианство истинно или хотя бы достоверно, крайне опрометчиво и самонадеянно относиться к нему легкомысленно.

ЗАМЕЧАНИЯ.

1. The distinction between positive and moral obligations.

1.) Для нравственных заповедей мы можем видеть причину: для положительных — нет.

2.) Нравственные обязанности таковы до повеления; положительные обязанности таковы, потому что повелены.

3.) Способ, которым обязанность становится известной, не делает ее нравственной или положительной.

2. The ground of regarding moral duties as superior to positive.

1.) Оба имеют характер нравственных повелений.

2.) If the two conflict, we must obey the moral.

— Положительные установления — это средства для нравственных целей.

— Цели более превосходны, чем средства.

— Послушание положительным установлениям не имеет ценности, кроме как исходящее из нравственного принципа.

3.) Как нравственные, так и положительные обязанности открыты, и поэтому находятся на одном уровне; но нравственный закон также вплетен в саму нашу природу, и поэтому его заповеди должны преобладать, когда они вступают в конфликт.

3. There is less necessity for determining their relative authority, than some
 suppose.

1.) Хотя человек склонен к внешней и ритуальной религии, ничто не может дать нам принятия Богом без нравственной добродетели.

2.) Писание всегда делает упор на нравственные обязанности.

3.) It is a great weakness, though very common, to make light of positive
 institutions, because less important than moral.

— Мы обязаны исполнять все Божьи повеления.

— Заповедь, чисто положительная, признанная исходящей от Бога, создает нравственное обязательство в строжайшем смысле.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
Это описание христианства показывает наш великий долг изучать Писания.

ГЛАВА II. ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ ПРОТИВ ОТКРОВЕНИЯ, РАССМАТРИВАЕМОГО КАК ЧУДОТВОРНОЕ.

Показав необходимость откровения, мы теперь рассматриваем предположения против него.

Аналогия природы обычно считается дающей предположения против чудес.

Считается, что они требуют более сильных доказательств, чем другие события.

I. Аналогия не дает никаких предположений против общей системы христианства.

1. Это не предположение против христианства, что оно не является открытием разума или опыта.

2. Nor is it a presumption against Christianity, that it contains things unlike
 the apparent course of nature.

1.) Мы не можем предполагать, что все в огромной вселенной точно такое же, как ход природы в этом маленьком мире.

2.) Даже в пределах нашего нынешнего знания мы видим много вещей, сильно отличающихся.

3. Если мы решим называть то, что не похоже на наш известный ход вещей, чудесным, все же это не делает его невероятным.

II. Нет никаких предположений против того, что такое откровение, которое мы сейчас назвали бы чудесным, было сделано в начале мира.

1. Тогда не было никакого хода природы в отношении этого мира.

2. Получил ли человек тогда откровение — это вопрос не чудес, а факта.

3. Сотворение было совсем иным проявлением силы, чем то, которое правит миром теперь, когда он создан.

4. Прекратилась ли сила формирования, когда был создан человек; или продолжалась и сформировала для него религию, — это просто вопрос о степени или мере, в которой была проявлена сила.

5. Таким образом, нет никаких предположений из аналогии против допущения, что человек имел откровение при сотворении.

6. Вся традиция и история учат, что он имел его, что составляет реальное и существенное доказательство.

III. Нет никаких предположений против чудес или чудесного откровения после того, как ход природы был установлен.

1. Такое предположение требует приведения какого-либо параллельного случая.

2. Это потребовало бы от нас знания истории какого-либо другого мира.

3. Даже тогда, если бы оно было взято только из одного другого мира, предположение было бы очень ненадежным.

Чтобы быть более конкретным,

1. There is a strong presumption against any truth till it is proved—which yet
 is overcome by almost any proof.

— Отсюда вопрос о предположении против чудес включает только степень предположения (а не то, является ли предположение специфическим для чудес) и то, является ли эта степень таковой, чтобы сделать их невероятными.

2. If we leave out religion, we are in total darkness as to the cause or circumstances
 on which the course of nature depends.

— Пять или шесть тысяч лет могли дать повод и причины для чудесных вмешательств Провидения.

3. Принимая во внимание религию, существуют особые причины для чудес; чтобы предоставить дополнительное наставление; чтобы засвидетельствовать истинность наставления.

4. Чудеса нельзя сравнивать с обычными событиями, а с необычными; землетрясениями, эпидемиями и т. д.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

1. Нет никаких аналогий, делающих чудеса невероятными.

2. Напротив, мы видим веские причины для них.

3. Нет никаких предположений против них, специфических для них, как отличающихся от других необычных явлений.

ГЛАВА III. НАША НЕСПОСОБНОСТЬ СУДИТЬ О ТОМ, ЧТО СЛЕДУЕТ ОЖИДАТЬ ОТ ОТКРОВЕНИЯ БОГА.

Помимо возражающих против доказательств христианства, есть много тех, кто возражает против его природы. Они говорят, что оно недостаточно полно: содержит глупые вещи: порождает суеверия: способствует тирании: не является общеизвестным: плохо организовано: фигуральный язык и т. д.

Признается, что если бы оно содержало аморальности или противоречия, они показали бы его ложность. Но другие возражения против религии, помимо возражений против ее доказательств, легкомысленны: как будет показано сейчас.

Пусть студент смотрит на силу доказательств, а не на какие-либо последствия, которые могут быть из них извлечены.

I. Писание информирует нас о системе правления в дополнение к материальным законам мира.

1. Если обе эти системы, физическая и нравственная, совпадают и образуют одно целое, то наша неспособность критиковать систему природы делает достоверным, что мы некомпетентны критиковать систему благодати.

2. Природа показывает много вещей, которых мы не ожидали бы до опыта.

3. Отсюда вполне вероятно, что так будет и в религии.

4. Если гражданин некомпетентен судить о правильности общих законов своего правительства, он в равной степени некомпетентен судить о том, когда и насколько эти законы должны быть приостановлены или изменены.

II. Мы не лучшие судьи того, как должно быть передано откровение.
Должно ли оно быть дано каждому человеку, или некоторым для других; или какой способ или степень доказательства должны быть даны; или должно ли знание быть дано постепенно или внезапно.

1. Мы не способны судить, сколько нового знания должно быть дано через откровение.

2. Ни насколько, ни каким образом Бог должен квалифицировать людей для передачи любого откровения, которое он мог бы сделать.

3. Ни должно ли доказательство быть достоверным, вероятным или сомнительным.

4. Ни должны ли все получать от него одинаковую пользу.

5. Ни должно ли оно быть в письменной или устной форме. Если скажут, что если бы оно не было в письменной форме, оно не достигло бы своей цели: я спрашиваю, какой цели? Кто знает, какие цели лучше всего подошли бы общему правлению Бога?

6. Все это показывает, что абсурдно возражать против частных вещей в откровении как неподходящих.

III. Отсюда единственный вопрос относительно истинности откровения заключается в том, является ли оно откровением.

1. Никакие неясности и т. д. не могли бы опровергнуть авторитет откровения.

2. Оно может быть опровергнуто только путем аннулирования доказательств.

3. Хотя доказательства могли бы быть показаны менее сильными, чем утверждается, оно все равно должно контролировать наше поведение.

IV. Способы аргументации, которые совершенно справедливы в отношении других книг, не таковы в отношении Библии.

1. Мы являемся компетентными судьями обычных книг, но не Писания.

2. Нашим единственным запросом должно быть выяснение смысла.

3. In other books, internal improbabilities weaken external proof; but in
 regard to revelation, we scarcely know what are improbabilities.

1.) Те, кто судит Писание по предвзятым ожиданиям, будут воображать, что находят невероятности.

2.) And so they would by thus judging in natural things.

— Казалось бы очень невероятным до опыта, что человек должен быть лучше способен определять величины и движения небесных тел, чем он способен определять причины и способы лечения болезней, которые гораздо ближе его касаются.

— Или что мы иногда натыкаемся на вещь в одно мгновение, даже когда думаем о чем-то другом, что тщетно пытались обнаружить годами.

— Или что язык настолько подвержен злоупотреблению, что каждый человек может быть обманщиком.

— Или что животный инстинкт когда-либо должен быть выше разума.

V. Такие наблюдения применимы почти ко всем возражениям против христианства, как отличающимся от возражений против его доказательств.
Например, беспорядочный способ, которым некоторые в апостольскую эпоху использовали свои чудесные дары.

1. Это не доказывает, что акты не были чудесными.

2. Человек, обладающий любым таким даром, имел бы ту же власть над ним, которую он имел бы над любой другой способностью, и мог бы извратить его.

3. Сказать, почему он также не был наделен благоразумием, чтобы ограничить его использование, — это лишь сказать, почему Бог не дал более высокой степени чудесного дарования? Относительно чего мы не являемся компетентными судьями.

4. Бог не дарует свои естественные дары (память, красноречие, знание и т. д.) только тем, кто благоразумен и наилучшим образом использует их.

5. И мирское наставление педагогами обычно не дается наилучшим образом.

VI. Существует сходство между религией и природой в нескольких других отношениях.

1. В обоих случаях обычные и необходимые вещи просты; но чтобы «идти к совершенству» в любом из них, требуется точное и кропотливое изучение.

2. The hinderances to both religious and physical knowledge, are the same
 in kind. A more perfect knowledge may be brought about,

1.) Благодаря прогрессу обучения и свободы.

2.) Благодаря студентам, обращающим внимание на намеки, упускаемые большинством.

3. Не удивительно, что наше знание библейской истины должно быть малым; ибо естественный мир лежал открытым для осмотра тысячи лет, и все же только недавно были сделаны какие-либо великие открытия.

4. Возможно, эти научные открытия должны стать средством открытия и установления библейской истины.

Objec. The cases are not parallel; for natural knowledge is of no consequence,
 compared to spiritual.

Ответ. 1. Случаи параллельны; ибо естественное знание так же важно для нашего естественного благополучия, как духовное знание для нашего духовного благополучия.

Ответ. 2. Если бы случаи не были параллельны, существует множество других аналогий, которые показывают, что Бог не распределяет свои дары в соответствии с нашими представлениями об их ценности.

Objec. 2. If Christianity be intended for the recovery of men, why not sooner
 introduced, and more widely diffused?

Ans. The objection is just as strong against the natural sciences. Nay, if the
 light of nature and of revelation are both from the same source, we
 might expect that revelation would have been introduced and diffused
 just as it is.

1.) Средства от болезней известны лишь немногим, или не известны вовсе, ни кому-либо без заботы и изучения.

2.) Когда они предлагались первооткрывателями, их встречали насмешками, и использование отвергалось тысячами, которых они могли бы вылечить.

3.) Лучшие средства использовались неумело, и поэтому вызывали больше болезней.

4.) Их польза может приходить очень медленно.

5.) В некоторых случаях они могут быть совершенно неэффективными.

6.) Они могут быть настолько неприятными, что многие не согласятся использовать их, даже с перспективой излечения.

7.) Иногда средство может быть совершенно недоступным, если бы мы были готовы его принять.

Все это рассуждение может быть применено к христианству.

VII. Устранив все возражения против христианства, исходящие из того, что оно содержит вещи, которых мы не ожидали бы, мы теперь рассмотрим возражения против его морали.

1. Разум может судить о том, содержит ли откровение вещи, противоречащие справедливости, мудрости и т. д., как эти атрибуты преподаются естественной религией. Но никаких таких возражений не выдвигается, кроме тех, которые в равной степени осуждали бы устройство природы.

2. Существуют, действительно, частные заповеди для частных лиц, которые были бы аморальными, если бы не заповедь. Заповедь меняет природу действия.

3. Ни одно из них не противоречит неизменной морали. Нам никогда не приказывают культивировать принципы неблагодарности, вероломства и т. д.

4. Бог может приказать лишить жизни или собственности, потому что они принадлежат ему.

5. Единственная реальная трудность заключается в том, что такие повеления могут быть извращены нечестивыми для их собственных ужасных целей; и ввести в заблуждение слабых. Но такие возражения направлены не против откровения как такового, а против самой идеи религии как испытания.

6. Суть всего в том, что возражения против системы христианства не влияют на его истинность; поскольку нет возражений против его морали. Отсюда возражения против него, помимо его доказательств, легкомысленны. Возражения против доказательств будут рассмотрены в последующей главе, [т. е. гл. vii.].

ГЛАВА IV. ХРИСТИАНСТВО КАК НЕСОВЕРШЕННО ПОНИМАЕМАЯ СИСТЕМА.

В последней главе было показано, что мы могли бы ожидать заранее, что откровение будет содержать странные вещи и вещи, подверженные серьезным возражениям.

Это уменьшает силу таких возражений или, скорее, исключает их.

Но можно сказать, что это не показывает такие спорные вещи хорошими или достоверными.

Достаточным ответом [гл. vii. часть i.] на возражения против хода природы было то, что это система, несовершенно постигаемая.

Если христианство — это система, подобные возражения допускают подобный ответ.

[При изучении этой главы имейте в виду гл. vii. часть i.]

I. Христианство — это система, выходящая за рамки нашего понимания.

1. Общий план Бога состоит в том, чтобы вести вещи постепенно, так чтобы, наконец, каждый получил то, что он заслуживает.

2. Христианство — это частное устройство в рамках этого общего плана: является его частью и способствует его завершению.

3. It is itself a complicated and mysterious economy.

1.) Его устройства начались с грехопадения человека.

2.) Различные устроения, патриархальные, пророческие и т. д., были подготовительными к нему.

3.) В определенный момент в состоянии мира пришел Иисус Христос.

4.) Миссия Святого Духа была частью этой экономии.

5.) Христос теперь председательствует над ней и установит церковь, будет судить мир, передаст царство и т. д. и т. д.

4. Конечно, мы можем понять лишь немногое из такой системы.

5. Мы ясно видим из того, что открыто, что есть очень много неоткрытого.

6. Таким образом, очевидно, что мы так же мало способны судить о всей системе религии, как и о всей системе природы.

II. Как в материальных, так и в духовных вещах средства используются для достижения целей.

1. Отсюда вещь может казаться нам глупой, потому что мы не знаем ее объекта и цели.

2. То, что она кажется нам глупой, не является доказательством того, что она таковая.

III. Христианство осуществляется общими законами, не менее чем природа.

1. Why do we say there are laws of nature?

1.) We indeed know some such. But nothing of the laws of many things, e.g.

· Эпидемии.

· Штормы.

· Землетрясения.

· Разнообразие человеческих способностей.

· Ассоциация идей.

2.) Отсюда мы называем многие вещи случайными, которые, как мы знаем, не являются делом случая, а подчиняются общим законам.

3.) Мы можем лишь очень немного проследить вещи до их общих законов.

4.) Мы приписываем многие вещи таким законам только по аналогии.

2. Точно по тем же причинам мы говорим, что чудеса соответствуют общим законам мудрости Бога. Эти законы могут быть нам неизвестны; но не более, чем те, по которым некоторые умирают, едва родившись, или живут до старости, или обладают превосходным пониманием и т. д.

3. We see no more reason to regard the frame and course of nature as a
 scheme, than we have to regard Christianity as such.

1.) Если первое — это система, то христианство, если оно истинно, вероятно, было бы системой.

2.) Поскольку христианство открыто лишь частично и является устройством для достижения целей, конечно, нам в нем казались бы нерегулярности; точно так же, как мы видим в природе.

3.) Поэтому возражения против одного отвечаются таким же образом, как возражения против другого.

Ответив в предыдущей главе [гл. iii.] на возражения против христианства как факта, а в этой — как на общий вопрос мудрости и благости, следующее, что нужно сделать, — это обсудить возражения в частности.

Поскольку одно из них направлено против системы, как только что описано, оно будет рассмотрено здесь.

Objec. Christianity is a roundabout, and perplexed contrivance; just such as
 men, for want of understanding or power, are obliged to adopt, in
 their designs.

Ответ. 1.) Бог использует точно такие же сложные устройства в естественном мире. Тайна в природе столь же велика, как и в благодати.

2.) Мы не знаем, что является средствами, а что — целями.

3.) Естественный мир и его правление не фиксированы, а прогрессивны.

4.) Большой промежуток времени требуется для некоторых изменений; например, животные, овощи, геологические периоды и т. д.

5.) Одно состояние жизни является подготовкой и средством для достижения другого.

6.) Человек нетерпелив, но Иегова нетороплив.

ГЛАВА V. О ПОСРЕДНИКЕ И ИСКУПЛЕНИИ ЧЕРЕЗ НЕГО.

Ничто в христианстве не вызывает столько возражений, как положение, отведенное Христу; однако ничто не является более несправедливым. Весь мир демонстрирует посредничество.

I. Наше существование и все его удовлетворения происходят через посредство других.

1. Если так в естественном мире, почему не в духовном?

2. Возражение поэтому направлено не только против посредничества Христа, но и против всякого посредничества.

II. Мы не можем знать всех целей, ради которых Бог наказывает, ни того, кем он должен наказывать.

1. Будущее наказание может быть таким же естественным следствием греха, как сломанная конечность — следствием падения с обрыва.

2. Это не значит забирать наказание из рук Бога и отдавать его природе; это лишь различение обычных событий от чудесных.

III. В естественном провидении Бог предусмотрел, что плохие последствия действий не всегда следуют.

1. We may say God could have prevented all evil. But we see he permits it,
 and has provided relief, and even sometimes perfect remedies for it.

1.) Таким образом, плохие последствия легкомыслия на обрыве могут быть предотвращены другом, если мы не отвергнем его помощь.

2.) Мы сами можем сделать многое для предотвращения плохих последствий наших проступков.

3.) Еще больше, если нам помогают.

2. Это могло бы быть совершенно справедливо, если бы это было не так; но то, что это так, показывает сострадание, как отличающееся от благости.

3. Ход природы дает много примеров такого сострадания.

4. Таким образом, аналогия санкционирует устройство, с помощью которого разрушительные последствия порока или глупости могут быть предотвращены, по крайней мере в некоторых случаях.

5. Если последствия опрометчивых и необдуманных действий, которые мы едва ли называем порочными, часто так серьезны, мы можем опасаться, что плохие последствия будут больше, пропорционально тому, насколько больше нарушение.

6. Распутное пренебрежение всей религией, если религия существует, несравненно более предосудительно, чем просто небрежность, неосмотрительность и т. д. этой жизни.

7. Поскольку эффекты мирской неосмотрительности и порока часто являются страданием, разорением и даже смертью, никто не может сказать, каковы могут быть последствия богохульства, презрения к Богу и окончательного нераскаяния.

8. Никто не может сказать, насколько последствия такой великой нечестивости могут быть предотвращены в соответствии с вечным правилом права.

9. Все же, по аналогии, была бы некоторая надежда на возможность прощения.

IV. Нет вероятности, что что-либо, что мы могли бы сделать в одиночку, полностью предотвратило бы последствия наших нарушений.

1. Мы не знаем всех причин наказания, ни того, почему было бы уместно простить наказание.

2. Ни мы не знаем всех последствий порока, и поэтому не знали бы, как их предотвратить.

3. Порок ослабляет способности людей помогать себе самим.

4. Неправомерное поведение делает необходимым помощь, которая в противном случае не была бы нужна. Почему то же самое не должно быть в отношении наших будущих интересов?

5. Во временных вещах хорошее поведение в будущем не исправляет старых ошибок, почему оно должно исправлять их в отношении будущих вещей?

6. Если бы это было так во всех случаях, это противоречило бы всем нашим представлениям о правлении.

7. Нельзя было бы определить, в какой степени или в каких случаях это было бы так, даже если бы мы знали, что это может быть в некоторых случаях.

8. Действенность покаяния, как она выдвигается в противовес искуплению, противоречит общему чувству человечества; как показано распространенностью умилостивительных жертв.

V. В этом состоянии опасения, пробужденном светом природы, приходит откровение и учит положительно возможности прощения и безопасности.

1. Подтверждает наши страхи относительно непредотвращенных последствий греха.

2. Объявляет мир находящимся в состоянии разорения.

3. Что одного покаяния недостаточно для обеспечения прощения.

4. Что существует способ прощения через вмешательство.

5. Что Божье нравственное правление сострадательно, так же как и его естественное правление.

6. Что он предусмотрел через вмешательство посредника спасение людей.

7. Все это, кажется, ставит человека в странное состояние беспомощной деградации. Но не христианство ставит его в такое положение. Вся философия и история показывают, что человек деградировал и развращен.

VI. Писание, в дополнение к подтверждению тусклого свидетельства света природы, открывает Христа как посредника и умилостивительную жертву.

1. He is “that prophet.”

1.) Провозгласил волю Бога.

2.) Опубликовал заново закон природы.

3.) Учил с властью.

4.) Открыл правильный способ поклонения.

5.) Открыл точное использование покаяния.

6.) Открыл будущие награды и наказания.

7.) Дал нам совершенный пример.

2. He has a kingdom which is not of this world.

1.) Основал церковь.

2.) Управляет ею.

3.) Все, кто повинуется ему, являются ее членами.

4.) Каждый из них будет жить и царствовать с ним вечно.

3. He is a propitiatory sacrifice.

1.) Как его жертва становится действенной, нам точно не сказано.

2.) Предположения могут быть абсурдными; по крайней мере, не могут быть достоверными.

3.) Если кто-то жалуется на недостаток дальнейших наставлений, пусть предъявит свои требования на них.

4.) Некоторые, поскольку не могут объяснить, исключают это из своего вероучения; и рассматривают Христа только как учителя.

5.) Нам лучше принять пользу, не споря о том, как она была получена.

VII. Мы не являемся судьями до откровения, был ли необходим посредник и какова должна быть вся природа его служения.

1. Мы не знаем, как было бы назначено будущее наказание.

2. И не знаем всех причин, почему это было бы необходимо.

3. The satisfaction by Christ, does not represent God as indifferent whether
 he punishes the innocent or guilty.

1.) Мы видим в этом мире, что невинные вынуждены страдать за ошибки виновных.

2.) Но Христос страдал добровольно.

4. Though, finally, every one shall receive according to his own deserts;
 yet, during the progress of God’s scheme, vicarious sufferings may be
 necessary.

1.) Бог повелевает нам помогать другим, хотя во многих случаях это стоит нам страданий и труда.

2.) Страдания одного человека часто способствуют облегчению участи другого.

5. Заместительное искупление за грешников служит оправданию авторитета Божьих законов и удержанию людей от греха.

6. Возражения против заместительного страдания очевидно являются возражениями не против христианства, а против всего хода природы.

7. Таким образом, возражение сводится лишь к утверждению, что божественное устроение не является необходимым или подобающим, поскольку возражающий не считает его таковым; хотя он должен признать, что не является судьей и не мог бы понять, почему это должно быть необходимо, если бы это было так!

VIII. У нас нет оснований ожидать той же информации относительно Божьего поведения, какую мы имеем в отношении нашего собственного долга.

1. Бог наставляет нас через опыт.

2. Этот опыт, хотя и достаточен для наших целей, является бесконечно малой частью Его провидения.

3. Вещи, которые не поняты, включают Божье назначение и исполнение Христом; но то, что требуется от нас, нам ясно сообщено.

4. Даже причины христианских заповедей сделаны очевидными.

ГЛАВА VI. ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ НЕДОСТАТОК ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ОТКРОВЕНИЯ И ЕГО НЕУНИВЕРСАЛЬНОСТЬ.

Считалось позитивным аргументом против откровения то, что его свидетельства неадекватны и что оно не является повсеместно известным и признаваемым.

Но аргумент сводится лишь к тому, что Бог не оказал бы нам никакой милости, кроме как в таком виде и степени, которые мы сочли бы лучшими, и сделал бы точно то же самое для всех остальных.

Такое представление противоречит всякой аналогии.

I. Люди действуют в своих самых важных делах на основе сомнительных доказательств.

1. Часто совершенно невозможно сказать, какой из двух способов действия принесет больше удовольствия или выгоды.

2. Если бы это было возможно, мы не можем знать, какие изменения темперамента, пресыщения, плохого здоровья и т. д. могут произойти, чтобы разрушить наше удовольствие.

3. Мы не можем предвидеть, какие случайности могут все это пресечь.

4. К выбранному нами курсу действий могут прилагаться сильные возражения и трудности, которые, однако, все признали бы, не должны нас останавливать.

5. Мы можем, в конце концов, быть обмануты видимостью, или нашими страстями и т. д.

6. Люди считают разумным стремиться к выгоде, даже когда вероятности успеха против них.

II. Что касается того, что свет христианства не является универсальным.

1. Временное благо пользуется в очень разных степенях даже среди существ одного и того же вида.

2. Тем не менее, несомненно, что Бог правит.

3. Мы можем благоразумно или неблагоразумно использовать наши блага.

4. Иудейская религия не была универсальной.

5. Если предполагается, что христианство должно быть малым светом, сияющим в великой и широко распространенной тьме, это было бы совершенно единообразно с другими частями Божьего провидения.

6. Если некоторые имеют христианство настолько искаженным и интерполированным, что это заставляет вдумчивых людей сомневаться в нем, как это имеет место в некоторых странах; и если там, где оно чище всего, некоторые узнают из него гораздо меньше, чем могли бы, то существуют явные параллели в естественных Божьих установлениях.

7. Ни от кого не ожидается большего, чем это справедливо в его обстоятельствах.

8. Каждый обязан избавиться от своего невежества, насколько может, и наставлять своего ближнего.

9. Если бы откровение было универсальным по охвату и степени, различные понимания, воспитание, темпераменты, продолжительность жизни и внешние преимущества вскоре сделали бы знание о нем таким же различным, как оно есть в настоящее время.

III. Практические размышления.

First. That the evidence of religion is not such as unavoidably to convince all,
 may be part of our probation.

1. Это дает простор для мудрого или порочного использования нашего понимания. Точно так же, как это происходит в обычных делах.

2. Интеллектуальная невнимательность к столь серьезному вопросу так же аморальна, как непослушание после убеждения в истине.

Secondly. If the evidence is really doubtful, it puts us on probation.

1. Если бы человек сомневался, оказал ли ему определенный человек величайшую услугу или зависел ли от него весь его временный интерес, он не должен был бы относиться к этому человеку так, как если бы не было причин так думать.

2. Так что, если есть только причина опасаться, что христианство может быть истинным, мы в такой же мере обязаны исследовать и т. д., как были бы обязаны повиноваться, если бы знали, что оно истинно.

3. Учитывая бесконечную важность религии, нет большой разницы в том, каким должен быть образ жизни тех, кто убежден, и тех, кто сомневается в ее истинности. Их надежды и страхи одинаковы по роду, хотя и не по степени; и поэтому их обязательства во многом схожи.

4. Сомнения предполагают некоторое доказательство, вера — больше, а уверенность — еще больше. Каждое состояние должно влиять на наше поведение, и так оно и происходит в обычных вещах.

5. Это показывает умственный дефект — не видеть доказательств, если они не являются яркими; и испорченное сердце — не поддаваться влиянию, если они не являются подавляющими.

Thirdly. Difficulties as to believing religion, are no more a ground of complaint,
 than difficulties in practising it.

1. They constitute a wholesome discipline.

1.) В допущении того, что нечестный ум обманывает сам себя.

2.) В требовании веры и практики добродетели при некоторых неопределенностях.

2. В случае некоторых умов умозрительные трудности относительно доказательств религии являются главным испытанием. Полное убеждение в ее истинности принудило бы некоторых к послушанию.

Fourthly. The difficulties may be in the objector rather than in the religion.

1. Недостаточно серьезен, чтобы быть информированным.

2. Тайно желает, чтобы религия не была истинной.

3. Смотрит на возражения, а не на ответы.

4. Относится к предмету насмешливо.

Fifthly. The proof of Christianity is level to common men.

1. Они способны быть убежденными в существовании Бога и в своей моральной ответственности.

2. И они могут понять доказательства чудес и исполнение пророчеств.

3. Если они способны видеть трудность, они способны понять доказательство.

4. If they pick up objections from hearsay, and will not or cannot examine
 them thoroughly, they must remain ignorant, just as they do as to the
 sciences.

Objec. Our directions should be too plain to admit of doubt; like those of an
 earthly master.

Ответ: Земной господин хочет только, чтобы его работа была выполнена, и не заботится о состоянии сердца; но поскольку вся мораль состоит в состоянии сердца, эти случаи не параллельны.

Наконец. Достоверность того, что мы находимся в состоянии испытания, столь же велика, как достоверность существования какой-либо религии. Наше испытание может заключаться в том, решим ли мы информировать себя о своем долге, а затем — решим ли мы его исполнить. Именно так обстоит дело с временными вопросами. Чтобы понять, что лучше, часто требуется трудное размышление, и все же остаются сомнения: и отсутствие тщательного размышления или бездействие, даже когда могут быть сомнения, часто фатально.

ГЛАВА VII. ПОЗИТИВНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ХРИСТИАНСТВА.

Рассмотрев возражения как против общей схемы христианства, так и против отдельных доктрин в нем, остается только рассмотреть позитивные доказательства его истинности; т.е. чему учит аналогия в отношении этого доказательства.

Существует много доказательств христианства, помимо тех, что исходят от чудес или пророчеств, которые являются основными; охватывающих большое разнообразие доказательств, прямых и косвенных, и достигающих всех прошлых времен. Мы теперь рассмотрим доказательства от ЧУДЕС и ПРОРОЧЕСТВ.

I. Чудеса.

1. Bible history gives the same evidence for the miracles described, as for
 common events.

1.) Чудеса, очевидно, не добавлены для украшения, как речи историками и поэтами вкладываются в уста героев.

2.) Отчеты о них цитировались как подлинные различными писателями с того дня до наших дней.

3.) Эти отчеты подтверждаются последующими событиями; и только чудеса могут объяснить эти события.

4.) Единственный справедливый способ объяснения этих утверждений и их принятия в мире заключается в том, что вещи действительно произошли.

5.) Утверждения должны быть приняты до тех пор, пока они не опровергнуты, даже если они сомнительны.

2. Paul’s Epistles have evidences of genuineness, beyond what can attach to
 mere history.

1.) Дополнительное. Его доказательство совершенно обособлено. Он получил Евангелие не вместе с другими апостолами, а отдельно и прямо от Христа после Его вознесения.

2.) Своеобразное. Он говорит о чудесах Христа и других попутно, как об известных фактах, полностью принятых теми, кому он писал.

3. Christianity demands credence on the ground of its miracles, and was so
 received by great numbers, at the time and on the spot; which is the
 case with no other religion.

1.) Его первые новообращенные приняли его на этом основании.

2.) Невообразимо, чтобы они сделали это при такой страшной жертве, если бы не были полностью удовлетворены истинностью этих чудес.

3.) Такое исповедание и жертвы предоставляют тот же вид доказательств, как если бы они засвидетельствовали истинность чудес в письменном виде.

4.) Это реальное доказательство, ибо у них была полная возможность информировать себя.

5.) Это своего рода доказательство, отличное от прямой истории, хотя и той же природы.

6.) Люди подозрительны, а также доверчивы, и медленны верить вопреки своим интересам, как это делали они.

4. It lies upon unbelievers to show why all this array of proof is to be
 rejected; but in such an important concern we shall proceed to notice
 some possible objections.

Objec. 1. Enthusiasts make similar sacrifices for idle follies.

Ответ: 1. Это возражение игнорирует различие между мнениями и фактами. Страдание за мнение не является доказательством его истинности; но в подтверждение наблюдаемых фактов это является доказательством.

2. Энтузиазм ослабляет свидетельство, это правда, даже в отношении фактов; так же как и болезнь, в отдельных случаях. Но когда большое количество людей, не слабых и не небрежных, утверждает, что они видели и слышали определенные вещи, это является полнейшим доказательством.

3. Чтобы отвергнуть свидетельство на основании энтузиазма, требуется, чтобы засвидетельствованные вещи были невероятными; что не было показано в отношении религии, а скорее наоборот.

4. Религия — не единственная вещь, в отношении которой свидетели подвержены энтузиазму. В обычных делах мы добираемся до истины через свидетелей, хотя на них влияют партийный дух, обычай, юмор, романтика и т. д.

Objec. 2. Enthusiasm and knavery may have been combined in the apostles
 and first Christians.

Ответ: Такая смесь часто наблюдается и часто порицается в Писании; но не более в религиозных, чем в обычных делах. Люди во всех вопросах обманывают себя и других, в любой степени, однако человеческое свидетельство является хорошим основанием для веры.

Objec. 3. Men have been deluded by false miracles.

Ответ: Не чаще, чем при других притворствах.

Objec. 4. Fabulous miracles have historical evidence.

Ответ: 1. Если бы это было равно тому, что для чудес Писания, доказательство для последних не было бы ослаблено. Возражение на самом деле сводится к тому, что доказательство, которое не доказано как хорошее, разрушает доказательство, которое является хорошим и неопровергнутым! Или к тому, что если два человека с равной репутацией свидетельствуют в делах, не связанных друг с другом, и один доказан как ложный, другому нельзя верить!

2. Ничто не может опровергнуть свидетельство, кроме доказательства того, что свидетель некомпетентен или введен в заблуждение.

3. Против всех таких возражений должен быть поставлен тот факт, что христианство было слишком серьезным делом, чтобы позволить первым новообращенным быть небрежными в отношении его доказательств; а также то, что их религия запрещала им обманывать других.

II. Что касается доказательств от пророчества.

1. Неясность в отношении части пророчества не делает его недействительным, но для нас это так, как если бы эта часть не была написана или была утеряна. Мы можем не видеть исполнения всего пророчества, и все же видеть достаточно исполненного, чтобы воспринять в нем нечто большее, чем человеческое предвидение.

2. Длинная серия пророчеств, все применимые к определенным событиям, является доказательством того, что такие события были преднамеренными. Это отвечает на возражение, что конкретные пророчества не предназначались для применения так, как их применяют христиане. Мифологические и сатирические произведения очень напоминают пророчество. Теперь мы применяем притчу, или басню, или сатиру, просто видя, что она способна к такому применению. Так что если длинная серия пророчеств применима к нынешнему состоянию мира или к пришествию Христа, это доказательство того, что они были так задуманы. Кроме того, древние иудеи до Христа применяли пророчества к Нему, точно так же, как христиане делают сейчас.

3. If it could be shown that the prophets did not understand their own predictions,
 or that their prophecies are capable of being applied to other
 events than those to which Christians apply them, it would not abate the
 force of the argument from prophecy, even with regard to those instances.
 For,

1.) Чтобы знать весь смысл автора, мы должны знать весь смысл его книги, но знание смысла книги — это не знание всего ума автора.

2.) Если книга является компиляцией, авторы могут иметь смыслы глубже, чем видел составитель. Если пророки говорили по вдохновению, они не авторы, а писатели пророчества, и могли не знать всего, что намеревался Божественный Дух. Но исполнение пророчества показывает предвидение, более чем человеческое.

ЗАМЕЧАНИЕ.
Весь этот аргумент справедлив и реален; но не ожидается, что будут удовлетворены те, кто не подчинится недоумению и труду понимания его; или у кого нет достаточно скромности и справедливости, чтобы позволить аргументу иметь должный вес; или кто намеренно отбрасывает все исследование.

ОБЩИЙ АРГУМЕНТ

Мы теперь переходим к ОБЩЕМУ АРГУМЕНТУ, охватывающему как прямые, так и косвенные доказательства. Полное обсуждение потребовало бы тома и не может ожидаться здесь; но кое-что должно быть сказано, особенно потому, что большинство вопросов трудности в практических делах решаются доказательствами, возникающими из обстоятельств, которые подтверждают друг друга.

Утверждается, что Бог дал нам откровение, объявляющее Его моральным правителем; излагающее Его систему правления; и раскрывающее план восстановления человечества из греха и возвышения его к совершенному и окончательному счастью.

I. Рассмотрите это откровение как историю.

1. It furnishes an account of the world, as God’s world.

1.) Божье провидение, повеления, обещания и угрозы.

2.) Отличает Бога от идолов.

3.) Описывает состояние религии и ее исповедников в мире, рассматриваемом как отступнический и нечестивый.

4.) Политические события связаны как влияющие на религию, а не из-за их важности как просто политических событий.

5.) История продолжается пророчеством до конца мира.

2. It embraces a vast variety of other topics; natural and moral.

1.) Таким образом, предоставляя самый большой простор для критики.

2.) Так что сомнения в его истинности подтверждают эту истину, ибо в этот просвещенный век претензии книги такого рода могли бы быть легко и окончательно показаны как ложные, если бы они были таковыми.

3.) Никто, кто верит в естественную религию, не считает, что христианство было таким образом опровергнуто.

3. It contains a minute account of God’s selecting one nation for his peculiar
 people, and of his dealings with them.

1.) Вмешательства в их пользу.

2.) Угрозы рассеяния и т. д., если они восстанут.

3.) Обещания Мессии как их князя; так ясно, чтобы вызвать общее ожидание и т. д.

4.) Предсказание Его отвержения ими и того, что Он будет Спасителем язычников.

4. Описывает подробно прибытие Мессии, Его жизнь и труды; и результат в установлении новой религии.

II. Что касается подлинности этой истории.
Предположим, человек, невежественный во всей истории, кроме Библии, и не знающий даже того, что она истинна, стал бы интересоваться ее доказательствами подлинности, он обнаружил бы,

1. Что естественная религия обязана своим установлением истинам, содержащимся в этой книге. Это не более опровергает естественную религию, чем наше изучение предложения из Евклида показывает, что предложение не было истинным до Евклида.

2. Великая древность откровения.

3. Что ее хронология не противоречит, а подтверждается известными фактами.

4. That there is nothing in the history itself to awaken suspicion of its
 fidelity.

1.) Все, что сказано как сделанное в любую эпоху или стране, соответствует нравам той эпохи и страны.

2.) Все персонажи совершенно естественны.

3.) Все бытовые и политические инциденты достоверны. Некоторые из них, взятые отдельно, кажутся странными некоторым в этот день; но не более, чем вещи, происходящие сейчас.

4.) Переписчики могли допустить ошибки, но они не более многочисленны, чем в других древних книгах; и ни одна из них не портит повествование.

5. Что светские авторы подтверждают библейские отчеты.

6. Что достоверность общей истории подтверждает отчеты о чудесах, ибо они все переплетены и составляют лишь одно утверждение.

7. Что определенно был и есть такой народ, как иудеи; чья форма правления была основана на этих самых книгах Моисея; и чье признание Бога Библии сохраняло их как отдельную расу.

8. Что один Иисус, иудейского происхождения, появился в то время, когда иудеи ожидали Мессию, был отвергнут ими, как было предсказано, и был принят язычниками, как было предсказано.

9. Что религия этого Иисуса распространялась, пока не стала религией мира, несмотря на всякое сопротивление; и продолжается до сих пор.

10. Что иудейское правительство было разрушено, а народ рассеян по всем землям; и все еще в течение многих веков продолжает быть отдельной расой, исповедующей закон Моисея. Если эта отдельность объясняется каким-либо образом, это не разрушает тот факт, что она была предсказана.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

1. Рекапитуляция предыдущих десяти наблюдений.

2. Добавьте факт, что в мире есть очевидные явления, помимо иудеев, которые соответствуют пророческой истории.

3. Эти явления, по сравнению с библейской историей и друг с другом, в совместном виде, покажутся имеющими большой вес и впечатлили бы того, кто рассматривал их впервые, больше, чем нас, кто был знаком с ними.

4. The preceding discussion, though not thorough, amounts to proof of something
 more than human in this matter.

1.) Достаточность этих доказательств может быть отрицаема, но существование их — нет.

2.) Соответствие пророчеств событиям может быть названо случайным, но само соответствие не может быть отрицаемо.

3.) Эти косвенные доказательства могут быть объявлены причудливыми, но нельзя сказать, что они — ничто. Вероятности могут не достигать демонстрации, но они остаются вероятностями.

5. Те, кто запишет все кажущиеся завершения пророчеств и будет судить о них по общим правилам доказательств, обнаружат, что вместе они составляют сильное доказательство. Потому что вероятные доказательства, сложенные вместе, не только увеличивают доказательство, но и умножают его.

6. Очень хорошо наблюдать возражения; но следует помнить, что ошибка с одной стороны гораздо опаснее, чем ошибка с другой; и самый безопасный вывод — лучший.

7. Религия, как и другие вещи, должна судиться по всем доказательствам, взятым вместе. Если все ее доказательства не будут опровергнуты, она остается доказанной. Если ни одно доказательство по отдельности не было достаточным, все, взятые вместе, могли бы быть.

8. Гораздо легче начать возражение, чем понять объединенную силу целого аргумента.

9. Таким образом, оказывается, что позитивное доказательство откровения не может быть разрушено, хотя оно могло бы быть уменьшено.

ГЛАВА VIII. ВОЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ АНАЛОГИЧЕСКОГО АРГУМЕНТА.

Если бы все приняли решение с должной осторожностью и откровенностью, в этой главе не было бы нужды. Но некоторые не пытаются понять то, что они осуждают; и наш способ аргументации открыт для возражений, особенно в умах тех, кто судит, не думая. Поэтому будут рассмотрены главные возражения. Они таковы: — не решает трудностей в откровении сказать, что есть такие же большие в естественной религии: — не сделает людей религиозными показать им, что это так же важно, как мирская благоразумие, ибо показ этого не делает их благоразумными: — справедливость Бога в системе религии не доказывается показом того, что она так же очевидна, как в Его естественном провидении: — никакое рассуждение по аналогии не может принести полного убеждения: — человечество не откажется от нынешних удовольствий ради религии, которая не свободна от сомнений. На каждое из которых теперь будет дан ответ.

I. Что касается требования решения всех трудностей.

1. Это лишь решение понять природу Бога и весь план Его правления на протяжении вечности.

2. Всегда правильно аргументировать от того, что известно, к тому, что оспаривается. Мы постоянно так делаем. Самый выдающийся врач не понимает всех болезней, однако мы не презираем то, что он знает.

3. Очень важно обнаружить, что возражения против откровения так же сильны не только против естественной религии, но и против хода природы.

II. Что касается того, что у людей так же мало причин для мирских занятий, как у них есть для того, чтобы быть религиозными.

1. Если людей можно убедить, что у них есть столько же причин быть религиозными, сколько у них есть для практики мирского благоразумия, тогда есть причина быть религиозными.

2. Если религия предлагает большие, чем мирские интересы, и имеет те же причины для веры, тогда она пропорционально имеет большее притязание.

3. Если то, что религия оставлена сомнительной, доказывает, что она ложна, тогда сомнения относительно успеха любого мирского занятия показывают, что оно неправильно. Однако мы постоянно действуем, даже в самых важных делах, без уверенности в том, что мы правы.

III. Что касается справедливости и благости Бога в религии.

1. Наше дело не оправдывать Бога, а учиться нашему долгу, управляемые, как мы есть; что является очень разной вещью. Было показано, что если бы мы знали все вещи, настоящие, прошлые и будущие, и отношения каждой вещи ко всем другим вещам, мы могли бы увидеть справедливым и добрым то, что сейчас не кажется таковым: и вероятно, мы бы увидели.

2. Мы не говорим, что возражения против Божьей справедливости и благости устранены показом подобных возражений против естественного провидения, но что они не являются окончательными, потому что они применяются одинаково к тому, что мы знаем как факты.

3. Существование возражений не разрушает доказательства фактов. Факт, например, что Бог вознаграждает и наказывает, хотя люди могут считать это несправедливым. Даже необходимость, оправдываемая для человеческих действий, делает не больше для отмены справедливости, чем для несправедливости.

4. Хотя разумность христианства не может быть показана из аналогии, истинность его может. Истинность факта может быть доказана без учета его качества. Разумность повиновения христианству доказана, если мы едва докажем само христианство как возможное.

5. Хотя аналогия может не показать христианские заповеди как добрые, она доказывает их как достоверные.

IV. Аналогический аргумент не устраняет сомнение.

1. Какое мнение держит любой человек, о котором не может быть сомнения? Даже лучший способ сохранения и наслаждения этой жизнью не согласован. Будут ли наши меры достигать наших целей, всегда неопределенно; и еще более, будут ли объекты, если достигнуты, давать нам счастье. Однако люди не отказываются из-за этого делать усилия.

2. Это возражение упускает саму природу религии. Принятие ее предполагает определенную степень откровенности и честности, чтобы испытать которую, и упражнять, и улучшить ее, является ее намерением. Точно так же, как предупреждение человека об опасности предполагает предрасположенность избежать опасности.

3. Религия — это испытание и имеет достаточно доказательств как таковая; и не была бы таковой, если бы она принуждала к согласию.

4. Мы никогда не подразумеваем под достаточным доказательством такое количество, которое обязательно определяет человека действовать, а только такое, которое покажет действие как благоразумное.

V. Что касается малого влияния аналогического аргумента.

1. Как только что замечено, религия — это тест и упражнение характера; и то, что некоторые отвергают ее, не имеет значения для нашей цели. Мы исследуем не то, каким существом является человек, а каким он должен быть. Это дело каждого человека.

2. Религия как испытание достигает своей цели, верит ли индивид или нет.

3. Даже это возражение признает, что религия имеет некоторый вес, и, конечно, она должна иметь некоторое влияние; и если так, есть та же причина, хотя и не такая сильная, для публикации ее, какая была бы, если бы она могла иметь большее влияние.

Далее. Должно быть рассмотрено, что рассуждение в этом трактате ведется на принципах других людей, и аргументы величайшей важности опущены, потому что не повсеместно приняты. Так что касается фатализма и абстрактной пригодности или непригодности действий. Общий аргумент — это просто вопрос факта и здесь так рассматривается. Абстрактные истины обычно выдвигаются как доказательство; но в этой работе приводятся только факты. Что три угла треугольника равны двум прямым углам — это абстрактная истина: но что они так кажутся нам, это только вопрос факта. Что существует такая вещь, как абстрактное право и неправо, которое определяет волю Бога в вознаграждении и наказании, — это утверждение абстрактной истины, а также факт. Предположим, Бог в этом мире вознаграждал и наказывал каждого человека точно так, как он повиновался или не повиновался своей совести, это не было бы абстрактной истиной, а фактом. И если бы все признали это как факт, не все увидели бы, что это правильно. Если вместо того, чтобы Он делал это сейчас, мы скажем, что Он сделает это впоследствии, это тоже не абстрактная истина, а вопрос факта. Этот факт мог быть полностью доказан на абстрактных принципах моральной пригодности; но без них теперь было дано окончательное практическое доказательство; которое, хотя его можно оспаривать и показать, что оно не достигает демонстрации, не может быть опровергнуто.

Следовательно, можно сказать относительно силы этого трактата,

1. Тем, кто убежден в истинности откровения, как доказано на принципах свободы и моральной пригодности, он предоставит полное подтверждение. Тем, кто не признает эти принципы, это оригинальное доказательство.

2. Те, кто верит, обнаружат, что возражения устранены, а те, кто не верит, обнаружат, что у них нет оснований для своего скептицизма; и многое другое.

3. Таким образом, хотя некоторые могут думать, что здесь слишком много сделано из аналогии, все же нельзя отрицать, что аргумент реален. Он подтверждает все факты, к которым может быть применен; и для многих является единственным доказательством. Он силен на стороне религии и должен быть принят во внимание теми, кто предпочитает факты абстрактным рассуждениям.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.
Рекапитулирует общую структуру и замысел аргумента, классы лиц, для блага которых он особенно принят, и объявляет тех, кто отвергает христианство, полностью без оправдания.

Объявление, предпосланное Первому изданию.

Если читатель встретит здесь что-либо, на что он ранее не обращал внимания, это будет не в наблюдениях о конституции и ходе природы, так как они все очевидны, а в применении их; в котором, хотя нет ничего, кроме того, что кажется мне имеющим некоторый реальный вес, и поэтому великой важности, все же он заметит несколько вещей, которые покажутся ему очень маловажными, если он может считать вещи маловажными, которые имеют какой-либо реальный вес вообще, по такому предмету религии. Однако надлежащая сила следующего трактата заключается во всей общей аналогии, рассматриваемой вместе.

Пришло, я не знаю как, быть принятым как должное многими людьми, что христианство не является даже предметом исследования; но что оно, теперь наконец, обнаружено как фиктивное. Соответственно, они относятся к нему так, как если бы в нынешний век это было согласованным пунктом среди всех людей проницательности; и ничего не оставалось, кроме как выставить его как главный предмет веселья и насмешек, как бы в порядке возмездия за то, что оно так долго прерывало удовольствия мира. Напротив, по крайней мере столько же будет здесь найдено, не принятым как должное, а доказанным, что любой разумный человек, который тщательно рассмотрит дело, может быть так же уверен, как он уверен в своем собственном бытии, что это не такой ясный случай, что в нем ничего нет. Есть, я думаю, сильное доказательство его истинности; но несомненно, никто не может, на принципах разума, быть удовлетворен обратным. Практическое следствие, которое должно быть извлечено из этого, не принимается во внимание каждым, кто заинтересован в нем.

Май, 1736.

ВВЕДЕНИЕ.

Вероятное доказательство существенно отличается от демонстративного тем, что оно допускает степени; и все их разнообразие, от высочайшей моральной уверенности до самого низкого предположения. Мы не можем, конечно, сказать, что вещь вероятно истинна на основе одного очень слабого предположения в ее пользу; потому что, так как могут быть вероятности по обе стороны вопроса, могут быть некоторые против него; и хотя бы их не было, все же слабое предположение не порождает той степени убеждения, которая подразумевается в утверждении, что вещь вероятно истинна. Но что малейшее возможное предположение является по природе вероятностью, следует из того, что такое низкое предположение, часто повторяемое, будет равняться даже моральной уверенности. Так, наблюдение человеком прилива и отлива сегодня дает некоторого рода предположение, хотя и самое низкое вообразимое, что это может произойти снова завтра: но наблюдение этого события в течение столь многих дней, месяцев и веков вместе, как это наблюдалось человечеством, дает нам полную уверенность, что это произойдет.

То, что главным образом составляет вероятность, выражается в слове «вероятно», т.е. похоже на некоторую истину или истинное событие; похоже на него, само по себе, в своем доказательстве, в некоторых (больших или меньших) его обстоятельствах. Ибо когда мы определяем вещь как вероятно истинную, предположим, что событие произошло или произойдет, это происходит из-за того, что ум отмечает в нем сходство с некоторым другим событием, которое, как мы наблюдали, произошло. Это наблюдение формирует, в бесчисленных ежедневных случаях, предположение, мнение или полную уверенность, что такое событие произошло или произойдет; в зависимости от того, является ли наблюдение таковым, что подобное событие иногда, наиболее часто или всегда, насколько достигает наше наблюдение, происходило на подобных расстояниях времени, или места, или при подобных случаях. Отсюда возникает вера, что ребенок, если проживет двадцать лет, вырастет до роста и силы человека; что пища будет способствовать сохранению его жизни, а отсутствие ее в течение такого количества дней будет его верным разрушением. Так же правило и мера наших надежд и страхов относительно успеха наших занятий; наши ожидания, что другие будут действовать так и так в таких обстоятельствах; и наше суждение, что такие действия происходят из таких принципов; все это полагается на то, что мы наблюдали подобное тому, на что надеемся, чего боимся, что ожидаем, о чем судим; я говорю, на том, что мы наблюдали подобное, либо в отношении других, либо самих себя. Так, принц, который всегда жил в теплом климате, естественно заключил в манере аналогии, что не было такой вещи, как превращение воды в твердое состояние, потому что он всегда наблюдал, что она текучая и податливая. Мы, напротив, по аналогии заключаем, что нет никакого предположения против этого: что допустимо, что может быть мороз в Англии в любой день января следующего года; вероятно, что будет в какой-то день месяца; и что есть моральная уверенность, т.е. основание для ожидания без всякого сомнения в этом, в какой-то части зимы.

Вероятное доказательство, по самой своей природе, дает лишь несовершенный вид информации; и должно рассматриваться как относительное только к существам с ограниченными способностями. Ибо ничто, что является возможным объектом знания, будь то прошлое, настоящее или будущее, не может быть вероятным для бесконечного интеллекта; поскольку оно не может не быть распознано абсолютно так, как оно есть само по себе, как определенно истинное или определенно ложное. Но для нас вероятность — это сам проводник жизни.

Из этих вещей следует, что в вопросах трудности, или таких, которые считаются таковыми, где более удовлетворительное доказательство не может быть получено или не видно; если результат исследования таков, что в целом появляется какое-либо, даже самое низкое предположение с одной стороны, и никакого с другой, или большее предположение с одной стороны, хотя и в самой низкой степени большее; это определяет вопрос, даже в вопросах умозрения. В вопросах практики это возложит на нас абсолютное и формальное обязательство, с точки зрения благоразумия и интереса, действовать на основе этого предположения или низкой вероятности, даже если она настолько низка, что оставляет ум в очень большом сомнении, что является истиной. Ибо, несомненно, человек так же реально обязан в благоразумии делать то, что в целом, согласно лучшему его суждению, кажется для его счастья, как то, что он определенно знает как таковое.

Далее, в вопросах большого значения разумный человек будет считать, что его касается замечать более низкие вероятности и предположения, чем эти; такие, которые сводятся не более чем к показу одной стороны вопроса как столь же допустимой и достоверной, как другая: более того, такие, которые даже сводятся к гораздо меньшему, чем это. Ибо бесчисленные случаи могут быть упомянуты относительно обычных занятий жизни, где человек считался бы, в буквальном смысле, сумасшедшим, который не действовал бы, и с большим усердием тоже, не только при равном шансе, но при гораздо меньшем, и где вероятность или шанс были значительно против его успеха.

Не в моих планах исследовать далее природу, основание и меру вероятности; или откуда происходит то, что сходство должно порождать то предположение, мнение и полную уверенность, которые человеческий ум сформирован получать от него, и которые он неизбежно производит в каждом; или предостерегать от ошибок, которым подвержено рассуждение по аналогии. Это относится к предмету Логики; и является частью того предмета, который еще не был тщательно рассмотрен. Действительно, я не возьму на себя сказать, насколько охват, компас и сила аналогического рассуждения могут быть сведены к общим заголовкам и правилам; и все быть сформировано в систему. Но хотя так мало в этом направлении было предпринято теми, кто рассматривал наши интеллектуальные силы и упражнение их; это не мешает тому, чтобы мы могли быть, как мы несомненно являемся, уверены, что аналогия имеет вес, в различных степенях, к определению нашего суждения и нашей практики. И она ни в коем случае не перестает быть весомой в тех случаях, потому что лица, либо склонные к спорам, либо требующие, чтобы вещи были изложены с большей точностью, чем наши способности, по-видимому, допускают в практических делах, могут найти другие случаи, в которых нелегко сказать, имеет ли она или не имеет какого-либо веса; или примеры кажущихся аналогий, которые на самом деле не имеют никакого. Достаточно для настоящей цели заметить, что этот общий способ аргументации очевидно естественен, справедлив и окончателен. Ибо нет человека, который может поставить вопрос, что солнце взойдет завтра и будет видно, где оно вообще видно, в фигуре круга, а не в фигуре квадрата.

Отсюда, а именно из аналогического рассуждения, Ориген с исключительной проницательностью заметил, что «тот, кто верит, что Писание произошло от того, кто является Автором природы, может вполне ожидать найти в нем тот же род трудностей, какие найдены в конституции природы». И в подобном способе размышления можно добавить, что тот, кто отрицает, что Писание было от Бога из-за этих трудностей, может, по той же самой причине, отрицать, что мир был сформирован Им. С другой стороны, если есть аналогия или сходство между той системой вещей и устроением Провидения, о которых сообщает откровение, и той системой вещей и устроением Провидения, о которых сообщает опыт вместе с разумом, т.е. известным ходом природы; это предположение, что они оба имеют одного и того же автора и причину; по крайней мере настолько, чтобы ответить на возражения против того, что первое от Бога, извлеченные из чего-либо, что является аналогичным или похожим на то, что есть в последнем, которое признано от Него; ибо Автор природы здесь предполагается.

Формирование наших представлений о конституции и правлении мира на рассуждении, без основания для принципов, которые мы предполагаем, будь то из атрибутов Бога или чего-либо еще, — это построение мира на гипотезе, как Декарт. Формирование наших представлений на рассуждении из принципов, которые верны, но применены к случаям, к которым у нас нет оснований их применять, (как те, кто объясняет структуру человеческого тела и природу болезней и лекарств из чистой математики,) — это ошибка, очень близкая к предыдущей: поскольку то, что предполагается для того, чтобы сделать рассуждение применимым, является Гипотезой. Но должно быть признано справедливым соединять абстрактные рассуждения с наблюдением фактов и аргументировать от таких фактов, которые известны, к другим, которые похожи на них; от той части божественного правления над разумными существами, которая попадает в поле нашего зрения, к тому большему и более общему правлению над ними, которое находится за его пределами; и от того, что есть сейчас, собирать то, что вероятно, достоверно или не невероятно, будет в будущем.

Этот метод заключения и определения, будучи практическим, и тем, на основе чего, если мы вообще будем действовать, мы не можем не действовать в обычных занятиях жизни; будучи очевидно окончательным, в различных степенях, пропорционально степени и точности всей аналогии или сходства; и имея такой большой авторитет для своего введения в предмет религии, даже открытой религии; мой замысел — применить его к этому предмету в целом, как естественному, так и открытому: принимая как доказанное, что есть разумный Автор природы и естественный Правитель мира. Ибо так как нет никакого предположения против этого до доказательства его: так оно часто было доказано с накопленным доказательством; из этого аргумента аналогии и конечных причин; из абстрактных рассуждений; из самой древней традиции и свидетельства; и из общего согласия человечества. И не кажется, насколько я могу найти, что это отрицается большинством тех, кто заявляет себя неудовлетворенными доказательствами религии.

Так как есть некоторые, кто, вместо того чтобы так обращать внимание на то, что на самом деле является конституцией природы, формируют свои представления о Божьем правлении на гипотезе: так есть другие, кто предается тщетным и праздным размышлениям, как мир мог бы возможно быть устроен иначе, чем он есть; и на предположении, что вещи могли бы, воображая, что они должны были бы, быть расположены и проводиться по лучшей модели, чем то, что появляется в нынешнем расположении и поведении их. Предположим теперь, что человек с таким складом ума продолжает свои грезы, пока наконец не остановится на каком-то конкретном плане природы, как кажущемся ему лучшим. — Едва ли можно будет считать виновным в клевете на человеческое понимание, если сказать, даже заранее, что план, на котором этот умозрительный человек остановился бы, даже если бы он был мудрейшим из сынов человеческих, вероятно, не был бы самым лучшим, даже согласно его собственным представлениям о лучшем; считал ли он таковым то, что давало поводы и мотивы для упражнения величайшей добродетели, или что было продуктивным величайшего счастья, или что эти два были обязательно связаны и сводились к одному и тому же плану.

Может быть не лишним, раз и навсегда, увидеть, каков был бы итог этих исправлений и воображаемых улучшений системы природы, или насколько они ввели бы нас в заблуждение. Кажется, не могло бы быть остановки, пока мы не пришли бы к таким заключениям: что все существа должны были бы сначала быть созданы такими совершенными и счастливыми, какими они были способны когда-либо быть: что ничто, конечно, риска или опасности не должно было бы быть возложено на них делать; некоторые праздные люди, возможно, подумали бы, что вообще ничего: или, конечно, что эффективная забота должна была бы быть принята, чтобы они, обязательно или нет, но в конечном итоге и на самом деле, всегда делали то, что было правильно и наиболее способствовало счастью; что считалось бы легким для бесконечной силы осуществить, либо не давая им никаких принципов, которые угрожали бы их неправильному пути, либо полагая правильный мотив действия в каждом случае перед их умами таким сильным образом, который никогда не преминул бы побудить их действовать сообразно ему: и что весь метод правления через наказания должен был бы быть отвергнут как абсурдный; как неловкий окольный метод проведения вещей; более того, как противоречащий главной цели, для которой, как предполагалось бы, существа были созданы, а именно, счастью.

Теперь, не рассматривая того, что можно сказать в частности по поводу отдельных частей этой череды глупостей и экстравагантностей, вышесказанное является полным, прямым и общим ответом на них, а именно: мы можем заранее увидеть, что у нас нет способностей для такого рода умозрительных рассуждений. Ибо, хотя и признается, что исходя из первых принципов нашей природы мы неизбежно судим или определяем некоторые цели как абсолютно предпочтительные сами по себе перед другими, и что упомянутые цели, или, если они сводятся к одной, что эта одна является абсолютно наилучшей, и, следовательно, мы должны заключить, что конечная цель, задуманная в устройстве природы и ходе Провидения, заключается в достижении максимально возможной добродетели и счастья; тем не менее, мы далеки от того, чтобы быть способными судить, какое конкретное расположение вещей было бы наиболее благоприятным и способствующим добродетели, или какие средства могли бы быть абсолютно необходимы для достижения наибольшего счастья в системе такого масштаба, каким может быть наш мир, принимая во внимание все прошлое и будущее, даже если бы мы предположили, что он отделен от всего остального. Действительно, мы настолько далеки от способности судить об этом, что не являемся судьями того, что может быть необходимыми средствами для возвышения и ведения одного человека к высшему совершенству и счастью его природы. Более того, даже в малых делах нынешней жизни мы обнаруживаем, что люди разного воспитания и положения не являются компетентными судьями поведения друг друга. Вся наша природа побуждает нас приписывать Богу все нравственное совершенство и отрицать в Нем всякое несовершенство. И это навсегда останется практическим доказательством Его нравственного характера для тех, кто готов рассмотреть, что такое практическое доказательство, ибо это голос Божий, говорящий в нас. Отсюда мы заключаем, что добродетель должна быть счастьем, а порок — несчастьем каждого творения, и что регулярность, порядок и право не могут не восторжествовать в конечном счете во вселенной, находящейся под Его правлением. Но мы никоим образом не являемся судьями того, каковы необходимые средства для достижения этой цели.

Давайте же, вместо того праздного и не очень невинного занятия по созданию воображаемых моделей мира и схем управления им, обратим наши мысли к тому, что мы на опыте познаем как ход природы в отношении разумных существ; что может быть сведено к общим законам или правилам управления, подобно тому как многие законы природы, касающиеся неодушевленной материи, могут быть выведены из экспериментов. Давайте сравним известное устройство и ход вещей с тем, что называют нравственной системой природы; признанные установления Провидения, или то правление, под которым мы находимся, с тем, во что религия учит нас верить и чего ожидать; и посмотрим, не являются ли они аналогичными и едиными. При таком сравнении, я думаю, обнаружится, что они весьма таковы: что оба могут быть прослежены до одних и тех же общих законов и сведены к одним и тем же принципам божественного управления.

Аналогия, предлагаемая здесь к рассмотрению, довольно обширна и состоит из нескольких частей; в одних более, в других менее точных. В некоторых немногих случаях, возможно, она может составить реальное практическое доказательство; в других — нет. Тем не менее, в них она является подтверждением того, что доказано иным путем. Она неоспоримо покажет, что слишком многим необходимо показать, что система религии, как естественной, так и откровения, рассматриваемая только как система и до ее доказательства, не является предметом насмешек, если только таковым не является и природа. И она даст ответ почти на все возражения против системы как естественной, так и религии откровения; хотя, возможно, и не в такой степени, но в весьма значительной степени ответ на возражения против ее доказательств: ибо возражения против доказательства и возражения против того, что, как утверждается, доказано, как заметит читатель, суть разные вещи.

Божественное правление миром, подразумеваемое в понятии религии вообще и христианства, содержит в себе следующее: что человечество предназначено жить в будущем состоянии; что там каждый будет вознагражден или наказан; вознагражден или наказан соответственно за все то поведение здесь, которое мы охватываем словами «добродетельное» или «порочное», нравственно доброе или злое: что наша нынешняя жизнь есть пробация, состояние испытания и дисциплины для той будущей жизни; несмотря на возражения, которые люди могут воображать, что имеют, исходя из понятий необходимости, против существования какого-либо подобного нравственного плана вообще; и какие бы возражения ни казались направленными против его мудрости и благости, поскольку он представлен нам в настоящее время столь несовершенно: что этот мир, находясь в состоянии отступничества и нечестия, а следовательно, и гибели, и поскольку чувство как их состояния, так и долга среди людей сильно искажено, это дало повод для дополнительного установления Провидения; величайшей важности; доказанного чудесами; но содержащего в себе многое, кажущееся нам странным и не ожидавшимся; установления Провидения, которое есть схема или система вещей; осуществляемого через посредничество божественной личности, Мессии, ради восстановления мира; однако не открытого всем людям и не доказанного с максимально возможной очевидностью всем тем, кому оно открыто; но только такой части человечества и с такими конкретными доказательствами, какие мудрость Божья сочла нужными.

Цель следующего трактата будет состоять в том, чтобы показать, что различные части, против которых главным образом выдвигаются возражения в этом нравственном и христианском установлении, включая его схему, его обнародование и доказательство, которое Бог предоставил нам в его истинности; что конкретные части, против которых главным образом выдвигаются возражения во всем этом установлении, аналогичны тому, что испытывается в устройстве и ходе природы или Провидения; что главные возражения, которые выдвигаются против первого, суть не что иное, как то, что может быть с такой же справедливостью выдвинуто против последнего, где они на деле оказываются неубедительными; и что этот аргумент от аналогии в целом неопровержим и, несомненно, имеет вес на стороне религии, несмотря на возражения, которые могут казаться направленными против него, и реальные основания, которые могут существовать для различия мнений относительно конкретной степени веса, который следует ему придавать. Это общее описание того, чего можно ожидать в следующем трактате. Я начну его с того, что является основанием всех наших надежд и всех наших страхов; всех наших надежд и страхов, которые имеют какое-либо значение; я имею в виду будущую жизнь.

АНАЛОГИЯ РЕЛИГИИ.

ЧАСТЬ I. Естественная религия.

ГЛАВА I. О БУДУЩЕЙ ЖИЗНИ.

Некоторыми были подняты странные трудности относительно личной идентичности, или тождества живых агентов, подразумеваемого в понятии нашего существования сейчас и в будущем, или в любые два последовательных момента; что, кто сочтет нужным, может увидеть рассмотренным в первой диссертации в конце этого трактата. Но не обращая внимания ни на одну из них здесь, давайте рассмотрим, что аналогия природы и различные изменения, которые мы претерпели, и те, которые, как мы знаем, можем претерпеть, не будучи уничтоженными, подсказывают относительно того эффекта, который смерть может или не может оказать на нас; и не является ли отсюда вероятным, что мы можем пережить это изменение и существовать в будущем состоянии жизни и восприятия.

I. Поскольку мы рождаемся в нынешний мир в беспомощном несовершенном состоянии младенчества и достигаем оттуда зрелого возраста, мы находим, что общим законом природы для нашего собственного вида является то, что одни и те же существа, одни и те же индивиды, должны существовать в степенях жизни и восприятия, со способностями к действию, наслаждению и страданию, в один период своего бытия, значительно отличающимися от тех, что назначены им в другой его период. У других существ действует тот же закон. Ибо различие их способностей и состояний жизни при рождении (не заходя дальше) и в зрелости; превращение червей в мух и огромное расширение их двигательных способностей в результате такого изменения; и птицы и насекомые, прорывающие оболочку своего жилища и благодаря этому входящие в новый мир, снабженный новыми удобствами для них, и находящие новую сферу деятельности, назначенную им; — это примеры данного общего закона природы. Таким образом, все разнообразные и удивительные превращения животных должны быть приняты здесь во внимание. Состояния жизни, в которых мы сами существовали ранее, в утробе и в нашем младенчестве, почти так же отличаются от нашего нынешнего состояния в зрелом возрасте, как можно представить любые два состояния или степени жизни. Поэтому то, что мы должны существовать в будущем в состоянии, столь же отличающемся (допустим), как наше нынешнее от нашего прежнего, вполне соответствует аналогии природы; соответствует естественному порядку или назначению того же самого рода, что мы уже испытали.

II. Мы знаем, что наделены способностями к действию, счастью и несчастью: ибо мы осознаем, что действуем, получаем удовольствие и испытываем боль. Теперь, то, что мы обладаем этими силами и способностями до смерти, является презумпцией того, что мы сохраним их во время и после смерти; действительно, вероятность этого вполне достаточна, чтобы действовать на ее основе, если нет какой-либо положительной причины думать, что смерть есть уничтожение этих живых сил; потому что в каждом случае существует вероятность того, что все вещи будут продолжаться так, как мы их испытываем, во всех отношениях, кроме тех, в которых у нас есть основания думать, что они изменятся. Это тот вид презумпции или вероятности, основанной на аналогии, выраженный самим словом «продолжение», которое кажется нашим единственным естественным основанием для веры в то, что ход мира продолжится завтра, как он продолжался до сих пор, насколько наш опыт или знание истории могут вернуть нас назад. Более того, это кажется нашим единственным основанием для веры в то, что любое вещество, существующее сейчас, будет продолжать существовать хоть на мгновение дольше; за исключением лишь самосущего вещества. Таким образом, если бы люди были уверены, что неизвестное событие, смерть, не является уничтожением наших способностей восприятия и действия, не было бы опасения, что какая-либо другая сила или событие, не связанное с этой смертью, уничтожит эти способности как раз в момент смерти каждого существа; и поэтому не было бы сомнений в том, что они останутся после нее; что показывает высокую вероятность того, что наши живые силы продолжат существовать после смерти, если нет оснований думать, что смерть есть их уничтожение. Ибо, если бы было в некотором роде достоверно, что мы переживем смерть, при условии, что было бы достоверно, что смерть не будет нашим уничтожением, должно быть в высшей степени вероятно, что мы переживем ее, если нет оснований думать, что смерть будет нашим уничтожением.

Хотя я думаю, следует признать, что до естественных и нравственных доказательств будущей жизни, на которых обычно настаивают, возникло бы общее смутное подозрение, что в великом потрясении и изменении, которые мы претерпим со смертью, мы, т.е. наши живые силы, могли бы быть полностью уничтожены; однако даже до этих доказательств, насколько я могу судить, на самом деле нет никакого конкретного отчетливого основания или причины для этого опасения вообще. Если оно и есть, то должно проистекать либо из разума самой вещи, либо из аналогии природы.

Но мы не можем аргументировать из разума самой вещи, что смерть есть уничтожение живых агентов, потому что мы вовсе не знаем, что такое смерть сама по себе; а лишь некоторые из ее следствий, такие как разложение плоти, кожи и костей. Эти следствия никоим образом не кажутся подразумевающими уничтожение живого агента. Кроме того, поскольку мы находимся в большом неведении относительно того, от чего зависит осуществление наших живых сил, мы полностью невежественны относительно того, от чего зависят сами эти силы; сами силы как отличные не только от их фактического осуществления, но и от нынешней способности осуществлять их; и как противопоставленные их уничтожению: ибо сон или, безусловно, обморок показывает нам не только то, что эти силы существуют, когда они не осуществляются, как пассивная сила движения существует в неодушевленной материи; но показывает также, что они существуют, когда нет нынешней способности осуществлять их: или что способности осуществлять их в настоящее время, так же как и фактическое их осуществление, могут быть приостановлены, и все же сами силы остаются неуничтоженными. Поскольку мы вовсе не знаем, от чего зависит существование наших живых сил, это показывает далее, что из разума самой вещи нельзя вывести никакой вероятности того, что смерть будет их уничтожением: потому что их существование может зависеть от чего-то, ни в малейшей степени не затрагиваемого смертью; от чего-то, совершенно недосягаемого для этого короля ужасов. Так что нет ничего более определенного, чем то, что разум самой вещи не показывает нам никакой связи между смертью и уничтожением живых агентов.

Не можем мы найти и ничего во всей аналогии природы, что дало бы нам хотя бы малейшую презумпцию того, что животные когда-либо теряют свои живые силы; тем более, если бы это было возможно, что они теряют их со смертью: ибо у нас нет способностей, с помощью которых можно было бы проследить что-либо за ее пределами или сквозь нее, чтобы увидеть, что с ними становится. Это событие удаляет их из нашего поля зрения. Оно уничтожает чувственное доказательство, которое мы имели до их смерти, того, что они обладают живыми силами, но, по-видимому, не дает ни малейшего основания полагать, что они тогда или в результате этого события лишаются их.

То, что мы знаем, что они обладали этими силами вплоть до самого периода, до которого у нас есть способности, способные проследить их, само по себе является вероятностью того, что они сохранят их и после него. Это подтверждается, и чувственная достоверность придается этому наблюдением за очень большими и удивительными изменениями, которые мы испытали; настолько большими, что наше существование в другом состоянии жизни, восприятия и действия будет лишь в соответствии с методом провиденциального управления, подобное которому уже осуществлялось даже в отношении нас самих; в соответствии с ходом природы, подобный которому мы уже прошли.

Однако, поскольку нельзя не осознавать в высшей степени, как трудно заглушить воображение настолько, чтобы голос разума был хотя бы отчетливо слышен в этом случае; поскольку мы привыкли с юности потакать этой поспешной, обманчивой способности, вечно вторгающейся за пределы своей сферы (некоторое подспорье, конечно, для постижения, но виновница всех ошибок), поскольку мы явно теряемся в грубых и примитивных концепциях вещей, принимая как должное то, о чем мы на самом деле совершенно невежественны: может быть уместным рассмотреть воображаемые презумпции того, что смерть будет нашим уничтожением, возникающие из этих видов ранних и устойчивых предрассудков; и показать, как мало они на самом деле значат, даже если мы не можем полностью освободиться от них. И,

I. Всякая презумпция того, что смерть есть уничтожение живых существ, должна исходить из предположения, что они составные; а значит, делимые. Но поскольку сознание есть единая и неделимая сила, должно казаться, что субъект, в котором оно пребывает, должен быть таким же. Ибо если бы движение любой частицы материи было абсолютно единым и неделимым, так что подразумевало бы противоречие предположение, что часть этого движения существует, а часть не существует, т.е. часть этой материи движется, а часть находится в покое, тогда ее сила движения была бы неделимой; и так же был бы неделим субъект, в котором эта сила пребывает, а именно частица материи: ибо если бы ее можно было разделить на две, одна часть могла бы двигаться, а другая находиться в покое, что противоречит предположению.

Подобным образом аргументировалось, и, насколько можно судить по отсутствию доказательств обратного, справедливо, что поскольку восприятие или сознание, которое мы имеем о собственном существовании, неделимо, так что является противоречием предположение, что одна его часть должна быть здесь, а другая там; то воспринимающая сила, или сила сознания, также неделима: и, следовательно, субъект, в котором она пребывает, т.е. сознательное существо. Теперь, при предположении, что живой агент, которого каждый человек называет собой, является таким образом единым существом, что по крайней мере не труднее представить, чем представить его составным, и о чем существует только что упомянутое доказательство; из этого следует, что наши организованные тела являются не более нами самими или частью нас самих, чем любая другая материя вокруг нас. И столь же легко представить, как материя, которая не является частью нас самих, может быть присвоена нам таким образом, как наши нынешние тела; как то, как мы можем получать впечатления от любой материи и иметь над ней власть. Столь же легко представить, что мы можем существовать вне тел, как и в них; и что мы могли бы иметь одушевленные тела с любыми другими органами и чувствами, полностью отличными от данных нам сейчас; и что мы можем в будущем одушевлять эти же или новые тела, разнообразно модифицированные и организованные; как представить, как мы можем одушевлять такие тела, как наши нынешние. И, наконец, разложение всех этих различных организованных тел, при условии, что мы последовательно одушевляли их, не имело бы более мыслимой тенденции к уничтожению живых существ — нас самих, или лишению нас живых способностей, способностей восприятия и действия, чем разложение любой посторонней материи, от которой мы способны получать впечатления и которую используем для обычных нужд жизни.

II. Простота и абсолютное единство живого агента не могут, по природе самой вещи, быть должным образом доказаны экспериментальными наблюдениями. Но поскольку они согласуются с предположением о его единстве, они явно ведут нас к определенному выводу, что наши грубые организованные тела, с помощью которых мы воспринимаем объекты чувств и с помощью которых мы действуем, не являются частью нас самих; и поэтому показывают нам, что у нас нет оснований полагать их уничтожение нашим собственным: даже не определяя, является ли наша живая субстанция материальной или нематериальной. Ибо мы видим по опыту, что люди могут лишиться своих конечностей, своих органов чувств и даже большей части этих тел, и все же оставаться теми же живыми агентами. Люди могут проследить существование самих себя до времени, когда объем их тел был чрезвычайно мал по сравнению с тем, что он есть в зрелом возрасте: и мы не можем не думать, что они могли бы тогда лишиться значительной части этого малого тела и все же остаться теми же живыми агентами; как они могут сейчас лишиться большой части своего нынешнего тела и оставаться таковыми. И достоверно, что тела всех животных находятся в постоянном потоке; от того никогда не прекращающегося трения, которое существует в каждой их части. Теперь, вещи такого рода неизбежно учат нас различать между этими живыми агентами — нами самими, и большими количествами материи, в которых мы очень сильно заинтересованы; поскольку они могут быть отчуждены и фактически находятся в ежедневном процессе смены и смены своих владельцев; в то время как мы уверены, что каждый живой агент остается одним и тем же постоянным существом. И это общее наблюдение ведет нас к следующим.

Во-первых, что у нас нет способа определить опытным путем, каков точный объем живого существа, которое каждый человек называет собой: и все же, пока не определено, что оно больше по объему, чем твердые элементарные частицы материи, которые, как нет оснований думать, никакая естественная сила не может растворить, нет никаких оснований думать, что смерть есть растворение его, живого существа, даже если бы оно не было абсолютно неделимым.

Во-вторых, поскольку мы так тесно связаны с определенными системами материи (допустим, нашей плотью и костями) и заинтересованы в них, а впоследствии перестаем быть с ними связаны вовсе, живые агенты — мы сами — оставаясь все это время неуничтоженными, несмотря на такое отчуждение; и, следовательно, эти системы материи не являются нами самими, из этого следует далее, что у нас нет оснований заключать, что любые другие (допустим, внутренние) системы материи являются живыми агентами — нами самими; потому что у нас не может быть оснований заключать это, кроме как из нашей связи с такими другими системами материи и интереса к ним: и поэтому у нас не может быть причин заключать, что то, что случается с этими системами материи при смерти, есть уничтожение живых агентов. Мы уже несколько раз теряли большую часть или, возможно, все наше тело, согласно определенным общим установленным законам природы, однако мы остаемся теми же живыми агентами. Когда мы потеряем такую же большую часть или все тело согласно другому общему установленному закону природы, смерти, почему мы не можем также оставаться теми же? То, что отчуждение было постепенным в одном случае, а в другом будет более одномоментным, не доказывает ничего обратного. Мы прошли неуничтоженными через те многие и великие революции материи, столь специфически присвоенные нам самим; почему мы должны воображать, что смерть будет столь фатальна для нас? Нельзя также возразить, что то, что таким образом отчуждено или потеряно, не является частью нашего первоначального твердого тела, а лишь привходящей материей. Потому что мы можем потерять целые конечности, которые должны были содержать многие твердые части и сосуды первоначального тела; или, если это не признается, у нас нет доказательств, что какие-либо из этих твердых частей растворяются или отчуждаются смертью. Хотя мы очень тесно связаны с этой посторонней или привходящей материей, пока она продолжает оставаться соединенной с различными частями нашего твердого тела и растягивать их, все же, в конечном счете, отношение, которое человек имеет к тем частям своего тела, с которыми он наиболее тесно связан, сводится лишь к тому, что живой агент и эти части тела взаимно влияют друг на друга. То же самое, то же самое по роду, хотя и не по степени, можно сказать обо всей посторонней материи, которая дает нам идеи и над которой мы имеем какую-либо власть. Из этих наблюдений устраняется все основание для воображения, что разложение любой материи есть уничтожение живого агента, исходя из интереса, который он когда-то имел к такой материи.

В-третьих, если мы рассмотрим наше тело несколько более отчетливо, как состоящее из органов и инструментов восприятия и движения, это приведет нас к тому же выводу. Так, обычные оптические эксперименты показывают, и даже наблюдение за тем, как зрение поддерживается очками, показывает, что мы видим глазами в том же смысле, в каком видим с помощью очков. И нет никаких оснований полагать, что мы видим ими в каком-либо ином смысле; в каком-либо ином, я имею в виду, который привел бы нас к мысли, что сам глаз является воспринимающим. То же самое следует сказать о слухе; и наше ощущение отдаленной твердой материи с помощью чего-то в нашей руке кажется примером того же рода, что касается субъекта, который мы рассматриваем. Все это примеры посторонней материи, или такой, которая не является частью нашего тела, будучи инструментальной в подготовке объектов для воспринимающей силы и передаче их к ней, способом, подобным тому, как наши органы чувств подготавливают и передают их. И то и другое подобным образом являются инструментами нашего получения таких идей от внешних объектов, как Автор природы назначил эти внешние объекты быть поводами для возбуждения их в нас. Очки являются очевидными примерами этого; а именно материи, которая не является частью нашего тела, подготавливающей объекты для воспринимающей силы и передающей их к ней, подобно тому как это делают наши телесные органы. И если мы видим глазами только так же, как мы видим с помощью очков, то же самое справедливо можно заключить, по аналогии, обо всех наших других чувствах. Не предполагается всем здесь сказанным утверждать, что весь аппарат зрения или восприятия любым другим чувством может быть прослежен через все свои ступени, вплоть до живой силы видения или восприятия: но что насколько он может быть прослежен экспериментальными наблюдениями, настолько оказывается, что наши органы чувств подготавливают и передают объекты для того, чтобы они были восприняты, подобно тому как это делает посторонняя материя, не давая никакой тени видимости того, что они сами воспринимают. И то, что у нас нет оснований считать наши органы чувств воспринимающими, подтверждается примерами людей, теряющих некоторые из них, в то время как сами живые существа, их прежние обладатели, остаются неповрежденными. Это подтверждается также опытом сновидений; благодаря которым мы обнаруживаем, что в настоящее время обладаем скрытой и, в противном случае, невообразимой неизвестной силой восприятия чувственных объектов, столь же сильной и живой, без наших внешних органов чувств, как и с ними.

Так же обстоит дело и с нашей силой движения или направления движения волей и выбором; при уничтожении конечности эта активная сила очевидно остается, не уменьшаясь; так что живое существо, которое понесло эту потерю, было бы способно двигаться как прежде, если бы у него была другая конечность, с помощью которой можно было бы двигаться. Оно может ходить с помощью искусственной ноги. Оно может использовать шест или рычаг, чтобы дотянуться до себя и передвигать вещи, находящиеся за пределами длины и силы его руки; и это оно делает так же, как оно дотягивается и передвигает своей естественной рукой вещи, находящиеся ближе и имеющие меньший вес. И нет даже никакой видимости того, что наши конечности наделены силой двигаться или направлять себя; хотя они приспособлены, подобно различным частям машины, быть инструментами движения друг для друга; и некоторые части той же конечности — быть инструментами движения для других частей.

Таким образом, человек решает, что он будет смотреть на объект через микроскоп; или, будучи хромым, что он пойдет в такое-то место с посохом через неделю. Его глаза и его ноги не более определяют в этих случаях, чем микроскоп и посох. И нет оснований думать, что они в большей степени приводят определение в исполнение; или что его глаза являются видящими, а его ноги — движущими, в каком-либо ином смысле, кроме как микроскоп и посох. В целом, тогда, наши органы чувств и наши конечности, безусловно, являются инструментами, которые живые лица — мы сами — используем, чтобы воспринимать и двигаться: нет никакой вероятности, что они являются чем-то большим; и, следовательно, что мы имеем к ним какое-либо иное отношение, кроме того, которое мы имеем к любой другой посторонней материи, сформированной в инструменты восприятия и движения, допустим, в микроскоп или посох; (я говорю «иное отношение», ибо я не говорю о степени его) и, следовательно, нет никакой вероятности, что отчуждение или разложение этих инструментов есть уничтожение воспринимающего и движущего агента.

И таким образом, наше обнаружение того, что разложение материи, в которой живые существа были наиболее заинтересованы, не является их разложением; и что уничтожение некоторых органов и инструментов восприятия и движения, принадлежащих им, не является их уничтожением; показывает демонстративно, что нет оснований думать, что разложение любой другой материи или уничтожение любых других органов и инструментов будет разложением или уничтожением живых агентов, исходя из того же рода отношения. И у нас нет оснований думать, что мы находимся в каком-либо ином роде отношения к чему-либо, что мы находим разлагающимся со смертью.

Но говорят, что эти наблюдения в равной степени применимы к животным: и считается непреодолимой трудностью, что они должны быть бессмертными и, следовательно, способными к вечному счастью. Теперь, этот способ выражения является одновременно и завистливым, и слабым: но вещь, подразумеваемая им, на самом деле вовсе не является трудностью, ни в естественном, ни в нравственном рассмотрении. Ибо 1, Предположим, что завистливая вещь, задуманная в таком способе выражения, действительно подразумевалась, как это ни в малейшей степени не подразумевается, в естественном бессмертии животных, а именно, что они должны достичь великих свершений и стать разумными и нравственными агентами; даже это не было бы трудностью, поскольку мы не знаем, какими скрытыми силами и способностями они могут быть наделены. Была однажды, до опыта, столь же большая презумпция против человеческих существ, как и против животных, в достижении той степени понимания, которую мы имеем в зрелом возрасте. Ибо мы можем проследить наше собственное существование к тому же источнику, что и их. Мы находим, что это общий закон природы, что существа, наделенные способностями к добродетели и религии, должны быть помещены в состояние бытия, в котором они полностью лишены их использования в течение значительной части своей продолжительности; как в младенчестве и детстве. И большая часть человеческого рода уходит из нынешнего мира, прежде чем они приходят к осуществлению этих способностей в какой-либо степени.

2. Естественное бессмертие животных ни в малейшей степени не подразумевает, что они наделены какими-либо скрытыми способностями разумной или нравственной природы. Экономия вселенной могла бы потребовать, чтобы существовали живые существа без каких-либо способностей такого рода. И все трудности относительно того, как они должны быть устроены, настолько очевидно и полностью основаны на нашем невежестве, что удивительно, что на них настаивают кто-либо, кроме тех, кто достаточно слаб, чтобы думать, что они знакомы со всей системой вещей. Тогда в этом возражении, которое так риторически выдвигается против большей части естественных доказательств или презумпций бессмертия человеческих умов, абсолютно ничего нет; я говорю «большей части», ибо оно менее применимо к следующему наблюдению, которое более специфично для человечества.

III. Поскольку очевидно, что наши нынешние силы и способности разума, памяти и привязанности не зависят от нашего грубого тела таким образом, как восприятие нашими органами чувств; так они не кажутся зависящими от него вовсе, каким-либо таким образом, чтобы дать основание думать, что разложение этого тела будет уничтожением этих наших нынешних сил рефлексии, как это будет с нашими силами ощущения; или дать основание заключить даже, что это будет хотя бы приостановкой первых.

Человеческие существа существуют в настоящее время в двух состояниях жизни и восприятия, значительно отличающихся друг от друга; каждое из которых имеет свои собственные специфические законы и свои собственные специфические наслаждения и страдания. Когда какие-либо из наших чувств затронуты или аппетиты удовлетворены их объектами, можно сказать, что мы существуем или живем в состоянии ощущения. Когда ни одно из наших чувств не затронуто или аппетиты не удовлетворены, и все же мы воспринимаем, рассуждаем и действуем, можно сказать, что мы существуем или живем в состоянии рефлексии. Теперь отнюдь не достоверно, что что-либо, что разлагается со смертью, каким-либо образом необходимо для живого существа в этом его состоянии рефлексии после того, как идеи получены. Ибо, хотя, исходя из нашего нынешнего устройства и состояния бытия, наши внешние органы чувств необходимы для передачи идей к нашим рефлексирующим силам, как кареты, рычаги и строительные леса в архитектуре: все же когда эти идеи привнесены, мы способны рефлексировать в самой интенсивной степени и наслаждаться величайшим удовольствием, и чувствовать величайшую боль, посредством этой рефлексии, без какой-либо помощи от наших чувств; и без какой-либо вообще, о которой мы знаем, от того тела, которое будет разложено смертью. Тогда не кажется, что отношение этого грубого тела к рефлексирующему существу в какой-либо степени необходимо для мышления; для интеллектуальных наслаждений или страданий: ни, следовательно, что разложение или отчуждение первого смертью будет уничтожением тех нынешних сил, которые делают нас способными к этому состоянию рефлексии.

Далее, существуют примеры смертельных болезней, которые вовсе не затрагивают наши нынешние интеллектуальные силы; и это дает презумпцию, что эти болезни не уничтожат эти нынешние силы. Действительно, из сделанных выше наблюдений оказывается, что нет презумпции, исходя из их взаимного влияния друг на друга, что разложение тела есть уничтожение живого агента. По той же логике должно казаться также, что нет презумпции, исходя из их взаимного влияния друг на друга, что разложение тела есть уничтожение наших нынешних рефлексирующих сил: действительно, примеры их невлияния друг на друга дают презумпцию обратного. Примеры смертельных болезней, не ослабляющих наши нынешние рефлексирующие силы, очевидно отвращают наши мысли даже от воображения таких болезней как их уничтожения. Некоторые вещи, действительно, сильно влияют на все наши живые силы и в конце концов приостанавливают их осуществление; как, например, сонливость, усиливающаяся, пока она не заканчивается глубоким сном: и отсюда мы могли бы вообразить, что она уничтожит их, пока не обнаружили на опыте слабость этого способа суждения. Но при болезнях, только что упомянутых, нет даже такой тени вероятности, чтобы привести нас к какому-либо подобному выводу относительно рефлексирующих сил, которыми мы обладаем в настоящее время. Ибо при этих болезнях люди за мгновение до смерти кажутся находящимися в высшей жизненной силе. Они обнаруживают понимание, память, разум, все в целости; величайшую силу привязанности; чувство характера, стыда и чести; и высшие ментальные наслаждения и страдания, вплоть до последнего вздоха. Они, несомненно, доказывают даже большую жизненную силу, чем телесная крепость. Теперь, какой предлог есть для мысли, что прогрессирующая болезнь, когда достигла такой степени, я имею в виду ту степень, которая является смертельной, уничтожит те силы, которые не были ослаблены, которые не были затронуты ею, в течение всего ее прогресса вплоть до этой степени? И если смерть от болезней такого рода не является уничтожением наших нынешних рефлексирующих сил, едва ли можно будет подумать, что смерть от любых других средств является таковой.

Очевидно, что это общее наблюдение может быть продолжено. Кажется, существует так мало связи между нашими телесными силами ощущения и нашими нынешними силами рефлексии, что нет оснований заключать, что смерть, которая уничтожает первые, делает хотя бы приостановку осуществления последних или прерывает наше продолжение существования в том же состоянии рефлексии, в котором мы находимся сейчас. Ибо приостановка разума, памяти и привязанностей, которые они возбуждают, не является частью идеи смерти, ни подразумевается в нашем понятии о ней. Наш ежедневный опыт того, что эти силы осуществляются без какой-либо помощи, о которой мы знаем, от тех тел, которые будут разложены смертью; и наше обнаружение часто, что осуществление их столь живо до самого конца; дают чувственное опасение, что смерть, возможно, может не быть даже прекращением осуществления этих сил, ни наслаждений и страданий, которые оно подразумевает. Так что наша посмертная жизнь, что бы ни было в ней дополнительного к нашей нынешней, может все же не начинаться полностью заново; но продолжаться. Смерть может, в некотором роде и в некоторых отношениях, соответствовать нашему рождению; которое не является приостановкой способностей, которые мы имели до него, или полным изменением состояния жизни, в котором мы существовали, будучи в утробе; но продолжением обоих, с такими и такими великими изменениями.

Более того, насколько мы знаем о себе, о нашей нынешней жизни и о смерти, смерть может немедленно, в естественном ходе вещей, поставить нас в более высокое и более расширенное состояние жизни, как это делает наше рождение; состояние, в котором наши способности и сфера восприятия и действия могут быть гораздо больше, чем в настоящее время. Ибо как наше отношение к нашим внешним органам чувств делает нас способными существовать в нашем нынешнем состоянии ощущения; так это может быть единственным естественным препятствием для нашего существования, немедленно и по ходу дела, в более высоком состоянии рефлексии. Истина в том, что разум вовсе не показывает нам, в каком состоянии смерть естественно оставляет нас. Но если бы мы были уверены, что она приостановит все наши воспринимающие и активные силы; все же приостановка силы и уничтожение ее суть эффекты, столь полностью различные по роду, как мы испытываем от сна и обморока, что мы не можем никоим образом аргументировать от одного к другому; или заключить даже до низшей степени вероятности, что тот же род силы, который достаточен для приостановки наших способностей, даже если он увеличен сколько угодно, будет достаточен для их уничтожения.

Эти наблюдения вместе могут быть достаточны, чтобы показать, как мало презумпции того, что смерть есть уничтожение человеческих существ. Однако существует тень аналогии, которая может привести нас к воображению этого, — а именно: предполагаемое сходство, которое наблюдается между увяданием растений и живых существ. Это сходство действительно достаточно, чтобы дать поэтам очень подходящие аллюзии на полевые цветы в их картинах бренности нашей нынешней жизни. Но в разуме аналогия настолько далека от того, чтобы быть верной, что не кажется оснований для сравнения в отношении данного вопроса; потому что один из двух сравниваемых субъектов полностью лишен того, что является главным и основным в другом; силы восприятия и действия; что является единственной вещью, о продолжении которой мы спрашиваем. Так что уничтожение растения есть событие, не похожее или аналогичное уничтожению живого агента.

Если, как было выше намекнуто, оставив обманчивый обычай подменять воображение опытом, мы ограничимся тем, что мы действительно знаем и понимаем; если мы будем аргументировать только из этого и из этого формировать наши ожидания, то на первый взгляд покажется, что, поскольку никакая вероятность того, что живые существа когда-либо перестанут быть таковыми, не может быть заключена из разума самой вещи, так никакая не может быть собрана из аналогии природы; потому что мы не можем проследить никаких живых существ за пределами смерти. Но поскольку мы осознаем, что наделены способностями восприятия и действия, и являемся живыми лицами; то, на что мы должны опираться, это то, что мы продолжим быть таковыми, пока не предвидим какой-либо случай или событие, которое поставит под угрозу эти способности или будет вероятно уничтожит нас: чем смерть никоим образом не кажется.

Таким образом, когда мы уходим из этого мира, мы можем перейти в новые сцены и новое состояние жизни и действия, так же естественно, как мы пришли в нынешнее. И это новое состояние может естественно быть социальным. И преимущества его, преимущества всякого рода, могут естественно быть дарованы, согласно некоторым фиксированным общим законам мудрости, каждому в пропорции к степеням его добродетели. И хотя преимущества того будущего естественного состояния не должны быть дарованы, как эти нынешнего в некоторой мере, волей общества; но полностью его более непосредственным действием, от которого зависит все устройство природы: все же это распределение может быть столь же естественным, как их распределение здесь посредством инструментальности людей. Действительно, хотя бы кто-то допустил любой смутный неопределенный смысл, который люди желают придать слову «естественный», это было бы едва ли правдоподобной ограниченностью мысли, воображать, что никакая система или ход вещей не может быть таковым, кроме того, что мы видим в настоящее время: особенно пока вероятность будущей жизни, или естественное бессмертие души, признается на основе доказательств разума; потому что это на самом деле одновременно и признание, и отрицание того, что состояние бытия, отличное от нынешнего, является естественным. Но единственное отчетливое значение этого слова — «установленный», «фиксированный» или «определенный»; поскольку то, что является естественным, в такой же мере требует и предполагает разумного агента, чтобы сделать его таковым, т.е. чтобы осуществлять его постоянно или в установленные времена, как то, что является сверхъестественным или чудесным, чтобы осуществить его один раз.

Отсюда должно следовать, что понятие людей о том, что является естественным, будет расширяться пропорционально их большему знанию о делах Божьих и установлениях Его провидения. Нет также абсурда в предположении, что во вселенной могут существовать существа, чьи способности, знание и взгляды могут быть столь обширными, что все христианское установление может казаться им естественным, т.е. аналогичным или сообразующимся с действиями Бога в отношении других частей Его творения; столь же естественным, как видимый известный ход вещей кажется нам. Ибо, кажется, едва ли существует какой-либо другой возможный смысл, который можно придать этому слову, кроме того, в котором оно здесь используется; подобный, установленный или единообразный.

Эта достоверность будущей жизни, на которой здесь настаивалось, как бы мало она ни удовлетворяла наше любопытство, кажется, отвечает всем целям религии, подобно тому как это сделало бы демонстративное доказательство. Действительно, доказательство, даже демонстративное, будущей жизни не было бы доказательством религии. Ибо то, что мы должны жить в будущем, точно так же совместимо со схемой атеизма и так же хорошо объясняется ею, как то, что мы живы сейчас: и поэтому ничто не может быть более абсурдным, чем аргументировать из этой схемы, что не может быть будущего состояния. Но поскольку религия подразумевает будущее состояние, любая презумпция против такого состояния есть презумпция против религии. Вышеприведенные наблюдения устраняют все презумпции такого рода и доказывают, с весьма значительной степенью вероятности, одну фундаментальную доктрину религии; которая, если в нее поверить, значительно открыла бы и расположила ум серьезно внимать общему доказательству всего.

ГЛАВА II. ПРАВЛЕНИЕ БОГА ЧЕРЕЗ НАГРАДЫ И НАКАЗАНИЯ.

То, что делает вопрос о будущей жизни столь важным для нас, есть наша способность к счастью и несчастью. И то, что делает рассмотрение его столь важным для нас, есть предположение, что наше счастье и несчастье в будущем зависят от наших действий здесь. Действительно, без этого любопытство не могло бы не приводить иногда предмет, в котором мы можем быть столь сильно заинтересованы, к нашим мыслям; особенно при смертности других или близкой перспективе нашей собственной. Но разумные люди не стали бы больше думать о будущем, чем то, что случалось бы таким образом время от времени возникать в их умах, если бы было достоверно, что наш будущий интерес никоим образом не зависит от нашего нынешнего поведения; тогда как, напротив, если есть основание, либо из аналогии, либо из чего-то еще, думать, что он зависит, тогда есть основание также для самой активной мысли и заботы, чтобы обеспечить этот интерес; вести себя так, чтобы мы могли избежать того несчастья и получить то счастье, в другой жизни, которые мы не только предполагаем себя способными, но которые, как мы опасаемся, также отданы в нашу собственную власть. И заслуживает ли это последнее опасение того, чтобы быть самым серьезно рассмотренным, если бы не было другого доказательства будущей жизни и интереса, кроме того презумптивного, которое составляют вышеприведенные наблюдения.

В нынешнем состоянии все, чем мы наслаждаемся, и большая часть того, что мы страдаем, отдано в нашу собственную власть. Удовольствие и боль являются следствиями наших действий; и мы наделены Автором нашей природы способностями предвидеть эти следствия. Мы находим по опыту, что он не то что сохраняет наши жизни, исключая нашу собственную заботу и внимание, чтобы обеспечить себя и использовать то пропитание, которым, как он назначил, наши жизни должны быть сохранены; и без которого, как он назначил, они не должны быть сохранены. В целом мы предвидим, что внешние вещи, которые являются объектами наших различных страстей, не могут быть ни получены, ни использованы без приложения усилий с нашей стороны такими-то и такими-то способами: но таким образом прикладывая усилия, мы получаем и используем эти объекты, в которых состоит наше естественное благо; или этим средством Бог дает нам обладание и наслаждение ими. Я не знаю, чтобы мы имели какой-либо один вид или степень наслаждения, кроме как посредством наших собственных действий. Благоразумием и заботой мы можем, по большей части, проводить наши дни в сносной легкости и покое: напротив, мы можем, безрассудством, неуправляемой страстью, своеволием или даже небрежностью, сделать себя столь несчастными, как только пожелаем. И многие желают сделать себя чрезвычайно несчастными, т.е. делать то, что, как они знают заранее, сделает их таковыми. Они следуют тем путям, плодом которых, как они знают из наставления, примера и опыта, будут позор, бедность, болезнь и безвременная смерть. Это каждый наблюдает как общий ход вещей; хотя следует признать, что мы не можем найти по опыту, что все наши страдания обязаны нашим собственным глупостям.

Почему Автор природы не дает своим творениям беспорядочно такие-то и такие-то восприятия, без внимания к их поведению; почему он не делает их счастливыми без инструментальности их собственных действий и не предотвращает их причинение себе страданий, — это другое дело. Возможно, существуют некоторые невозможности в природе вещей, с которыми мы не знакомы. Или меньше счастья, может быть, было бы в целом произведено таким методом поведения, чем нынешним. Или, возможно, божественная благость, с которой, если я не ошибаюсь, мы очень вольно обращаемся в наших спекуляциях, может быть не просто единственной склонностью производить счастье; но склонностью делать добрых, верных, честных счастливыми. Возможно, бесконечно совершенный ум может быть доволен тем, что видит своих творений ведущими себя соответственно природе, которую он дал им; отношениям, в которые он поставил их друг к другу; и тому, в котором они стоят к нему самому: тому отношению к нему самому, которое, во время их существования, является даже необходимым, и которое является самым важным из всех: возможно, я говорю, бесконечно совершенный ум может быть доволен этой нравственной благочестивостью нравственных агентов, в ней и ради нее самой; так же как и по причине ее существенного содействия счастью его творения. Или вся цель, ради которой Бог создал и таким образом управляет миром, может быть совершенно за пределами досягаемости наших способностей: может быть что-то в ней столь же невозможное для нас иметь какое-либо представление, как для слепого иметь представление о цветах. Как бы то ни было, это достоверный предмет всеобщего опыта, что общий метод божественного управления состоит в предупреждении нас, или даровании нам способностей предвидеть, с большей или меньшей ясностью, что если мы будем действовать так-то и так-то, мы будем иметь такие наслаждения, если так-то и так-то, такие страдания; и даровании нам этих наслаждений и заставлении нас чувствовать эти страдания, вследствие наших действий.

«Но все это следует приписать общему ходу природы». Верно. Это именно то, что я наблюдаю. Это следует приписать общему ходу природы: т.е. не, конечно, словам или идеям, «ход природы»; но Тому, кто назначил его и поместил вещи в него; или к ходу действия, из-за его единообразия или постоянства, называемому естественным; и который необходимо подразумевает действующего агента. Ибо когда люди находят себя вынужденными признать Автора природы, или что Бог является естественным правителем мира, они не должны отрицать это снова, потому что его правление единообразно. Они не должны отрицать, что он делает вещи вообще, потому что он делает их постоянно, потому что следствия его действия постоянны, является ли его действие таковым или нет; хотя нет оснований думать, что это не так. Короче говоря, каждый человек, во всем, что он делает, естественно действует на основе предвидения и опасения избежания зла или получения добра: и если естественный ход вещей есть назначение Бога, и наши естественные способности знания и опыта даны нам им, тогда добрые и плохие следствия, которые следуют за нашими действиями, есть его назначение, и наше предвидение этих следствий есть предупреждение, данное нам им, как мы должны действовать.

«Неужели удовольствие, естественно сопровождающее каждое отдельное удовлетворение страсти, предназначено для того, чтобы побуждать нас к удовлетворению самих себя в каждом таком частном случае, и служить нам наградой за это?» Нет, безусловно. И нельзя сказать, что наши глаза были естественно предназначены для того, чтобы дать нам возможность видеть каждый отдельный объект, на который они направлены или могут быть направлены; объекты, которые разрушительны для них или от которых по любой другой причине нам следует отвести взгляд. И все же нет сомнений в том, что наши глаза были предназначены для того, чтобы мы ими видели. [51] Так же нет сомнений и в том, что предвидимые удовольствия и страдания, связанные со страстями, были предназначены в целом для того, чтобы побуждать человечество действовать тем или иным образом.

Из этого общего наблюдения, очевидного для каждого (что Бог дал нам понять, что Он назначил удовлетворение и наслаждение следствием нашего действия одним образом, а боль и беспокойство — следствием нашего действия другим образом, или нашего бездействия; и что мы обнаруживаем, что эти последствия, о которых мы были заранее предупреждены, следуют единообразно), мы можем сделать вывод, что в настоящее время мы фактически находимся под Его правлением в самом строгом и точном смысле; в таком смысле, что Он вознаграждает и наказывает нас за наши действия.

Если предположить существование Творца природы, то то, что мы находимся под Его правлением, является не столько дедукцией разума, сколько вопросом опыта; под Его правлением в том же смысле, в каком мы находимся под правлением гражданских магистратов. Ибо присоединение удовольствия к одним действиям и боли к другим, которые мы вольны совершить или от которых можем воздержаться, а также предварительное уведомление об этом назначении тех, кого это касается, и есть надлежащее формальное понятие правления.

Зависит ли удовольствие или боль, которые таким образом следуют за нашим поведением, от того, что Творец природы воздействует на нас в каждый момент, когда мы их чувствуем, или от того, что Он единожды задумал и исполнил Свою часть в плане мира, не меняет сути дела перед нами. Ибо если бы гражданские магистраты могли сделать так, чтобы санкции их законов вступали в силу без какого-либо вмешательства после их принятия, без суда и формальностей исполнения; если бы они могли сделать так, чтобы их законы исполняли себя сами, или чтобы каждый правонарушитель исполнял их над самим собой, мы находились бы под их правлением точно в том же смысле, что и сейчас, но в гораздо более высокой степени и более совершенным образом.

Тщетна насмешка, с которой, как можно предвидеть, некоторые будут развлекаться, обнаружив, что меньшие страдания рассматриваются как примеры божественного наказания. Нет никакой возможности ответить или уклониться от общего положения, здесь подразумеваемого, не отрицая всех конечных причин. Ибо если признать конечные причины, то упомянутые удовольствия и страдания также должны быть признаны их примерами. И если это так; если Бог присоединяет наслаждение к одним действиям, а беспокойство к другим с явным намерением побудить нас действовать так или иначе, то Он не только распределяет счастье и несчастье, но также вознаграждает и наказывает действия. Если, например, боль, которую мы чувствуем, совершая то, что ведет к разрушению наших тел, скажем, при слишком близком приближении к огню или при нанесении себе ран, назначена Творцом природы, чтобы предотвратить совершение нами того, что ведет к нашему разрушению, то это в такой же мере является примером Его наказания наших действий, и, следовательно, того, что мы находимся под Его правлением, [52] как если бы Он объявил голосом с небес, что если мы будем так действовать, Он причинит нам такую боль; и причинил бы ее, независимо от того, будет ли она большей или меньшей.

Таким образом, мы обнаруживаем, что истинное понятие или представление о Творце природы — это понятие господина или правителя, предшествующее рассмотрению Его нравственных атрибутов. Фактическое положение дел, которое мы находим опытным путем, заключается в том, что Он в настоящее время фактически осуществляет господство или правление над нами, вознаграждая и наказывая нас за наши действия в столь же строгом и точном смысле этих слов, и даже в том же смысле, в каком дети, слуги, подданные вознаграждаются и наказываются теми, кто ими правит.

Таким образом, вся аналогия природы, весь нынешний ход вещей наиболее полно показывает, что нет ничего невероятного в общем религиозном учении о том, что Бог будет вознаграждать и наказывать людей за их действия в будущем: я имею в виду, нет ничего невероятного, вытекающего из самого понятия вознаграждения и наказания. Ибо весь ход природы является нынешним примером того, как Он осуществляет над нами то правление, которое подразумевает вознаграждение и наказание.

Поскольку божественное наказание — это то, против чего люди главным образом возражают и что они меньше всего склонны допускать, уместно упомянуть некоторые обстоятельства в естественном ходе наказаний в настоящее время, которые аналогичны тому, чему религия учит нас относительно будущего состояния наказания; более того, настолько аналогичны, что, добавляя к нему дополнительную достоверность, они не могут не вызвать самого серьезного опасения по его поводу у тех, кто обратит на них внимание.

Было замечено, что те или иные страдания естественно следуют за теми или иными действиями неосмотрительности и своеволия, так же как и за действиями, более общепринято и отчетливо рассматриваемыми как порочные; и что эти последствия, когда их можно предвидеть, являются должным образом естественными наказаниями, присоединенными к таким действиям. Общее, на чем здесь настаивают, заключается не в том, что мы видим много страданий в мире, а в том, что многое из них люди навлекают на себя своим собственным поведением, которое они могли бы предвидеть и избежать. Обстоятельства этих естественных наказаний, особенно заслуживающие нашего внимания, таковы. Часто они следуют или налагаются вследствие действий, которые приносят много нынешних преимуществ и сопровождаются большим нынешним удовольствием; например, болезнь и безвременная смерть являются следствием невоздержанности, хотя она и сопровождается величайшим весельем и радостью. Эти наказания часто намного больше, чем преимущества или удовольствия, полученные от действий, последствиями которых они являются. Хотя мы можем вообразить устройство природы, при котором эти естественные наказания, которые фактически должны последовать, следовали бы немедленно после совершения таких действий или вскоре после них, мы обнаруживаем, напротив, в нашем мире, что они часто задерживаются надолго, иногда даже до тех пор, пока действия, вызвавшие их, уже забыты; так что устройство природы таково, что отсрочка наказания не является ни видом, ни степенью презумпции окончательной безнаказанности. После такой задержки эти естественные наказания или страдания часто приходят не постепенно, а внезапно, с насилием и сразу; по крайней мере, главное страдание часто приходит именно так. Поскольку уверенность в том, что такое отдаленное страдание последует за такими действиями, никогда не дается людям, то, возможно, во время совершения действий у них редко бывает отчетливое, полное ожидание того, что это произойдет: [53] и часто дело обстоит лишь так, что они видят в общем, или могут видеть, достоверность того, что невоздержанность, скажем, повлечет за собой болезни; гражданские преступления — гражданские наказания; в то время как реальная вероятность часто состоит в том, что они избегут этого; но, несмотря на это, вещи идут своим предопределенным чередом, и страдание неизбежно следует в назначенное время во многих из этих случаев. Так же, хотя молодость можно приводить в качестве оправдания для опрометчивости и глупости, как естественно считающуюся бездумной и неясно предвидящей все последствия неуправляемости и распущенности, это не мешает тому, чтобы эти последствия наступили; и они мучительно ощущаются на протяжении всего курса зрелой жизни. Привычки, приобретенные даже в этом возрасте, часто являются полным крахом: и успех людей в мире, не только в обычном смысле мирского успеха, но и их реальное счастье и несчастье, в значительной степени и различными путями зависит от того, как они проводят свою молодость; последствия чего они по большей части пренебрегают рассматривать и, возможно, редко можно сказать, что они верят в них заранее. В бесчисленных случаях естественный ход вещей предоставляет нам возможности для получения преимуществ для себя в определенное время, которые мы не можем получить, когда захотим; и никогда не можем вернуть эти возможности, если пренебрегли ими. Действительно, общий ход природы является примером этого. Если во время возможности молодости люди невосприимчивы к обучению и своевольны, они неизбежно страдают в своей будущей жизни из-за отсутствия тех приобретений, которыми пренебрегли в естественное время для их достижения. Если земледелец упускает время сева, не посеяв, весь год для него потерян безвозвратно. Хотя после того, как люди были виновны в глупости и расточительности до определенной степени, в их власти часто бывает поправить свои дела, восстановить свое здоровье и репутацию, по крайней мере в значительной мере; все же реальное исправление во многих случаях совершенно бесполезно для предотвращения страданий, бедности, болезней, позора, естественно присоединенных к глупости и расточительности, превышающим эту степень. Существует определенная граница неосмотрительности и дурного поведения, при переходе которой в естественном ходе вещей не остается места для раскаяния. Далее, весьма примечательно, что пренебрежение из-за бездумности, недостатка внимания, [54] нежелания оглядеться, чтобы увидеть, что нам нужно делать, часто сопровождается последствиями, столь же ужасными, как и любое активное дурное поведение, вызванное самой экстравагантной страстью. И наконец, поскольку гражданское правление является естественным, наказания его также таковы: и некоторые из этих наказаний являются смертными; как последствия распутного образа жизни часто бывают смертельными. Так что многие естественные наказания являются окончательными [55] для того, кто их навлекает, если рассматривать их только в его временном качестве; и кажутся наложенными по естественному назначению, либо чтобы убрать правонарушителя с пути, чтобы он не причинял дальнейшего вреда, либо в качестве примера, хотя часто игнорируемого, для тех, кто остался позади.

Эти вещи — не то, что мы называем случайными, или с чем можно столкнуться лишь время от времени; но это вещи повседневного опыта. Они происходят из общих законов, очень общих, посредством которых Бог управляет миром в естественном ходе Своего провидения. [56]

И они настолько аналогичны тому, чему религия учит нас относительно будущего наказания нечестивых, настолько согласуются с этим, что оба естественно выражались бы одними и теми же словами и способом описания. В книге Притчей [57], например, мудрость представлена как посещающая самые публичные места собраний и как отвергаемая, когда она предлагает себя в качестве естественного назначенного проводника человеческой жизни. «Доколе, — обращаясь к тем, кто проходит через нее, — доколе, невежды, будете любить невежество? доколе буйные будут услаждаться буйством? доколе глупцы будут ненавидеть знание? Обратитесь к моему обличению. Вот, я изолью на вас дух мой, возвещу вам слова мои». Но при пренебрежении: «Я звала, и вы не послушались; простирала руку мою, и не было внимающего; и вы отвергли все мои советы, и обличений моих не приняли: то и я посмеюсь вашей погибели; порадуюсь, когда придет на вас страх; когда придет на вас страх, как буря, и беда, как вихрь, принесется на вас; когда настигнет вас скорбь и теснота. Тогда будут звать меня, и я не услышу; с утра будут искать меня, и не найдут». Каждый видит, что этот отрывок поэтичен, и некоторые его части в высшей степени образны; но смысл очевиден. И задуманное выражено более буквально в следующих словах: «За то, что они возненавидели знание и не избрали для себя страха Господня... то и будут они вкушать от плодов путей своих и от помыслов своих насытятся. Потому что упорство невежд убьет их, и беспечность глупцов погубит их». Весь отрывок настолько одинаково применим к тому, что мы испытываем в настоящем мире относительно последствий действий людей, и к тому, чему религия учит нас ожидать в другом, что можно усомниться, что из двух было главным образом задумано.

Действительно, когда вспоминаешь надлежащие доказательства будущего состояния вознаграждений и наказаний, ничто, мне кажется, не может дать столь чувствительного понимания последнего или представления о нем уму, как наблюдение того, что после многих игнорируемых сдерживаний, увещеваний и предупреждений, с которыми люди сталкиваются на путях порока, глупости и расточительности, предупреждений от самой их природы, от примеров других, от меньших неудобств, которые они навлекают на себя, от наставлений мудрых и добродетельных людей: после того, как они долго презирались, высмеивались, подвергались насмешкам: после того, как главные дурные последствия, временные последствия их глупостей, задерживались на долгое время, наконец они врываются непреодолимо, как вооруженная сила: раскаяние слишком поздно, чтобы облегчить, и может лишь усугубить их бедствие, положение становится отчаянным: и бедность и болезнь, угрызения совести и тоска, позор и смерть, последствия их собственных дел, подавляют их без возможности исправления или спасения. Это описание того, что есть, фактически, общее устройство природы.

Ни в коем случае не имеется в виду, что, согласно тому, что представляется в настоящее время в естественном ходе вещей, люди всегда единообразно наказываются пропорционально своему дурному поведению. Но что существует очень много примеров дурного поведения, наказываемого упомянутыми способами, и притом очень ужасных примеров; достаточных, чтобы показать, что законы вселенной могут допускать, и, если тщательно рассмотреть, достаточных, чтобы полностью ответить на все возражения против достоверности будущего состояния наказаний, исходящие из любых представлений о том, что слабость нашей природы и внешние искушения почти уничтожают вину человеческих пороков: так же как и возражения другого рода; из необходимости, из предположений, что воля бесконечного Существа не может быть противоречива, или что Он должен быть неспособен к обиде и провокации. [58]

Размышления такого рода не лишены ужасов для серьезных людей, даже самых свободных от энтузиазма и обладающих величайшей силой духа; но подобает, чтобы вещи были изложены и рассмотрены такими, какие они есть на самом деле. В нынешнем веке существует определенное бесстрашие в отношении того, что может быть в будущем под правлением Бога, которое может оправдать только повсеместно признанная демонстрация в пользу атеизма; и которое делает совершенно необходимым, чтобы людям напоминали, и, если возможно, заставляли их почувствовать, что нет никаких оснований быть столь самонадеянными, даже исходя из самых скептических принципов. Ибо разве нельзя сказать о любом человеке при его рождении в мир, что он может вести себя так, что не принесет ему никакой пользы, кроме как став примером печальных последствий порока и глупости? Что он может, как и любой другой, если захочет, подвергнуться позорной казни от рук гражданского правосудия, или каким-либо иным путем расточительства сократить свои дни; или навлечь на себя позор и болезни, худшие, чем смерть? Так что для него было бы лучше, даже в отношении настоящего мира, если бы он никогда не рождался. И есть ли хоть какое-то основание для людей думать, что они в безопасности, и говорить так, как будто у них есть верное доказательство того, что, как бы распутно они ни действовали, не может быть ничего аналогичного этому в отношении будущего и более общего интереса под провидением и правлением того же Бога?

ГЛАВА III. [59] НРАВСТВЕННОЕ ПРАВЛЕНИЕ БОГА.

Как многообразные проявления замысла и конечных причин в устройстве мира доказывают, что он является творением разумного ума, так и частные конечные причины удовольствия и боли, распределенные среди Его творений, доказывают, что они находятся под Его правлением; то, что можно назвать Его естественным правлением существами, наделенными чувством и разумом. Это подразумевает нечто большее, чем обычно принимается во внимание, когда мы говорим о естественном правлении Бога миром. Это подразумевает правление того же самого рода, какое господин осуществляет над своими слугами или гражданский магистрат над своими подданными. Эти последние примеры конечных причин столь же реально доказывают разумного Правителя мира, в смысле, теперь упомянутом и ранее [60] отчетливо рассмотренном, как любые другие примеры конечных причин доказывают разумного Создателя его.

Но это само по себе, на первый взгляд, не кажется определяющим что-либо определенное относительно нравственного характера Творца природы, рассматриваемого в этом отношении правителя; не устанавливает, что Его правление является нравственным, или не доказывает, что Он является праведным Судьей мира. Нравственное правление состоит не просто в вознаграждении и наказании людей за их действия, что могут делать и самые тиранические правители, а в вознаграждении праведных и наказании нечестивых: в воздаянии людям согласно их действиям, рассматриваемым как добрые или злые. И совершенство нравственного правления состоит в том, чтобы делать это в отношении всех разумных существ в точной пропорции к их личным заслугам или проступкам.

Некоторые люди, по-видимому, думают, что единственный характер Творца природы — это характер простого абсолютного благоволения. Это, рассматриваемое как принцип действия и бесконечное по степени, есть склонность производить величайшее возможное счастье, без учета поведения людей, иначе как в том случае, если такой учет привел бы к его более высоким степеням. И если предположить, что это единственный характер Бога, то истинность и справедливость в Нем были бы не чем иным, как благоволением, направляемым мудростью. Конечно, этого не следует утверждать, если это не может быть доказано; ибо мы должны говорить с осторожным благоговением на такую тему. Может ли это быть доказано или нет, здесь не подлежит исследованию; но подлежит исследованию то, не спланировано ли в устройстве и поведении мира праведное правление: что неизбежно подразумевает праведного правителя. Возможно, в творении существуют существа, которым Творец природы являет Себя под этим самым любезным из всех характеров, характером бесконечного абсолютного благоволения; ибо это самый любезный характер, если предположить, что он не несовместим, как, возможно, и не является, со справедливостью; но Он являет Себя нам под характером праведного правителя. Он может, последовательно с этим, быть просто и абсолютно благожелательным в смысле, теперь объясненном: но Он есть (ибо Он дал нам доказательство в устройстве и поведении мира, что Он есть) правитель над слугами, поскольку Он вознаграждает и наказывает нас за наши действия. И в устройстве и поведении мира Он мог также дать, помимо самой сути дела и естественных предчувствий совести, ясные и отчетливые указания на то, что Его правление является праведным или нравственным: ясные для тех, кто считает, что природа его заслуживает их внимания, и все же не для каждого беспечного человека, который бросает мимолетный взгляд на предмет. [61]

Особенно следует отметить, что божественное правление, под которым мы ощущаем себя в настоящем состоянии, взятое само по себе, признается не являющимся совершенством нравственного правления. Тем не менее, это отнюдь не мешает тому, чтобы в нем могло быть нечто, пусть в большей или меньшей степени, поистине нравственное. Праведное правление может явно казаться осуществляемым до некоторой степени, достаточной, чтобы дать нам понимание того, что оно будет завершено или доведено до той степени совершенства, которой религия учит нас, что оно будет достигнуто; но что не может проявиться, пока не будет видно гораздо больше божественного управления, чем можно увидеть в настоящей жизни. Цель этой главы — исследовать, насколько это так: насколько, помимо нравственной природы [62], которую Бог дал нам, и нашего естественного понятия о Нем как о праведном правителе тех Его творений, которым Он дал эту природу [63], я говорю, насколько помимо этого могут быть различимы принципы и начала нравственного правления миром, несмотря на и посреди всей его путаницы и беспорядка.

Здесь можно упомянуть то, на чем часто настаивали с большой силой, что, в общем, меньше беспокойства и больше удовлетворения являются естественными последствиями [64] добродетельного, чем порочного образа жизни в настоящем состоянии, как пример нравственного правления, установленного в природе; пример его, собранный из опыта и нынешнего положения дел. [65] Но должно признать, что трудно взвесить и сбалансировать удовольствия и беспокойства, каждое среди самих себя, а также друг против друга, чтобы сделать оценку с какой-либо точностью избытка счастья на стороне добродетели. И не исключено, что посреди бесконечных беспорядков мира могут быть исключения из счастья добродетели; даже в отношении лиц, чей образ жизни с юности был безупречным: и тем более в отношении тех, кто некоторое время шел путями порока, а затем исправился. Ибо предположим пример последнего случая; человек с воспаленными страстями, его естественная способность к самоконтролю ослаблена привычками потакания, и со всеми его пороками вокруг него, как гарпиями, жаждущими привычного удовлетворения; кто может сказать, как долго может пройти, прежде чем такой человек найдет больше удовлетворения в разумности и нынешних добрых последствиях добродетели, чем трудностей и самоотречения в ограничениях ее? Опыт также показывает, что люди могут в значительной степени преодолеть свое чувство стыда, так что, объявляя себя лишенными принципов и признавая даже прямое злодейство, они могут поддерживать себя против позора этого. Но поскольку дурные действия любого человека, вероятно, будут обсуждаться больше и чаще будут бросаться ему в глаза после его исправления, то позор их будет ощущаться гораздо сильнее после того, как естественное чувство добродетели и чести будет восстановлено. Беспокойство такого рода действительно следует отнести на счет прежних пороков: однако будет сказано, что они отчасти являются последствиями исправления. Тем не менее, я далек от того, чтобы допускать сомнение, является ли добродетель в целом счастливее порока в настоящем мире. Если бы это было так, то начала праведного управления могут, вне всякого сомнения, быть найдены в природе, если мы будем внимательно искать их. [66]

I. Каким бы образом ни рассматривалось понятие нравственного правления Бога миром, если бы не было ясно, является ли Он вообще нашим правителем в собственном смысле; все же, когда достоверным фактом опыта является то, что Он являет Себя нам под характером правителя в объясненном смысле [67], заслуживает рассмотрения, нет ли оснований опасаться, что Он может быть праведным или нравственным правителем. Поскольку фактом является то, что Бог действительно управляет человечеством методом вознаграждений и наказаний согласно некоторым установленным правилам распределения, то, безусловно, возникает вопрос: какое есть основание против того, чтобы Он в конечном итоге вознаграждал и наказывал их согласно этому конкретному правилу, а именно, как они действуют разумно или неразумно, добродетельно или порочно? Делать людей счастливыми или несчастными по этому правилу, безусловно, гораздо больше, гораздо больше соответствует нашим естественным представлениям и чувству вещей, чем делать это по любому другому правилу вообще; поскольку вознаграждение и наказание действий по любому другому правилу казались бы гораздо более трудными для объяснения умами, сформированными так, как Он сформировал наши. Будь доказательство религии более или менее ясным, ожидание, которое оно вызывает в нас, что праведные будут в целом счастливы, а нечестивые — несчастны, никак не может рассматриваться как абсурдное или химерическое; потому что это не более чем ожидание, что метод правления, уже начатый, будет продолжен, метод вознаграждения и наказания действий; и будет продолжен по конкретному правилу, которое неизбежно кажется нам на первый взгляд более естественным, чем любое другое, правилу, которое мы называем распределительной справедливостью. Ни,

II. Не следует полностью упускать из виду, что спокойствие, удовлетворение и внешние преимущества, будучи естественными последствиями разумного управления собой и своими делами; а опрометчивость, распутная небрежность и своевольная глупость, влекущие за собой многие неудобства и страдания; все это дает примеры правильного устройства природы, как исправление детей ради их собственного блага и в качестве примера, когда они подвергают себя опасности или вредят себе, является частью правильного воспитания. [68] Таким образом, то, что Бог управляет миром общими фиксированными законами, что Он наделил нас способностями размышлять об этом устройстве вещей и предвидеть добрые и дурные последствия поведения, ясно подразумевает некое подобие нравственного правления; поскольку из такого устройства вещей неизбежно следует, что благоразумие и неблагоразумие, которые по своей природе являются добродетелью и пороком [69], должны быть, как они и есть, соответственно вознаграждены и наказаны.

III. Из естественного хода вещей порочные действия в значительной степени фактически наказываются как вредные для общества; и помимо наказания, фактически налагаемого по этой причине, существует также страх и опасение его у тех лиц, чьи преступления сделали их подверженными ему в случае обнаружения; это состояние страха часто само по себе является весьма значительным наказанием. Естественный страх и опасение его также, которые удерживают от таких преступлений, являются декларацией природы против них. Для самого существования общества необходимо, чтобы пороки, разрушительные для него, наказывались как таковые; пороки лжи, несправедливости, жестокости: каковое наказание, следовательно, столь же естественно, как и общество, и поэтому является примером своего рода нравственного правления, естественно установленного и фактически имеющего место. И поскольку определенный естественный ход вещей есть поведение провидения или правление Бога, хотя и осуществляемое посредством людей, сделанное здесь наблюдение сводится к тому, что человечество обнаруживает себя поставленным Им в такие обстоятельства, что они неизбежно несут ответственность за свое поведение; и часто наказываются, а иногда и вознаграждаются под Его правлением ввиду того, что они вредны или в высшей степени полезны для общества.

Если возразить, что добрые действия и такие, которые полезны для общества, часто наказываются, как в случае преследований и в других случаях; и что дурные и вредные действия часто вознаграждаются: [70] можно ответить отчетливо, во-первых, что это ни в коем случае не является необходимым, и, следовательно, не является естественным в том смысле, в каком необходимо, и поэтому естественно, что дурные или вредные действия должны быть наказаны: и во-вторых, что добрые действия никогда не наказываются, рассматриваемые как полезные для общества, ни дурные действия не вознаграждаются ввиду того, что они вредны для него. Так что остается в силе, без чего-либо на стороне порока, что можно было бы противопоставить этому, что Творец природы столь же истинно направил, что порочные действия, рассматриваемые как вредные для общества, должны быть наказаны, и поставил человечество в необходимость таким образом наказывать их, как Он направил и заставил нас сохранять наши жизни пищей.

IV. В естественном ходе вещей добродетель как таковая фактически вознаграждается, а порок как таковой наказывается: что, по-видимому, дает пример не только правления, но и нравственного правления, начатого и установленного; нравственного в самом строгом смысле, хотя и не в той степени совершенства, которую религия учит нас ожидать. Чтобы увидеть это более ясно, мы должны различать действия сами по себе и то качество, приписываемое им, которое мы называем добродетельным или порочным. [71] Само удовлетворение каждой естественной страсти должно сопровождаться наслаждением; и приобретения состояния, как бы они ни были сделаны, являются приобретениями средств или материалов для наслаждения. Действие, таким образом, посредством которого удовлетворяется любая естественная страсть или приобретается состояние, приносит наслаждение или преимущество; абстрагируясь от всякого рассмотрения нравственности такого действия. Следовательно, удовольствие или преимущество в этом случае получается самим действием, а не нравственностью, добродетельностью или порочностью его; хотя оно, возможно, является добродетельным или порочным.

Сказать, что такое действие или образ поведения принесли такое удовольствие или преимущество, или повлекли за собой такое неудобство и боль, — это совсем другое дело, чем сказать, что такой добрый или дурной эффект был обязан добродетели или пороку такого действия или поведения. В одном случае действие, абстрагированное от всякого нравственного рассмотрения, произвело свой эффект: в другом случае, ибо окажется, что есть такие случаи, нравственность действия при нравственном рассмотрении, т.е. добродетельность или порочность его, произвела эффект. Теперь я говорю, что добродетель как таковая естественно приносит значительные преимущества добродетельным, а порок как таковой естественно вызывает большие неудобства и даже страдания порочным во многих случаях. Непосредственные эффекты добродетели и порока на ум и характер следует упомянуть как примеры этого. Порок как таковой естественно сопровождается некоторым беспокойством, а нередко и большим беспокойством и опасением. То внутреннее чувство, которое в отношении меньших дел и в обыденной речи мы называем досадой на самого себя, а в делах важности и в более серьезном языке — угрызениями совести, есть беспокойство, естественно возникающее из действия самого человека, осмысляемого им самим как неправильное, неразумное, ошибочное, т.е. порочное в большей или меньшей степени: и это явно иное чувство, чем то беспокойство, которое возникает из чувства просто потери или вреда. Что может быть обычнее, чем слышать, как человек сетует на случай или событие и добавляет — но, однако, у него есть удовлетворение, что он не может винить себя в этом; или, напротив, что у него есть беспокойство от осознания того, что это было его собственное дело? Так же и беспокойство и страх, которые часто следуют за тем, что человек совершил вред, возникают из чувства того, что он заслуживает порицания; иначе во многих случаях не было бы оснований для беспокойства, ни какой-либо причины бояться негодования или стыда. С другой стороны, внутренняя безопасность и мир, и ум, открытый для различных удовольствий жизни, являются естественными спутниками невинности и добродетели. К чему следует добавить удовлетворенность, удовлетворение и даже радость сердца, которые сопровождают упражнение, реальное упражнение благодарности, дружбы, благожелательности.

И здесь, я думаю, следует упомянуть страхи будущего наказания и мирные надежды на лучшую жизнь у тех, кто полностью верит или имеет какое-либо серьезное опасение относительно религии: потому что эти надежды и страхи являются нынешним беспокойством и удовлетворением для ума и не могут быть избавлены значительной частью мира, даже людьми, которые наиболее тщательно размышляли на тему религии. И никто не может сказать, насколько значительными могут быть это беспокойство или удовлетворение, или к чему в целом они могут свестись. [72]

Во-вторых, приходит рассмотрение того, что все честные и добрые люди склонны дружить с честными добрыми людьми как таковыми и не одобрять порочных как таковых, и делают это в некоторой степени; действительно, в значительной степени: от чего из этого расположения и неодобрения не могут не возникнуть значительные преимущества и неудобства. Хотя большинство людей в мире мало заботится о нравственности своих собственных действий и можно предположить, что они меньше заботятся о нравственности других, когда они сами не затронуты; тем не менее, пусть кто-то будет известен как человек добродетели, так или иначе он будет облагодетельствован, и добрые дела будут сделаны ему из уважения к его характеру, без отдаленных видов, время от времени, и в некоторой низкой степени, я думаю, большинством людей в мире, как это случается на их пути. Общественные почести также и преимущества являются естественными последствиями, а иногда, по крайней мере, последствиями на деле, добродетельных действий; выдающейся справедливости, верности, милосердия, любви к нашей стране, рассматриваемых в свете того, что они являются добродетельными. И иногда даже сама смерть, часто позор и внешние неудобства являются общественными последствиями порока как порока. Например, чувство, которое человечество имеет к тирании, несправедливости, угнетению, в дополнение к простому чувству или страху страдания, несомненно, способствовало осуществлению революций, которые имеют значение даже в истории мира. Ибо ясно, что люди негодуют на вред как подразумевающий виновность и мстят, не просто исходя из понятия получения вреда, но получения несправедливости; и они имеют это негодование от имени других, так же как и от самих себя. Так же и большинство людей в некоторой степени благодарны и склонны отвечать добром на добро, не просто потому, что такой-то был поводом добра для них, но ввиду того, что такие добрые дела подразумевали доброе намерение и добрую заслугу в совершающем.

Ко всему этому можно добавить две или три частные вещи, которые многие сочтут легкомысленными; но для меня ничто не кажется таковым, что хоть как-то способствует определению вопроса такой важности, как то, существует или нет нравственное установление правления, в строжайшем смысле нравственное, зримо установленное и начатое в природе. Частные вещи таковы: что в домашнем правлении, которое, несомненно, является естественным, дети и другие также очень часто наказываются за ложь, несправедливость и дурное поведение как таковые, и вознаграждаются за обратное: что является примерами правдивости, справедливости и правильного поведения как таковых, естественно подкрепляемыми вознаграждениями и наказаниями, более или менее значительными. Что, хотя гражданское правление предполагается принимающим к сведению действия не в ином свете, чем как вредные для общества, без уважения к их безнравственности, все же, поскольку такие действия безнравственны, чувство, которое люди имеют к их безнравственности, очень сильно способствует, разными путями, привлечению правонарушителей к правосудию. И что полное отсутствие всякого преступления и вины в нравственном смысле, когда оно явно проявляется, почти автоматически обеспечит, а обстоятельства отягченной вины предотвратят, смягчение наказаний, присоединенных к гражданским преступлениям, во многих случаях, хотя ни в коем случае не во всех.

В целом тогда, помимо добрых и дурных эффектов добродетели и порока на умы самих людей, ход мира в некоторой мере вращается вокруг одобрения и неодобрения их как таковых в других. Чувство правильного и неправильного делания, предчувствия совести, любовь к добрым характерам и неприязнь к дурным, честь, стыд, негодование, благодарность, все это, рассматриваемое само по себе и в своих эффектах, дает явные реальные примеры добродетели как таковой, естественно одобряемой, и порока как такового, не одобряемого, более или менее, в повседневном ходе человеческой жизни; в каждом возрасте, в каждом отношении, в каждом общем обстоятельстве его. То, что Бог дал нам нравственную природу [73], может быть весьма справедливо приведено как доказательство того, что мы находимся под Его нравственным правлением: но то, что Он поместил нас в условие, которое дает этой природе, так сказать, простор для действия, и в котором она неизбежно действует; т.е. влияет на человечество действовать так, чтобы таким образом одобрять и вознаграждать добродетель, и не одобрять и наказывать порок, это не то же самое, но дальнейшее дополнительное доказательство Его нравственного правления; ибо это пример его. Первое — это доказательство того, что Он в конечном итоге будет эффективно одобрять и поддерживать добродетель: второе — это пример Его одобрения и поддержки ее в настоящее время, в некоторой степени.

Если будет сделано более отчетливое исследование, откуда возникает то, что добродетель как таковая часто вознаграждается, а порок как таковой наказывается, и это правило никогда не инвертируется, будет обнаружено, что это происходит, отчасти, непосредственно из самой нравственной природы, которую Бог дал нам; [74] а также отчасти из того, что Он дал нам, вместе с этой природой, столь великую власть над счастьем и несчастьем друг друга. Ибо, во-первых, несомненно, что мир и наслаждение, в некоторой степени и по некоторым случаям, являются необходимым и нынешним эффектом добродетельной практики; эффект, возникающий непосредственно из этого устройства нашей природы. Мы так созданы, что правильное делание как таковое дает нам удовлетворение, по крайней мере в некоторых случаях; неправильное делание как таковое — ни в каких. И, во-вторых, из нашей нравственной природы, соединенной с тем, что Бог вложил наше счастье и несчастье во многих отношениях в власть друг друга, не может не быть, что порок как таковой, некоторые виды и примеры его по крайней мере, будет позорным, и люди будут склонны наказывать его как само по себе отвратительное; и злодей ни в коем случае не сможет всегда избегать чувства этого позора, так же как он не сможет избежать этого дальнейшего наказания, которое человечество будет склонно налагать на него под понятием того, что он заслуживает его. Но не может быть ничего на стороне порока, чтобы ответить на это; потому что нет ничего в человеческом уме противоречивого, как говорят логики, добродетели. Ибо добродетель состоит в уважении к тому, что правильно и разумно, как таковому; в уважении к правдивости, справедливости, милосердию, самим по себе: и, безусловно, нет такой вещи, как подобное естественное уважение к лжи, несправедливости, жестокости. Если подумать, что есть примеры одобрения порока как такового, самого по себе и ради него самого, (хотя мне не кажется, что есть вообще какая-либо такая вещь;) это явно чудовищно: настолько же, насколько самое признанное извращение любой страсти вообще. Такие примеры извращения тогда, будучи оставлены как чисто воображаемые, или по крайней мере неестественные; должно следовать из устройства нашей природы и из нашего условия в описанных отношениях, что порок не может вообще быть, а добродетель не может не быть одобряема как таковая другими, по некоторым случаям, и счастлива сама по себе, в некоторой степени. Ибо то, на чем здесь настаивают, — это не степень, в которой добродетель и порок таким образом различаются, а только сама вещь, что они таковы в некоторой степени; хотя весь добрый и дурной эффект добродетели и порока как таковых не является незначительным по степени. Но то, что они должны быть таким образом различаемы в некоторой степени, в некотором роде необходимо: это факт повседневного опыта, даже в величайшей путанице человеческих дел.

Не утверждается, что в естественном ходе вещей счастье и несчастье кажутся распределенными по иным правилам, чем только личная заслуга и проступок характеров. Они могут иногда распределяться путем простой дисциплины. Могут быть мудрейшие и лучшие причины, почему мир должен управляться общими законами, откуда такое беспорядочное распределение, возможно, должно следовать; а также почему наше счастье и несчастье должны быть вложены в власть друг друга в той степени, в которой они есть. И эти вещи, как в целом они способствуют вознаграждению добродетели и наказанию порока как таковых, так они часто способствуют также, не инверсии этого, что невозможно, а тому, чтобы делать людей процветающими, хотя и порочными; страждущими, хотя и праведными; и, что хуже, вознаграждению некоторых действий, хотя и порочных, и наказанию других действий, хотя и добродетельных. [75] Но все это не может заглушить голос природы в поведении Провидения, ясно заявляющий себя за добродетель, путем отличия от порока и предпочтения ее. Ибо то, что мы так устроены, что добродетель и порок таким образом естественно одобряются и не одобряются, вознаграждаются и наказываются, соответственно как таковые, является интуитивным доказательством намерения природы, что это должно быть так; иначе устройство нашего ума, из которого это таким образом непосредственно и прямо происходит, было бы абсурдным. Но нельзя сказать, потому что добродетельные действия иногда наказываются, а порочные действия вознаграждаются, что природа намеревалась это. Ибо, хотя этот великий беспорядок осуществляется, как и все действия, посредством некоторой естественной страсти; все же это может быть, как это несомненно есть, осуществлено извращением такой страсти, вложенной в нас для других, и притом очень добрых целей. И действительно, эти другие и добрые цели, даже каждой страсти, могут быть ясно видны.

У нас есть тогда декларация, в некоторой степени нынешнего эффекта, от Того, кто является верховным в природе, на чьей Он стороне, или какую часть Он принимает; декларация за добродетель и против порока. Настолько, следовательно, насколько человек верен добродетели, правдивости и справедливости, равенству и милосердию, и правоте дела, во всем, что его касается; настолько он на стороне божественного управления и сотрудничает с ним: и отсюда, такому человеку, естественно возникает тайное удовлетворение и чувство безопасности, и неявная надежда на нечто большее.

V. Эта надежда подтверждается необходимыми тенденциями добродетели, которые, хотя и не имеют нынешнего эффекта, все же в настоящее время различимы в природе; и поэтому дают пример чего-то нравственного в существенном устройстве ее. Существует, в природе вещей, тенденция в добродетели и пороке производить добрые и дурные эффекты, теперь упомянутые, в большей степени, чем они производят их на самом деле. Например; добрые и дурные люди были бы гораздо больше вознаграждены и наказаны как таковые, если бы не то, что справедливость часто искусственно обходится, [76] что характеры не известны, и многие, кто таким образом одобрял бы добродетель и не одобрял порок, удерживаются от этого случайными причинами. Эти тенденции добродетели и порока очевидны в отношении индивидов. Но может потребоваться более тщательное рассмотрение того, что власть в обществе, будучи под руководством добродетели, естественно возрастает и имеет необходимую тенденцию преобладать над противоположной властью, не находящейся под руководством ее; подобно тому, как власть, будучи под руководством разума, возрастает и имеет тенденцию преобладать над грубой силой. Существует несколько грубых существ равной, и несколько превосходящей силы, чем у людей; и, возможно, сумма всей силы грубых существ может быть больше, чем у человечества; но разум дает нам преимущество и превосходство над ними; и таким образом человек является признанным правящим животным на земле. И это превосходство никем не считается случайным; но как то, что разум имеет тенденцию, в природе вещей, получить. И все же, возможно, могут возникнуть трудности относительно смысла, так же как и истины, утверждения, что добродетель имеет подобную тенденцию.

Чтобы устранить эти трудности, давайте посмотрим более отчетливо, как обстоит дело в отношении разума; который так охотно признается имеющим эту преимущественную тенденцию. Предположим тогда двух или трех человек, с лучшим и наиболее развитым пониманием, на пустынной открытой равнине, атакованных в десять раз большим числом хищных зверей: обеспечил бы их разум им победу в этом неравном бою? Власть тогда, хотя и соединенная с разумом и под его руководством, не может ожидаться, что преобладает над противоположной властью, хотя и чисто грубой, если только одна не имеет некоторой пропорции к другой. Опять: поставьте воображаемый случай, что разумные и неразумные существа были одинаковой внешней формы и манеры: несомненно, прежде чем были возможности для первых отличить друг друга, отделиться от своих противников и сформировать союз между собой, они могли бы быть на равных, или в нескольких отношениях в большом невыгодном положении; хотя объединенные они могли бы быть значительно превосходящими: поскольку союз обладает такой эффективностью, что десять человек объединенных могли бы быть способны совершить то, что десять тысяч той же естественной силы и понимания, полностью не объединенные, не могли бы. В этом случае грубая сила могла бы более чем удержать свои позиции против разума, из-за отсутствия союза среди разумных существ. Или предположим, что число людей высаживается на остров, населенный только дикими зверями; люди, которые, благодаря правилам гражданского правления, изобретениям искусства и опыту нескольких лет, могли бы они быть сохранены так долго, были бы действительно достаточны, чтобы покорить диких зверей и сохранить себя в безопасности от них: все же стечение обстоятельств могло бы дать такое преимущество иррациональным животным, что они могли бы сразу одолеть и даже истребить разумных. Длительность времени тогда, надлежащий простор и возможности для разума проявить себя могут быть абсолютно необходимы для его преобладания над грубой силой.

Далее: существует много примеров того, как грубые существа преуспевают в попытках, которые они не могли бы предпринять, если бы их иррациональная природа не делала их неспособными предвидеть опасность такой попытки, или ярость страсти не мешала им обратить на это внимание: и существуют примеры того, как разум и реальное благоразумие предотвращают предпринимательство людей, что, как оказалось впоследствии, они могли бы преуспеть в этом благодаря удачной опрометчивости. В определенных конъюнктурах невежество и глупость, слабость и раздор могут иметь свои преимущества. Так что разумные животные не обязательно имеют превосходство над иррациональными; но, как бы невероятно это ни было, это явно возможно, что на некоторых глобусах последние могут быть превосходящими. И если бы первые были полностью в раздоре и разобщены, из-за ложного эгоизма и зависти, из-за предательства и несправедливости, и последующей ярости и злобы друг против друга, в то время как последние были бы твердо объединены между собой инстинктом, это могло бы значительно способствовать введению такого перевернутого порядка вещей. Ибо каждый считал бы его перевернутым: поскольку разум имеет, в природе его, тенденцию преобладать над грубой силой; несмотря на возможность, что он может не преобладать, и необходимость, которая есть, многих сопутствующих обстоятельств, чтобы сделать его преобладающим.

Теперь я говорю, что добродетель в обществе имеет подобную тенденцию к получению превосходства и дополнительной власти: рассматривается ли эта власть как средство безопасности от противоположной власти или получения других преимуществ. Она имеет эту тенденцию, делая общественное благо объектом и целью для каждого члена общества; побуждая каждого к размышлению и усердию, воспоминанию и самоконтролю, как для того, чтобы увидеть, какой метод является наиболее эффективным, так и для того, чтобы выполнить свою надлежащую часть для получения и сохранения его; объединяя общество внутри себя и тем самым увеличивая его силу; и, что особенно следует упомянуть, объединяя его посредством правдивости и справедливости. Ибо поскольку последние являются главными узами союза, так благожелательность или общественный дух, не направляемый, не сдерживаемый ими, есть, никто не знает что.

И если предположить, что невидимый мир и невидимые установления Провидения в каком-либо отношении аналогичны тому, что нам открыто, или что вместе они составляют единую стройную систему, две части которой — та, что мы видим, и та, что находится за пределами нашего наблюдения, — аналогичны друг другу, то в производной силе во всей вселенной под руководством добродетели должна существовать естественная склонность преобладать в целом над тем, что не находится под ее руководством, подобно тому как в разуме, производном разуме во вселенной, существует склонность преобладать над грубой силой.

Но тогда для преобладания добродетели, или для того, чтобы она могла действительно произвести то, что склонна производить, необходимы такие же совпадения обстоятельств, как и для преобладания разума. Должна существовать некая соразмерность между естественной силой, находящейся под руководством добродетели, и той, что под ним не находится; необходимо достаточное время, ибо полный успех добродетели, как и разума, по самой природе вещей не может быть иным, кроме как постепенным; необходимо, если можно так выразиться, честное поле для испытания, сцена достаточно обширная и широкая, надлежащие поводы и возможности для того, чтобы добродетельные люди могли объединиться, проявить себя в борьбе против беззаконной силы и пожать плоды своих совместных трудов. В самом деле, следует надеяться, что диспропорция между добрыми и злыми даже здесь, на земле, не столь велика, чтобы у первых не было естественной силы, достаточной для того, чтобы в значительной степени преобладать, если бы обстоятельства позволили этой силе объединиться. Ибо гораздо меньшая, очень, очень меньшая сила под руководством добродетели преобладала бы над гораздо большей, не находящейся под ее руководством. Однако добрые люди по всему лицу земли не могут объединиться, потому что (помимо прочих причин) они не могут быть достаточно уверены в характерах друг друга. И известный ход человеческих дел, сцена, через которую мы сейчас проходим, в особенности краткость жизни, отказывает добродетели в полном просторе во многих других отношениях.

Естественная склонность, которую мы рассматривали, хотя и реальна, в нынешнем состоянии не может быть осуществлена: но эти препятствия могут быть устранены в будущем. Добродетель, если заимствовать христианское сравнение, здесь воинствует; и различные неблагоприятные случайности способствуют тому, что она часто оказывается подавленной: но в будущем она может сражаться с большим преимуществом, полностью преобладать и наслаждаться своими заслуженными наградами в неких будущих состояниях. Пренебрегаемая, возможно, неизвестная, возможно, презираемая и угнетаемая здесь, она может найти в вечности сцены, достаточно продолжительные и во всех отношениях приспособленные к тому, чтобы предоставить ей достаточную сферу деятельности и достаточную сферу для того, чтобы естественные последствия ее на деле проявились. Если душа по своей природе бессмертна, а это состояние есть прогресс к будущему, подобно тому как детство — к зрелому возрасту, добрые люди могут естественно объединиться не только между собой, но и с другими порядками добродетельных существ в том будущем состоянии. Ибо добродетель по самой своей природе является принципом и узами союза, в некоторой степени, среди всех, кто наделен ею и известен друг другу; так что благодаря ей добрый человек не может не расположить к себе благоволение и защиту всех добродетельных существ во всей вселенной, которые могут быть знакомы с его характером и могут каким-либо образом заступиться за него в любой части его бытия.

Можно добавить, что если предположить, что вся эта благоприятная склонность добродетели осуществится среди одного или нескольких порядков существ на каких-либо отдаленных сценах и в периоды времени и будет наблюдаться какими-либо порядками порочных существ во всем вселенском царстве Божьем, то этот счастливый эффект добродетели имел бы склонность, в качестве примера, а возможно, и иными путями, исправить тех из них, кто способен к исправлению и к возвращению к справедливому пониманию добродетели. Если бы наши представления о плане Провидения были расширены в какой-либо мере, соразмерной тому, как недавние открытия расширили наши взгляды в отношении материального мира, представления такого рода не показались бы абсурдными или экстравагантными. Их не следует воспринимать как буквальное описание того, что на самом деле представляет собой частная схема вселенной, которую невозможно познать без откровения: ибо предположения не следует считать истинными только потому, что они не невероятны; но они упоминаются для того, чтобы показать, что тот факт, что добродетель встречает препятствия в достижении такого превосходства и преимуществ, не является возражением против того, что она по самой своей сущности имеет склонность их достигать. И упомянутые предположения ясно показывают это: ибо они показывают, что эти препятствия настолько далеки от того, чтобы быть необходимыми, что мы сами можем легко представить, как они могут быть устранены в будущих состояниях и как добродетели может быть предоставлен полный простор. И все эти благоприятные ее склонности следует рассматривать как проявления Божьего благоволения к ней. Это, однако, требует довольно широкого охвата: хотя несомненно, что, поскольку материальный мир представляется в некотором роде безграничным и необъятным, должна существовать некая схема Провидения, соразмерная ему по своей обширности.

Но вернемся к земле, нашему жилищу, и мы увидим эту счастливую склонность добродетели, представив себе пример не столь обширный и отдаленный: предположив существование на ней царства или общества людей, совершенно добродетельных на протяжении смены многих веков; которому, если угодно, можно придать положение, выгодное для всемирной монархии. В таком государстве не было бы места фракционности: но люди с величайшими способностями, естественно, все это время имели бы главное руководство делами, добровольно уступаемое им; и они делили бы его между собой без зависти. Каждому из них была бы отведена та часть, к которой был особенно приспособлен его гений; а другие, не обладавшие выдающимся гением, были бы в безопасности и считали бы себя весьма счастливыми, находясь под защитой и руководством тех, кто им обладал. Общественные решения были бы действительно результатом объединенной мудрости сообщества: и они верно исполнялись бы его объединенной силой. Некоторые вносили бы вклад более высоким образом, но все — каким-либо образом — в общее процветание: и в нем каждый наслаждался бы плодами собственной добродетели. И поскольку несправедливость, будь то посредством обмана или силы, была бы неизвестна среди них самих, они были бы достаточно защищены от нее со стороны своих соседей. Ибо хитрость и ложный эгоизм, союзы в несправедливости, всегда слабые и сопровождаемые фракционностью и внутренним предательством, — все это, с одной стороны, оказалось бы просто детской глупостью и слабостью, если противопоставить их мудрости, общественному духу, нерушимому единству и верности, с другой: при условии предоставления обоим достаточного количества лет для испытания их силы. Добавьте общее влияние, которое такое царство имело бы на лицо земли, в частности, посредством примера, и почтение, которое ему оказывалось бы. Оно было бы явно выше всех других, и мир постепенно пришел бы под его власть; не посредством беззаконного насилия, но отчасти тем, что должно быть признано справедливым завоеванием, а отчасти тем, что другие царства добровольно подчинялись бы ему на протяжении веков и искали бы его защиты, одно за другим, в последовательных затруднительных обстоятельствах. Глава его был бы всемирным монархом в ином смысле, чем кто-либо из смертных до сих пор; и восточный стиль был бы буквально применим к нему: «чтобы все народы, племена и языки служили ему». И хотя, действительно, наше знание человеческой природы и вся история человечества показывают невозможность, без какого-либо чудесного вмешательства, того, чтобы множество людей здесь, на земле, объединилось в одно общество или правительство в страхе Божьем и всеобщей практике добродетели; и чтобы такое правительство продолжало оставаться столь объединенным на протяжении смены веков: все же, допуская или предполагая это, результат был бы таким, как описано сейчас. Так, например, чудесная сила и процветание, обещанные еврейскому народу в Писании, были бы в значительной мере следствием того, что предсказано о них: «народ твой будет весь праведный и наследует землю навек»; если понимать последнюю фразу только как долгую продолжительность, достаточную для того, чтобы дать вещам время подействовать. Предсказания такого рода, ибо их много, не могут сбыться в нынешнем известном ходе природы; но предположим, что они сбылись, и тогда господство и превосходство, обещанные им, должны естественно последовать в весьма значительной степени.

Рассмотрите теперь общую систему религии: что управление миром едино, целостно и нравственно; что добродетель и право в конечном итоге получат преимущество и возобладают над обманом и беззаконной силой, над коварством, равно как и над насилием нечестия, под руководством одного верховного правителя: и из сделанных выше наблюдений станет ясно, что Бог посредством нашего разума дал нам увидеть особую связь в различных частях этой схемы и склонность к ее завершению, проистекающую из самой природы добродетели: каковую склонность следует рассматривать как нечто нравственное в существенном устройстве вещей. Если кто-либо сочтет все это маловажным, я прошу его подумать, что бы он подумал, если бы порок имел, по существу и по своей природе, эти благоприятные склонности; или если бы добродетель имела по существу противоположные.

Может быть выдвинуто возражение, что, несмотря на все эти естественные следствия и естественные склонности добродетели, дела могут идти сейчас во всей вселенной и могут идти впредь таким же смешанным образом, как здесь в настоящее время на земле: добродетель иногда процветает, иногда подавлена; порок иногда наказан, иногда успешен.

Ответ на это заключается в том, что целью этой главы, как и этого трактата, не является собственно доказательство совершенного нравственного правления Бога над миром или истинности религии; но наблюдение того, что есть в устройстве и ходе природы, чтобы подтвердить надлежащее доказательство этого, предполагаемое известным: и что вес вышеизложенных наблюдений для этой цели может быть таким образом отчетливо доказан. Удовольствие и боль до некоторой степени, скажем, до весьма высокой степени, распределены среди нас без какого-либо явного внимания к заслугам или недостаткам характеров. И если бы в устройстве и ходе природы не было ничего другого, что можно было бы различить по этому вопросу, не было бы оснований, исходя из устройства и хода природы, надеяться или опасаться, что люди будут вознаграждены или наказаны в будущем согласно своим заслугам: что, однако, следует отметить, подразумевает, что даже тогда не было бы оснований, исходя из внешних проявлений, думать, что порок в целом имел бы преимущество, скорее чем добродетель. Таким образом, доказательство будущего состояния воздаяния покоилось бы на обычных известных аргументах в его пользу; которые, я думаю, явно неопровержимы; и были бы таковыми, даже если бы не было дополнительного подтверждения их вещами, на которых настаивали выше. Но эти вещи являются очень сильным их подтверждением. Ибо,

Во-первых, они показывают, что Автор природы не безразличен к добродетели и пороку. Они равносильны заявлению с Его стороны, решительному и не подлежащему уклонению, в пользу одного и против другого; такому заявлению, которому нечего противопоставить или на которое нечего ответить со стороны порока. Так что если бы человек, отложив в сторону надлежащее доказательство религии, стал определять, исходя только из хода природы, что более вероятно — что праведники или нечестивцы получат преимущество в будущей жизни, то не может быть сомнений, что он определил бы вероятность в пользу того, что первые получат его. Ход природы, таким образом, в представленном здесь виде, дает нам реальное практическое доказательство обязательств религии.

Во-вторых, когда, в соответствии с тем, чему учит нас религия, Бог будет вознаграждать и наказывать добродетель и порок как таковые, так что каждый в конечном итоге получит по своим заслугам, эта распределительная справедливость будет вещью, не отличающейся по роду, но только по степени, от того, что мы испытываем в Его нынешнем правлении. Это будет на деле то, к чему мы сейчас видим склонность. Это будет не более чем завершение того нравственного правления, принципы и начало которого, как было показано, вне всякого спора различимы в нынешнем устройстве и ходе природы.

В-третьих, как при естественном правлении Бога наш опыт тех видов и степеней счастья и страдания, которые мы испытываем в настоящее время, дает справедливое основание надеяться и опасаться более высоких степеней и иных видов того и другого в будущем состоянии, при условии допущения будущего состояния: так и при Его нравственном правлении наш опыт того, что добродетель и порок, вышеупомянутыми способами, действительно вознаграждаются и наказываются в настоящее время в определенной степени, дает справедливое основание надеяться и опасаться, что они могут быть вознаграждены и наказаны в более высокой степени в будущем. Признается, конечно, что одного этого недостаточно для того, чтобы думать, что они действительно будут вознаграждены и наказаны в более высокой степени, скорее чем в более низкой: но тогда,

Наконец, есть достаточное основание так думать, исходя из добрых и дурных склонностей добродетели и порока. Ибо эти склонности существенны и основаны на природе вещей: тогда как препятствия к их осуществлению во многих случаях не являются необходимыми, а лишь искусственными. Теперь можно гораздо более убедительно утверждать, что эти склонности, равно как и фактические награды и наказания добродетели и порока, которые проистекают непосредственно из природы вещей, останутся в будущем, чем то, что останутся их случайные препятствия. И если эти препятствия не останутся, те награды и наказания не могут не быть доведены гораздо дальше к совершенству нравственного правления: т.е. склонности добродетели и порока станут реальностью; но когда, где или каким именно образом — это невозможно узнать иначе, как через откровение.

В целом: в естественном правлении Бога подразумевается своего рода нравственное правление: добродетель и порок естественно вознаграждаются и наказываются как полезные и вредные для общества; и вознаграждаются и наказываются непосредственно как добродетель и порок. Понятие нравственной схемы правления не является фиктивным, но естественным; ибо оно внушается нашим мыслям устройством и ходом природы: и исполнение этой схемы фактически начато в упомянутых здесь случаях. И эти вещи следует рассматривать как заявление Автора природы за добродетель и против порока: они придают правдоподобие предположению о том, что они будут вознаграждены и наказаны в будущем; а также основание надеяться и опасаться, что они могут быть вознаграждены и наказаны в более высоких степенях, чем они есть здесь. Все это подтверждается, и аргумент в пользу религии, исходящий из устройства и хода природы, развивается далее наблюдением, что существуют естественные склонности и, в бесчисленных случаях, только искусственные препятствия к тому, чтобы эта нравственная схема была доведена гораздо дальше к совершенству, чем она есть в настоящее время.

Понятие нравственной схемы правления, гораздо более совершенной, чем та, что видна, является, таким образом, не фиктивным, а естественным понятием; ибо оно внушается нашим мыслям существенными склонностями добродетели и порока. Эти склонности следует рассматривать как намеки, как неявные обещания и угрозы со стороны Автора природы о гораздо больших наградах и наказаниях, которые последуют за добродетелью и пороком, чем те, что есть в настоящее время. Действительно, каждая естественная склонность, которая должна продолжаться, но которой препятствуют стать реальностью только случайные причины, дает презумпцию, что такая склонность когда-нибудь станет реальностью: презумпцию, соразмерную по степени продолжительности времени, в течение которого такая склонность будет продолжаться. Из этих вещей вместе возникает реальная презумпция, что нравственная схема правления, установленная в природе, будет доведена гораздо дальше к совершенству в будущем; и, я думаю, презумпция, что она будет абсолютно завершена. Из этих вещей, соединенных с нравственной природой, которую дал нам Бог, рассматриваемой как данная нам Им, возникает практическое доказательство того, что она будет завершена: доказательство от факта; и поэтому отличное от того, которое выводится из вечных и неизменных отношений, пригодности и непригодности действий.

ГЛАВА IV. ПРОБАЦИЯ (ИСПЫТАНИЕ), КАК ПОДРАЗУМЕВАЮЩАЯ ПРОБУ, ТРУДНОСТИ И ОПАСНОСТЬ.

Общее учение религии о том, что наша нынешняя жизнь есть состояние пробации для будущей, включает в себя несколько частных вещей, отличных друг от друга. Первое и самое обычное его значение, по-видимому, состоит в том, что наш будущий интерес зависит сейчас от нас самих; что у нас здесь есть простор и возможности для того доброго и дурного поведения, которое Бог вознаградит и накажет в будущем; вместе с искушениями к одному, равно как и побуждениями разума к другому. И это в значительной мере то же самое, что сказать, что мы находимся под нравственным правлением Бога и должны дать Ему отчет в своих действиях. Ибо понятие будущего отчета и всеобщего праведного суда подразумевает некоторого рода искушения к тому, что неправильно: иначе не было бы нравственной возможности поступать неправильно, ни основания для суда или различения. Но есть то различие, что слово «пробация» более отчетливо и конкретно выражает соблазны к неправильному, или трудности в последовательном придерживании того, что правильно, и опасность неудачи из-за таких искушений, чем слова «нравственное правление». Состояние пробации, таким образом, поскольку оно особо подразумевает в себе пробу, трудности и опасность, может потребовать рассмотрения отдельно.

Как нравственное правление Бога, которому учит нас религия, подразумевает, что мы находимся в состоянии пробы в отношении будущего мира, так и Его естественное правление над нами подразумевает, что мы находимся в состоянии пробы, в том же смысле, в отношении нынешнего мира. Естественное правление посредством наград и наказаний в такой же мере подразумевает естественную пробу, как нравственное правление — нравственную пробу. Естественное правление Бога, имеющееся здесь в виду, состоит в том, что Он присоединяет удовольствие к одним действиям, а боль к другим, которые в нашей власти совершить или воздержаться от них, и заранее уведомляет нас о таком назначении. Это неизбежно подразумевает, что Он сделал наше счастье и несчастье, или наш интерес, зависящими отчасти от нас самих. Поскольку люди имеют искушения к какому-либо курсу действий, который, вероятно, причинит им большие временные неудобства и беспокойство, чем удовлетворение, постольку их временный интерес находится в опасности от них самих; или они находятся в состоянии пробы в отношении него. Теперь люди часто винят других, и даже самих себя, за свое неправомерное поведение в своих временных делах. И мы находим, что многие сильно обделяют себя и упускают то естественное счастье, которое могли бы получить в настоящей жизни: возможно, каждый в некоторой степени. Но многие ввергают себя в большие неудобства и в крайнее бедствие и несчастье не из-за неспособности знать лучше и поступать лучше для себя, что не имело бы отношения к настоящему делу, а по своей собственной вине. Эти вещи неизбежно подразумевают искушение и опасность неудачи в большей или меньшей степени в отношении нашего мирского интереса или счастья. Каждый также, не имея религии в своих мыслях, говорит об опасностях, которым подвергаются молодые люди, начиная свой путь в мире: опасностях от иных причин, чем просто их невежество и неизбежные случайности. И поскольку некоторые курсы порока, по крайней мере, противоречат мирскому интересу или благу людей, искушения к ним должны в то же время быть искушениями отказаться от нашего настоящего и нашего будущего интереса.

Таким образом, в нашей естественной или временной способности мы находимся в состоянии пробы, т.е. трудности и опасности, аналогичной или подобной нашей нравственной и религиозной пробе. Это станет более отчетливо видно любому, кто сочтет стоящим более отчетливо рассмотреть, что именно составляет нашу пробу в обеих способностях, и понаблюдать, как человечество ведет себя под ней.

То, что составляет эту пробу в обеих этих способностях, должно быть чем-то либо в наших внешних обстоятельствах, либо в нашей природе. Ибо, с одной стороны, люди могут быть вовлечены в неправомерное поведение по неожиданности или преодолены по любому другому весьма необычному и чрезвычайному внешнему поводу, которые в противном случае сохранили бы свой характер благоразумия и добродетели: в каковых случаях каждый, говоря о неправомерном поведении этих лиц, приписал бы его таким частным внешним обстоятельствам. С другой стороны, люди, которые приобрели привычки порока и глупости любого рода или имеют некоторые частные страсти в избытке, будут искать возможности и, так сказать, сходить со своего пути, чтобы удовлетворить себя в этих отношениях за счет своей мудрости и своей добродетели; ведомые к этому, как сказал бы каждый, не внешними искушениями, а такими привычками и страстями. И объяснение этого последнего случая состоит в том, что частные страсти не более совпадают с благоразумием или тем разумным себялюбием, целью которого является наш мирской интерес, чем с принципом добродетели и религии; но часто тянут в противоположные стороны как к одному, так и к другому: и поэтому такие частные страсти являются в такой же мере искушениями действовать неблагоразумно в отношении нашего мирского интереса, как и действовать порочно. Когда мы говорим, что люди введены в заблуждение внешними обстоятельствами искушения, нельзя не понимать, что есть нечто внутри них самих, что делает эти обстоятельства искушениями или делает их восприимчивыми к впечатлениям от них. Так, когда мы говорим, что они введены в заблуждение страстями, всегда предполагается, что существуют поводы, обстоятельства и объекты, возбуждающие эти страсти и предоставляющие средства для их удовлетворения. Поэтому искушения изнутри и извне совпадают и взаимно подразумевают друг друга. Различные внешние объекты аппетитов, страстей и привязанностей, будучи представлены чувствам или предлагая себя уму и тем самым возбуждая эмоции, соответствующие их природе, не только в случаях, когда они могут быть удовлетворены в соответствии с невинностью и благоразумием, но также в случаях, когда они не могут, и все же могут быть удовлетворены неблагоразумно и порочно: это так же реально ставит их в опасность добровольного отказа от своего настоящего интереса или блага, как и от будущего; и так же реально делает самоотречение необходимым для обеспечения одного, как и другого: т.е. мы находимся в подобном состоянии пробы в отношении обоих, одними и теми же страстями, возбуждаемыми одними и теми же средствами.

Таким образом, поскольку человечество имеет временный интерес, зависящий от него самого, и для его обеспечения необходим благоразумный курс поведения, страсти, чрезмерно возбужденные, будь то посредством примера или любым другим внешним обстоятельством, к таким объектам, в такое время или в таких степенях, что они не могут быть удовлетворены в соответствии с мирским благоразумием, являются искушениями; опасными и слишком часто успешными искушениями отказаться от большего временного блага ради меньшего; т.е. отказаться от того, что в целом является нашим временным интересом, ради настоящего удовлетворения. Это описание нашего состояния пробы в нашей временной способности. Замените теперь слово «временный» на «будущий», а «благоразумие» на «добродетель»; и это будет столь же точное описание нашего состояния пробы в нашей религиозной способности; настолько они аналогичны друг другу.

Если, из рассмотрения этого нашего подобного состояния пробы в обеих способностях, мы пойдем дальше, чтобы понаблюдать, как человечество ведет себя под ней, мы обнаружим, что есть некоторые, у кого так мало чувства этого, что они едва смотрят дальше проходящего дня: они настолько поглощены настоящими удовлетворениями, что не имеют, в некотором роде, никакого ощущения последствий, никакого внимания к своему будущему покою или состоянию в этой жизни: не более, чем к своему счастью в другой. Некоторые кажутся ослепленными и обманутыми чрезмерной страстью в своих мирских делах, так же, как и в религии. Другие не обмануты, но как бы насильственно унесены подобными страстями, вопреки своему лучшему суждению и слабым решениям действовать лучше. И есть люди, и поистине немало, которые бесстыдно признают не свой интерес, а свою чистую волю и удовольствие своим законом жизни: и которые, в открытый вызов всему разумному, будут продолжать курс порочной экстравагантности, предвидя, без раскаяния и с малым страхом, что это будет их временной гибелью; и некоторые из них — под опасением последствий нечестия в другом состоянии. Говоря самым умеренным образом, человеческие существа не только постоянно подвержены ошибкам добровольно, но мы видим также, что они часто действительно поступают так в отношении своих временных интересов, равно как и в отношении религии.

Таким образом, наши трудности и опасности, или наши пробы в нашей временной и нашей религиозной способности, поскольку они проистекают из одних и тех же причин и имеют один и тот же эффект на поведение людей, очевидно аналогичны и одного рода.

Можно добавить, что трудности и опасности неудачи в нашем религиозном состоянии пробы значительно увеличиваются, и можно подумать, в некотором роде полностью создаются, дурным поведением других; неправильным воспитанием, неправильным в нравственном смысле, иногда положительно порочным; общим дурным примером; нечестными уловками, которые проникли в дела всех видов; и, во многих частях мира, тем, что религия искажена в суеверия, которые потворствуют людям в их пороках. Подобным образом трудности ведения себя благоразумно в отношении нашего настоящего интереса и наша опасность быть уведенными в сторону от его преследования значительно увеличиваются из-за глупого воспитания; и, после того как мы достигаем зрелого возраста, из-за экстравагантности и небрежности других, с которыми мы имеем общение: и из-за ошибочных представлений, весьма широко распространенных и принятых из общего мнения, касающихся временного счастья и того, в чем оно состоит.

Люди, по своей собственной небрежности и глупости во временных делах, не меньше, чем по курсу порока, ввергают себя в новые трудности и, по привычкам потворства, становятся менее квалифицированными для их преодоления: и одна нерегулярность за другой запутывает дела до такой степени, что они не знают, где находятся; и часто делает путь поведения столь запутанным и сложным, что его трудно проследить; трудно даже определить, что является благоразумной или нравственной частью. Так, например, неправильное поведение на одном этапе жизни, в юности; неправильное, я имею в виду, рассматривая нас только в нашей временной способности, без учета религии; это, несколькими путями, увеличивает трудности правильного поведения в зрелом возрасте; т.е. ставит нас в более невыгодное состояние пробы в нашей временной способности.

Мы являемся низшей частью творения Божьего. Существуют естественные проявления того, что мы находимся в состоянии деградации. Мы, безусловно, находимся в состоянии, которое отнюдь не кажется самым выгодным, какое мы могли бы вообразить или пожелать, ни в нашей естественной, ни в нашей нравственной способности, для обеспечения нашего настоящего или будущего интереса. Однако это состояние, низкое, полное забот и неопределенное, как оно есть, не дает никакого справедливого основания для жалоб. Ибо, как люди могут вести свои временные дела с благоразумием и, таким образом, проводить свои дни здесь на земле в сносном покое и удовлетворении, при умеренной степени заботы: так и в отношении религии требуется не более того, что они вполне способны сделать, и в чем они должны сильно обделять себя, если пренебрегают. И то, что на людей возлагается то, что они вполне способны преодолеть, и не более, мы естественно рассматриваем как справедливую вещь; предполагая, что это делается надлежащей властью. И у нас нет больше оснований жаловаться на это в отношении Автора природы, чем на то, что Он не дал нам преимуществ, принадлежащих другим порядкам существ.

[Замечания.] Вещь, на которой здесь настаивают, состоит в том, что состояние пробы, в котором, как учит нас религия, мы находимся, становится правдоподобным благодаря тому, что оно повсюду единообразно и заодно с общим поведением Провидения по отношению к нам во всех других отношениях в пределах нашего знания. Действительно, если бы человечество, рассматриваемое в своей естественной способности, как обитатели только этого мира, находило себя, от рождения до смерти, в установленном состоянии безопасности и счастья, без какой-либо заботы или мысли со своей стороны: или если бы они не подвергались никакой опасности быть ввергнутыми в неудобства и бедствие из-за небрежности или глупости страсти, из-за дурного примера, предательства других или обманчивых проявлений вещей: если бы это было наше естественное состояние, тогда могло бы показаться странным и быть некоторой презумпцией против истинности религии, что она представляет наш будущий и более общий интерес не как обеспеченный «сам собой», а как зависящий от нашего поведения и требующий размышления и самообладания для его достижения. Тогда можно было бы утверждать: «То, что вы называете нашим состоянием в одном отношении, никоим образом не похоже на то, что мы находим по опыту, является нашим состоянием в другом. Весь наш настоящий интерес обеспечен нам в руки без какой-либо нашей заботы; и почему наш будущий интерес, если у нас есть таковой, не должен быть таким же?» Но поскольку, напротив, мысль и размышление, добровольный отказ от многих вещей, которые мы желаем, и курс поведения, далеко не всегда приятный нам, абсолютно необходимы для того, чтобы мы действовали даже в обычно приличной и обычно благоразумной манере, чтобы проходить с каким-либо удовлетворением через настоящий мир и быть принятыми на каких-либо сносно хороших условиях в нем: поскольку это так, всякая презумпция против того, что самоотречение и внимание необходимы для обеспечения нашего «высшего» интереса, устраняется.

Если бы у нас не было опыта, можно было бы, возможно, правдоподобно утверждать, что невероятно, чтобы что-либо связанное с риском и опасностью было возложено на нас бесконечным существом; когда все, что имеет риск и опасность в нашем способе восприятия и закончится ошибкой, путаницей и несчастьем, уже определено в Его предзнании. Действительно, почему что-либо связанное с риском и опасностью должно быть возложено на таких хрупких существ, как мы, может быть справедливо сочтено трудностью в умозрении; и не может не быть таковой, пока мы не узнаем все или, по крайней мере, гораздо больше об этом деле. Но все же устройство природы таково, каково оно есть. Наше счастье и несчастье доверены нашему поведению и сделаны зависящими от него. Нечто, а во многих обстоятельствах и очень многое, возложено на нас, чтобы делать или страдать, как мы выберем. Все различные жизненные невзгоды, которые люди навлекают на себя по небрежности и глупости и могли бы избежать при надлежащей заботе, являются примерами этого: каковые невзгоды заранее столь же случайны и неопределенны, как и поведение, и оставлены на усмотрение того, чтобы быть определенными им.

Эти наблюдения являются ответом на возражения против правдоподобия состояния пробы, как подразумевающего искушения и реальную опасность неудачи в отношении нашего общего интереса под нравственным правлением Бога. И они показывают, что, если нас вообще следует рассматривать в такой способности и как имеющих такой интерес, общая аналогия Провидения должна привести нас к осознанию того, что мы находимся в опасности неудачи, в разных степенях, в отношении этого интереса, из-за нашего пренебрежения действовать надлежащим образом, принадлежащим нам в этой способности. Ибо у нас есть настоящий интерес под правлением Бога, который мы испытываем здесь на земле. Этот интерес, поскольку он не навязывается нам, так и не предлагается к нашему принятию, но к нашему приобретению; и таким образом, что мы находимся в опасности упустить его посредством искушений к пренебрежению или действиям вопреки ему; и без внимания и самоотречения мы должны и действительно упускаем его. Тогда совершенно правдоподобно, что это может быть нашим случаем в отношении того главного и конечного блага, которое предлагает нам религия.

ГЛАВА V. ПРОБАЦИЯ, КАК ПРЕДНАЗНАЧЕННАЯ ДЛЯ НРАВСТВЕННОЙ ДИСЦИПЛИНЫ И СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ.

Из рассмотрения того, что мы находимся в состоянии пробации, столь полной трудностей и риска, естественно возникает вопрос, как мы оказались помещены в него? Но такое общее исследование, как это, оказалось бы вовлеченным в непреодолимые трудности. Ибо, хотя некоторые из этих трудностей были бы уменьшены наблюдением, что всякое нечестие добровольно, как подразумевается в самом его понятии; и что многие жизненные невзгоды имеют явные добрые последствия: все же, когда мы рассматриваем другие обстоятельства, относящиеся к обоим, и то, что должно быть следствием первого в будущей жизни, нельзя не признать явной глупостью и самонадеянностью претендовать на то, чтобы дать отчет о «полных причинах» этого дела; полных причинах того, что нам отведено состояние, из которого так много нечестия и несчастья, при таких обстоятельствах, на деле возникло бы. Является ли это не выходящим за пределы наших способностей, не только найти, но даже понять; или, даже если бы мы предполагались способными понять это, все же, было бы ли это пользой или вредом для нас быть информированными об этом, невозможно сказать. Но поскольку наше нынешнее состояние никоим образом не может быть показано как несовместимое с совершенным нравственным правлением Бога: так религия учит нас, что мы были помещены в него, чтобы мы могли подготовить себя, посредством практики добродетели, к другому состоянию, которое должно последовать за ним. Это, хотя и лишь частичный ответ, действительно очень частичный, на упомянутый сейчас вопрос, является все же более удовлетворительным ответом на другой, который является реальным и имеет величайшую важность для нас, чтобы получить ответ, — а именно: Каково наше дело здесь? Известная цель, таким образом, почему мы помещены в состояние столь многих скорбей, риска и трудностей, есть наше совершенствование в добродетели и благочестии, как необходимое условие для будущего состояния безопасности и счастья.

Начало жизни, рассматриваемое как образование для зрелого возраста в настоящем мире, представляется явно, на первый взгляд, аналогичным этой нашей пробе для будущего: первое — в нашей временной способности, то, чем второе является в нашей религиозной способности. Некоторые наблюдения, общие для обоих, и более отчетливое рассмотрение каждого, более отчетливо покажут степень и силу аналогии между ними; и правдоподобие, которое возникает отсюда, равно как и из природы вещей, что настоящая жизнь была предназначена быть состоянием дисциплины для будущей.

I. Каждый вид существ, как мы видим, предназначен для определенного образа жизни; для которого природа, способности, темперамент и квалификации каждого вида столь же необходимы, как и их внешние обстоятельства. И то и другое входит в понятие такого состояния, или определенного образа жизни, и являются его составными частями. Измените способности или характер человека до степени, в которой мыслимо, что они могут быть изменены, и он был бы совершенно неспособен к человеческому курсу жизни и человеческому счастью; столь же неспособен, как если бы, при неизменности его природы, он был помещен в мир, где у него не было бы сферы деятельности, ни каких-либо объектов, чтобы удовлетворить его аппетиты, страсти и привязанности любого рода. Одна вещь противопоставлена другой, как выражается древний писатель. Наша природа соответствует нашему внешнему состоянию. Без этого соответствия не было бы возможности для чего-либо подобного человеческой жизни и счастью: каковые жизнь и счастье являются, следовательно, «результатом» нашей природы и состояния вместе: понимая под человеческой жизнью не жизнь в буквальном смысле, а все сложное понятие, обычно понимаемое этими словами. Так что без определения того, какими будут занятие и счастье, частная жизнь добрых людей в будущем, должны существовать некоторые определенные способности, некоторые необходимые характер и квалификации, без которых люди не могут не быть совершенно неспособными к ней: подобным образом, как должны существовать некоторые, без которых люди были бы неспособны к своему нынешнему состоянию жизни.

II. Устройство человеческих существ, и действительно всех существ, которые попадают в поле нашего зрения, таково, что они способны естественно становиться квалифицированными для состояний жизни, для которых они были когда-то совершенно неквалифицированными. В воображении мы можем, действительно, представить существ, неспособных к тому, чтобы какие-либо из их способностей были естественно расширены, или как неспособных естественно приобрести какие-либо новые квалификации. Но способности каждого вида, известного нам, созданы для расширения; для приобретений опыта и привычек. Мы находим себя, в частности, наделенными способностями не только восприятия идей и знания или восприятия истины, но также накопления идей и знания посредством памяти. Мы способны не только действовать и иметь различные мгновенные впечатления, производимые на нас; но и приобретать новую легкость в любом виде действия и устойчивые изменения в нашем темпераменте или характере. Сила двух последних есть сила привычек. Но ни восприятие идей, ни знание любого рода не являются привычками; хотя абсолютно необходимы для их формирования. Однако понимание, разум, память, которые являются способностями приобретения знания, значительно улучшаются упражнением. Является ли слово «привычка» применимым ко всем этим улучшениям и, в частности, насколько силы памяти и привычек могут быть силами одной и той же природы, я не буду исследовать. Но то, что восприятия приходят в наш ум легко и «сами собой», посредством того, что они были там раньше, кажется вещью того же рода, что и готовность в любом частном виде действия, происходящая от привычки к нему. Склонность вспоминать практические наблюдения, полезные в нашем поведении, является явно привычкой во многих случаях. Существуют привычки восприятия и привычки действия. Примером первого является наша постоянная и даже непроизвольная готовность в исправлении впечатлений нашего зрения относительно величин и расстояний, так что мы подставляем суждение на место ощущения, незаметно для самих себя. Кажется, как если бы все другие ассоциации идей, не соединенных естественно, могли быть названы пассивными привычками; столь же правильно, как наша готовность в понимании языков при виде или слышании слов. Наша готовность в говорении и написании их являются примерами активных привычек.

Для отчетливости мы можем рассматривать привычки как принадлежащие телу или уму: и последние будут объяснены первыми. Под первыми понимаются все телесные деятельности или движения, будь то грациозные или неуклюжие, которые обязаны использованию: под последними — общие привычки жизни и поведения; такие как привычки послушания и подчинения власти или любому частному лицу; привычки правдивости, справедливости и милосердия; привычки внимания, трудолюбия, самообладания, зависти, мести. Привычки этого последнего рода кажутся произведенными повторяющимися актами, так же как и первые. И как привычки, принадлежащие телу, производятся внешними «актами», так привычки ума производятся «упражнением» внутренних практических принципов; т.е. приведением их в действие или действием на их основе; принципов послушания, правдивости, справедливости и милосердия. И эти привычки не могут быть сформированы никаким внешним курсом действия иначе, как в той мере, в какой он проистекает из этих принципов: потому что только эти внутренние принципы, приведенные в действие, являются строго актами послушания, правдивости, справедливости и милосердия.

Так же точно привычки внимания, трудолюбия, самообладания приобретаются упражнением; а привычки зависти и мести — потворством, будь то во внешнем акте или в мысли и намерении; т.е. внутреннем акте: ибо такое намерение есть акт. Решения поступать хорошо также являются должным образом актами. И попытка утвердить в нашем собственном уме практическое чувство добродетели или породить в других то практическое чувство ее, которое человек действительно имеет сам, является добродетельным актом. Все они, следовательно, могут и будут способствовать формированию добрых привычек. Но прохождение теории добродетели в своих мыслях, хорошее говорение и рисование прекрасных картин ее; это настолько далеко от того, чтобы обязательно или определенно способствовать формированию привычки к ней у того, кто так себя занимает, что это может ожесточить ум в противоположном курсе и сделать его постепенно более бесчувственным; т.е. сформировать привычку бесчувственности ко всем нравственным соображениям. Ибо, из самой нашей способности привычек, пассивные впечатления, при повторении, становятся слабее. Мысли, часто проходя через ум, чувствуются менее ощутимо: привычка к опасности порождает бесстрашие, т.е. уменьшает страх; к бедствию — уменьшает страсть жалости; к примерам смертности других — уменьшает ощутимое опасение собственной.

Из этих двух наблюдений вместе, что практические привычки формируются и укрепляются повторяющимися актами и что пассивные впечатления становятся слабее при повторении на нас, должно следовать, что активные привычки могут постепенно формироваться и укрепляться курсом действия на основе таких-то и таких-то мотивов и возбуждений, в то время как сами эти мотивы и возбуждения, в соразмерных степенях, становятся менее ощутимыми; т.е. постоянно все меньше и меньше ощутимо чувствуются, даже по мере того, как укрепляются активные привычки. И опыт подтверждает это: ибо активные принципы, в то самое время, когда они менее живы в восприятии, чем были, обнаруживаются как-то более основательно вработанными в темперамент и характер и становятся более эффективными во влиянии на нашу практику. Три вещи, только что упомянутые, могут дать примеры этого. Восприятие опасности является естественным возбуждением пассивного страха и активной осторожности: и при приучении к опасности привычки последней постепенно вырабатываются, в то время как первое постепенно уменьшается. Восприятие бедствия в других является естественным возбуждением пассивно жалеть и активно облегчать его: но пусть человек поставит себе целью обращать внимание, выискивать и облегчать бедствующих лиц, и он не может не становиться все менее и менее ощутимо затронутым различными жизненными невзгодами, с которыми он должен стать знакомым; когда все же, в то же время, благожелательность, рассматриваемая не как страсть, а как практический принцип действия, будет укрепляться: и в то время как он пассивно сострадает бедствующим меньше, он приобретет большую aptness (склонность/способность) активно помогать и оказывать поддержку им. Так также в то же время, когда ежедневные примеры умирания людей вокруг нас дают нам ежедневно менее ощутимое пассивное чувство или опасение нашей собственной смертности, такие примеры значительно способствуют укреплению практического внимания к ней у серьезных людей; т.е. формированию привычки действовать с постоянным видом на нее.

Это, по-видимому, далее показывает, что пассивные впечатления, производимые на наш ум увещеванием, опытом или примером, хотя они могут иметь отдаленную эффективность, и весьма большую, в направлении формирования активных привычек, все же могут иметь эту эффективность не иначе, как побуждая нас к такому курсу действия: и что не «быть затронутым» так-то и так-то, а действовать формирует эти привычки: только всегда следует помнить, что реальные попытки утвердить добрые впечатления на самих себе являются видом добродетельного действия. И мы не знаем, насколько возможно, по природе вещей, чтобы эффекты были произведены в нас сразу, эквивалентные привычкам; т.е. то, что произведено использованием и упражнением. Вещь, на которой настаивают, — не то, что может быть возможно, а то, что на деле является назначением природы: которое состоит в том, что активные привычки должны быть сформированы упражнением. Их прогресс может быть столь постепенным, что быть незаметным в своих шагах: может быть трудно объяснить способность, посредством которой мы способны к привычкам, во всех ее частях; и проследить ее до ее оригинала, чтобы отличить ее от всех других в нашем уме: и кажется, как если бы противоположные эффекты должны были быть приписаны ей. Но вещь в целом, что наша природа сформирована уступать использованию и упражнению, некоторым таким образом, как этот, является делом верного опыта.

Таким образом, приучая себя к любому курсу действия, мы получаем aptness (склонность/способность) продолжать, легкость, готовность и часто удовольствие в нем. Склонности, которые делали нас отвращающимися к нему, становятся слабее; трудности в нем, не только воображаемые, но и реальные, уменьшаются; причины для него предлагают себя «сами собой» нашим мыслям по всем поводам; и малейшего проблеска их достаточно, чтобы заставить нас продолжать курс действия, к которому мы были приучены. Практические принципы, по-видимому, становятся сильнее, абсолютно сами по себе, упражнением; равно как и относительно, в отношении противоположных принципов; которые, будучи приучены подчиняться, делают это привычно и «сами собой». Таким образом, новый характер, во многих отношениях, может быть сформирован; и многие привычки жизни, не данные природой, но которые природа направляет нас приобрести.

III. Действительно, мы можем быть уверены, что мы никогда не имели бы этих способностей совершенствования посредством опыта, приобретенного знания и привычек, если бы они не были необходимы и не предназначались для использования. И соответственно мы находим их столь необходимыми и столь предназначенными, что без них мы были бы совершенно неспособны к тому, что было целью, для которой мы были созданы, рассматриваемые только в нашей временной способности: занятиям и удовлетворениям нашего зрелого состояния жизни.

Природа никоим образом не квалифицирует нас полностью, тем более сразу, для этого зрелого состояния жизни. Даже зрелость понимания и телесная сила не только достигаются постепенно, но и во многом обязаны постоянному упражнению наших сил тела и ума с младенчества. Если мы предположим человека, приведенного в мир с обоими этими в зрелости, насколько это мыслимо, он был бы явно поначалу столь же неквалифицированным для человеческой жизни зрелого возраста, как и идиот. Он был бы в некотором роде отвлечен, изумлением, опасением, любопытством и ожиданием: и нельзя угадать, как долго было бы, прежде чем он стал бы привычным к самому себе и объектам вокруг него, достаточно даже для того, чтобы взяться за что-либо. Можно поставить под вопрос также, было бы ли естественное информирование его зрения и слуха какого-либо рода пользой для него в действии, до опыта. И кажется, что люди были бы странно упрямыми и своевольными и склонными проявлять себя с порывистостью, которая сделала бы общество невыносимым, а жизнь в нем непрактичной, если бы не некоторая приобретенная умеренность и самообладание, некоторая aptness (склонность/способность) и готовность в сдерживании себя и сокрытии своего чувства вещей. Недостаток всего этого рода, что изучается, сделал бы человека столь же неспособным к обществу, как недостаток языка; или как его естественное невежество любого из частных занятий жизни сделало бы его неспособным обеспечивать себя обычными удобствами или удовлетворять необходимые нужды ее. В этих отношениях, и вероятно во многих других, о которых мы не имеем частного понятия, человечество оставлено природой, несформированным, незаконченным существом; совершенно недостаточным и неквалифицированным, до приобретения знания, опыта и привычек, для того зрелого состояния жизни, которое было целью его творения, рассматривая его как относящегося только к этому миру.

Но поскольку природа наделила нас способностью восполнять эти недостатки посредством приобретенных знаний, опыта и привычек, точно так же мы в младенчестве, детстве и юности находимся в состоянии, приспособленном для этого; приспособленном для приобретения нами всякого рода качеств, в которых мы нуждаемся в зрелом возрасте. Отсюда дети с самого рождения ежедневно знакомятся с окружающими их предметами, со сценой, на которой они поставлены и на которой им предстоит играть свою роль в будущем, и усваивают то одно, то другое, необходимое для ее исполнения. Подчинение, к которому они привыкают в семейной жизни, приучает их к самообладанию в обычном поведении вне дома и подготавливает их к подчинению и послушанию гражданской власти. То, что происходит у них на глазах и случается с ними ежедневно, дает им опыт, предостережение против вероломства и обмана, а также бесчисленное множество мелких правил действия и поведения, без которых мы не могли бы жить и которые усваиваются настолько незаметно и настолько совершенно, что их, возможно, принимают за инстинкт, хотя они являются следствием долгого опыта и упражнения; точно так же, как язык, или знания в конкретном деле, или качества и поведение, присущие различным рангам и профессиям. Таким образом, начало наших дней приспособлено к тому, чтобы быть, и является, состоянием образования в теории и практике зрелой жизни. Нам в этом очень помогают пример, наставление и забота других, но многое остается сделать нам самим. И из этого, поскольку часть делается легко и само собой, часть требует усердия и заботы, добровольного отказа от многих вещей, которых мы желаем, и принуждения себя к тому, к чему у нас не было бы склонности, если бы не необходимость или целесообразность этого. Ибо к тому труду и усердию, которых абсолютно требует положение столь многих людей, они были бы совершенно не приспособлены в зрелости, как и люди в других положениях были бы не приспособлены к любым другим видам деятельности, если бы и те и другие не привыкли к ним в юности. И в зависимости от того, как люди ведут себя в общем образовании, которое проходят все, и в частном, приспособленном к конкретным занятиям, формируется и проявляется их характер; они рекомендуют себя в большей или меньшей степени и оказываются способными занимать различные положения в обществе.

Таким образом, первую часть жизни следует рассматривать как важную возможность, которую природа вкладывает в наши руки и которая, будучи упущенной, не может быть возвращена. И наше пребывание в состоянии дисциплины на протяжении всей этой жизни ради другого мира является провиденциальным устройством вещей, точно такого же рода, как наше пребывание в состоянии дисциплины в детстве ради зрелого возраста. Наше состояние в обоих отношениях единообразно, целостно и охватывается одним и тем же общим законом природы.

Если бы мы вовсе не могли усмотреть, как или каким образом настоящая жизнь может быть нашей подготовкой к другой, это не было бы возражением против правдоподобности того, что это так. Мы не усматриваем, как пища и сон способствуют росту тела, и не могли бы даже подумать, что они способствуют, до того, как получили опыт. И дети вовсе не думают, с одной стороны, что игры и упражнения, к которым они так пристрастны, способствуют их здоровью и росту, а с другой — о необходимости того, чтобы их в этом ограничивали. И они не способны понять пользу многих видов дисциплины, через которые, тем не менее, их необходимо заставить пройти, чтобы подготовить их к делам зрелого возраста. Если бы мы тогда не были способны обнаружить, в каких отношениях настоящая жизнь могла бы сформировать нас для будущей, все же ничто не было бы более предположительным, чем то, что она могла бы, в тех или иных отношениях, исходя из общей аналогии Провидения. И это, насколько я вижу, можно было бы разумно сказать, даже если бы мы не принимали во внимание нравственное правление Бога над миром. Но,

IV. Примите во внимание это соображение, и, следовательно, то, что характер добродетели и благочестия является необходимым качеством для будущего состояния, и тогда мы сможем отчетливо увидеть, как и в каких отношениях настоящая жизнь может быть подготовкой к нему; поскольку мы нуждаемся в совершенствовании этого характера посредством нравственных и религиозных привычек и способны к нему, а настоящая жизнь пригодна для того, чтобы быть состоянием дисциплины для такого совершенствования: подобно тому, как мы уже заметили, как и в каких отношениях младенчество, детство и юность являются необходимой подготовкой и естественным состоянием дисциплины для зрелого возраста.

Ничто из того, что мы видим в настоящее время, не привело бы нас к мысли о каком-то уединенном, неактивном состоянии в будущем. Если мы вообще судим по аналогии с природой, мы должны предполагать, согласно библейскому описанию, что это будет сообщество. И нет ни тени чего-либо неразумного в представлении, хотя для этого и нет аналогии, что это сообщество будет, как его представляет Писание, находиться под более непосредственным, или, если можно использовать такое выражение, более ощутимым правлением Бога. Не является ли наше незнание того, каковы будут занятия этого счастливого сообщества, и наше вытекающее из этого незнание того, какой конкретный простор или повод будет для проявления правдивости, справедливости и милосердия среди его членов по отношению друг к другу, доказательством того, что не будет сферы для упражнения этих добродетелей. Тем более, если бы это было возможно, наше незнание не является доказательством того, что не будет повода для того склада ума или характера, который формируется ежедневной практикой этих конкретных добродетелей здесь и который является результатом этого. По крайней мере, следует признать в целом, что, поскольку правление, установленное во Вселенной, является нравственным, характер добродетели и благочестия должен, так или иначе, быть условием нашего счастья или качеством, необходимым для него.

Из вышесказанного относительно нашей естественной способности к привычкам легко увидеть, что мы способны к нравственному совершенствованию посредством дисциплины. И то, насколько сильно мы в ней нуждаемся, не нужно доказывать никому, кто знаком с великим нечестием человечества или даже с теми несовершенствами, которые осознают в себе лучшие из людей. Но, возможно, не каждый отчетливо осознает, что повод, который имеют человеческие существа для дисциплины, чтобы совершенствоваться в этом характере добродетели и благочестия, должен быть прослежен выше, чем до излишеств в страстях, посредством потакания им и привычек порока. Человечество, и, возможно, все конечные существа, в силу самого устройства своей природы, до формирования привычек добродетели, несовершенны и находятся в опасности отклонения от того, что правильно; и поэтому нуждаются в добродетельных привычках как в защите от этой опасности. Ибо, наряду с общим принципом нравственного разумения, мы имеем в нашем внутреннем устройстве различные влечения к конкретным внешним объектам. Эти влечения по своей природе и по праву подчинены правлению нравственного принципа в том, что касается поводов, по которым они могут быть удовлетворены; в том, что касается времени, степени и образа, в котором объекты этих влечений могут преследоваться. Но принцип добродетели не может ни возбудить их, ни предотвратить их возбуждение. Напротив, они естественно ощущаются, когда их объекты присутствуют в уме, не только до всякого соображения о том, могут ли они быть получены законными средствами, но и после того, как обнаружено, что не могут. Естественные объекты влечения остаются таковыми; предметы первой необходимости, удобства и удовольствия жизни остаются естественно желаемыми, даже если их нельзя получить невинно: более того, даже если их вообще невозможно получить. И когда объекты любого влечения не могут быть получены без незаконных средств, но могут быть получены с их помощью, такое влечение, хотя его возбуждение и пребывание некоторое время в уме столь же невинны, как естественны и необходимы, тем не менее не может не рассматриваться как имеющее тенденцию склонять людей к тому, чтобы решиться на такие незаконные средства, и поэтому должно рассматриваться как ставящее их в некоторую опасность этого. Какова же общая защита от этой опасности, от их фактического отклонения от правильного пути? Какова опасность, такова должна быть и защита, изнутри: от практического принципа добродетели. Укрепление или совершенствование этого принципа, рассматриваемого как практический, или как принцип действия, уменьшит опасность или увеличит защиту от нее. И этот нравственный принцип способен к совершенствованию посредством надлежащей дисциплины и упражнения: путем припоминания практических впечатлений, которые пример и опыт произвели на нас, и, вместо следования настроению и простой склонности, путем постоянного внимания к справедливости и правильности дела, во всем, чем мы заняты, будь то в больших или меньших делах, и приучения себя всегда действовать на основе этого, как являющегося само по себе справедливым и естественным мотивом действия; и поскольку этот нравственный образ поведения должен неизбежно, при божественном правлении, быть нашим конечным интересом. Таким образом, принцип добродетели, усовершенствованный до привычки, к каковому совершенствованию мы таким образом способны, будет, очевидно, пропорционально своей силе, защитой от опасности, в которой находятся конечные существа в силу самой природы склонности или частных влечений. Такой способ постановки вопроса предполагает, что частные влечения остаются в будущем состоянии, что едва ли возможно не предположить. И если они остаются, мы ясно видим, что приобретенные привычки добродетели и самообладания могут быть необходимы для их регулирования. Однако, даже если бы мы не принимали отчетливо это предположение, а говорили только в общем, дело на самом деле сводится к тому же. Ибо привычки добродетели, таким образом приобретенные посредством дисциплины, являются совершенствованием в добродетели, а совершенствование в добродетели должно быть продвижением в счастье, если правление Вселенной является нравственным.

Из этих вещей мы можем заметить (и это далее покажет нашу естественную и изначальную потребность в совершенствовании посредством дисциплины), как происходит, что существа, созданные праведными, падают, и как те, кто сохраняет свою праведность, возвышают себя, делая это, до более безопасного состояния добродетели. Сказать, что первое объясняется природой свободы, — значит сказать не более, чем то, что фактическое свершение события объясняется простой возможностью его свершения. Но это представляется отчетливо мыслимым исходя из самой природы частных влечений или склонностей. Ибо предположим существ, предназначенных для такого частного состояния жизни, для которого такие склонности были необходимы: предположим их наделенными такими склонностями, вместе с нравственным разумением, включающим как практическое чувство добродетели, так и умозрительное восприятие ее, и что все эти различные принципы, как естественные, так и нравственные, формирующие внутреннее устройство ума, находились в самой точной пропорции, возможной, т.е. в пропорции, наиболее точно приспособленной к их предназначенному состоянию жизни; такие существа были бы созданы праведными или конечно совершенными. Теперь частные склонности, по самой своей природе, должны ощущаться, когда их объекты присутствуют, даже если они не могут быть удовлетворены вовсе или не могут быть удовлетворены с позволения нравственного принципа. Если они могут быть удовлетворены без его позволения или путем противоречия ему, тогда они должны рассматриваться как имеющие некоторую тенденцию, в какой бы малой степени, но все же некоторую тенденцию, побуждать людей к такому запретному удовлетворению. Эта тенденция, в какой-то одной частной склонности, может быть увеличена большей частотой поводов, естественно возбуждающих ее, чем поводов, возбуждающих другие. Малейшее добровольное потакание в запретных обстоятельствах, пусть даже только в мыслях, увеличит эту неверную тенденцию и может увеличить ее еще больше, пока, возможно, при стечении особых обстоятельств, она не станет действием; и опасность отклонения от правильного пути заканчивается фактическим отклонением от него; опасность, неизбежно возникающая из самой природы склонности и которая поэтому не могла быть предотвращена, хотя ее можно было избежать или невинно пройти через нее. Случай был бы таким, как если бы мы предположили прямой путь, намеченный для человека, на котором определенная степень внимания удерживала бы его в устойчивом состоянии, но если бы он не уделял внимания в этой степени, любой из тысячи объектов, попавшийся ему на глаза, мог бы увести его с него.

Теперь невозможно сказать, насколько даже первый полный явный акт беспорядочности мог бы нарушить внутреннее устройство, расстроить настройки и изменить пропорции, которые формировали его и в которых заключалась праведность его строения, но повторение беспорядочностей породило бы привычки. Таким образом, устройство было бы испорчено, и существа, созданные праведными, стали бы развращенными и испорченными в своем установившемся характере, пропорционально их повторяющимся беспорядочностям в случайных актах. Напротив, эти существа могли бы усовершенствовать и возвысить себя до более высокого и более безопасного состояния добродетели посредством противоположного поведения: путем неуклонного следования нравственному принципу, предполагаемому как одна часть их природы, и таким образом противостоя той неизбежной опасности отступничества, которая неизбежно возникала из склонности, другой части ее. Ибо, сохраняя таким образом свою целостность в течение некоторого времени, их опасность уменьшилась бы, поскольку склонности, будучи приученными подчиняться, делали бы это легче и само собой, а их безопасность против этой уменьшающейся опасности увеличилась бы, поскольку нравственный принцип приобрел бы дополнительную силу посредством упражнения, — обе эти вещи подразумеваются в понятии добродетельных привычек.

Таким образом, порочное потакание не только преступно само по себе, но и развращает внутреннее устройство и характер. А добродетельное самообладание не только правильно само по себе, но и совершенствует внутреннее устройство или характер, и может совершенствовать его до такой степени, что, хотя мы должны были бы предположить невозможным для частных влечений быть абсолютно совпадающими с нравственным принципом, и, следовательно, должны были бы допустить, что такие существа, как были предположены выше, навсегда останутся подверженными дефектам, тем не менее их опасность фактического отклонения от правильного пути может быть почти бесконечно уменьшена, и они полностью укреплены против того, что остается от нее, если это можно назвать опасностью, против которой есть адекватная, эффективная защита. Тем не менее, это их более высокое совершенство может продолжать состоять в привычках добродетели, сформированных в состоянии дисциплины, и эта их более полная безопасность может продолжать проистекать из них.

Таким образом, вполне мыслимо, что существа без изъяна, какими они вышли из рук Бога, могут находиться в опасности сбиться с пути, и поэтому могут нуждаться в защите добродетельных привычек, в дополнение к нравственному принципу, вложенному в их природу Им. То, что является основанием их опасности или их недостатка безопасности, может рассматриваться как дефицит в них самих, для которого добродетельные привычки являются естественным восполнением. И поскольку они естественно способны быть возвышенными и усовершенствованными посредством дисциплины, может быть вещью подходящей и необходимой, чтобы они были помещены в обстоятельства с прицелом на это, в обстоятельства, особо приспособленные к тому, чтобы быть для них состоянием дисциплины для их совершенствования в добродетели.

Но насколько сильнее это должно относиться к тем, кто развратил свою природу, пал со своей первоначальной праведности и чьи страсти стали чрезмерными из-за повторяющихся нарушений их внутреннего устройства! Праведные существа могут нуждаться в совершенствовании, развращенные существа нуждаются в обновлении. Образование и дисциплина, которые могут быть во всех степенях и видах мягкости и строгости, целесообразны для первых, но должны быть абсолютно необходимы для последних. Ибо для них дисциплина более строгого рода, и в высших ее степенях, должна быть необходима для того, чтобы изжить порочные привычки, восстановить их первоначальную силу самообладания, которую потакание должно было ослабить, чтобы восстановить, а также возвысить до привычки, нравственный принцип, для того чтобы они достигли безопасного состояния добродетельного счастья.

Всякий, кто рассмотрит эту вещь, может ясно увидеть, что настоящий мир является особо пригодным для того, чтобы быть состоянием дисциплины для этой цели, для тех, кто решит исправляться и совершенствоваться. Ибо различные искушения, которыми мы окружены, наш опыт обманов нечестия, то, что мы сами во многих случаях были сбиты с пути, великая порочность мира, бесконечные беспорядки, вытекающие из нее, то, что мы ознакомлены с болью и печалью, либо из нашего собственного ощущения ее, либо из наблюдения ее у других, — эти вещи, хотя некоторые из них могут действительно производить неверные эффекты на наш ум, тем не менее, при должном размышлении о них, все они имеют прямую тенденцию привести нас к установившейся умеренности и разумности нрава, противоположным как бездумному легкомыслию, так и тому необузданному своеволию и яростному стремлению следовать текущей склонности, которые можно наблюдать в недисциплинированных умах.

Такой опыт, какой предоставляет настоящее состояние, хрупкости нашей природы, безграничной экстравагантности необузданной страсти, власти, которую бесконечное существо имеет над нами, посредством различных способностей к страданию, которые он дал нам; короче говоря, тот вид и степень опыта, который предоставляет нам настоящее состояние, что устройство природы таково, что допускает возможность, опасность и фактическое событие потери существами своей невинности и счастья и становления порочными и несчастными, имеет тенденцию дать нам практическое чувство вещей, сильно отличающееся от простого умозрительного знания, что мы подвержены пороку и способны к страданию. И кто знает, не может ли безопасность существ в самом высоком и наиболее установившемся состоянии совершенства отчасти проистекать из того, что они имели такое чувство вещей, сформированное и привычно закрепленное внутри них, в некотором состоянии пробации. И прохождение через настоящий мир с тем нравственным вниманием, которое необходимо для исполнения правильной роли в нем, может оставить вечные впечатления такого рода на наших умах.

Чтобы быть немного более точным: соблазны к тому, что неверно, трудности в исполнении нашего долга, наша неспособность исполнять единообразную правильную роль без некоторого размышления и заботы, и возможности, которые мы имеем или воображаем, что имеем, избегать того, что нам не нравится, или получать то, что мы желаем, незаконными средствами, когда мы либо не можем сделать это вовсе, либо, по крайней мере, не так легко законными, эти вещи, т.е. сети и искушения порока, — это то, что делает настоящий мир особо пригодным для того, чтобы быть состоянием дисциплины для тех, кто сохранит свою целостность, потому что они делают необходимость быть начеку, решительность и отказ от наших страстей необходимыми для этой цели. Упражнение такого частного припоминания, намерения ума и самообладания в практике добродетели имеет, исходя из устройства нашей природы, особую тенденцию формировать привычки добродетели, поскольку подразумевает не только реальное, но и более продолжительное и более интенсивное упражнение добродетельного принципа, или более постоянное и более сильное усилие добродетели, приведенное в действие. Таким образом, предположим, что человек знает, что он находится в течение некоторого времени в особой опасности сделать что-то неверное, чего, однако, он полностью решает не делать; постоянное припоминание и пребывание начеку, чтобы выполнить свое решение, является продолжающимся проявлением того акта добродетели в высокой степени, который должен был быть, и, возможно, был бы, только мгновенным и слабым, если бы искушение было таковым.

Действительно, смешно утверждать, что самоотречение существенно для добродетели и благочестия, но было бы ближе к истине, хотя и не строго истиной самой по себе, сказать, что оно существенно для дисциплины и совершенствования. Ибо хотя действия, материально добродетельные, которые не имеют никакой трудности, но совершенно согласуются с нашими частными склонностями, могут, возможно, совершаться только из этих частных склонностей и, таким образом, могут не быть никаким упражнением принципа добродетели, т.е. не быть добродетельными действиями вовсе, тем не менее, напротив, они могут быть упражнением этого принципа, и когда они таковы, они имеют тенденцию формировать и закреплять привычку добродетели. Но когда упражнение добродетельного принципа является более продолжительным, чаще повторяемым и более интенсивным, как это должно быть в обстоятельствах опасности, искушения и трудности, любого рода и в любой степени, эта тенденция увеличивается пропорционально, и более подтвержденная привычка является следствием.

Это, несомненно, справедливо до определенной степени, но насколько это может быть справедливо, я не знаю. Ни наши интеллектуальные способности, ни наша телесная сила не могут быть усовершенствованы сверх определенной степени, и обе могут быть перенапряжены. Возможно, может быть что-то аналогичное этому в отношении нравственного характера, что едва ли стоит рассмотрения. Я упоминаю это только для того, чтобы это не пришло в мысли некоторым людям, не как исключение из вышеприведенных наблюдений, чем оно, возможно, является, а как опровержение их, чем оно не является. И могут быть несколько других исключений. Наблюдения такого рода не могут предполагаться справедливыми в точности и в каждом случае. Достаточно того, что они справедливы в целом. И они, очевидно, справедливы настолько, что из них можно отчетливо увидеть (что и является всем, что ими предполагается), что настоящий мир является особо пригодным для того, чтобы быть состоянием дисциплины для нашего совершенствования в добродетели и благочестии: в том же смысле, как некоторые науки, требуя и вовлекая внимание, конечно, не таких людей, которые не будут, но таких, которые будут, приучать себя к ним, пригодны для формирования ума к привычкам внимания.

Действительно, настоящее состояние настолько далеко от того, чтобы оказаться, в итоге, дисциплиной добродетели для большинства людей, что, напротив, они, кажется, делают его дисциплиной порока. И порочность мира является, разными способами, великим искушением, которое делает его состоянием добродетельной дисциплины, в той степени, в какой оно таково, для добрых людей. Не претендуют на то, чтобы объяснить всю цель и весь повод пребывания человечества в таком состоянии, как настоящее. То, что проявляется среди всеобщего разложения, заключается в том, что есть некоторые люди, которые, имея внутри себя принцип исправления и восстановления, внимают и следуют указаниям добродетели и религии, будь они более ясными или более неясными, которые им предоставляются, и что настоящий мир является не только упражнением добродетели у этих людей, но упражнением ее способами и в степенях, особо склонных совершенствовать ее: склонных совершенствовать ее, в некоторых отношениях, даже сверх того, что требовалось бы упражнением ее в совершенно добродетельном обществе или в обществе одинаково несовершенной добродетели с ними самими. Но то, что настоящий мир фактически не становится состоянием нравственной дисциплины для многих, даже для большинства, т.е. что они не совершенствуются и не становятся лучше в нем, не может быть приведено как доказательство того, что он не был предназначен для нравственной дисциплины, никем, кто хоть сколько-нибудь наблюдает аналогию природы. Ибо из многочисленных семян овощей и тел животных, которые приспособлены и поставлены на путь совершенствования до такой точки или состояния естественной зрелости и совершенства, мы не видим, возможно, что одно из миллиона фактически достигает этого. Самая большая часть их разлагается до того, как они совершенствуются до него, и кажется абсолютно уничтоженной. Тем не менее никто, кто не отрицает все конечные причины, не будет отрицать, что те семена и тела, которые достигают этой точки зрелости и совершенства, отвечают цели, для которой они были действительно предназначены природой, и, следовательно, что природа предназначила их для такого совершенства. Я не могу не добавить, хотя это и не относится к настоящей цели, что появление такой поразительной расточительности в природе, в отношении этих семян и тел, по внешним причинам, для нас столь же необъяснимо, как, что гораздо более ужасно, настоящее и будущее разрушение столь многих нравственных агентов ими самими, т.е. пороком.

Против всего этого понятия нравственной дисциплины можно возразить иным образом: что постольку, поскольку образ поведения, материально добродетельный, проистекает из надежды и страха, постольку это только дисциплина и укрепление себялюбия. Но делать то, что Бог повелевает, потому что Он повелевает это, есть послушание, хотя оно проистекает из надежды или страха. Образ такого послушания сформирует привычки его. И постоянное внимание к правдивости, справедливости и милосердию может сформировать отчетливые привычки этих частных добродетелей и, безусловно, сформирует привычки самообладания и отказа от наших склонностей, всякий раз, когда правдивость, справедливость или милосердие требуют этого. И нет никакого основания для этой великой тонкости, с которой некоторые склонны различать в этом случае, чтобы обесценить всю религию, проистекающую из надежды или страха. Ибо правдивость, справедливость и милосердие, внимание к авторитету Бога и к нашему собственному главному интересу не только все три совпадают, но каждое из них является само по себе справедливым и естественным мотивом или принципом действия. Тот, кто начинает добрую жизнь из любого из них и упорствует в ней, поскольку он уже в некоторой степени таков, не может не становиться все более и более того характера, который соответствует устройству природы как нравственной, и отношению, в котором Бог находится к нам как нравственный правитель ее: и, следовательно, он не может не получить того счастья, которое это устройство и отношение неизбежно предполагают связанным с этим характером.

Эти несколько наблюдений, касающиеся активного принципа добродетели и послушания Божьим повелениям, применимы к пассивному подчинению или покорности Его воле: что является другой существенной частью правильного характера, связанной с предыдущей и в значительной степени находящейся в нашей власти, чтобы сформировать себя к ней. Можно вообразить, что ничто, кроме скорбей, не может дать повод для этой добродетели или потребовать ее, что она не может иметь никакого отношения к состоянию совершенного счастья и не может быть никаким образом необходима для квалификации к нему, но не опыт может заставить нас думать так. Само процветание, пока что-то предполагаемое желаемым не является нашим, порождает экстравагантные и безграничные мысли. Воображение является в такой же степени источником недовольства, как и что-либо в нашем внешнем состоянии. Действительно верно, что не может быть простора для терпения, когда печали больше не будет, но может быть потребность в складе ума, который был бы сформирован терпением. Ибо, хотя себялюбие, рассматриваемое просто как активный принцип, ведущий нас к преследованию нашего главного интереса, не может не совпадать единообразно с принципом послушания Божьим повелениям, наш интерес правильно понят, потому что это послушание и преследование нашего собственного главного интереса должны быть в каждом случае одним и тем же, тем не менее можно поставить вопрос, может ли себялюбие, рассматриваемое просто как желание нашего собственного интереса или счастья, по своей природе быть таким образом абсолютно и единообразно совпадающим с волей Бога, не более, чем частные влечения могут: совпадающим таким образом, чтобы не быть подверженным возбуждению по поводам и в степенях, невозможных для удовлетворения в соответствии с устройством вещей или божественными назначениями. Так что привычки покорности могут, по этой причине, быть необходимыми для всех существ: привычки, я говорю, которые означают то, что сформировано использованием. Однако в целом очевидно, что как себялюбие, так и частное влечение у человеческих существ, рассматриваемые только как пассивные чувства, искажают и разрывают ум, и поэтому нуждаются в дисциплине. Теперь отказ от этих частных влечений, в ходе активной добродетели и послушания воле Бога, имеет тенденцию умерять их, и, кажется, также имеет тенденцию приучать ум быть легким и удовлетворенным той степенью счастья, которая нам отведена, т.е. умерять себялюбие. Но надлежащая дисциплина для покорности — это скорбь. Правильное поведение во время этого испытания, припоминание себя так, чтобы рассмотреть его в том виде, в каком религия учит нас рассматривать его, как исходящее из руки Бога, принимая его как то, что Он назначает или считает правильным допустить в Своем мире и под Своим правлением, — это приучит ум к послушному подчинению. Такое подчинение, вместе с активным принципом послушания, составляют нрав и характер в нас, который отвечает Его суверенитету и который абсолютно принадлежит состоянию нашего бытия как зависимых существ. И нельзя сказать, что это только слом ума к подчинению простой власти, ибо простая власть может быть случайной, ненадежной и узурпированной, но это формирование внутри нас нрава покорности Его законному авторитету, который по природе является верховным над всем.

В целом: такой характер и такие качества необходимы для зрелого состояния жизни в настоящем мире, которые природа сама по себе никоим образом не дарует, но возложила на нас, в значительной части, приобретать их в нашем прогрессе от одной стадии жизни к другой, от детства к зрелому возрасту; возложила на нас приобретать их, давая нам способности делать это и помещая нас, в начале жизни, в состояние, пригодное для этого. И это общая аналогия нашему состоянию в настоящем мире, как в состоянии нравственной дисциплины для другого.

Тщетно возражать против правдоподобности того, что настоящая жизнь предназначена для этой цели, что всех неприятностей и опасности, неизбежно сопровождающих такую дисциплину, можно было бы избежать, если бы мы были созданы сразу существами и характерами, которыми мы должны были быть. Ибо мы испытываем, что то, чем мы должны были быть, должно было быть следствием того, что мы будем делать, и что общее поведение природы состоит не в том, чтобы избавить нас от неприятностей или опасности, а в том, чтобы сделать нас способными пройти через них и возложить на нас делать это. Наши собственные приобретения, опыт и привычки являются естественным восполнением наших недостатков и защитой против наших опасностей, поскольку столь же очевидно естественно приучать себя приобретать качества, как и внешние вещи, в которых мы нуждаемся. В частности, столь же очевидно является общим законом природы, что мы должны, в отношении нашего временного интереса, формировать и культивировать практические принципы внутри нас посредством внимания, использования и дисциплины, как и что-либо другое является естественным законом, главным образом в начале жизни, но также на протяжении всего курса ее. Альтернатива оставлена на наш выбор: либо совершенствовать себя и улучшать наше состояние, либо, в отсутствие такого совершенствования, оставаться несовершенными и несчастными. Поэтому совершенно правдоподобно, исходя из аналогии природы, что то же самое может быть нашим случаем, в отношении счастья будущего состояния и качеств, необходимых для него.

Есть третья вещь, которая может казаться подразумеваемой в том, что настоящий мир является состоянием пробации, что это театр действия для проявления характеров людей, в отношении будущего: конечно, не для всеведущего Существа, а для Его творения или его части. Это может, возможно, быть только следствием нашего пребывания в состоянии пробации в других смыслах. Однако не невозможно, что проявление людьми и делание явным того, что у них на сердце, каков их реальный характер, может иметь отношение к будущей жизни, способами и манерами, с которыми мы не знакомы: в частности, это может быть средством (ибо Автор природы не кажется делающим что-либо без средств) того, чтобы они были расположены соответственно своим характерам, и того, чтобы это было известно творению, путем примера, что они таким образом расположены. Но не вдаваясь в какой-либо предположительный отчет об этом, можно просто упомянуть, что проявление характеров людей способствует очень сильно, разными способами, осуществлению большой части того общего курса природы, касающегося человечества, который подпадает под наше наблюдение в настоящее время. Я добавлю только, что пробация, в обоих этих смыслах, так же как и в том, о котором говорилось в предыдущей главе, подразумевается в нравственном правлении, поскольку по поведению людей в нем их характеры не могут не проявляться, и если они ведут себя хорошо, совершенствоваться.

ГЛАВА VI. МНЕНИЕ О НЕОБХОДИМОСТИ, РАССМАТРИВАЕМОЕ КАК ВЛИЯЮЩЕЕ НА ПРАКТИКУ.

На протяжении предыдущего трактата видно, что состояние человечества, рассматриваемое как обитателей только этого мира и под правлением Бога, которое мы испытываем, сильно аналогично нашему состоянию, как предназначенных для другого мира, или как находящихся под тем дальнейшим правлением, которому учит нас религия. Если поэтому кто-то утверждает, как должен фаталист, что мнение о всеобщей необходимости совместимо с первым, то немедленно возникает вопрос в порядке аналогии, не должен ли он также признать его совместимым с последним, т.е. с самой системой религии и доказательством ее. Читатель тогда заметит, что вопрос, стоящий сейчас перед нами, не является абсолютным, т.е. совместимо ли мнение о судьбе с религией, а гипотетическим, совместимо ли оно, при допущении его совместимости с устройством природы, также с религией. Или, какое притязание имеет фаталист, не другие лица, а фаталист, заключать из своего мнения, что не может быть такой вещи, как религия. И поскольку головоломка и неясность, которые неизбежно должны возникнуть из аргументации на столь абсурдном предположении, как предположение о всеобщей необходимости, будут, я боюсь, легко увидены, это, я надеюсь, будет так же легко извинено.

Поскольку все время принималось как доказанная вещь, что существует разумный Автор природы или естественный Правитель мира, и поскольку возражение может быть сделано против доказательства этого, исходя из мнения о всеобщей необходимости, как можно предположить, что такая необходимость сама по себе объяснит происхождение и сохранение всех вещей, необходимо, чтобы на это возражение было отчетливо отвечено, или чтобы было показано, что фатализм, предполагаемый совместимым с тем, что мы определенно испытываем, не разрушает доказательство разумного Автора и Правителя природы, прежде чем мы перейдем к рассмотрению, разрушает ли он доказательство нравственного Правителя ее или того, что мы находимся в состоянии религии.

Когда фаталистом говорится, что все устройство природы, действия людей, все, и каждый способ и обстоятельство всего, необходимо и не могло бы быть иначе, следует заметить, что эта необходимость не исключает обдумывание, выбор, предпочтение и действие на основе определенных принципов и к определенным целям: потому что все это является предметом несомненного опыта, признаваемого всеми, и того, что каждый человек может, в каждый момент, осознавать. Отсюда следует, что необходимость, сама по себе и от себя, никоим образом не является объяснением устройства природы и того, как вещи стали и продолжают быть такими, как они есть, а только объяснением этого обстоятельства, относящегося к их происхождению и продолжению, что они не могли быть иными, чем они есть и были. Утверждение, что все есть по необходимости природы, не является ответом на вопрос: пришел ли мир в бытие таким, как он есть, благодаря разумному Агенту, формирующему его таким образом, или нет: но на совсем другой вопрос: пришел ли он в бытие таким, как он есть, тем путем и манерой, которую мы называем необходимо, или тем путем и манерой, которую мы называем свободно? Ибо предположим далее, что один, кто был фаталистом, и один, кто придерживался своего естественного чувства вещей и верил, что он свободный агент, спорили вместе и защищали свои соответствующие мнения, и им случилось бы привести в пример дом, они согласились бы, что он был построен архитектором. Их разногласие относительно необходимости и свободы не вызвало бы никакого разногласия в суждении относительно этого, а только относительно другого дела: построил ли архитектор его необходимо или свободно.

Предположим, они перешли бы к расспросам относительно устройства природы. В свободном способе выражения один из них мог бы сказать, что это было по необходимости, а другой — по свободе: но если бы они имели хоть какой-то смысл в своих словах, как последний должен иметь в виду свободного агента, так первый должен в конце концов быть сведен к тому, чтобы иметь в виду агента, скажет ли он одного или нескольких, действующего по необходимости: ибо абстрактные понятия не могут ничего сделать. Мы действительно приписываем Богу необходимое существование, не вызванное никаким агентом. Ибо мы находим внутри себя идею бесконечности, т.е. необъятности и вечности, невозможную, даже в воображении, к удалению из бытия. Мы, кажется, интуитивно усматриваем, что должно, и не может не быть, что-то, внешнее нам, отвечающее этой идее, или архетипу ее. Отсюда (ибо это абстрактное, как и любое другое, подразумевает конкретное) мы заключаем, что существует, и не может не быть, бесконечное и необъятное вечное существо, существующее до всякого замысла, способствующего его существованию, и исключающее его. Из скудости языка был введен способ выражения, что необходимость является основанием, причиной, объяснением существования Бога. Но не утверждается, и не может быть вовсе предназначено, что все существует так, как оно есть, по этому виду необходимости: необходимости, предшествующей по природе замыслу: не может, я говорю, иметься в виду, что все существует так, как оно есть, по этому виду необходимости, по нескольким причинам, и в частности потому, что признается, что замысел, в действиях людей, способствует многим изменениям в природе. Если кто-то отрицает это, я не буду претендовать на то, чтобы рассуждать с ними.

Из этих вещей следует: Во-первых, что когда фаталист утверждает, что все есть по необходимости, он должен иметь в виду, по агенту, действующему необходимо; он должен, я говорю, иметь в виду это, ибо я очень чувствую, что он не выбрал бы иметь это в виду. Во-вторых, что необходимость, по которой такой агент предполагается действующим, не исключает разум и замысел. Так что, если бы система фатализма была допущена, она точно так же объясняла бы формирование мира, как и структуру дома, и не более. Необходимость так же требует и предполагает необходимого агента, как свобода требует и предполагает свободного агента, чтобы быть создателем мира. И проявления замысла и конечных причин в устройстве природы так же реально доказывают, что этот действующий агент является разумным проектировщиком, или действует по выбору, на схеме необходимости, предполагаемой возможной, как и на схеме свободы.

Поскольку таким образом оказывается, что понятие необходимости не разрушает доказательство того, что существует разумный Автор природы и естественный Правитель мира, настоящий вопрос, который предполагает вышеупомянутая аналогия и который, я думаю, она ответит, таков: Разрушает ли мнение о необходимости, предполагаемое совместимым с возможностью, с устройством мира и естественным правлением, которое мы испытываем, осуществляемым над ним, все разумное основание веры в то, что мы находимся в состоянии религии: или совместимо ли это мнение с религией, с системой и доказательством ее.

Предположим тогда фаталиста, воспитывающего кого-либо, с юности, в своих собственных принципах; что ребенок должен рассуждать на них и заключить, что, поскольку он не может возможно вести себя иначе, чем он делает, он не является субъектом вины или похвалы, и не может заслуживать быть вознагражденным или наказанным. Представьте его искореняющим сами восприятия вины и похвалы из своего ума, посредством этой системы; формирующим свой нрав, характер и поведение к ней; и из нее судящим о обращении, которое он должен ожидать, скажем, от разумных людей, по выходе своем в мир: как фаталист судит из этой системы, что он должен ожидать от Автора природы, и в отношении будущего состояния. Я не могу не остановиться здесь, чтобы спросить, посчитал бы кто-либо из здравого смысла подходящим, чтобы ребенок был поставлен на эти спекуляции и оставлен применять их к практике. И человек имеет мало притязаний на разум, кто не чувствует, что мы все дети в спекуляциях такого рода. Однако ребенок, несомненно, был бы очень доволен найти себя освобожденным от ограничений страха и стыда, которыми его товарищи по играм были скованы и смущены; и очень тщеславен в своем превосходном знании, столь далеко за пределами своих лет. Но тщеславие и гордыня были бы наименее плохой частью влияния, которое эти принципы должны иметь, когда таким образом обдуманы и действованы, в течение курса его образования. Он должен либо быть допущен продолжать и быть чумой для всех вокруг него, и себя тоже, даже до своего собственного разрушения, или иначе исправление должно постоянно использоваться, чтобы восполнить недостаток тех естественных восприятий вины и похвалы, которые мы предположили быть удаленными; и чтобы дать ему практическое впечатление того, во что он сам себя отговорил от веры, что он был на самом деле подотчетным ребенком и должен быть наказан за делание того, что ему было запрещено. Поэтому в реальности невозможно, но что исправление, которое он должен встретить, в ходе своего образования, должно убедить его, что если схема, в которой он был наставлен, не была ложной, то что он рассуждал неубедительно на ней, и как-то или иначе неправильно применил ее к практике и обычной жизни; как то, что фаталист испытывает от поведения Провидения в настоящее время, должно во всяком разуме убедить его, что эта схема неправильно применена, когда применена к предмету религии. Но предполагая, что нрав ребенка мог остаться все еще сформированным к системе, и его ожидание обращения, которое он должен был иметь в мире, быть отрегулированным ею; так чтобы ожидать, что никакой разумный человек не обвинил бы или не наказал бы его, за что-либо, что он должен был сделать, потому что он не мог помочь деланию этого: на этом предположении очевидно, что он был бы, по выходе своем в мир, невыносим для общества, и обращение, которое он получил бы от него, сделало бы его таковым для него; и он не мог бы не сделать что-то очень скоро, за что он был бы передан в руки гражданской справедливости. И таким образом, в конце, он был бы убежден в обязательствах, которые он имел к своему мудрому инструктору.

Предположим эту схему фатализма, каким-либо другим образом, примененную к практике, такое практическое применение ее будет найдено одинаково абсурдным; одинаково обманчивым в практическом смысле. Например, что если человек предназначен жить такое время, он будет жить до него, хотя он не заботится о своем собственном сохранении; или если он предназначен умереть до того времени, никакая забота не может предотвратить это, поэтому всякая забота о сохранении своей жизни должна быть пренебрежена: что является заблуждением, приведенным в пример древними. Напротив, никакие из этих практических абсурдов не могут быть извлечены из рассуждения, на предположении, что мы свободны; но все такое рассуждение в отношении обычных дел жизни оправдано опытом. Поэтому, хотя было бы допущено, что это мнение о необходимости было умозрительно истинным; тем не менее, в отношении практики, это как если бы оно было ложным, постольку, поскольку наш опыт достигает: то есть, до всего нашей настоящей жизни. Ибо устройство настоящего мира и состояние, в котором мы фактически помещены, есть, как если бы мы были свободны. И может быть, возможно, справедливо заключено, что поскольку весь процесс действия, через каждый шаг его, ожидание, обдумывание, склонение в одну сторону, определение и, наконец, делание, как мы определяем, есть, как если бы мы были свободны, поэтому мы таковы.

Вещь, здесь настаиваемая, заключается в том, что под настоящим естественным правлением мира мы находим, что мы рассматриваемся и обходимся, как если бы мы были свободны, до всякого соображения, свободны ли мы или нет. Было ли это мнение поэтому о необходимости допущено быть когда-либо столь истинным; тем не менее таково на самом деле наше состояние и естественный ход вещей, что всякий раз, когда мы применяем его к жизни и практике, это применение его всегда вводит нас в заблуждение, и не может не вводить нас в заблуждение, самым ужасным образом, в отношении нашего настоящего интереса. Как тогда могут люди думать, что они столь очень безопасны, что то же применение того же мнения не может ввести их в заблуждение также, в некотором аналогичном образом, в отношении будущего, более общего и более важного интереса? Ибо, религия будучи практическим предметом; и аналогия природы показывающая нам, что мы не имеем способностей применять это мнение, было ли оно истинным, к практическим предметам; всякий раз, когда мы применяем его к предмету религии, и оттуда заключаем, что мы свободны от ее обязательств, ясно, что на это заключение нельзя полагаться. Все еще останется справедливая причина думать, каковы бы ни были проявления, что мы обманываем себя; в некотором роде, как когда люди воображают, что они могут извлечь противоречивые заключения из идеи бесконечности.

Из этих вещей вместе, внимательный читатель увидит, что следует, что если на предположении свободы доказательство религии является убедительным, оно остается таковым, на предположении необходимости, потому что понятие необходимости не применимо к практическим предметам: т.е. в отношении их, есть как если бы оно не было истинным. И не содержит это никакого отражения на разуме, а только на том, что неразумно. Ибо претендовать действовать на разуме, в оппозиции к практическим принципам, которые Автор нашей природы дал нам действовать на них; и претендовать применять наш разум к предметам, в отношении которых, наши собственные короткие взгляды, и даже наш опыт, покажут нам, он не может быть полагаем; и таковым, в лучшем случае, предмет необходимости должен быть; это тщеславие, гордыня и неразумность.

Но это не все. Мы находим внутри себя волю и осознаем характер. Теперь если это, в нас, совместимо с судьбой, оно совместимо с ним в Авторе природы. Кроме того, естественное правление и конечные причины подразумевают характер и волю в Правителе и Проектировщике; волю относительно существ, которых Он правит. Автор природы тогда, будучи определенно некоторого характера или другого, несмотря на необходимость; очевидно, эта необходимость так же совместима с частным характером благожелательности, правдивости и справедливости, в нем, каковые атрибуты являются основанием религии, как с любым другим характером: поскольку мы находим эту необходимость не более мешающей людям быть благожелательными, чем жестокими; правдивыми, чем вероломными; справедливыми, чем несправедливыми; или, если фаталист желает, что мы называем несправедливым. Говорится действительно, что то, что, на предположении свободы, было бы справедливым наказанием, на предположении необходимости, становится явно несправедливым: потому что это наказание, наложенное за делание того, что люди не могли избежать делания. Как если бы необходимость, которая предполагается разрушающей несправедливость убийства, например, не разрушила бы также несправедливость наказания его! Однако, как мало к цели, как это возражение есть само по себе, оно очень к цели заметить из него, как понятия справедливости и несправедливости остаются, даже пока мы стараемся предположить их удаленными; как они заставляют себя на ум, даже пока мы делаем предположения, разрушительные для них: ибо нет, возможно, человека в мире, кто был бы готов сделать это возражение при первой мысли.

Но хотя совершенно очевидно, что всеобщая необходимость, если она вообще с чем-либо совместима, совместима с тем характером Автора природы, который является основанием религии, «не разрушает ли она тем не менее доказательство того, что Он обладает этим характером, а следовательно, и доказательство религии?» Отнюдь нет. Ибо мы обнаруживаем, что счастье и несчастье не являются нашей судьбой в том смысле, что они не зависят от нашего поведения; напротив, они являются его следствиями. Мы видим, что Бог осуществляет над нами такое же правление, какое отец осуществляет над своими детьми, а гражданский магистрат — над своими подданными. И как бы ни решались отвлеченные вопросы о свободе и необходимости, нам совершенно очевидно, что истинность и справедливость должны быть естественным правилом и мерилом осуществления этой власти или правления для Существа, у которого не может быть никаких соперничеств или столкновений интересов с Его творениями и подданными.

Но поскольку учение о свободе, хотя мы и убеждаемся в его истинности на опыте, может быть сопряжено с трудностями, уходящими в самые абстрактные из всех умозрений, а мнение о необходимости кажется тем самым фундаментом, на котором безверие строит само себя, может оказаться полезным предложить более частное доказательство обязательств религии, которое, как можно отчетливо показать, не разрушается этим мнением.

Доказательство существования разумного Автора природы, основанное на конечных причинах, не затрагивается мнением о необходимости, если предположить, что необходимость сама по себе возможна и совместима с устройством вещей. Это факт, независимый от данного или любого другого умозрения, что Он управляет миром посредством наград и наказаний, а также что Он наделил нас нравственной способностью, с помощью которой мы различаем поступки, одобряя одни как добродетельные и заслуживающие похвалы, а другие порицая как порочные и заслуживающие осуждения. Это нравственное различение подразумевает в самом своем понятии правило действия, причем правило весьма своеобразного рода: оно несет в себе авторитет и право направлять; авторитет в том смысле, что мы не можем отступить от него, не осудив самих себя. И то, что веления этой нравственной способности, которые по природе являются для нас правилом, суть, более того, законы Божьи — законы, в некотором смысле включающие в себя санкции, — может быть доказано следующим образом. Осознание правила или руководства к действию у существ, способных рассматривать его как данное им их Творцом, не только немедленно порождает чувство долга, но также чувство безопасности при следовании ему и опасности при уклонении от него. Наставление Автора природы, данное существам, способным рассматривать его как таковое, является, очевидно, Его повелением, а повеление от Него необходимо включает в себя, по меньшей мере, неявное обещание в случае послушания или угрозу в случае непослушания. Но тогда чувство или восприятие заслуги и вины, содержащееся в нравственном различении, делает санкцию явной и заставляет ее казаться, так сказать, выраженной. Ибо, поскольку Его метод правления состоит в том, чтобы вознаграждать и наказывать поступки, то, что Он присоединил к одним поступкам неотделимое чувство заслуги, а к другим — вины, это, безусловно, равносильно объявлению того, на кого будут возложены Его наказания и кому будут дарованы Его награды. Он должен был дать нам это различение и чувство вещей как предчувствие того, что будет в будущем: то есть в качестве предварительного сведения о том, чего нам в конечном счете ожидать в этом мире. Таким образом, есть самое очевидное основание полагать, что правление Бога в целом окажется соответствующим той природе, которую Он нам дал, и что в конечном итоге счастье и несчастье фактически и по существу будут следовать за добродетелью и пороком соответственно, подобно тому как Он уже столь своеобразным образом связал идеи о них в нашем разуме. И отсюда легко можно было бы вывести обязательства религиозного поклонения, если бы оно рассматривалось лишь как средство сохранения в нашем сознании чувства этого нравственного правления Бога и обеспечения нашего послушания ему, что, однако, является крайне неполным взглядом на этот важнейший долг.

Никакое возражение, основанное на необходимости, не может быть выдвинуто против этого общего доказательства религии. Никакое — против самого положения, на котором строится рассуждение, что мы обладаем такой нравственной способностью и различением, ибо это простой факт, дело опыта, что человеческий род устроен именно так; никакое — против вывода, ибо он является непосредственным и полностью вытекает из этого факта. Ибо вывод о том, что Бог в конечном счете вознаградит праведников и накажет нечестивых, здесь делается не из того, что нам кажется подобающим, чтобы Он так поступил, а из того, что, как нам представляется, Он Сам сказал нам, что поступит так. И это Он, безусловно, сказал нам в обещании и угрозе, которые, как было замечено, подразумеваются понятием повеления и более отчетливо выражаются чувством заслуги и вины, которое Он нам дал. Это рассуждение, основанное на фактах, подтверждается и в некоторой степени даже верифицируется другими фактами: естественными тенденциями добродетели и порока, а также тем, что Бог в естественном ходе Своего провидения наказывает порочные поступки как вредные для общества, а также порочные поступки как таковые в самом строгом смысле. Таким образом, общее доказательство религии является неопровержимо реальным даже при том диком допущении, на котором мы строим аргументацию.

Следует заметить далее, что естественная религия имеет, помимо этого, внешнее свидетельство, на которое учение о необходимости, если бы оно могло быть истинным, не повлияло бы. Ибо предположим, что человек, благодаря вышеприведенным наблюдениям и рассуждениям или каким-либо иным, убедился в истинности религии: в том, что существует Бог, сотворивший мир, который является нравственным правителем и судьей человечества и который в конечном счете поступит с каждым по делам его. Я говорю: предположим, человек убедился в этом разумом, но ничего не знает о древности или нынешнем состоянии человечества. Для такого человека было бы естественно проявить любопытство: какова история этой системы вероучения, в какое время и каким образом она впервые появилась в мире и верила ли в нее какая-либо значительная его часть. Если бы при наведении справок он обнаружил, что некое частное лицо в позднюю эпоху впервые предложило ее как дедукцию разума, а человечество до этого было совершенно невежественно в отношении нее, тогда, хотя ее доказательство разумом и сохранилось бы, не возникло бы никакой дополнительной вероятности ее истинности из рассказа о ее открытии.

Но вместо того чтобы это было фактом, он обнаружил бы, напротив, то, что не могло не дать ему очень сильного подтверждения ее истинности: Во-первых, что нечто из этой системы, с большими или меньшими дополнениями и изменениями, исповедовалось во все времена и во всех странах, о которых у нас есть какие-либо достоверные сведения, относящиеся к этому вопросу. Во-вторых, что это достоверный исторический факт, насколько мы можем проследить вещи, что вся эта система верований — о том, что существует один Бог, творец и нравственный правитель мира, и что человечество находится в состоянии религии, — была принята в первые века. И в-третьих, что, поскольку в истории нет ни намека, ни указания на то, что эта система была впервые выведена путем рассуждений, существует прямое историческое или традиционное свидетельство, столь же древнее, как и сама история, что она была впервые преподана через откровение.

Теперь эти вещи должны быть признаны имеющими большой вес. Первое из них, всеобщее согласие, показывает, что эта система соответствует здравому смыслу человечества. Второе, а именно то, что в религию верили в первые века мира, особенно учитывая, что не видно, чтобы тогда к ней были какие-либо суеверные или ложные добавления, не может не быть дальнейшим подтверждением ее истинности. Ибо это доказательство следующей альтернативы: либо она пришла в мир через откровение, либо она естественна, очевидна и сама навязывается уму. Первое из них является выводом ученых мужей. И всякий, кто задумается над тем, насколько неспособны к умозрениям грубые и необразованные умы, возможно, уже из одного этого будет сильно склонен верить в ее истинность. И поскольку во второй части этого трактата показано, что нет ничего такого, что создавало бы особое предубеждение против откровения в начале мира, как это предполагается в отношении последующих, скептик, я думаю, не смог бы дать никакого объяснения, которое казалось бы более вероятным даже ему самому, ранним претензиям на откровение, кроме как предположив некое реальное первоначальное откровение, с которого они были скопированы.

А третье обстоятельство, упомянутое выше, — что существует прямое историческое или традиционное свидетельство, столь же древнее, как и история, о том, что система религии была преподана человечеству через откровение, — должно быть признано некоторой степенью реального доказательства того, что это было именно так. Ибо почему самая древняя традиция не должна быть признана неким дополнительным доказательством факта, против которого нет никаких предубеждений? Это доказательство упоминается здесь потому, что оно имеет свой вес, показывая, что религия пришла в мир через откровение до всякого рассмотрения надлежащего авторитета какой-либо книги, предполагаемой содержащей его; и даже до всякого рассмотрения того, была ли сама эта весть передана без искажений или же она смешана и омрачена баснями. Таким образом, исторический отчет, который мы имеем о происхождении религии, принимая во внимание все обстоятельства, является реальным подтверждением ее истинности, никоим образом не затрагиваемым мнением о необходимости. И внешнее свидетельство, даже естественной религии, отнюдь не является незначительным.

Следует тщательно заметить и помнить после всех доказательств добродетели и религии, которые являются лишь общими, что, как умозрительный разум может быть заброшен, предвзят и обманут, так и наше нравственное понимание может быть ослаблено и извращено, а его велениям могут не уделять беспристрастного внимания. Это, конечно, ничего не доказывает против реальности наших умозрительных или практических способностей восприятия, против того, что они предназначены природой информировать нас о теории вещей и наставлять нас, как мы должны вести себя и чего ожидать вследствие нашего поведения. Тем не менее наша подверженность, в той степени, в какой мы подвержены, предрассудкам и извращениям, является для нас самым серьезным предостережением быть начеку в отношении того, что имеет такие последствия, как наши определения относительно добродетели и религии; и, в частности, не принимать обычай, моду, поверхностные понятия о чести или представления о нынешнем удобстве, пользе и выгоде для человечества за единственное нравственное правило.

Вышеприведенные наблюдения, почерпнутые из природы самой вещи и истории религии, в совокупности составляют реальное практическое доказательство ее, которое невозможно опровергнуть: такое доказательство, которое, учитывая бесконечную важность предмета, я полагаю, было бы признано вполне достаточным в разуме, чтобы влиять на действия людей, которые действуют на основе мысли и размышления, если бы было признано, что нет доказательств обратного. Но могут сказать: «Существует много вероятностей, которые, правда, нельзя опровергнуть, т.е. показать, что они не являются вероятностями, и все же они могут быть перевешены большими вероятностями с другой стороны, а тем более демонстрацией. И нет никакой необходимости возражать против частных аргументов, приводимых в пользу какого-либо мнения, когда само мнение может быть ясно показано как ложное, не вмешиваясь в такие аргументы вообще, а оставляя их такими, как они есть. Теперь метод правления посредством наград и наказаний, и особенно вознаграждение и наказание заслуги и вины как таковых соответственно, должен исходить из предположения, что мы являемся свободными, а не необходимыми агентами. И невероятно, чтобы Автор природы управлял нами, исходя из предположения как истинного, которое Он знает как ложное; и поэтому абсурдно думать, что Он будет вознаграждать или наказывать нас за наши действия в будущем; особенно что Он будет делать это под тем понятием, что они являются заслугой или виной».

Здесь вопрос доведен до точки. И ответ полон и не подлежит уклонению, а именно: что все устройство и ход вещей, вся аналогия Провидения показывает вне всякой возможности сомнения, что вывод из этого рассуждения ложен, где бы ни заключалась ошибка. Учение о свободе, конечно, ясно показывает где: в предположении, что мы являемся необходимыми, когда на самом деле мы — свободные агенты. Но при допущении необходимости ошибка заключается в принятии как само собой разумеющегося, что невероятно, чтобы необходимые агенты были вознаграждаемы и наказываемы. То, что так или иначе упомянутый вывод ложен, совершенно точно. Ибо это факт, что Бог управляет даже бессловесными существами посредством метода наград и наказаний в естественном ходе вещей. Люди вознаграждаются и наказываются за свои действия, наказываются за действия, вредные для общества как таковые, наказываются за порочные действия как таковые; посредством естественного инструментария друг друга, под нынешним руководством Провидения. Более того, даже чувство благодарности и страсть негодования, и награды и наказания, следующие из них, которые в целом следует рассматривать как естественные, т.е. от Автора природы; эти награды и наказания, будучи естественно присоединенными к действиям, рассматриваемым как подразумевающие доброе намерение и заслугу, злое намерение и вину; эти естественные награды и наказания, я говорю, являются таким же противоречием вышеприведенному выводу и показывают его ложность, как и более точное и полное вознаграждение и наказание заслуги и вины как таковых. Так что если невероятно, чтобы необходимые агенты были таким образом вознаграждаемы и наказываемы, то люди не являются необходимыми, а свободными, поскольку это факт, что они таким образом вознаграждаются и наказываются. Если, напротив, что является предположением, на котором мы аргументировали, настаивать на том, что люди являются необходимыми агентами, то нет ничего невероятного в дальнейшем допущении того, что необходимые агенты таким образом вознаграждаются и наказываются, поскольку мы сами так с собой поступаем.

Из всего этого, следовательно, должно следовать, что необходимость, предполагаемая возможной и совместимой с устройством вещей, никоим образом не доказывает, что Автор природы не будет, и не разрушает доказательство того, что Он будет, в конечном счете и в целом, в Своем вечном правлении, делать Свои творения счастливыми или несчастными, тем или иным способом, в зависимости от того, ведут ли они себя хорошо или плохо. Или, чтобы выразить этот вывод словами, соответствующими названию главы, аналогия природы показывает нам, что мнение о необходимости, рассматриваемое как практическое, ложно. И если необходимость, при вышеупомянутом допущении, не разрушает доказательство естественной религии, она, очевидно, не вносит никаких изменений в доказательство религии откровения.

Из этих вещей мы также можем узнать, в каком смысле понимать то общее утверждение, что мнение о необходимости существенно разрушительно для всей религии. Во-первых, в практическом смысле: что с помощью этого понятия атеистически настроенные люди пытаются удовлетворить и поощрить себя в пороке и оправдать перед другими свое пренебрежение ко всякой религии. И во-вторых, в самом строгом смысле: что это противоречие всему устройству природы и тому, что мы можем каждое мгновение испытывать в самих себе, и поэтому опрокидывает все. Но ни в коем случае это утверждение не следует понимать так, будто необходимость, если бы ее можно было возможно примирить с устройством вещей и с тем, что мы испытываем, не была бы также совместима с религией: ибо при этом допущении она доказательно является таковой.

ГЛАВА VII. ПРАВЛЕНИЕ БОГА, РАССМАТРИВАЕМОЕ КАК СХЕМА ИЛИ УСТРОЙСТВО, НЕСОВЕРШЕННО ПОСТИГАЕМОЕ.

Хотя и признается, как это и не может быть иначе, что аналогия природы придает сильную достоверность общему учению религии и нескольким частным вещам, содержащимся в ней, рассматриваемым как множество фактов; и также что она показывает, что эта достоверность не разрушается никакими понятиями о необходимости: все же могут быть выдвинуты возражения против мудрости, справедливости и благости божественного правления, подразумеваемого в понятии религии, и против метода, которым осуществляется это правление; на которые аналогия не может дать прямого ответа. Ибо достоверность или истинность факта не доказывает непосредственно ничего относительно его мудрости или благости; и аналогия не может сделать ничего большего, непосредственно или прямо, чем показать, что такие-то вещи истинны или достоверны, рассматриваемые только как факты. Но если, при допущении нравственного устройства природы и нравственного правления над ней, аналогия предполагает и делает достоверным, что это правление должно быть схемой, системой или устройством правления, в отличие от множества отдельных несвязанных актов распределительной справедливости и благости; и также что это должна быть схема, столь несовершенно постигаемая и такого рода в других отношениях, чтобы дать прямой общий ответ на все возражения против ее справедливости и благости: тогда аналогия отдаленно приносит большую пользу в ответе на эти возражения, как предлагая ответ, так и показывая его достоверность.

Теперь это, при исследовании, окажется именно так. Ибо, во-первых, при допущении, что Бог осуществляет нравственное правление над миром, аналогия Его естественного правления предполагает и делает достоверным, что Его нравственное правление должно быть схемой, совершенно выходящей за пределы нашего понимания: и это дает общий ответ на все возражения против его справедливости и благости. Во-вторых, более отчетливое наблюдение некоторых частных вещей, содержащихся в Божьей схеме естественного правления, при допущении по аналогии, что подобные вещи содержатся в Его нравственном правлении, далее покажет, как мало веса следует придавать этим возражениям.

I. При допущении, что Бог осуществляет нравственное правление над миром, аналогия Его естественного правления предполагает и делает достоверным, что Его нравственное правление должно быть схемой, совершенно выходящей за пределы нашего понимания; и это дает общий ответ на все возражения против его справедливости и благости. Самое очевидное, что аналогия делает в высшей степени достоверным, что при допущении нравственного правления это должна быть схема. Ибо мир и все естественное правление им представляются таковыми: схемой, системой или устройством, части которого соответствуют друг другу и целому так же реально, как любое произведение искусства или любая частная модель гражданского устройства и правления. В этой великой схеме естественного мира индивиды имеют различные особые отношения к другим индивидам своего собственного вида. Целые виды, как мы обнаруживаем, по-разному связаны с другими видами на этой земле. И мы не знаем, как далеко могут простираться эти виды отношений. И, поскольку нет никакого действия или естественного события, с которым мы знакомы, столь отдельного и несвязанного, чтобы не иметь отношения к каким-либо другим действиям и событиям; так, возможно, каждое из них, когда оно не имеет непосредственного, может все же иметь отдаленное естественное отношение к другим действиям и событиям, далеко за пределами этого нынешнего мира. Действительно, кажется, нет ничего, из чего мы могли бы хотя бы сделать предположение, имеют ли все творения, действия и события во всей природе отношения друг к другу. Но, поскольку очевидно, что все события имеют будущие неизвестные последствия; так, если мы проследим любое событие, насколько можем, в том, что с ним связано, мы обнаружим, что если бы оно не было связано с чем-то еще в природе, неизвестным нам, чем-то как прошлым, так и настоящим, такое событие вообще не могло бы произойти. И мы не можем дать полный отчет ни об одной вещи вообще; обо всех ее причинах, целях и необходимых дополнениях; я имею в виду те дополнения, без которых она не могла бы существовать. Благодаря этой поразительнейшей связи, этим взаимным соответствиям и взаимным отношениям, все, что мы видим в ходе природы, фактически осуществляется. Вещи, казалось бы, самые незначительные, какие только можно вообразить, постоянно наблюдаются как необходимые условия для других вещей величайшей важности; так что любая вещь вообще может, насколько мы знаем, быть необходимым условием для любой другой.

Естественный мир, таким образом, и естественное правление им, будучи такой непостижимой схемой; столь непостижимой, что человек должен, действительно в буквальном смысле, ничего не знать, если он не осознает своего невежества в нем; это немедленно предполагает и сильно показывает достоверность того, что нравственный мир и правление им могут быть такими же. Действительно, естественное и нравственное устройство и правление миром настолько связаны, что вместе составляют лишь одну схему: и весьма вероятно, что первое сформировано и осуществляется исключительно в подчинении последнему; как растительный мир — для животного, а организованные тела — для разумов. Но здесь имеется в виду, не исследуя, насколько управление естественным миром подчинено управлению нравственным, лишь заметить достоверность того, что одно должно быть аналогичным или подобным другому: что поэтому каждый акт божественной справедливости и благости может предполагаться смотрящим далеко за пределы самого себя и своего непосредственного объекта; может иметь некоторое отношение к другим частям Божьего нравственного управления и к общей нравственной цели; и что каждое обстоятельство этого Его нравственного правления может быть заранее скорректировано с прицелом на целое. Например: определенная продолжительность времени, и степени и способы, в которых добродетель должна оставаться в состоянии борьбы и дисциплины, и в которых пороку позволено иметь свой прогресс; времена, назначенные для исполнения справедливости; назначенные инструменты ее; виды наград и наказаний и способы их распределения; все частные примеры божественной справедливости и благости и каждое обстоятельство их могут иметь такие отношения друг к другу, чтобы составлять в целом целое, связанное и соотнесенное во всех своих частях; схему или систему, которая является таковой в такой же мере, как естественный мир, и того же рода. Предполагая, что это так, совершенно очевидно, что мы не являемся компетентными судьями этой схемы, исходя из малых ее частей, которые попадают в поле нашего зрения в настоящей жизни: поэтому никакие возражения против каких-либо из этих частей не могут быть выдвинуты разумными людьми.

Это наше невежество и вытекающее из него следствие повсеместно признаются в других случаях; и хотя едва ли отрицаются, но повсеместно забываются, когда люди начинают спорить против религии. И, возможно, нелегко даже самым разумным людям всегда помнить о степени нашего невежества и делать на него должные скидки. В силу этих причин может быть не бесполезно пойти немного дальше, чтобы более отчетливо показать, насколько справедливым ответом на возражения против схемы Провидения является наше невежество. Предположим тогда, что человек смело утверждает, что вещи, на которые жалуются, — происхождение и продолжение зла — могли быть легко предотвращены повторными вмешательствами; вмешательствами, столь защищенными и обусловленными, что они исключили бы всякое зло, возникающее из них. Или, если это было непрактично, что схема правления сама по себе является несовершенством, поскольку больше добра могло бы быть произведено без какой-либо схемы, системы или устройства вообще, посредством постоянных отдельных несвязанных актов распределительной справедливости и благости; потому что они не вызвали бы никаких нарушений. Дальше этого, предполагается, возражения не пойдут. Тем не менее ответ очевиден: что если бы эти утверждения были истинны, то вышеприведенные наблюдения относительно нашего невежества в схеме божественного правления и вытекающее из него следствие оставались бы в значительной мере в силе; достаточно, чтобы оправдать религию против всех возражений, исходящих из беспорядков нынешнего состояния. Если бы эти утверждения были истинны, то правление миром все равно могло бы быть справедливым и добрым; ибо, в крайнем случае, они не означали бы ничего большего, чем то, что оно могло бы быть лучше. Но это лишь произвольные утверждения; ни один человек не знаком достаточно с возможностями вещей, чтобы привести хоть какое-то доказательство их до малейшей степени вероятности. Ибо как бы возможно ни казалось то, что утверждается, все же можно привести много примеров в вещах, гораздо менее недоступных для нас, предположений, абсолютно невозможных и сводимых к самым явным самопротиворечиям, которые не каждый воспринял бы как таковые; и, возможно, никто с первого взгляда не заподозрил бы.

Из этих вещей легко отчетливо увидеть, как наше невежество, будучи обычным, является действительно удовлетворительным ответом на все возражения против справедливости и благости Провидения. Если человек, созерцая какое-либо одно провиденциальное устроение, которое не имело отношения к другим, стал бы возражать, что он усмотрел в нем пренебрежение к справедливости или недостаток благости, ничто не было бы меньшим ответом на такое возражение, чем наше невежество в других частях провидения или в возможностях вещей, никоим образом не связанных с тем, что он созерцал. Но когда мы не знаем, не может ли часть, против которой возражают, быть относительной к другим частям, неизвестным нам; и когда мы не знакомы с тем, что в природе вещей практически осуществимо в данном случае; тогда наше невежество является удовлетворительным ответом; потому что какое-то неизвестное отношение или какая-то неизвестная невозможность могут сделать то, против чего возражают, справедливым и добрым; более того, добрым в высшей практически достижимой степени.

II. Как мало веса следует придавать таким возражениям, станет еще более очевидным при более отчетливом наблюдении некоторых частных вещей, содержащихся в естественном правлении Бога, подобные которым могут предполагаться, по аналогии, содержащимися в Его нравственном правлении.

Во-первых, как в схеме естественного мира никакие цели не кажутся достигнутыми без средств, так мы обнаруживаем, что средства весьма нежелательные часто способствуют достижению целей в такой мере желательных, что значительно перевешивают неприятность средств. И в случаях, когда такие средства способствуют таким целям, не разум, а опыт показывает нам, что они способствуют таким образом. Опыт также показывает, что многие средства способствуют и необходимы для достижения целей, которые, до опыта, мы бы подумали, имели бы даже противоположную тенденцию. Из этих наблюдений, относящихся к естественной схеме мира, при допущении, что нравственная аналогична ей, возникает большая достоверность того, что предоставление нашего несчастья в руки друг друга до той степени, в какой это есть, и делание людей подверженными пороку до той степени, в какой мы есть; и в целом, что те вещи, против которых возражают в нравственной схеме Провидения, могут быть в целом дружественными и способствующими добродетели и производящими перевес счастья: т.е. вещи, против которых возражают, могут быть средствами, с помощью которых перевес добра в конце концов окажется произведенным. И из тех же наблюдений кажется, что нет никакого предубеждения против этого в том, что мы не видим, если мы действительно не видим, чтобы эти средства имели какую-либо такую тенденцию, или что они кажутся нам имеющими противоположную. Таким образом, те вещи, которые мы называем нарушениями, могут вовсе не быть таковыми; потому что они могут быть средствами достижения мудрых и добрых целей, более значительных. Можно добавить, как выше, что они могут также быть единственными средствами, с помощью которых эти мудрые и добрые цели способны быть достигнуты.

Может быть уместно добавить, чтобы предотвратить абсурдный и злой вывод из любого из этих наблюдений, что хотя устройство нашей природы, из-за которого мы способны к пороку и несчастью, может, как оно несомненно делает, способствовать совершенству и счастью мира; и хотя фактическое допущение зла может быть полезным для него: (т.е. было бы более вредным не то, что порочный человек сам воздержался от своего собственного порока, а то, что кто-то насильственно предотвратил его, чем то, что оно было допущено:) тем не менее, для мира могло бы быть гораздо лучше, если бы это самое зло никогда не было совершено. Более того, вполне ясно мыслимо, что само совершение порока может быть полезным для мира, и все же, что было бы бесконечно более полезным для людей воздерживаться от него. Ибо так, в мудром и добром устройстве естественного мира, есть беспорядки, которые приносят свои собственные исцеления; болезни, которые сами по себе являются лекарствами. Многие люди умерли бы, если бы не подагра или лихорадка; однако считалось бы безумием утверждать, что болезнь — это лучшее или более совершенное состояние, чем здоровье; хотя подобное, в отношении нравственного мира, было утверждаемо.

Во-вторых, естественное правление миром осуществляется посредством общих законов. Для этого могут быть мудрые и добрые причины: самые мудрые и лучшие, насколько мы знаем. И что такие причины существуют, подсказывается нашим мыслям аналогией природы; тем, что мы созданы испытывать, что добрые цели достигаются, как, действительно, все добро, которым мы наслаждаемся, достигается, этим средством, — а именно: что законы, которыми управляется мир, являются общими. У нас почти нет никаких видов наслаждений, кроме тех, в получении которых мы тем или иным образом участвуем сами, действуя таким образом, который, как мы предвидим, вероятно, их доставит: теперь это предвидение не могло бы существовать вовсе, если бы правление миром не осуществлялось посредством общих законов. И хотя, насколько мы знаем, каждый отдельный случай может, в конце концов, оказаться предусмотренным даже ими, все же предотвратить все нарушения или исправить их по мере их возникновения посредством самых мудрых и лучших общих законов может быть невозможно в природе вещей; как мы видим, это абсолютно невозможно в гражданском правлении.

Но тогда мы готовы думать, что, при сохранении устройства природы таким, как оно есть, и при допущении, что ход вещей продолжается в других отношениях так, как он есть, могли бы быть вмешательства для предотвращения нарушений; хотя они не могли быть предотвращены или исправлены никакими общими законами. Действительно, было бы основание желать, что, кстати, очень отличается от права требовать, чтобы все нарушения предотвращались или исправлялись настоящими вмешательствами, если бы эти вмешательства не имели никакого другого эффекта, кроме этого. Но ясно, что они имели бы некоторые видимые и непосредственные плохие эффекты: например, они поощряли бы праздность и небрежность; и они сделали бы сомнительным естественное правило жизни, которое устанавливается именно этим, что ход мира осуществляется посредством общих законов. И далее, несомненно, они имели бы отдаленные эффекты, и очень большие тоже; посредством удивительных связей, упомянутых ранее. Так что мы не можем даже угадать, каков был бы весь результат желаемых вмешательств. Можно сказать, любой плохой результат мог бы быть предотвращен дальнейшими вмешательствами, когда возникала бы необходимость в них: но это опять же разговор совершенно наугад и в темноте.

В целом тогда мы видим мудрые причины, почему ход мира должен осуществляться посредством общих законов, и добрые цели достигаться этим средством: и, насколько мы знаем, могут быть самые мудрые причины для этого и самые лучшие цели, достигаемые им. У нас нет оснований полагать, что все нарушения могли бы быть исправлены по мере их возникновения или могли бы быть предотвращены общими законами. Мы обнаруживаем, что вмешательства произвели бы зло и предотвратили бы добро: и, насколько мы знаем, они произвели бы большее зло, чем предотвратили бы; и предотвратили бы большее добро, чем произвели бы. И если это так, то невмешательство настолько далеко от того, чтобы быть основанием для жалобы, что оно является примером благости. Это понятно и достаточно: и идти дальше кажется за пределами предельного охвата наших способностей.

Может быть сказано, что «в конце концов, эти предполагаемые невозможности и отношения — это то, с чем мы не знакомы; и мы должны судить о религии, как о других вещах, по тому, что мы знаем, и смотреть на остальное как на ничто: или, во всяком случае, что ответы, данные здесь на то, против чего возражают в религии, могут в равной степени быть использованы для того, чтобы обесценить доказательство ее; поскольку их упор так сильно лежит на нашем невежестве». Но,

Во-первых, хотя полное невежество в каком-либо деле действительно в равной степени разрушает, или, скорее, исключает, все доказательства относительно него и возражения против него; все же частичное невежество этого не делает. Ибо мы можем в какой-то степени быть убеждены, что человек обладает таким-то характером и, следовательно, будет преследовать такие-то цели; хотя мы сильно невежественны в том, какой способ действия является надлежащим, чтобы наиболее эффективно достичь этих целей: и в этом случае возражения против его способа действия, как кажущегося не способствующим их достижению, могли бы быть отвечены нашим невежеством; хотя доказательство того, что такие цели были задуманы, могло бы вовсе не быть обесценено этим. Таким образом, доказательство религии — это доказательство нравственного характера Бога и, следовательно, того, что Его правление нравственно и что каждый в целом получит по своим заслугам; доказательство того, что это задуманная цель Его правления. Но мы не являемся компетентными судьями того, какой способ действия является надлежащим, чтобы наиболее эффективно достичь этой цели. Поэтому наше невежество является ответом на возражения против поведения Провидения в допущении нарушений, как кажущихся противоречащими этой цели. Теперь, поскольку так очевидно, что наше невежество может быть удовлетворительным ответом на возражения против вещи и все же не затрагивать доказательство ее; пока это не может быть показано, легкомысленно утверждать, что наше невежество обесценивает доказательство религии, как оно делает возражения против нее.

Во-вторых, предположим, что неизвестные невозможности и неизвестные отношения могли бы справедливо приводиться для обесценивания доказательства религии, так же как и для ответа на возражения против нее; и что, вследствие этого, доказательство ее было бы сомнительным. Все же, пусть утверждение презирается или пусть оно высмеивается, неоспоримо истинно, что нравственные обязательства оставались бы определенными, даже если бы не было определенным, каковы будут в целом последствия соблюдения или нарушения их. Ибо эти обязательства возникают непосредственно и необходимо из суждения нашего собственного ума, если он не извращен, которое мы не можем нарушить, не осудив самих себя. И они были бы определенными также из соображений интереса. Ибо хотя было бы сомнительным, каковы будут будущие последствия добродетели и порока; все же, однако, достоверно, что они могут иметь те последствия, которые религия учит нас, что они будут иметь: и эта достоверность является определенным обязательством в плане благоразумия воздерживаться от всякого порока и жить в добросовестном исполнении всего, что есть добро.

В-третьих, ответы, данные выше на возражения против религии, не могут быть использованы для обесценивания доказательства ее. Ибо, при подозрении, что Бог осуществляет нравственное правление над миром, аналогия наиболее сильно ведет нас к выводу, что это нравственное правление должно быть схемой или устройством, выходящим за пределы нашего понимания. Тысяча частных аналогий показывают нам, что части такой схемы, из-за их отношения к другим частям, могут способствовать достижению целей, которые, как мы подумали бы, они не имели тенденции достичь: более того, целей, которые до опыта мы бы подумали, что такие части противоречили им и имели тенденцию предотвратить. Поэтому все эти аналогии показывают, что способ аргументации, используемый при возражении против религии, является обманчивым: потому что они показывают, что вовсе не невероятно, что, если бы мы могли постичь целое, мы обнаружили бы, что допущение беспорядков, против которых возражают, совместимо со справедливостью и благостью; и даже являются примерами их. Теперь это не применимо к доказательству религии, как это применимо к возражениям против нее; и поэтому не может обесценить это доказательство, как оно делает эти возражения.

Наконец, из сделанного сейчас наблюдения легко увидеть, что ответы, данные выше на возражения против Провидения, хотя в общем смысле можно сказать, что они взяты из нашего невежества, все же никоим образом не взяты исключительно из этого, но из чего-то, что аналогия показывает нам относительно этого. Ибо аналогия показывает нам положительно, что наше невежество в возможностях вещей и различных отношениях в природе делает нас некомпетентными судьями и ведет нас к ложным выводам в случаях, подобных этому, в которых мы претендуем судить и возражать. Так что вещи, на которых настаивали выше, не являются простыми предположениями неизвестных невозможностей и отношений: но они подсказываются нашим мыслям и даже навязываются наблюдению серьезных людей, и делаются достоверными также аналогией природы. Поэтому принимать эти вещи в расчет — значит судить по опыту и тому, что мы действительно знаем: и не судить так — значит не обращать на них внимания.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Наблюдения последней главы ведут нас к рассмотрению этой маленькой сцены человеческой жизни, в которой мы так заняты, как имеющей отношение, того или иного рода, к гораздо более обширному плану вещей. Относимся ли мы каким-либо образом к более отдаленным частям безграничной вселенной, в которую мы принесены, совершенно неопределенно. Но очевидно, что ход вещей, который попадает в поле нашего зрения, связан с некоторыми вещами, прошлыми, настоящими и будущими, за его пределами. Так что мы помещены, как можно выразиться, в середину схемы, не фиксированной, а прогрессивной, во всех отношениях непостижимой: непостижимой, в равной степени, в отношении того, что было, что сейчас есть и что будет. Эта схема не может не содержать в себе некоторые вещи, столь же удивительные и столь же выходящие за пределы нашей мысли и концепции, как и все, что есть в религии. Ибо скажет ли какой-нибудь человек в здравом уме, что менее трудно представить, как мир возник и продолжает существовать таким, как он есть, без разумного Автора и Правителя его, чем с Ним? Или, допуская разумного Правителя его, что существует какое-то другое правило правления, более естественное и более легкое для понимания, чем то, которое мы называем нравственным? Действительно, без разумного Автора и Правителя природы невозможно дать никакого отчета о том, как эта вселенная, или та ее часть, в которой мы особенно заинтересованы, возникла и ход ее осуществляется так, как он есть: ни о ее общей цели и замысле, без нравственного правителя ее. То, что существует разумный Автор природы и естественный Правитель мира, является принципом, положенным в основу предыдущего трактата; как доказанный, общеизвестный и признанный доказанным. И само понятие разумного Автора природы, доказанное частными конечными причинами, подразумевает волю и характер.

Теперь, поскольку вся наша природа, природа, которую Он дал нам, ведет нас к выводу, что Его воля и характер являются нравственными, справедливыми и добрыми, так мы едва ли можем в воображении представить, какими они могут быть иначе. Однако, вследствие этой Его воли и характера, какими бы они ни были, Он сформировал вселенную такой, как она есть, и осуществляет ход ее так, как Он это делает, а не каким-либо иным образом; и назначил нам и всем живым существам часть и жребий в ней. Иррациональные существа исполняют эту свою часть и наслаждаются и претерпевают удовольствия и боли, отведенные им, без всякого размышления. Но можно было бы подумать, что невозможно, чтобы существа, наделенные разумом, могли избежать размышления иногда обо всем этом; размышления, если не о том, откуда мы пришли, то, по крайней мере, о том, куда мы идем; и что таинственная схема, посреди которой мы находимся, в конце концов выйдет и произведет: схема, в которой, несомненно, мы крайне заинтересованы и в которой мы можем быть заинтересованы даже сверх всякого понимания.

Ибо многие вещи доказывают, что совершенно абсурдно заключать, что мы перестанем существовать после смерти. Частные аналогии наиболее чувствительно показывают нам, что нет ничего странного в том, что мы будем существовать в другом состоянии жизни. И то, что мы сейчас являемся живыми существами, дает сильную вероятность того, что мы продолжим быть таковыми; если только нет какого-либо положительного основания, а его нет ни из разума, ни из аналогии, думать, что смерть уничтожит нас. Если бы убеждение такого рода было когда-либо хорошо обосновано, было бы, конечно, мало причин находить в нем удовольствие. Действительно, оно не может иметь никакого другого основания, кроме какого-либо такого воображения, как то, что наши грубые тела — это мы сами; что противоречит опыту. Опыт также наиболее ясно показывает нам глупость заключения, исходя из того, что тело и живой агент взаимно влияют друг на друга, что растворение первого есть уничтожение последнего. И есть замечательные примеры того, что они не влияют друг на друга, которые ведут нас к противоположному выводу. Предположение, таким образом, на котором мы должны исходить по всякому разуму, состоит в том, что наша живая природа продолжится после смерти. И бесконечно неразумно формировать установление жизни или действовать, исходя из любого другого предположения.

Всякое ожидание бессмертия, более или менее определенное, открывает безграничную перспективу для наших надежд и наших страхов: поскольку мы видим, что устройство природы таково, что допускает несчастье, а также является продуктивным для счастья, и испытываем на себе, что участвуем в обоих в некоторой степени; и поскольку мы не можем не знать, к каким высшим степеням обоих мы способны. И нет никакого предубеждения против веры далее, что наш будущий интерес зависит от нашего настоящего поведения: ибо мы видим, что наш настоящий интерес зависит; и что счастье и несчастье, которые естественно присоединены к нашим действиям, очень часто не следуют до тех пор, пока долго после того, как действия совершены, к которым они соответственно присоединены. Так что если бы умозрение оставило нас в неуверенности, вероятно ли, что Автор природы, давая счастье и несчастье Своим творениям, имеет отношение к их действиям или нет, все же, поскольку мы находим по опыту, что Он имеет такое отношение, все чувство вещей, которое Он дал нам, ясно ведет нас, сразу и без всяких сложных исследований, думать, что это может, действительно должно быть, к добрым действиям главным образом, что Он присоединил счастье, и к плохим действиям — несчастье; или что Он будет, в целом, вознаграждать тех, кто делает добро, и наказывать тех, кто делает зло.

Чтобы подтвердить это из устройства мира, было замечено, что некоторый род нравственного правления необходимо подразумевается в том естественном правлении Бога, под которым мы испытываем себя; что добрые и плохие действия, в настоящее время, естественно вознаграждаются и наказываются, не только как полезные и вредные для общества, но также как добродетельные и порочные: и что существует, в самой природе вещи, тенденция к тому, чтобы они вознаграждались и наказывались в гораздо высшей степени, чем они есть в настоящее время. И хотя эта высшая степень распределительной справедливости, на которую природа таким образом указывает и к которой ведет, предотвращается на время от того, чтобы иметь место; это происходит из-за препятствий, которые состояние этого мира, к несчастью, бросает на ее пути, и которые поэтому по своей природе временны. Теперь, как эти вещи в естественном ведении Провидения наблюдаемы на стороне добродетели; так нет ничего, что можно было бы противопоставить им на стороне порока. Нравственная схема правления, таким образом, видимо установлена и, в некоторой степени, приведена в исполнение: и это, вместе с существенными тенденциями добродетели и порока, должным образом рассмотренными, естественно порождает в нас опасение, что она будет осуществляться далее к совершенству в будущем состоянии и что каждый там получит по своим заслугам.

И если это так, то наш будущий и общий интерес, под нравственным правлением Бога, назначен зависеть от нашего поведения; несмотря на трудность, которую это может вызвать, обеспечения его, и опасность потери его: точно так же, как наш временный интерес, под Его естественным правлением, назначен зависеть от нашего поведения; несмотря на подобную трудность и опасность. Ибо, из нашего первоначального устройства и устройства мира, который мы населяем, мы естественно доверены самим себе; нашему собственному поведению и нашему собственному интересу. И из того же устройства природы, особенно соединенного с тем ходом вещей, который обязан людям, у нас есть искушения быть неверными в этом доверии; лишиться этого интереса, пренебречь им и вовлечь себя в несчастье и разорение. Из этих искушений возникают трудности поведения так, чтобы обеспечить наш временный интерес, и риск поведения так, чтобы потерпеть неудачу в нем. Поэтому нет ничего невероятного в предположении, что может быть подобная трудность и риск в отношении того главного и конечного блага, которое религия ставит перед нами.

Весь отчет о том, как случилось, что мы были помещены в такое состояние, как это, должен, конечно, быть за пределами нашего понимания. Но он отчасти объясняется тем, чему учит нас религия, что характер добродетели и благочестия должен быть необходимой квалификацией для будущего состояния безопасности и счастья, под нравственным правлением Бога; точно так же, как некоторые определенные квалификации или другие необходимы для каждого частного состояния жизни, под Его естественным правлением: и что настоящее состояние было предназначено быть школой дисциплины, для улучшения в самих себе этого характера. Теперь это намерение природы делается в высшей степени достоверным наблюдением; что мы явно созданы для улучшения всех видов; что это общее назначение Провидения, что мы культивируем практические принципы и формируем внутри себя привычки действия, чтобы стать пригодными для того, для чего мы были совершенно непригодны раньше; что, в частности, детство и юность естественно назначены быть состоянием дисциплины для зрелого возраста; и что настоящий мир особенно приспособлен для состояния нравственной дисциплины. И, тогда как возражения выдвигаются против всего понятия нравственного правления и испытательного состояния, из мнения о необходимости; было показано, что Бог дал нам доказательство, как бы опыта, что все возражения против религии, в этом отношении, тщетны и обманчивы. Он также, в Своем естественном правлении, подсказал ответ на все наши близорукие возражения против справедливости и благости Его нравственного правления; и в целом Он проиллюстрировал нам последнее первым.

Эти вещи, которые, как следует помнить, являются фактами, должны, по всякому здравому смыслу, пробудить человечество; побудить его всерьез задуматься о своем положении и о том, что ему надлежит делать. Было бы абсурдно, абсурдно до степени нелепости, если бы предмет не был столь серьезным, чтобы люди считали себя в безопасности, ведя порочную жизнь или даже пребывая в том безнравственном легкомыслии, в которое впала подавляющая их часть. Достоверность религии, вытекающая из опыта и фактов, рассматриваемых здесь, вполне достаточна, с точки зрения разума, чтобы побудить их жить в общем соблюдении всякой добродетели и благочестия; под серьезным опасением, даже если оно смешано с некоторым сомнением, праведного управления, установленного в природе, и будущего суда как следствия этого: особенно если мы примем во внимание, насколько сомнительно, можно ли вообще что-либо выиграть от порока, насколько несомненно мало, а также ненадежно удовольствие и выгода от него в лучшем случае, и как скоро с ними придется расстаться в самом крайнем случае. Ибо в рассуждениях разума относительно того, к чему нам стремиться и чего избегать, поскольку искушения к чему-либо, исходящие из чистого влечения, предполагаются исключенными, так и побуждения к пороку, исходящие из хладнокровных ожиданий удовольствия и выгоды, столь малых, неопределенных и кратковременных, на самом деле настолько ничтожны, что с точки зрения разума они почти сами по себе являются ничем; а в сравнении с важностью религии они совершенно исчезают и теряются.

Чистое влечение, действительно, может быть приведено, пусть не как довод, но как оправдание порочного образа жизни. А насколько это жалкое оправдание, станет очевидно, если заметить, что мы поставлены в условия, в которых мы неизбежно приучаемся управлять своими страстями, будучи вынуждены управлять ими: и налагать на себя те же виды ограничений, причем столь же значительные, исходя из временных соображений, какие требуют добродетель и благочестие в обычном ходе вещей. Ссылка на неуправляемую страсть, таким образом, на стороне порока — это самое жалкое из всего; ибо это не довод, а плохое оправдание. Надлежащие мотивы к религии — это надлежащие доказательства ее, исходящие из нашей нравственной природы, из предчувствий совести и нашего естественного восприятия Бога в образе праведного Правителя и Судьи: природы, совести и восприятия, данных нам Им; а также из подтверждения велений разума жизнью и бессмертием, явленными Евангелием; и гневом Божьим, открывающимся с неба на всякое нечестие и неправду человеков.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

ЧАСТЬ II. Откровенная религия.

ГЛАВА I. О ВАЖНОСТИ ХРИСТИАНСТВА.

Некоторые лица, под предлогом достаточности света природы, открыто отвергают всякое откровение как по самому своему понятию невероятное и как то, что должно быть вымышленным. И действительно, несомненно, что никакого откровения не было бы дано, если бы свет природы был достаточен в том смысле, что делает его ненужным и бесполезным. Но никто, серьезно и простодушно, не может считать его таковым, кто рассматривает состояние религии в языческом мире до откровения и ее нынешнее состояние в тех местах, которые не заимствовали от него никакого света: в частности, сомнения некоторых величайших людей относительно вещей величайшей важности, а также естественную невнимательность и невежество человечества в целом. Невозможно сказать, кто был бы способен вывести всю ту систему, которую мы называем естественной религией, в ее подлинной простоте, свободной от суеверий: но, безусловно, нет оснований утверждать, что большинство было бы способно на это. Если бы они могли, нет никакой вероятности, что они бы это сделали. Допуская, что они могли бы, они крайне нуждались бы в постоянном увещевании, чтобы напоминать им об этом и внушать им это.

Более того, если бы они были столь же склонны внимать религии, как лучшие из людей; то даже при этом предположении существовали бы различные поводы для сверхъестественного наставления и помощи, и они могли бы принести величайшую пользу. Так что говорить, что откровение — вещь излишняя, в которой не было нужды и которая не может принести никакой пользы, — это, я думаю, говорить совершенно необдуманно и наугад. Не было бы более экстравагантным утверждать, что человечество настолько полностью пребывает в покое в нынешнем состоянии, а жизнь настолько совершенно счастлива, что было бы противоречием предполагать, что наше положение может быть в каком-либо отношении лучше.

Есть и другие лица, которых нельзя ставить в один ряд с этими, которые, кажется, встают на путь пренебрежения и, так сказать, игнорирования откровения как имеющего малое значение, при условии, что соблюдается естественная религия. Мало заботясь ни о доказательствах первого, ни о возражениях против него, и даже при допущении его истинности: «единственная цель его», говорят они, «должна состоять в том, чтобы утвердить веру в нравственную систему природы и принудить к практике естественного благочестия и добродетели. Вера и практика их, возможно, были значительно усилены первым провозглашением христианства: но веруют ли они и практикуют ли их на основании доказательств и мотивов природы или откровения — не имеет большого значения». Этот способ рассмотрения откровения, хотя и не совпадает с предыдущим, все же граничит с ним и в конечном счете очень сильно переходит в него: и требует особого рассмотрения в отношении лиц, которые, кажется, встают на этот путь. Рассмотрение этого также в дальнейшем покажет экстравагантность предыдущего мнения и истинность только что упомянутых замечаний в ответ на него. А исследование важности христианства не может быть неуместным введением в трактат, касающийся его достоверности.

Теперь, если Бог дал откровение человечеству и заповедал те вещи, которые заповеданы в христианстве; очевидно, с первого взгляда, что ни в коем случае не может быть безразличным делом, повинуемся ли мы этим заповедям или не повинуемся: если только мы не уверены наверняка, что знаем все причины их, и что все эти причины теперь прекратились в отношении человечества в целом или нас самих в частности. Совершенно невозможно, чтобы мы могли быть уверены в этом. Ибо наше невежество относительно этих причин ничего не доказывает в данном случае: поскольку вся аналогия природы показывает, что, впрочем, само по себе очевидно, что могут существовать бесконечные причины для вещей, с которыми мы не знакомы.

Но важность христианства станет более отчетливо видна при более отчетливом его рассмотрении: во-первых, как переиздание и внешнее установление естественной или сущностной религии, приспособленное к нынешним обстоятельствам человечества и предназначенное для содействия естественному благочестию и добродетели: во-вторых, как содержащее изложение устройства вещей, не обнаруживаемого разумом, вследствие чего нам предписаны несколько отдельных заповедей. Ибо хотя естественная религия является основанием и основной частью христианства, она ни в каком смысле не является всем им.

I. Христианство есть переиздание естественной религии. Оно наставляет человечество в нравственной системе мира: что он есть творение бесконечно совершенного Существа и находится под Его правлением, что добродетель есть Его закон, и что Он в конечном счете будет судить человечество по правде и воздаст каждому по делам его в будущем состоянии. И, что очень существенно, оно учит естественной религии в ее подлинной простоте; свободной от тех суеверий, которыми она была полностью испорчена и под которыми она была в некотором роде утрачена.

Откровение есть, далее, авторитетное издание естественной религии и тем самым предоставляет доказательство свидетельства в пользу ее истинности. Действительно, чудеса и пророчества, записанные в Писании, были предназначены для доказательства особого устроения Провидения, т.е. искупления мира Мессией: но это не мешает тому, чтобы они также доказывали общее провидение Божье над миром как нашего нравственного правителя и судью. И они очевидно доказывают это; потому что этот характер Автора природы необходимо связан с тем особым явленным устроением вещей и подразумевается в нем: он также постоянно прямо преподается и на нем настаивают те лица, которые совершали чудеса и изрекали пророчества. Так что, действительно, естественная религия кажется столь же доказанной Писательным откровением, как она была бы, если бы целью откровения было не что иное, как доказательство ее.

Но, возможно, можно спорить о том, насколько чудеса могут доказать естественную религию; и против этого доказательства ее, рассматриваемого как предмет умозрения, могут быть выдвинуты значительные возражения: но рассматриваемое как практическая вещь, их быть не может. Ибо предположим, что человек учит естественной религии народ, который жил в полном невежестве или забвении ее; и объявляет, что он уполномочен Богом делать это; предположим, что он, в доказательство своего полномочия, предсказывает будущие вещи, которые никакое человеческое предвидение не могло бы угадать; разделяет море словом; питает великие множества хлебом с небес; исцеляет всякого рода болезни; и воскрешает мертвых, даже самого себя, к жизни; не придало ли бы это дополнительной достоверности его учению, достоверности сверх той, которую имел бы обычный человек; и не было бы это авторитетным изданием закона природы, т.е. новым доказательством его? Это было бы практическое доказательство, самого сильного рода, возможно, какое только человеческие существа способны получить. Закон Моисеев, таким образом, и Евангелие Христово суть авторитетные издания религии природы; они предоставляют доказательство общего провидения Божьего как нравственного Правителя мира, а также Его особых устроений провидения по отношению к грешным тварям, явленных в Законе и Евангелии. Как они являются единственным свидетельством последнего, так они являются дополнительным свидетельством первого.

Чтобы показать это далее, предположим человека величайших и наиболее развитых способностей, который никогда не слышал об откровении, убежденного в целом, несмотря на беспорядки в мире, что он находится под руководством и нравственным правлением бесконечно совершенного Существа; но готового усомниться, не вышел ли он за пределы досягаемости своих способностей: предположим, что он приведен этим подозрением в большую опасность быть увлеченным всеобщим дурным примером почти каждого вокруг него, кто, казалось, не имел никакого чувства, по крайней мере практического чувства, этих вещей: и это, возможно, было бы столь же выгодным положением в отношении религии, в какое природа одна когда-либо ставила любого человека. Каким подтверждением теперь должно быть для такого человека, сразу же обнаружить, что эта нравственная система вещей была открыта человечеству во имя того бесконечного Существа, в которого он верил из принципов разума: и что издатели откровения доказали свои полномочия от Него, сделав очевидным, что Он доверил им силу приостанавливать и изменять общие законы природы.

И ни в коем случае нельзя упустить, ибо это вещь величайшей важности, что жизнь и бессмертие в высшей степени явлены Евангелием. Великие доктрины будущего состояния, опасность пути нечестия и действенность покаяния не только подтверждаются в Евангелии, но и преподаются, особенно последнее, со степенью света, по сравнению с которым свет природы — лишь тьма.

Далее. Как христианство служило этим целям и задачам, когда оно было впервые провозглашено, самим чудесным провозглашением, так оно было предназначено служить тем же целям в будущие века посредством установления видимой церкви: общества, отличающегося от обычных и от остального мира особыми религиозными установлениями; установленным методом наставления и установленной формой внешней религии. Чудесные силы были даны первым проповедникам христианства для того, чтобы они ввели его в мир: видимая церковь была установлена для того, чтобы продолжать его и нести его последовательно через все века. Если бы только Моисей и пророки, Христос и его апостолы учили и чудесами доказывали религию своим современникам; блага их наставлений достигли бы лишь малой части человечества. Христианство должно было бы в значительной степени угаснуть и быть забытым через очень немногие века. Чтобы предотвратить это, по-видимому, была одной из причин, почему была установлена видимая церковь; чтобы быть как город на холме, постоянным напоминанием миру о долге, который мы должны нашему Творцу: постоянно призывать людей, как примером, так и наставлением, внимать ему и формой религии, всегда перед их глазами, напоминать им о реальности; быть хранилищем оракулов Божьих; поддерживать свет откровения в помощь свету природы и распространять его через все поколения до конца мира — свет откровения, рассматриваемый здесь не иначе, как предназначенный для подкрепления естественной религии. И в той мере, в какой христианство исповедуется и преподается в мире, религия, естественная или сущностная религия, таким образом отчетливо и выгодно представляется человечеству и снова и снова приводится на ум как дело бесконечной важности.

Видимая церковь также имеет дальнейшую тенденцию содействовать естественной религии, будучи установленным методом воспитания, первоначально предназначенным быть особой выгодой для тех, кто сообразуется с ним. Ибо одной из целей установления было то, чтобы посредством увещевания и обличения, а также наставления, посредством общей регулярной дисциплины и публичных упражнений религии, тело Христово, как говорит Писание, было назидаемо; т.е. воспитано в благочестии и добродетели для высшего и лучшего состояния. Это установление, таким образом, представляясь столь полезным, стремящимся по самой природе вещей отвечать и, в некоторой степени, фактически отвечающим этим целям, следует помнить, что само понятие его подразумевает положительные установления; ибо видимость церкви состоит в них. Уберите все такого рода, и вы потеряете само понятие. Так что, если упомянутые сейчас вещи являются преимуществами, причина и важность положительных установлений в целом наиболее очевидны; поскольку без них эти преимущества не могли бы быть обеспечены миру. И это просто праздное легкомыслие — настаивать на знании причин, почему были выбраны именно такие, а не другие.

Выгода, проистекающая из этой сверхъестественной помощи, которую христианство предоставляет естественной религии, — это то, что некоторые лица очень медленно осознают. И все же это вещь, отличная сама по себе, и очень ясная, очевидная. Ибо скажет ли кто-нибудь всерьез, что основная масса человечества в языческом мире была в столь же выгодном положении в отношении естественной религии, как они сейчас среди нас: что она была представлена им и навязана им образом столь же отчетливым и столь же стремящимся повлиять на их практику?

Возражения против всего этого, исходящие из извращения христианства и из предположения о том, что оно имело лишь малое доброе влияние, как бы невинно они ни предлагались, не могут быть выдвинуты как окончательные, исходя из каких-либо принципов, кроме тех, которые ведут к прямому атеизму; потому что проявление закона природы разумом, который, исходя из всех принципов теизма, должен был быть от Бога, было извращено и сделано неэффективным таким же образом. Действительно, я думаю, можно истинно сказать, что добрые последствия христианства были немалыми; а его предполагаемые дурные последствия — вообще никакими его последствиями, собственно говоря. Возможно, также, что совершенные вещи были преувеличены; а если нет, то христианство часто было лишь предлогом, и те же самые злодеяния в основном были бы совершены под каким-то другим предлогом. Однако, как бы велики и шокирующи ни были его искажения и злоупотребления, они не могут быть выдвинуты как аргументы против него, исходя из принципов теизма. Ибо нельзя продвинуться ни на шаг в рассуждениях о естественной религии, так же как и о христианстве, не положив в качестве первого принципа, что об устроениях Провидения следует судить не по их извращениям, а по их подлинным тенденциям: не по тому, что они на самом деле, кажется, производят, а по тому, что они произвели бы, если бы человечество выполнило свою часть; ту часть, которая справедливо возложена и оставлена на них. Это совершенно в такой же мере язык одного, как и другого: Неправедный пусть делает неправду еще; нечистый пусть оскверняется еще; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще. Свет разума не принуждает людей, так же как и свет откровения, подчиняться его авторитету; оба увещевают их о том, что они должны делать и чего избегать, вместе с последствиями каждого; и после этого оставляют их в полной свободе действовать так, как им угодно, до назначенного времени суда. Опыт каждого момента показывает, что это общее правило правления Божьего.

Вернемся же: христианство, будучи провозглашением закона природы; будучи, более того, авторитетным провозглашением его; с новым светом и другими обстоятельствами особой выгоды, приспособленными к нуждам человечества; эти вещи полностью показывают его важность.

Следует заметить далее, что, как того требует природа дела, всем христианам заповедано содействовать, своим исповеданием христианства, сохранению его в мире и превращению его в такое провозглашение и подкрепление религии. Ибо это сама схема Евангелия, чтобы каждый христианин, в своей степени, содействовал продолжению и несению его: все — объединяясь в публичном исповедании и внешней практике христианства; некоторые — наставляя, осуществляя надзор и заботясь об этом религиозном сообществе, церкви Божьей. Теперь это далее показывает важность христианства; и, что я главным образом имею в виду, его важность в практическом смысле: или высокие обязательства, под которыми мы находимся, принять его в наше самое серьезное рассмотрение; и опасность, которая неизбежно должна быть, не только в обращении с ним с презрением, о чем я сейчас не говорю, но в игнорировании и пренебрежении им. Ибо это пренебрежение делать то, что прямо заповедано нам, для продолжения этих благ миру и передачи их будущим временам. И все это верно, даже если бы единственной вещью, которую следует рассматривать в христианстве, была его подчиненность естественной религии.

II. Христианство следует рассматривать в дальнейшем аспекте; как содержащее изложение устройства вещей, вовсе не обнаруживаемого разумом, вследствие чего нам предписаны несколько отдельных заповедей. Христианство есть не только внешнее установление естественной религии и новое провозглашение общего провидения Божьего как праведного правителя и судьи мира; но оно содержит также откровение особого устроения Провидения, осуществляемого Его Сыном и Духом, для восстановления и спасения человечества, которое представлено в Писании как находящееся в состоянии гибели. И вследствие того, что это откровение сделано, нам заповедано креститься не только во имя Отца, но также Сына и Святого Духа: и другие обязательства долга, неизвестные прежде, перед Сыном и Святым Духом, открыты. Теперь важность этих обязанностей может быть оценена, если заметить, что они возникают не просто из положительной заповеди, но также из служений, которые, как видно из Писания, принадлежат этим божественным лицам в Евангельском устроении; или из отношений, в которых, как мы там информированы, они стоят к нам. Разумом открыто отношение, в котором Бог Отец стоит к нам. Отсюда возникает обязательство долга, который мы имеем перед Ним. В Писании открыты отношения, в которых Сын и Святой Дух стоят к нам. Отсюда возникают обязательства долга, которые мы имеем перед ними. Истинность дела, как можно выразиться, в каждом из этих трех отношений будучи допущенной: что Бог есть правитель мира, на основании свидетельства разума; что Христос есть посредник между Богом и человеком, а Святой Дух — наш наставник и освятитель, на основании свидетельства откровения: истинность дела, говорю я, в каждом из этих отношений будучи допущенной, это уже не вопрос, почему должно быть заповедано, чтобы мы крестились во имя Сына и Святого Духа, чем то, что мы крестимся во имя Отца. Этот вопрос, кажется, требует более полного изложения.

Пусть будет запомнено тогда, что религия подпадает под двоякое рассмотрение внутреннего и внешнего: ибо последнее является такой же реальной частью религии, истинной религии, как и первая. Теперь, когда религия рассматривается под первым понятием, как внутренний принцип, который должен проявляться в тех или иных внутренних актах ума и сердца, сущность естественной религии можно сказать состоящей в религиозном отношении к Богу Отцу Всемогущему: а сущность откровенной религии, как отличной от естественной, состоящей в религиозном отношении к Сыну и к Святому Духу. Обязательство, под которым мы находимся, воздавать эти религиозные отношения каждому из этих божественных лиц соответственно, возникает из соответствующих отношений, в которых они каждый стоят к нам. Как эти отношения становятся известными, разумом или откровением, не вносит никаких изменений в дело: потому что обязанности возникают из самих отношений, а не из способа, которым мы информированы о них. Сын и Дух имеют каждый свое надлежащее служение в том великом устроении Провидения, искуплении мира; один — наш Посредник, другой — наш Освятитель. Не возникает ли тогда долг религиозного отношения к обоим этим божественным лицам, так же непосредственно, перед взором разума, из самой природы этих служений и отношений; как добрая воля и доброе намерение, которые мы должны нашим ближним, возникают из общих отношений между нами и ими? Но будет спрошено: «Каковы внутренние религиозные отношения, представляющиеся таким образом очевидно должными Сыну и Святому Духу; как возникающие не просто из заповеди в Писании, но из самой природы явленных отношений, в которых они стоят к нам?» Я отвечаю: религиозные отношения благоговения, чести, любви, доверия, благодарности, страха, надежды.

В каком внешнем образе это внутреннее поклонение должно быть выражено, есть дело чисто откровенной заповеди, как, возможно, внешний образ, в котором Бог Отец должен быть почитаем, может быть более таковым, чем мы готовы думать. Но поклонение, само внутреннее поклонение, Сыну и Святому Духу, не является в большей степени делом чисто откровенной заповеди, чем отношения, в которых они стоят к нам, являются делом чистого откровения: ибо отношения будучи известными, обязательства к такому внутреннему поклонению являются обязательствами разума, возникающими из самих этих отношений. Короче говоря, история Евангелия так же непосредственно показывает нам причину этих обязательств, как она показывает нам значение слов, Сын и Святой Дух.

Если это изложение христианской религии справедливо, те лица, которые могут говорить легкомысленно о нем, как о имеющем малое значение, при условии, что соблюдается естественная религия, явно забывают, что христианство, даже то, что особо так называется, как отличное от естественной религии, все же имеет нечто очень важное, даже нравственного характера. Ибо служение нашего Господа будучи сделанным известным, и отношение, в котором он стоит к нам, обязательство религиозного отношения к нему является явно нравственным, так же как милосердие к человечеству; поскольку это обязательство возникает, до внешней заповеди, непосредственно из того самого его служения и отношения. Те лица, кажется, забывают, что откровение следует рассматривать как информирующее нас о чем-то новом в состоянии человечества и в правлении миром: как знакомящее нас с некоторыми отношениями, в которых мы стоим, которые иначе не могли бы быть известны. Эти отношения будучи реальными (хотя до откровения мы не могли быть под обязательствами от них, но после того, как они открыты), нет оснований думать, что пренебрежение поведением, соответствующим им, будет сопровождаться тем же родом последствий при правлении Божьем, как пренебрежение поведением, соответствующим любым другим отношениям, сделанным известными нам разумом. Невежество, неизбежное или добровольное, насколько мы можем видеть, будет точно так же, и точно так же мало, оправдывать в одном случае, как и в другом: невежество предполагается одинаково неизбежным или одинаково добровольным в обоих случаях.

Если поэтому Христос действительно есть посредник между Богом и человеком, т.е. если христианство истинно; если он действительно наш Господь, наш Спаситель и наш Бог, никто не может сказать, что может последовать не только за упорным, но и за небрежным пренебрежением к нему в этих высоких отношениях. Более того, никто не может сказать, что может последовать за таким пренебрежением, даже на пути естественного следствия. Ибо, как естественные последствия порока в этой жизни, несомненно, должны рассматриваться как судебные наказания, налагаемые Богом, так, насколько мы знаем, судебные наказания будущей жизни могут быть, подобным образом или в подобном смысле, естественным следствием порока: того, что люди нарушают или игнорируют отношения, в которые Бог поставил их здесь и сделал известными им.

Если человечество испорчено и развращено в своем нравственном характере и поэтому непригодно для того состояния, которое Христос пошел приготовить для своих учеников; и если помощь Духа Божьего необходима для обновления их природы в степени, требуемой для их квалификации для этого состояния; (все это подразумевается в явном, хотя и образном заявлении: Если кто не родится от Духа, не может войти в Царствие Божие;) предполагая это, возможно ли, чтобы какой-либо серьезный человек мог считать маловажным делом, использует ли он средства, прямо заповеданные Богом для получения этой божественной помощи? Особенно поскольку вся аналогия природы показывает, что мы не должны ожидать никаких благ, не используя назначенные средства для получения или наслаждения ими. Теперь разум не показывает нам ничего о конкретных непосредственных средствах получения временных или духовных благ. Этому поэтому мы должны учиться либо из опыта, либо из откровения. А опыт нынешний случай не допускает.

Заключение из всего этого очевидно состоит в том, что христианство, будучи предполагаемым либо истинным, либо достоверным, является невыразимым непочтением и действительно самой самонадеянной опрометчивостью — относиться к нему как к легкому делу. Оно никогда не может быть справедливо оценено как имеющее малое значение, пока оно не будет положительно предположено ложным. И я не знаю более высокого и более важного обязательства, под которым мы находимся, чем обязательство исследовать самым серьезным образом его доказательства, предполагая его достоверность; и принимать его, при допущении его истинности.

Два следующих вывода могут быть уместны для добавления, чтобы проиллюстрировать предыдущие наблюдения и предотвратить их ошибочное понимание.

Во-первых, отсюда мы можем ясно видеть, где лежит различие между тем, что является положительным, и тем, что является нравственным в религии. Нравственные заповеди — это заповеди, причины которых мы видим: положительные заповеди — это заповеди, причины которых мы не видим. Нравственные обязанности возникают из природы самого дела, до внешней заповеди. Положительные обязанности не возникают из природы дела, но из внешней заповеди; и они не были бы обязанностями вовсе, если бы не такая заповедь, полученная от Того, чьими тварями и подданными мы являемся. Но способ, которым природа дела или факт отношения сделан известным, это не деноминирует никакую обязанность ни положительной, ни нравственной. То, что мы крестимся во имя Отца, есть такая же положительная обязанность, как то, что мы крестимся во имя Сына, потому что обе возникают одинаково из явленной заповеди: хотя отношение, в котором мы стоим к Богу Отцу, сделано известным нам разумом, а отношение, в котором мы стоим ко Христу, только откровением. С другой стороны, устроение Евангелия будучи допущенным, благодарность так же непосредственно становится должной Христу, от того, что он является добровольным служителем этого устроения, как она должна Богу Отцу, от того, что он является источником всякого блага; хотя первое сделано известным нам только откровением, второе — разумом. Отсюда также мы можем видеть, и, ради отчетливости, это может стоить упоминания, что положительные установления подпадают под двоякое рассмотрение. Они являются либо установлениями, основанными на естественной религии, как крещение во имя Отца; (хотя это также имеет особое отношение к евангельскому устроению, ибо оно во имя Бога, как Отца нашего Господа Иисуса Христа:) либо они являются внешними установлениями, основанными на откровенной религии; как крещение во имя Сына и Святого Духа.

Во-вторых, из различия между тем, что является нравственным, и тем, что является положительным в религии, появляется основание того особого предпочтения, которое Писание учит нас считать должным первому.

Причина положительных установлений в целом очень очевидна; хотя мы и не должны видеть причину, почему выбраны именно такие, а не другие. Всякий, поэтому, вместо того чтобы придираться к словам, будет внимать самой вещи, может ясно видеть, что положительные установления в целом, как отличные от того или иного конкретного, имеют природу нравственных заповедей; поскольку причины их видны. Так, например, внешнее поклонение Богу есть нравственная обязанность, хотя никакой конкретный способ его таковым не является. Забота тогда должна быть проявлена, когда проводится сравнение между положительными и нравственными обязанностями, чтобы они сравнивались не далее, чем они различны; не далее, чем первые являются положительными, или возникают из простой внешней заповеди, причины которой мы не знаем; и как последние являются нравственными, или возникают из очевидной причины дела, без такой внешней заповеди. Если эта предосторожность не будет соблюдена, мы впадем в бесконечную путаницу.

Теперь это будучи предпосланным, предположим две постоянные заповеди, предписанные одной и той же властью; что, в определенных конъюнктурах, невозможно повиноваться обеим; что первая является нравственной, т.е. заповедью, причины которой мы видим, и что они остаются в силе в конкретном случае перед нами; но что последняя является положительной, т.е. заповедью, причины которой мы не видим: неоспоримо, что наши обязательства — повиноваться первой; потому что есть очевидная причина для этого предпочтения, и никакой против него. Далее, положительные установления, все те, которые, я полагаю, христианство предписывает, являются средствами к нравственной цели: и цель должна быть признана более превосходной, чем средства. И соблюдение этих установлений не является никаким религиозным повиновением вовсе, или какой-либо ценности, иначе как если оно исходит из нравственного принципа. Это кажется строгим логическим способом изложения и определения этого дела; но, возможно, окажется менее применимым к практике, чем может показаться на первый взгляд.

Поэтому, в более практическом, хотя и более свободном способе рассмотрения, и принимая слова, нравственный закон и положительные установления, в популярном смысле, я добавляю, что весь нравственный закон является в такой же мере делом явленной заповеди, как и положительные установления: ибо Писание предписывает всякую нравственную добродетель. В этом отношении тогда они оба на одном уровне. Но нравственный закон, более того, написан на наших сердцах; вплетен в саму нашу природу. И это ясное указание Автора его, чему следует отдавать предпочтение, когда они сталкиваются.

Но нет совсем такой необходимости для определения этого вопроса, как некоторые лица, кажется, думают. И не оставлены мы разуму одному определять это. Ибо, во-первых, хотя человечество, во все века, было сильно склонно полагать свою религию в особых положительных обрядах, в качестве эквивалента повиновению нравственным заповедям; однако, не делая никакого сравнения вовсе между ними, и следовательно не определяя, что должно иметь предпочтение, природа дела обильно показывает все понятия такого рода как совершенно подрывающие истинную религию, как они, более того, противоречат всему общему духу Писания; а также самым явным конкретным заявлениям его, что ничто не может сделать нас принятыми Богом без нравственной добродетели.

Во-вторых, по поводу упоминания вместе положительных и нравственных обязанностей, Писание всегда делает упор религии на последние, и никогда на первые. Это, хотя и не является никаким допущением пренебрегать первыми, когда они не сталкиваются с последними, является все же ясным указанием, что когда они сталкиваются, последние должны быть предпочтены. И поскольку человечество склонно полагать упор своей религии где угодно, только не на добродетели; чтобы и причина дела, и общий дух христианства, проявляющийся в указании, только что упомянутом, не оказались неэффективными против этой распространенной глупости, наш Господь сам, из чьей заповеди только возникает обязательство положительных установлений, воспользовался случаем сделать сравнение между ними и нравственными заповедями; когда фарисеи порицали его за еду с мытарями и грешниками; а также когда они порицали его учеников за срывание колосьев в субботний день. После этого сравнения он определил прямо и в форме, что должно иметь предпочтение, когда они сталкиваются. И излагая свое авторитетное определение в пословичной манере выражения, он сделал его общим: Милости хочу, а не жертвы. Уместность слова пословичный не является вещью, на которой настаивают: хотя я думаю, что манера речи должна называться так. Но то, что манера речи очень примечательно делает определение общим, безусловно неоспоримо. Ибо, если бы было сказано только, что Бог предпочитает милость строгому соблюдению субботы, даже тогда, по равенству причины, мы могли бы очень справедливо аргументировать, что он предпочитает милость также соблюдению других ритуальных установлений; и в целом, нравственные обязанности — положительным. И таким образом определение было бы общим; хотя то, что оно таково, было выведено, а не выражено. Но как отрывок на самом деле стоит в Евангелии, он гораздо сильнее. Ибо смысл и самые буквальные слова ответа нашего Господа так же применимы к любому другому случаю сравнения между положительными и нравственными обязанностями, как к тому, по которому они были сказаны. И если, в случае конкуренции, милость должна быть предпочтена положительным установлениям, едва ли будет подумано, что справедливость должна уступить место им. Примечательно также, что, поскольку слова являются цитатой из Ветхого Завета, они вводятся, по обоим вышеупомянутым случаям, с заявлением, что фарисеи не понимали значения их. Это, говорю я, очень примечательно. Ибо, поскольку едва ли возможно для самого невежественного человека не понять буквальный смысл отрывка у пророка; и поскольку понимание буквального смысла не предотвратило бы их осуждение невиновных, едва ли можно сомневаться, что вещь, которую наш Господь на самом деле имел в виду в том заявлении, была та, что фарисеи не научились из него, как могли бы, в чем состоит общий дух религии: что он состоит в нравственном благочестии и добродетели, как отличных от ритуальных соблюдений. Однако, несомненно, мы можем научиться этому из его божественного применения отрывка в Евангелии.

Но, поскольку это одна из особых слабостей человеческой природы, когда, при сравнении двух вещей, одна оказывается большей важности, чем другая, считать эту другую почти никакой важности вовсе: крайне необходимо, чтобы мы напоминали себе, какая великая самонадеянность — относиться легко к любым установлениям божественного назначения; что наши обязательства повиноваться всем заповедям Божьим, какие бы они ни были, являются абсолютными и неотъемлемыми; и что заповеди чисто положительные, допущенные как исходящие от него, налагают на нас нравственное обязательство повиноваться им: обязательство нравственное в самом строгом и самом надлежащем смысле.

К этим вещам я не могу не добавить, что изложение, данное сейчас христианству, наиболее сильно показывает и навязывает нам обязательство исследовать Писания, чтобы увидеть, какова схема откровения на самом деле; вместо того чтобы определять заранее, из разума, какова схема его должна быть. Действительно, если в откровении будут найдены какие-либо отрывки, кажущийся смысл которых противоречит естественной религии; мы можем совершенно определенно заключить, что такой кажущийся смысл не является реальным. Но нет никакой степени подозрения против толкования Писания, что такое толкование содержит доктрину, которую свет природы не может обнаружить; или заповедь, к которой закон природы не обязывает.

ГЛАВА II. ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ ПОДОЗРЕНИЕ ПРОТИВ ОТКРОВЕНИЯ, РАССМАТРИВАЕМОГО КАК ЧУДЕСНОЕ.

Показав важность христианского откровения и обязательства, под которыми мы находимся серьезно внимать ему, при допущении его истинности или его достоверности, следующая вещь по порядку — рассмотреть предполагаемые подозрения против откровения в целом; что будет предметом этой главы: и возражения против христианского в частности, что будет предметом некоторых следующих. Ибо кажется наиболее естественным методом устранить предрассудки против христианства, прежде чем мы перейдем к рассмотрению положительных доказательств его и возражений против этого доказательства.

Это, я думаю, обычно предполагается, что существует некоторое особое подозрение, из аналогии природы, против христианской схемы вещей, по крайней мере против чудес; так что более сильное доказательство необходимо для доказательства истинности и реальности их, чем было бы достаточно для убеждения нас в других событиях или фактах. Действительно, рассмотрение этого предполагаемого подозрения не может не считаться очень незначительным многими лицами. Однако, поскольку оно принадлежит к предмету этого трактата; так оно может способствовать открытию ума и устранению некоторых предрассудков, как бы ни было ненужным рассмотрение его, само по себе.

I. Я не нахожу признаков подозрения, из аналогии природы, против общей схемы христианства, что Бог сотворил и невидимо управляет миром через Иисуса Христа; и через него также будет в будущем судить его по правде, т.е. воздаст каждому по делам его; и что добрые люди находятся под тайным влиянием его Духа. Являются ли эти вещи чудесными или нет, возможно, только вопрос о словах; или, однако, не имеет никакого значения в данном случае. Если аналогия природы вызывает какое-либо подозрение против этой общей схемы христианства, это должно быть либо потому, что она не обнаруживаема разумом или опытом; либо потому, что она непохожа на тот ход природы, который есть. Но аналогия не вызывает никакого подозрения против истинности этой схемы, ни по одной из этих причин.

Во-первых, нет подозрения, из аналогии, против истинности ее, по причине того, что она не обнаруживаема разумом или опытом. Предположим того, кто никогда не слышал об откровении, с наиболее развитым пониманием и знакомого со всей нашей системой естественной философии и естественной религии; такой не мог не осознавать, что это была лишь очень малая часть естественной и нравственной системы вселенной, с которой он был знаком. Он не мог не осознавать, что должны существовать бесчисленные вещи в устроениях Провидения прошлого, в невидимом правлении над миром, осуществляемом в настоящее время, и в том, что должно прийти; о которых он был полностью невежествен и которые не могли быть обнаружены без откровения. Является ли схема природы, в самом строгом смысле, бесконечной или нет; она очевидно обширна, даже сверх всякого возможного воображения. И несомненно, та часть ее, которая открыта нашему взору, есть лишь как точка в сравнении со всем планом Провидения, достигающим через вечность прошлого и будущего; в сравнении с тем, что даже сейчас происходит в отдаленных частях безграничной вселенной, более того, в сравнении со всей схемой этого мира. И поэтому, что вещи лежат за пределами естественной досягаемости наших способностей, не является никаким родом подозрения против истинности и реальности их; потому что несомненно, что существуют бесчисленные вещи в конституции и правлении вселенной, которые таким образом находятся за пределами естественной досягаемости наших способностей.

Во-вторых, аналогия не вызывает подозрения против каких-либо вещей, содержащихся в этой общей доктрине Писания, только что упомянутой, по причине того, что они непохожи на известный ход природы. Ибо нет никакого подозрения вовсе из аналогии, что весь ход вещей, или божественное правление, естественно неизвестное нам, и все в нем, похоже на что-либо в том, что известно; и поэтому нет особого подозрения против чего-либо в первом, по причине того, что оно непохоже на что-либо в последнем. И в конституции и естественном правлении мира, так же как и в нравственном правлении его, мы видим вещи, в большой степени, непохожие друг на друга: и поэтому не должны удивляться такой непохожести между вещами видимыми и невидимыми. Однако схема христианства ни в коем случае не является полностью непохожей на схему природы; как будет видно в следующей части этого трактата.

Понятие чуда, рассматриваемого как доказательство божественной миссии, было изложено с большой точностью богословами; и, я думаю, достаточно понято каждым. Существуют также невидимые чудеса, Воплощение Христа, например, которые, будучи тайными, не могут быть приведены как доказательство такой миссии; но требуют сами быть доказанными видимыми чудесами. Откровение само также чудесно; и чудеса являются доказательством его; и предполагаемое подозрение против них будет сейчас рассмотрено. Все, что я наблюдал здесь, это то, что, выбираем ли мы называть все в устроениях Провидения, не обнаруживаемое без откровения, ни похожее на известный ход вещей, чудесным; и должна ли общая христианская диспенсация, только что упомянутая, называться так или нет; предыдущие наблюдения, кажется, определенно показывают, что нет никакого подозрения против него из аналогии природы.

III. Но все же может быть возражено, что существует некоторое особое подозрение, из аналогии, против чудес; в частности против откровения, после установления и во время продолжения хода природы. Теперь в отношении этого предполагаемого подозрения, следует заметить в целом, что прежде чем мы можем иметь основание для выдвижения того, что может, с какой-либо уместностью, называться аргументом из аналогии, за или против откровения, рассматриваемого как нечто чудесное, мы должны быть знакомы с подобным или параллельным случаем. Но история какого-то другого мира, кажущегося в подобных обстоятельствах с нашим собственным, есть не более чем параллельный случай: и поэтому ничто меньшее, чем это, не может быть таковым. Однако, могли бы мы прийти к предположительному доказательству, за или против откровения, будучи информированы, имел ли такой мир таковое или нет; такое доказательство, будучи извлеченным из одного единственного случая только, должно быть бесконечно ненадежным. Более конкретно:

Или так: Когда человечество было впервые поставлено в это состояние, была проявлена сила, полностью отличная от нынешнего хода природы. Теперь, эта ли сила, таким образом полностью отличная от нынешнего хода природы, (ибо мы не можем должным образом применить к ней слово чудесное;) эта ли сила остановилась сразу после того, как она создала человека, или продолжала, и проявляла себя далее в даровании ему откровения, есть вопрос того же рода, как была ли обычная сила проявлена в такой конкретной степени и манере, или нет.

Или предположим, что сила, проявленная в формировании мира, рассматривается как чудесная, или скорее, называется этим именем; случай не будет другим: поскольку должно быть признано, что такая сила была проявлена. Ибо предполагая признанным, что наш Спаситель провел некоторые годы в ходе совершения чудес: нет большего подозрения, стоящего упоминания, против того, что он проявил эту чудесную силу, в определенной степени большей, чем в определенной степени меньшей; в одном или двух случаях больше, чем в одном или двух меньше; в этой, чем в другой манере.

Очевидно тогда, что не может быть никакого особого подозрения, из аналогии природы, против предположения откровения, когда человек был впервые поставлен на землю.

Добавьте, что не кажется малейшего указания в истории или традиции, что религия была впервые выведена разумом: но вся история и традиция склоняются к другой стороне, что она пришла в мир через откровение. Действительно, состояние религии, в первые века, о которых мы имеем какое-либо известие, кажется, предполагает и подразумевает, что это было происхождение ее среди человечества. И эти размышления вместе, без принятия во внимание особой авторитетности Писания, составляют реальную и очень существенную степень доказательства, что было откровение в начале мира. Теперь это, как оно является подтверждением естественной религии, и поэтому упомянуто в первой части этого трактата; так оно также имеет тенденцию устранить любые предрассудки против последующего откровения.

III. Но все же может быть возражено, что существует некоторое особое подозрение, из аналогии, против чудес; в частности против откровения, после установления и во время продолжения хода природы.

Теперь в отношении этого предполагаемого подозрения, следует заметить в целом, что прежде чем мы можем иметь основание для выдвижения того, что может, с какой-либо уместностью, называться аргументом из аналогии, за или против откровения, рассматриваемого как нечто чудесное, мы должны быть знакомы с подобным или параллельным случаем. Но история какого-то другого мира, кажущегося в подобных обстоятельствах с нашим собственным, есть не более чем параллельный случай: и поэтому ничто меньшее, чем это, не может быть таковым. Однако, могли бы мы прийти к предположительному доказательству, за или против откровения, будучи информированы, имел ли такой мир таковое или нет; такое доказательство, будучи извлеченным из одного единственного случая только, должно быть бесконечно ненадежным. Более конкретно:

Во-первых, существует весьма сильная презумпция против общепринятых умозрительных истин и против самых обыденных фактов до их доказательства; которая, тем не менее, преодолевается почти любым доказательством. Существует презумпция «миллионы к одному» против истории о Цезаре или о любом другом человеке. Ибо предположим, что ряд обычных фактов, при таких-то обстоятельствах, о которых у нас нет никаких доказательств, вдруг пришел бы кому-то на ум; каждый без малейшего сомнения счел бы их ложными. И то же самое можно сказать об одном-единственном обычном факте. Отсюда следует, что важный вопрос в отношении рассматриваемого нами предмета касается степени особой презумпции, предполагаемой против чудес, а не того, существует ли вообще какая-либо особая презумпция против них. Ибо если существует презумпция «миллионы к одному» против самых обычных фактов, то чего может стоить небольшая дополнительная презумпция, даже если она и является особой? Ее невозможно оценить, и она равна ничему. Единственный существенный вопрос заключается в том, существуют ли такие презумпции против чудес, которые делали бы их в каком-либо смысле невероятными.

Во-вторых, если мы оставим в стороне рассмотрение религии, мы окажемся в полной темноте относительно того, от каких причин, поводов, оснований или обстоятельств зависит нынешний ход природы; так что не представляется никакой невероятности «за» или «против» предположения, что пять или шесть тысяч лет могли дать простор для причин, поводов, оснований или обстоятельств, из которых могли возникнуть чудесные вмешательства. И из этого, в сочетании с предыдущим наблюдением, будет следовать, что должна существовать презумпция, несравненно большая, против конкретных обычных фактов, только что приведенных в качестве примера, чем против чудес в целом; еще до появления каких-либо доказательств тех или других.

В-третьих, если принять во внимание религию, или нравственную систему мира, то мы увидим отчетливые частные причины для чудес: предоставить человечеству наставление, дополняющее наставление природы, и засвидетельствовать его истинность. Это придает реальную достоверность предположению, что в первоначальный план вещей могло входить осуществление чудесных вмешательств.

Наконец, чудеса не следует сравнивать с обычными природными событиями или с событиями, которые, хотя и необычны, подобны тому, что мы наблюдаем ежедневно: их следует сравнивать с необычайными явлениями природы. И тогда сравнение будет проводиться между презумпцией против чудес и презумпцией против таких необычных явлений, как, скажем, кометы, и против существования в природе таких сил, как магнетизм и электричество, столь противоречащих свойствам других тел, не наделенных этими силами. И прежде чем кто-либо сможет определить, существует ли какая-либо особая презумпция против чудес, большая, чем против других необычайных вещей, он должен рассмотреть, какова была бы при первом же упоминании презумпция против вышеупомянутых явлений и сил у человека, знакомого лишь с ежедневным, ежемесячным и ежегодным ходом природы применительно к этой земле и с теми обычными силами материи, которые мы видим каждый день.

На основании всего этого я заключаю: безусловно, не существует такой презумпции против чудес, которая делала бы их в каком-либо отношении невероятными; напротив, наша способность усматривать причины для них придает положительную достоверность истории о них в тех случаях, когда эти причины имеют место; и отнюдь не является достоверным, что существует какая-либо особая презумпция, исходящая из аналогии, даже в самой слабой степени, против чудес, как отличных от других необычайных явлений: хотя и не стоит утомлять читателя исследованиями абстрактной природы доказательств, чтобы решить вопрос, который, как мы видим без таких исследований, не имеет никакого значения.

ГЛАВА III. О НАШЕЙ НЕСПОСОБНОСТИ СУДИТЬ О ТОМ, ЧЕГО СЛЕДУЕТ ОЖИДАТЬ ОТ ОТКРОВЕНИЯ; И О ДОСТОВЕРНОСТИ, ИСХОДЯЩЕЙ ИЗ АНАЛОГИИ, ТОГО, ЧТО ОНО ДОЛЖНО СОДЕРЖАТЬ ВЕЩИ, ПОДЛЕЖАЩИЕ ВОЗРАЖЕНИЯМ.

Помимо возражений против доказательств христианства, многие выдвигаются против его системы; против всего того способа, каким оно представлено и оставлено миру; а также против некоторых частных повествований в Писании: возражения, почерпнутые из недостатков откровения; из того, что в нем представляется людям безумием; из того, что оно содержит предметы соблазна, которые привели, и, должно быть, было предвидено, что приведут, к странному энтузиазму и суеверию, и будут использованы для целей тирании и нечестия; из того, что оно не является всеобщим; и, что является вещью того же рода, из того, что его доказательства не столь убедительны и удовлетворительны, как могли бы быть: ибо последнее иногда превращается в положительный аргумент против его истинности.

Было бы утомительно, более того, невозможно перечислить все частные моменты, охватываемые упомянутыми здесь возражениями; они столь разнообразны, согласно различным причудам людей. Есть лица, которые считают сильным возражением против авторитета Писания то, что оно составлено не по правилам искусства, согласованным критиками для изящного и правильного письма. И невыразимо то презрение, с которым относятся к некоторым пророческим частям Писания: отчасти из-за опрометчивости толкователей, но в значительной степени также из-за иероглифического и образного языка, на котором они нам оставлены.

Некоторые из главных вещей такого рода будут подробно рассмотрены в следующих главах. Но мой замысел в настоящее время состоит в том, чтобы заметить в общем, в отношении всего этого способа аргументации, что при допущении откровения заранее весьма достоверно, что мы в значительной степени будем некомпетентными судьями в отношении него; и что оно будет содержать много вещей, представляющихся нам подлежащими серьезным возражениям, если мы будем судить о нем иначе, чем по аналогии природы. Поэтому, хотя возражения против доказательств христианства должны рассматриваться самым серьезным образом, возражения против самого христианства в значительной степени легкомысленны: почти все возражения против него, за исключением тех, которые выдвигаются против частных доказательств его божественного происхождения. Я выражаюсь осторожно, чтобы меня не поняли превратно, будто я принижаю разум, который, по сути, является единственной способностью, имеющейся у нас для суждения о чем-либо, даже о самом откровении; или чтобы меня не поняли превратно, будто я утверждаю, что предполагаемое откровение не может быть доказано как ложное на основании внутренних признаков. Ибо оно может содержать явные безнравственности или противоречия; и любое из них доказало бы его ложность. И я не возьмусь утверждать, что ничто другое не может сделать предполагаемое откровение невероятным. И все же вышеприведенное наблюдение, я думаю, вне сомнения истинно: что возражения против христианства, в отличие от возражений против его доказательств, легкомысленны. Обоснование этого и составляет общую цель настоящей главы.

Что касается всего этого, я не могу не выразить особое пожелание, чтобы внимание уделялось доказательствам, а не придиркам к утверждениям из-за каких-либо неприемлемых последствий, реальных или предполагаемых, которые могут быть из них извлечены. Ибо, в конечном счете, то, что истинно, должно быть признано, даже если оно покажет нам ограниченность наших способностей и то, что мы отнюдь не являемся судьями многих вещей, о которых склонны считать себя весьма компетентными. И это не будет служить возражением для разумных людей; по крайней мере, при втором размышлении это не будет служить для них возражением против справедливости следующих наблюдений.

Как Бог управляет миром и наставляет Свои творения согласно определенным законам или правилам в известном ходе природы, известном разумом вместе с опытом, так и Писание сообщает нам о системе Божественного Провидения, дополнительной к этому. Оно повествует, что Бог через откровение наставил людей в вещах, касающихся Его правления, которые они иначе не могли бы знать; и напомнил им о вещах, которые они могли бы знать и иначе; и засвидетельствовал истинность всего этого чудесами. Теперь, если естественное и явленное устроение вещей исходят от Бога, если они совпадают друг с другом и вместе составляют одну систему Провидения, то наша некомпетентность как судей в одном должна делать достоверным, что мы можем быть некомпетентными судьями и в другом. На опыте признанное устройство и ход природы оказываются сильно отличающимися от того, чего можно было бы ожидать до опыта; и такими, против которых, как воображают люди, существуют большие возражения. Это делает заранее весьма достоверным, что они могут найти явленное устроение также, если будут судить о нем так же, как об устройстве природы, весьма отличающимся от ожиданий, сформированных заранее; и подлежащим, по видимости, большим возражениям: возражениям против самой системы, а также против степеней и способов чудесных вмешательств, которыми она была засвидетельствована и осуществлялась. Так, предположим, что правитель управляет своими владениями самым мудрым образом, посредством общих известных законов; и что в некоторых чрезвычайных обстоятельствах он приостанавливает действие этих законов и управляет в нескольких случаях иным образом. Если один из его подданных не был заранее компетентным судьей того, по каким общим правилам управление должно или будет осуществляться, нельзя было бы ожидать, что этот же человек будет компетентным судьей того, в каких чрезвычайных обстоятельствах, или каким образом, или в какой степени эти обычно соблюдаемые законы будут приостановлены или изменены. Если он не был судьей мудрости обычного управления, нет оснований полагать, что он будет судьей мудрости чрезвычайного. Если он полагал, что у него есть возражения против первого, несомненно, весьма допустимо, что он мог думать, что у него есть возражения и против последнего. И таким образом, поскольку мы впадаем в бесконечные глупости и ошибки, когда пытаемся судить об устройстве и ходе природы иначе, чем на основании опыта и аналогии, очевидно допустимо заранее, что мы впали бы в столь же великие, пытаясь судить подобным образом об откровении. И нет больше оснований ожидать, что последнее покажется нам свободным от возражений, чем первое.

Эти наблюдения, относящиеся к христианству в целом, применимы к вдохновению в частности. Поскольку мы отнюдь не являемся судьями заранее, по каким законам или правилам, в какой степени или какими средствами следовало ожидать, что Бог будет естественно наставлять нас, так и при допущении, что Он дает нам свет и наставление через откровение, дополнительное к тому, что Он дал нам через разум и опыт, мы отнюдь не являемся судьями, какими методами и в какой пропорции следовало ожидать, что этот сверхъестественный свет и наставление будут нам даны. Мы не знаем заранее, какую степень или вид естественного знания следовало ожидать, что Бог даст людям, каждому через его собственный разум и опыт; ни насколько Он наделит их способностью и эффективно расположит их сообщать его, каким бы оно ни было, друг другу; ни будет ли доказательство его достоверным, весьма вероятным или сомнительным; ни будет ли оно дано с равной ясностью и убедительностью всем. И мы не могли бы угадать, на каком-либо веском основании, я имею в виду, будет ли естественное знание, или даже сама способность, посредством которой мы способны достичь его, разум, даны нам сразу или постепенно.

Точно так же мы совершенно не знаем, какую степень нового знания следовало ожидать, что Бог даст человечеству через откровение, при допущении, что Он дает таковое; или насколько, или каким образом Он будет чудесно вмешиваться, чтобы подготовить тех, кому Он первоначально даст откровение, к сообщению знания, данного им; и обеспечить, чтобы они делали это для века, в котором они должны жить; и обеспечить его передачу потомству. Мы в равной степени не знаем, будет ли доказательство его достоверным, весьма вероятным или сомнительным; или будут ли все, кто получит какую-либо степень наставления от него и какую-либо степень доказательства его истинности, иметь таковую; или будет ли система открыта сразу, или развернута постепенно. Более того, мы отнюдь не способны судить, следовало ли ожидать, что откровение должно было быть записано; или оставлено для передачи, и, следовательно, искажения, посредством устной традиции, и в конечном итоге потонуть в ней, если человечество того пожелает, и в течение такого времени, пока им позволено, в той степени, в какой они очевидно могут, действовать по своей воле.

Но могут сказать: «что откровение в некоторых из вышеупомянутых обстоятельств, например, такое, которое не было записано и, таким образом, защищено от опасности искажения, не достигло бы своей цели». Я спрашиваю: какой цели? Оно не достигло бы всех целей, которых оно достигло сейчас, и в той же степени: но оно достигло бы других, или тех же самых в иных степенях. И какие из них были целями Бога и лучше всего соответствовали Его общему правлению, мы вовсе не могли бы определить заранее.

Теперь, поскольку у нас нет принципов разума, на основании которых можно было бы заранее судить, как следовало ожидать, что откровение должно было быть оставлено, или что было наиболее подходящим для божественного плана правления в любом из вышеупомянутых отношений, должно быть совершенно легкомысленно возражать впоследствии относительно любого из них против того, что оно было оставлено одним способом, а не другим: ибо это означало бы возражать против вещей на том основании, что они отличаются от ожиданий, что, как было показано, не имеет под собой разумных оснований.

Таким образом, мы видим, что единственный вопрос относительно истинности христианства заключается в том, является ли оно реальным откровением; а не в том, сопровождается ли оно всеми обстоятельствами, которых мы ожидали бы; и относительно авторитета Писания — является ли оно тем, за что себя выдает; а не в том, является ли оно книгой такого рода и так провозглашенной, как слабые люди склонны воображать книгу, содержащую божественное откровение. Поэтому ни неясность, ни кажущаяся неточность стиля, ни разночтения, ни ранние споры об авторах отдельных частей, ни любые другие вещи подобного рода, даже если бы они были гораздо более значительными по степени, чем они есть, не могли бы ниспровергнуть авторитет Писания: если только пророки, апостолы или наш Господь не обещали, что книга, содержащая божественное откровение, будет свободна от этих вещей. И действительно, никакие возражения не могут ниспровергнуть такой вид откровения, на который претендует христианство (поскольку нет возражений против его нравственности), кроме тех, которые могут показать, что нет никаких доказательств чудес, совершенных первоначально в подтверждение его; нет признаков чего-либо чудесного в его распространении в мире; и нет никаких пророчеств, то есть предсказанных событий, которые человеческая проницательность не могла бы предвидеть. Если можно показать, что доказательства, приведенные для всего этого, абсолютно отсутствуют, тогда откровение ниспровергнуто. Но если бы было допущено, что доказательство любого из них или всех вместе взятых слабее, чем допускается; все же, пока сохраняется хоть какое-то доказательство их, откровение будет стоять на тех же основаниях, что и в настоящее время, в отношении всех целей жизни и практики, и должно оказывать такое же влияние на наше поведение.

Из вышеприведенных наблюдений также будет следовать, и те, кто тщательно исследует откровение, сочтут это достойным внимания, что существуют несколько способов аргументации, которые, хотя и справедливы в отношении других сочинений, не применимы к Писанию: по крайней мере, не к его пророческим частям. Мы не можем утверждать, например, что такой-то и такой-то не может быть смысл или намерение отрывка из Писания, ибо, если бы это было так, это было бы выражено более ясно или представлено под более подходящим образом или иероглифом. Однако мы можем справедливо утверждать это в отношении обычных книг. И причина этого различия весьма очевидна. В Писании мы не являемся компетентными судьями, как в обычных книгах, насколько ясно следовало ожидать, что смысл должен быть выражен, или под каким подходящим образом изображен. Единственный вопрос заключается в том, есть ли признаки того, что это и есть смысл; и едва ли вообще, насколько более определенно или точно он мог быть выражен или изображен.

«Но разве не самоочевидно, что внутренние невероятности всех видов ослабляют внешнее вероятное доказательство?» Несомненно. Но для какой практической цели это может быть здесь заявлено, когда ранее было доказано, что реальные внутренние невероятности, которые доходят даже до моральной достоверности, преодолеваются самым обычным свидетельством; и когда теперь стало очевидно, что мы едва ли знаем, что является невероятностями, в отношении предмета, который мы здесь рассматриваем: как это далее станет очевидно из того, что следует.

Из сделанных выше наблюдений очевидно, что мы отнюдь не являемся компетентными судьями того, какое сверхъестественное наставление следовало ожидать; и самоочевидно, что возражения некомпетентного суждения должны быть легкомысленными. Тем не менее, может быть уместно сделать еще один шаг и заметить, что если люди будут пренебрегать этими вещами и претендовать на то, чтобы судить о Писании по предвзятым ожиданиям, аналогия природы заранее показывает не только то, что весьма достоверно, что они могут, но и вероятно, что они будут воображать, что имеют сильные возражения против него, как бы оно ни было на самом деле безупречным. Ибо так, до опыта, они думали бы, что имеют их против обстоятельств, и степеней, и всего способа того наставления, которое дается обычным ходом природы. Если бы наставление, которое Бог дает бессловесным тварям через инстинкты и простые склонности, а человечеству через них вместе с разумом, было предметом вероятного доказательства, а не достоверного наблюдения, оно было бы отвергнуто как невероятное во многих своих случаях только из-за средств, которыми это наставление дается, кажущихся несоразмерностей, ограничений, необходимых условий и обстоятельств его. Например: не считалось бы весьма невероятным, что люди оказались настолько более способными открывать, даже с достоверностью, общие законы материи, и величины, пути и обращения небесных тел, чем поводы и способы лечения болезней и многие другие вещи, в которых человеческая жизнь кажется гораздо более непосредственно заинтересованной, чем в астрономии? Каким капризным и нерегулярным способом получения информации, сказали бы, является изобретение, посредством которого природа наставляет нас в вопросах науки и во многих вещах, от которых в значительной степени зависят дела мира: что человек должен, благодаря этой способности, узнать вещь в одно мгновение (когда, возможно, он думает о чем-то другом), которую он тщетно искал, может быть, годами.

Точно так же несовершенства, сопутствующие единственному методу, посредством которого природа дает нам возможность и направляет нас сообщать наши мысли друг другу, бесчисленны. Язык по самой своей природе неадекватен, двусмыслен, подвержен бесконечному злоупотреблению, даже из-за небрежности; и настолько подвержен ему из-за умысла, что каждый человек может обмануть и предать с его помощью. И, чтобы упомянуть лишь еще один пример: то, что бессловесные твари без разума должны действовать во многих отношениях с проницательностью и предвидением, значительно большими, чем те, что есть у людей в этих отношениях, считалось бы невозможным. И все же достоверно, что они действуют с таким превосходным предвидением: является ли оно действительно их собственным — это другой вопрос. Из этих вещей заранее весьма достоверно, что при допущении, что Бог должен дать людям некоторое дополнительное наставление через откровение, это было бы с обстоятельствами, способами, степенями и в отношениях, против достоверности которых мы были бы склонны воображать, что имеем большие возражения. И возражения против Писания, ни против христианства в целом, нисколько не больше и не значительнее, чем аналогия природы заранее — не то чтобы давала основания ожидать (ибо аналогия может быть недостаточной в некоторых случаях, чтобы основывать на ней ожидание), но не более и не значительнее, чем аналогия показала бы заранее, что это допустимо и достоверно, что против откровения могут казаться существующими возражения.

Применяя эти общие наблюдения к частному возражению, можно будет более отчетливо увидеть, как они применимы к другим подобного рода; и, действительно, почти ко всем возражениям против христианства, в отличие от возражений против его доказательств. Из Писания видно, что, поскольку в апостольском веке было не редкостью, чтобы лица при обращении в христианство наделялись чудесными дарами, некоторые из этих лиц использовали эти дары странным, нерегулярным и беспорядочным образом; и это выдвигается как возражение против того, что они были действительно чудесными. Теперь вышеприведенные наблюдения полностью снимают это возражение, каким бы значительным оно ни казалось на первый взгляд. Ибо рассмотрим лицо, наделенное любым из этих даров, например, даром языков: следует предполагать, что он имел ту же власть над этим чудесным даром, какую он имел бы над ним, если бы он был следствием привычки, изучения и практики, как это обычно бывает; или ту же власть над ним, какую он имел над любым другим естественным дарованием. Следовательно, он использовал бы его так же, как и любое другое: либо регулярно и только по надлежащим поводам, либо нерегулярно и по неподходящим, в соответствии с его чувством приличия и его характером благоразумия. Где же тогда возражение? Что ж, если эта чудесная сила была действительно дана миру для распространения христианства и засвидетельствования его истинности, мы, по-видимому, могли бы ожидать, что для наделения ею должны были быть выбраны другие лица; или что они должны были в то же время быть наделены благоразумием; или что они должны были постоянно сдерживаться и направляться в использовании ее: то есть, что Бог должен был чудесно вмешаться, если вообще вмешиваться, иным образом или в высшей степени. Но из сделанных выше наблюдений неоспоримо очевидно, что мы не являемся судьями того, в каких степенях и какими способами следовало ожидать, что Он должен чудесно вмешаться, при допущении, что Он делает это в некоторой степени и каким-то образом. Равно как и в естественном ходе Провидения превосходные дары памяти, красноречия, знания и другие таланты, имеющие большое влияние, даруются не только лицам, обладающим благоразумием и приличием, или тем, кто склонен использовать их наиболее надлежащим образом. И наставление, и увещевание, естественно даваемые нам для ведения жизни, особенно в нашем воспитании, обычно даются не тем способом, который наиболее подходит для того, чтобы рекомендовать их; но часто с обстоятельствами, склонными предубедить нас против такого наставления.

Можно было бы добавить, что существует большое сходство между светом природы и откровения в нескольких других отношениях. Практическое христианство, или та вера и поведение, которые делают человека христианином, — вещь простая и очевидная: подобно общим правилам поведения в отношении обычных временных дел. Более отчетливое и частное знание тех вещей, изучение которых апостол называет «стремлением к совершенству», и пророческих частей откровения, подобно многим частям естественного и даже гражданского знания, может потребовать весьма точного мышления и тщательного рассмотрения. Препятствия также для естественного и сверхъестественного света и знания были одного и того же рода. И поскольку признается, что вся система Писания еще не понята, то, если она когда-либо будет понята до «восстановления всего» и без чудесных вмешательств, это должно произойти тем же путем, каким достигается естественное знание: продолжением и прогрессом обучения и свободы; и тем, что отдельные лица будут обращать внимание, сравнивать и следовать намекам, разбросанным по нему, которые упускаются из виду и игнорируются большинством людей. Ибо это путь, которым делаются все улучшения; когда вдумчивые люди прослеживают неясные намеки, брошенные нам природой как бы случайно, или которые, кажется, приходят нам на ум по воле случая. И вовсе не невероятно, что книга, которая так долго находилась в распоряжении человечества, должна содержать много истин, еще не открытых. Ибо все те же явления и те же способности исследования, благодаря которым были сделаны такие великие открытия в естественном знании в нынешнем и прошлом веке, были в равной степени в распоряжении человечества за несколько тысяч лет до этого. И, возможно, предполагалось, что события, по мере их свершения, должны раскрыть и подтвердить смысл нескольких частей Писания.

Могут возразить, что эта аналогия нарушается в существенном отношении: ибо естественное знание имеет мало или вовсе не имеет значения. Но я говорил об общем наставлении, которое природа дает или не дает нам. И кроме того, некоторые части естественного знания, в более обычном ограниченном смысле этих слов, имеют величайшее значение для легкости и удобства жизни. Но предположим, что аналогия нарушалась бы, чего на самом деле нет, в этом отношении; все же она могла бы быть с избытком восполнена из всего устройства и хода природы: что показывает, что Бог не распределяет Свои дары согласно нашим представлениям о преимуществе и значении, которые они имели бы для нас. И это в целом, вместе с Его методом распределения знания в частности, вместе составило бы аналогию, полностью соответствующую рассматриваемому нами вопросу.

Но могут возразить еще дальше и более общо: «Писание представляет мир как находящийся в состоянии разрухи, а христианство как средство для его восстановления, для помощи в тех отношениях, где природа терпит неудачу: в частности, для восполнения недостатков естественного света. Достоверно ли тогда, что столько веков должно было пройти, прежде чем дело такого рода, столь великой и столь общей важности, было сделано известным человечеству; и затем, что оно должно было быть сделано известным столь малой его части? Мыслимо ли, что это восполнение должно быть столь весьма недостаточным, должно иметь такую же неясность и сомнительность, быть подверженным таким же извращениям, короче говоря, быть открытым для всех тех же возражений, что и свет самой природы?»

Не определяя, насколько это, по факту, так, я отвечаю: отнюдь не невероятно, что это могло бы быть так, если свет природы и откровения исходят из одной и той же руки. Люди естественно подвержены болезням, для которых Бог в Своем благом провидении предусмотрел естественные средства. Но средства, существующие в природе, были неизвестны человечеству на протяжении многих веков; известны лишь немногим сейчас; вероятно, многие ценные из них еще не известны. Велика была и есть неясность и трудность в природе и применении их. Обстоятельства часто, кажется, делают их весьма неподходящими там, где они абсолютно необходимы. Только после долгого труда и изучения, и многих безуспешных попыток, они становятся настолько полезными, насколько они есть; после великого презрения и абсолютного отвержения самых полезных, что у нас есть; и после споров и сомнений, которые казались бесконечными. Лучшие средства также, когда применяются неумело, тем более когда нечестно, могут породить новые болезни; и при самом правильном применении успех их часто сомнителен. Во многих случаях они неэффективны: там, где они эффективны, это часто происходит очень медленно: и применение их, и необходимый режим, сопровождающий его, нередко столь неприятны, что некоторые не хотят подчиняться им; и удовлетворяются оправданием, что если бы они хотели, то неясно, было бы ли это успешно. И многие лица, страдающие от болезней, для которых существуют известные естественные средства, не столь счастливы, чтобы всегда, если вообще когда-либо, быть на пути к ним. Одним словом, средства, которые природа предусмотрела для болезней, не являются ни достоверными, ни совершенными, ни всеобщими. И действительно, те же принципы аргументации, которые привели бы нас к заключению, что они должны быть таковыми, привели бы нас также к заключению, что для них не могло быть повода, то есть, что не могло быть никаких болезней вообще. И поэтому наш опыт, что существуют болезни, показывает, что заранее достоверно, при допущении, что природа предусмотрела средства для них, что эти средства могут быть, как мы находим на опыте, они и есть, ни достоверными, ни совершенными, ни всеобщими; потому что это показывает, что принципы, на основании которых мы ожидали бы обратного, ошибочны.

И теперь, каков справедливый вывод из всех этих вещей? Не то, что разум не является судьей того, что предлагается нам как божественное откровение. Ибо это означало бы сделать вывод, что мы не способны судить ни о чем, потому что мы не способны судить обо всем. Разум может и должен судить не только о смысле, но также о нравственности и доказательствах откровения.

Во-первых, в компетенцию разума входит суждение о нравственности Писания; то есть не о том, содержит ли оно вещи, отличные от тех, которых мы ожидали бы от мудрого, справедливого и благого Существа (ибо возражения отсюда были уже устранены), а о том, содержит ли оно вещи, явно противоречащие мудрости, справедливости или благости; тому, чему свет природы учит нас о Боге. И я не знаю ничего подобного, что возражалось бы против Писания, за исключением таких возражений, которые сформированы на предположениях, которые в равной степени привели бы к заключению, что устройство природы противоречит мудрости, справедливости или благости; что, безусловно, не так. Существуют, действительно, некоторые частные предписания в Писании, данные частным лицам, требующие действий, которые были бы безнравственными и порочными, если бы не такие предписания. Но легко видеть, что все они такого рода, что предписание меняет всю природу дела и действия; и одновременно устанавливает и показывает, что не является несправедливым или безнравственным то, что до предписания должно было казаться и действительно было таковым: что вполне может быть, поскольку ни одно из этих предписаний не противоречит неизменной нравственности. Если бы было повелено культивировать принципы и действовать из духа вероломства, неблагодарности, жестокости, повеление не изменило бы природу дела или действия ни в одном из этих случаев. Но совсем иначе обстоит дело с предписаниями, которые требуют только совершения внешнего действия: например, лишение собственности или жизни кого-либо. Ибо люди не имеют права ни на жизнь, ни на собственность, кроме того, которое проистекает исключительно из дара Божьего. Когда этот дар отзывается, они перестают иметь какое-либо право вообще на то или другое: и когда эта отмена становится известной, как, несомненно, возможно, что она может стать, должно перестать быть несправедливым лишать их того или другого. И хотя ряд внешних актов, которые без повеления были бы безнравственными, должен создать безнравственную привычку, все же несколько отдельных повелений не имеют такой естественной тенденции. Я счел уместным сказать столько о немногих предписаниях Писания, которые требуют не порочных действий, а действий, которые были бы порочными, если бы не такие предписания; потому что они иногда слабо приводятся как безнравственные, и большое значение придается возражениям, почерпнутым из них.

Мне кажется, что в этих предписаниях нет никакой трудности, кроме той, которая проистекает из того, что они являются соблазнами: то есть из того, что они подвержены извращению, как, действительно, они и есть, злыми, коварными людьми для достижения самых ужасных целей; и, возможно, для введения в заблуждение слабых и восторженных. И возражения с этой стороны — это не возражения против откровения, а против самой идеи религии как испытания и против общего устройства природы.

Во-вторых, разум способен судить, и должен, о доказательствах откровения и о возражениях, выдвигаемых против этих доказательств: что будет предметом следующей главы.

Следствием вышеприведенных наблюдений является то, что вопрос, от которого зависит истинность христианства, едва ли вообще заключается в том, какие возражения существуют против его системы, поскольку нет никаких против его нравственности, но в том, какие возражения существуют против его доказательств; или какое доказательство его остается после того, как сделаны надлежащие поправки на возражения против этого доказательства: потому что было показано, что возражения против христианства, в отличие от возражений против его доказательств, легкомысленны. Ибо, несомненно, очень мало веса, если вообще какой-либо, следует придавать способу аргументации и возражения, который при применении к общему устройству природы опыт показывает не быть убедительным: и таким, я думаю, является весь способ возражения, рассматриваемый на протяжении этой главы. Он сводится к принципам и основывается на предположениях, которые вводят нас в заблуждение, заставляя думать, что Автор природы не действовал бы так, как мы на опыте видим, что Он действует; или действовал бы в таких-то и таких-то случаях так, как мы на опыте видим, что Он не действует в подобных случаях. Но неразумность этого способа возражения станет еще более очевидной из того, что главные вещи, против которых так возражают, оправдываются, как будет показано далее, отчетливыми, частными и полными аналогиями в устройстве и ходе природы.

Следует помнить, что, как бы легкомысленны ни были возражения вышеупомянутого рода против откровения, все же, когда предполагаемое откровение более последовательно само по себе и имеет более общую и единообразную тенденцию к поощрению добродетели, чем, при рассмотрении всех обстоятельств, можно было бы ожидать от энтузиазма и политических взглядов, это является презумптивным доказательством того, что оно не исходит от них, и, следовательно, его истинности: потому что мы являемся компетентными судьями того, чего можно было бы ожидать от энтузиазма и политических взглядов.

ГЛАВА IV. ХРИСТИАНСТВО, РАССМАТРИВАЕМОЕ КАК СИСТЕМА ИЛИ УСТРОЙСТВО, НЕСОВЕРШЕННО ПОСТИГАЕМОЕ.

Как было теперь показано, аналогия природы делает заранее весьма достоверным, что, при допущении, что откровение сделано, оно должно содержать много вещей, весьма отличающихся от того, чего мы ожидали бы, и таких, которые кажутся открытыми для больших возражений: и что это наблюдение в значительной мере снимает силу этих возражений, или, скорее, предотвращает их. Можно заявить, что это очень частичный ответ на такие возражения, или очень неудовлетворительный способ устранения их: потому что это вовсе не показывает, что вещи, против которых возражают, могут быть мудрыми, справедливыми и благими; тем более, что достоверно, что они таковы. Поэтому будет уместно показать это отчетливо, применяя к этим возражениям против мудрости, справедливости и благости христианства ответ, данный выше на подобные возражения против устройства природы: прежде чем мы рассмотрим частные аналогии в последнем к частным вещам, против которых возражают в первом. Теперь то, что дает достаточный ответ на возражения против мудрости, справедливости и благости устройства природы, — это то, что оно является устройством, системой или схемой, несовершенно постигаемой; схемой, в которой средства используются для достижения целей; и которая осуществляется посредством общих законов. Ибо из этих вещей было доказано не только то, что это возможно, но и то, что достоверно, что те вещи, против которых возражают, могут быть согласуемы с мудростью, справедливостью и благостью; более того, могут быть примерами их: и даже то, что устройство и правление природы могут быть совершенными в высшей возможной степени. Если христианство тогда является схемой и того же рода, очевидно, что подобные возражения против него должны допускать подобный ответ. И,

I. Христианство — это схема, совершенно выходящая за пределы нашего понимания.

Нравственное правление Бога осуществляется путем постепенного ведения вещей в ходе Его провидения так, что каждый в конечном итоге и в целом получит по своим заслугам; и ни обман, ни насилие, но истина и право, в конечном счете, восторжествуют. Христианство — это частная схема в рамках этого общего плана Провидения и часть его, способствующая его завершению в отношении человечества: состоящая сама также из различных частей и таинственной экономии, которая осуществлялась с того времени, как мир пришел в свое нынешнее жалкое состояние, и все еще осуществляется для его восстановления божественным лицом, Мессией; который должен «собрать воедино детей Божиих, рассеянных» и установить «вечное царство, в котором обитает праведность». В целях этого; после различных проявлений вещей, относящихся к этой великой и общей схеме Провидения, через последовательность многих веков: (Ибо «Дух Христов, который был в пророках, свидетельствовал заранее о Его страданиях и славе, которая последует: которым было открыто, что не им самим, но нам они служили вещами, которые теперь сообщены нам теми, кто проповедовал Евангелие; в которые желают проникнуть ангелы») — после различных устроений, направленных вперед и подготовительных к этому окончательному спасению: «в полноту времени», когда бесконечная мудрость сочла нужным; Он, «будучи в образе Божием, уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам: и по виду став как человек, смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной. Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени: дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних: и всякий язык исповедал, что Иисус Христос есть Господь, в славу Бога Отца». Частями также этой экономии являются чудесная миссия Святого Духа и Его обычные вспоможения, даруемые добрым людям: невидимое правление, которое Христос в настоящее время осуществляет над Своей церковью: то, на что Он Сам ссылается в этих словах: «В доме Отца Моего обителей много — Я иду приготовить место вам»: и Его будущее возвращение, чтобы «судить мир в праведности» и полностью восстановить царство Божие. «Ибо Отец и не судит никого, но весь суд отдал Сыну: дабы все чтили Сына, как чтут Отца». «Дана Мне всякая власть на небе и на земле». «И Он должен царствовать, доколе не низложит всех врагов под ноги Свои. А затем конец, когда Он предаст Царство Богу и Отцу; когда Он упразднит всякое начальство и всякую власть и силу. И когда все покорится Ему, тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем». Несомненно, мало нужно сказать, чтобы показать, что эта система, или схема вещей, лишь несовершенно постигается нами. Писание прямо утверждает, что это так. И действительно, нельзя прочитать отрывок, относящийся к этой «великой благочестия тайне», чтобы он не приводил немедленно к чему-то, что показывает нам наше невежество в нем; как все в природе показывает нам наше невежество в устройстве природы. И всякий, кто серьезно рассмотрит ту часть христианской схемы, которая открыта в Писании, найдет так много неоткрытого, что убедится, что для всех целей суждения и возражения мы знаем о ней так же мало, как об устройстве природы. Наше невежество, поэтому, является таким же ответом на наши возражения против совершенства одного, как и против совершенства другого.

II. Очевидно также, что в христианском устроении, так же как и в естественной схеме вещей, средства используются для достижения целей.

Наблюдение этого дает нам тот же ответ на возражения против совершенства христианства, что и на возражения подобного рода против устройства природы. Оно показывает достоверность того, что вещи, против которых возражают, как бы «безумно» они ни казались людям, могут быть самыми лучшими средствами достижения самых лучших целей. И то, что они кажутся «безумием», не является презумпцией против этого в схеме, столь значительно выходящей за пределы нашего понимания.

III. Достоверность того, что христианское устроение могло все это время осуществляться посредством общих законов, не менее, чем ход природы, может потребовать более отчетливого обоснования.

Рассмотрим тогда, на каком основании мы говорим, что весь общий ход природы осуществляется согласно общим предначертанным законам. Мы знаем, действительно, несколько общих законов материи; и большая часть естественного поведения живых агентов сводится к общим законам. Но мы почти ничего не знаем о том, по каким законам бури, ураганы, землетрясения, голод, мор становятся орудиями разрушения для человечества. И законы, по которым лица, рождающиеся в мир в такое-то время и в таком-то месте, обладают такими-то способностями, гениями, темпераментами; законы, по которым мысли приходят нам на ум во множестве случаев; и по которым происходят бесчисленные вещи, имеющие величайшее влияние на дела и состояние мира. Эти законы настолько совершенно неизвестны нам, что мы называем события, которые происходят по ним, случайными; хотя все разумные люди знают наверняка, что в действительности не может быть такой вещи, как случай; и заключают, что вещи, имеющие такой вид, являются результатом общих законов и могут быть сведены к ним. Лишь на чрезвычайно малом пути и лишь в очень немногих отношениях мы можем проследить естественный ход вещей перед нами до общих законов. Только из аналогии мы заключаем, что все это способно быть сведенным к ним: только из того, что мы видим, что часть такова. Именно из того, что мы находим, что ход природы в некоторых отношениях и до некоторой степени идет по общим законам, мы заключаем это и об остальном.

Если это является справедливым основанием для такого заключения, то это является справедливым основанием также, если не для заключения, то для опасения, для того, чтобы сделать это допустимым и достоверным, что достаточно для ответа на возражения, что чудесные вмешательства Бога могли быть все это время подобным образом, посредством «общих» законов мудрости. Таким образом, то, что чудесные силы должны проявляться в такое-то время, по таким-то поводам, в таких-то степенях и способами, и в отношении таких-то лиц, а не других; что делам мира, будучи позволено идти своим естественным ходом до такой-то точки, должно быть именно в такой-то точке дано новое направление посредством чудесных вмешательств; что эти вмешательства должны быть в точности в таких-то степенях и отношениях только; все это могло быть посредством общих законов. Эти законы, действительно, неизвестны нам: но не более неизвестны, чем законы, из которых следует, что одни умирают, как только рождаются, а другие доживают до глубокой старости; что один человек настолько превосходит другого в понимании; с бесчисленным множеством других вещей, которые, как было замечено ранее, мы не можем свести к каким-либо законам или правилам, хотя принимается как должное, что они в такой же степени сводимы к общим, как гравитация. Если явленные устроения Провидения и чудесные вмешательства осуществляются посредством общих законов, так же как и обычное правление Бога в ходе природы, известное через разум и опыт, нет больше оснований ожидать, что каждая потребность, по мере ее возникновения, должна быть предусмотрена этими общими законами или чудесными вмешательствами, чем то, что каждая потребность в природе должна быть предусмотрена общими законами природы. Тем не менее, могли быть мудрые и благие причины, почему чудесные вмешательства должны осуществляться посредством общих законов; и почему эти законы не должны нарушаться или отклоняться от них другими чудесами.

В целом тогда, видимость недостатков и нерегулярностей в природе объясняется тем, что это схема, лишь частично ставшая известной, и такого определенного частного рода в других отношениях. Мы не видим больше оснований, почему устройство и ход природы должны быть такой схемой, чем почему христианство должно быть таковой. И то, что первое является такой схемой, делает достоверным, что последнее, при допущении его истинности, может быть таковой тоже. И поскольку очевидно, что христианство — это схема, открытая лишь частично, и схема, в которой средства используются для достижения целей, подобно тому, как в природе: так достоверность того, что оно могло все это время осуществляться посредством общих законов, не менее, чем ход природы, была отчетливо доказана. Из всего этого заранее достоверно, что могли бы быть, я думаю, вероятно, что были бы, подобные видимости недостатков и нерегулярностей в христианстве, как и в природе: то есть, что христианство было бы подвержено подобным возражениям, как и устройство природы. И на эти возражения отвечают эти наблюдения относительно христианства; как на подобные возражения против устройства природы отвечают подобные наблюдения относительно устройства природы.

Возражения против христианства, рассматриваемого как факт, в целом были устранены в предыдущей главе; и те же, рассматриваемые как выдвинутые против его мудрости и благости, были устранены в этой: следующее, согласно предложенному методу, — показать, что основные возражения, в частности, против христианства, могут быть отвечены посредством частных и полных аналогий в природе. И поскольку одно из них выдвигается против всей системы его в целом, как только что описано, я предпочитаю рассмотреть его здесь, а не в отдельной главе.

Вещь, против которой возражают в этой схеме Евангелия, — это то, «что она, кажется, предполагает, что Бог был сведен к необходимости длинного ряда запутанных средств, чтобы достичь Своих целей, восстановления и спасения мира: подобно тому, как люди, из-за недостатка понимания или силы, не будучи в состоянии достичь своих целей напрямую, вынуждены идти окольными путями и использовать много запутанных ухищрений, чтобы достичь их». Теперь все, что мы видим, показывает глупость этого, рассматриваемого как возражение против истинности христианства. Ибо, согласно нашему способу концепции, Бог использует множество средств, которые мы часто считаем утомительными, в естественном ходе провидения для достижения всех Своих целей. Действительно, достоверно, что есть нечто в этом деле, совершенно выходящее за пределы нашего понимания: но тайна так же велика в природе, как и в христианстве. Мы знаем, к чему мы сами стремимся, как к конечным целям: и какие пути мы выбираем, просто как средства, ведущие к этим целям. Но мы в значительной степени не знаем, насколько вещи рассматриваются Автором природы под единым понятием средств и целей; так что можно было бы сказать, это — просто цель, а то — просто средство, в Его отношении. И существует ли какая-то особая абсурдность в самом нашем способе концепции относительно этого дела, нечто противоречивое, возникающее из наших крайне несовершенных взглядов на вещи, невозможно сказать.

Однако очевидно, что весь естественный мир и управление им представляют собой некий план или систему; не застывшую, а развивающуюся: план, в котором для достижения целей, к которым стремятся различные средства, требуется значительное время. Смена времен года, созревание плодов, сама история цветка — примеры этого; такова и человеческая жизнь. Так, растительные организмы и тела животных, хотя, возможно, и сформированы сразу, все же постепенно вырастают до зрелого состояния. И точно так же разумные агенты, одушевляющие эти последние тела, естественным образом направляются к формированию своих нравов и характера путем постепенного накопления знаний и опыта, а также долгого процесса деятельности. Наше существование не просто последовательно, как оно должно быть по необходимости; но одно состояние нашей жизни и бытия предназначено Богом как подготовка к другому; а оно, в свою очередь, служит средством достижения следующего: младенчество — к детству; детство — к юности; юность — к зрелому возрасту. Люди нетерпеливы и стремятся ускорить события: но Автор природы во всех своих действиях кажется неспешным; достигая своих естественных целей медленными последовательными шагами. И существует заранее намеченный план вещей, который по самой своей природе требует различных систем средств, а также длительного времени для осуществления его отдельных частей.

Таким образом, в повседневном ходе естественного провидения Бог действует точно так же, как и в устроении христианства; делая одно подчиненным другому; это — чему-то еще; и так далее, через прогрессивный ряд средств, которые простираются как назад, так и вперед, за пределы нашего самого широкого кругозора. О таком способе действия все, что мы видим в ходе природы, является таким же примером, как и любая часть христианского устроения.

ГЛАВА V. ОСОБАЯ СИСТЕМА ХРИСТИАНСТВА; НАЗНАЧЕНИЕ ПОСРЕДНИКА И ИСКУПЛЕНИЕ МИРА ИМ.

Думаю, нет ничего, относящегося к христианству, против чего возражали бы больше, чем против посредничества Христа в той или иной его части. И все же при тщательном рассмотрении ничто не кажется менее обоснованно подлежащим таким возражениям.

I. Вся аналогия природы устраняет всякое воображаемое предубеждение против общего понятия о Посреднике между Богом и человеком. Ибо мы видим, что все живые существа появляются на свет, и их жизнь в младенчестве сохраняется посредством других: и каждое удовлетворение этой жизни так или иначе даруется подобными же средствами. Таким образом, видимое правление, которое Бог осуществляет над миром, происходит посредством инструментов и посредничества других. Насколько его невидимое правление является или не является таковым, невозможно определить разумом. Предположение, что часть его такова, представляется, по меньшей мере, столь же правдоподобным, как и обратное. Следовательно, нет никакого рода возражений со стороны естественного света против общего понятия о посреднике между Богом и человеком, рассматриваемого как доктрина христианства или как установление в этом устроении: поскольку мы на опыте убеждаемся, что Бог назначает посредников быть инструментами добра и зла для нас: инструментами своей справедливости и своего милосердия. И упомянутое здесь возражение направлено не против посредничества в том высоком, выдающемся и особом смысле, в котором Христос является нашим посредником; а абсолютно против самого понятия посредника вообще.

II. Поскольку мы должны предполагать, что мир находится под надлежащим нравственным правлением Бога, или в состоянии религии, прежде чем мы сможем приступить к рассмотрению открытого учения об искуплении его Христом: то это предположение следует здесь особо отметить. Нравственное правление Бога, которому учит нас религия, подразумевает, что следствием порока будет страдание в некотором будущем состоянии по праведному суду Божьему. То, что такое последующее наказание должно наступить по Его установлению, подразумевается с необходимостью. Но, поскольку ни в коем случае нельзя предполагать, что мы осведомлены обо всех целях или причинах, по которым уместно налагать будущие наказания, или почему Бог назначил такие-то и такие-то последующие страдания за пороком; и поскольку мы пребываем в полном неведении относительно того, как или каким образом они последуют, по каким непосредственным поводам или посредством каких средств; то нет никакой абсурдности в предположении, что они могут последовать способом, аналогичным тому, как многие страдания следуют за теми или иными образами действий в настоящее время: бедность, болезнь, позор, безвременная смерть от болезней, смерть от рук гражданского правосудия. Нет никакой абсурдности в предположении, что будущее наказание может последовать за нечестием «само собой», как мы говорим, или путем естественного следствия из первоначального устройства мира Богом; из природы, которую Он нам дал, и из условий, в которые Он нас поставил; или подобно тому, как человек, безрассудно играющий на краю обрыва, в силу естественного следствия падает вниз; в силу естественного следствия этого ломает себе конечности и в силу естественного следствия, без посторонней помощи, погибает.

Некоторых добрых людей, возможно, может оскорбить то, что будущие наказания за нечестие могут рассматриваться как нечто, происходящее в силу естественного следствия: как будто это означает изъятие исполнения правосудия из рук Бога и передачу его природе. Но им следует помнить, что когда события происходят согласно ходу природы, это не мешает им быть деянием Того, Кто есть Бог природы: и что Писание приписывает те наказания божественной справедливости, которые известны как естественные; и которые должны называться таковыми, когда их отличают от чудесных. В конечном счете, это предположение, или, скорее, этот способ выражения, используется здесь лишь для иллюстрации рассматриваемого предмета. Ибо, поскольку необходимо признать, что будущее наказание за нечестие является вопросом не произвольного назначения, а разума, справедливости и правосудия; то, насколько я вижу, выходит одно и то же, предполагается ли оно налагаемым способом, аналогичным тому, каким налагаются временные наказания за порок и глупость, или каким-либо иным способом. И даже если бы существовала разница, в данном случае допустимо сделать это предположение, которое явно не является невероятным, что будущее наказание может последовать за нечестием в силу естественного следствия или согласно некоторым общим законам правления, уже установленным во Вселенной.

III. На основании этого предположения, или даже без него, мы можем заметить нечто весьма важное для нашей цели в устройстве природы или установлениях Провидения: обеспечение того, чтобы все дурные естественные последствия действий людей не всегда наступали фактически; или чтобы такие дурные последствия, которые, согласно установленному ходу вещей, неизбежно наступили бы, если бы их не предотвратили, в определенной степени предотвращались. Мы склонны самонадеянно воображать, что мир мог бы быть устроен так, что в нем не было бы никаких страданий или зла. Напротив, мы видим, что Автор природы допускает их: но при этом Он предусмотрел облегчения, а во многих случаях и совершенные средства исцеления от них, после некоторых мучений и трудностей; облегчения и средства даже от того зла, которое является плодом нашего собственного неправомерного поведения; и которое в ходе природы продолжалось бы и закончилось бы нашей гибелью, если бы не такие средства. И это пример как строгости, так и снисходительности в устройстве природы. Так, все упомянутые выше дурные последствия того, что человек играет на краю обрыва, могли бы быть предотвращены. И хотя не все, но некоторые из них могли бы быть предотвращены при надлежащем вмешательстве, если бы оно не было отвергнуто: приходом другого человека на помощь безрассудному, при условии, что тот сам ухватится за эту помощь, как того требовал случай. Люди могут сделать очень многое сами для предотвращения дурных последствий своих глупостей: и еще больше может быть сделано ими самими вместе с помощью других, их ближних; в помощи, которую природа требует от нас и к которой нас побуждает. Таково общее устройство мира.

Теперь предположим, что он был бы устроен так, что после совершения действий, которые, как предвиделось, естественно влекут за собой страдания для совершившего их, у человека не было бы никакой возможности предотвратить эти естественно вытекающие страдания ни в одном случае, как это бывает не во всех: никто не может сказать, не было бы такое более суровое устройство вещей все же действительно благим. Но, напротив, поскольку природой предусмотрено, что мы можем и действительно в значительной степени предотвращаем дурные естественные последствия наших глупостей; это можно назвать милосердием или состраданием в первоначальном устройстве мира: состраданием, в отличие от благости вообще. И поскольку все известное устройство и ход вещей дают нам примеры такого сострадания, было бы согласно аналогии природы надеяться, что, какими бы губительными ни были естественные последствия порока, исходящие из общих законов Божьего правления Вселенной, все же могло быть предусмотрено, возможно, изначально было предусмотрено, предотвращение неизбежного наступления этих губительных последствий: по крайней мере, предотвращение их повсеместного наступления во всех случаях.

Многие, я осознаю, удивятся, обнаружив, что это стало вопросом или обсуждается как нечто в какой-то степени сомнительное. Большинство людей настолько далеки от того, чтобы иметь то благоговейное чувство вещей, которое нынешнее состояние порока, страданий и тьмы делает вполне разумным, что у них едва ли есть какое-либо понимание или мысли по этому поводу вообще: и некоторые серьезные люди, возможно, высказывались об этом необдуманно. Но давайте понаблюдаем, каковы, по нашему опыту, и каковы, исходя из самого устройства природы, не могут не быть последствия нерегулярного и беспорядочного поведения: даже такой безрассудности, своеволия, небрежности, которые мы едва ли называем порочными. Теперь естественно полагать, что дурные последствия нерегулярности будут тем больше, чем больше сама нерегулярность. И нет никакого сравнения между этими нерегулярностями и более серьезными примерами порока или распутным, нечестивым пренебрежением ко всей религии; если в религии вообще есть хоть что-то. Ибо подумайте, что значит для тварей, нравственных агентов, самонадеянно вносить в Царство Божье ту путаницу и страдания, которые человечество на самом деле внесло: богохульствовать против Верховного Господа всего; презирать Его власть; быть вредоносными, в той степени, в какой они таковы, по отношению к своим ближним, тварям Божьим. Добавьте к этому, что последствия порока в нынешнем мире часто представляют собой крайние страдания, невосполнимую гибель и даже смерть: и если сложить все это вместе, станет ясно, что, поскольку никто не может сказать, в какой степени фатальными могут быть непредотвращенные последствия порока согласно общему правилу божественного правления; так и отнюдь не является интуитивно очевидным, насколько эти последствия могли бы, по самой природе вещей, быть предотвращены в соответствии с вечным правилом правоты или с тем, что на самом деле является нравственным устройством природы. Тем не менее, были бы веские основания надеяться, что всеобщее правление не было столь сурово строгим, чтобы не оставалось места для прощения или для предотвращения этих карательных последствий. Однако,

IV. Нет никакой вероятности, что что-либо, что мы могли бы сделать, само по себе предотвратило бы их: предотвратило бы их наступление или наложение. Но можно было бы подумать, по крайней мере, что невозможно считать обратное достоверным. Ибо мы не знакомы со всем делом. Мы не осведомлены обо всех причинах, которые делают уместным наложение будущих наказаний: и поэтому не можем знать, сделало бы что-либо, что мы могли бы предпринять, такое изменение, которое сделало бы уместным их отмену. Мы не знаем, каковы все естественные или назначенные последствия порока; ни каким образом они последовали бы, если бы их не предотвратили: и поэтому никак не можем сказать, могли бы мы сделать что-то, что было бы достаточно для их предотвращения. Поскольку наше невежество таким образом очевидно, давайте вспомним аналогию природы или Провидения. Ибо, хотя это может быть лишь слабым основанием для формирования позитивного мнения по этому вопросу; все же этого достаточно, чтобы ответить на простое произвольное утверждение, не имеющее никаких доказательств, выдвигаемое в качестве возражения против доктрины, доказательством которой является не разум, а откровение. Подумайте тогда: люди разоряют свои состояния из-за расточительности; они навлекают на себя болезни из-за излишеств; они несут наказания по гражданским законам; а гражданское правление, безусловно, естественно; разве скорбь об этих прошлых глупостях и хорошее поведение в будущем сами по себе предотвращают их естественные последствия? Напротив, естественные способности людей помогать себе часто ослабевают; или, если нет, то они вынуждены прибегать к помощи других по разным причинам и разными способами; помощи, в которой у них не было бы нужды, если бы не их неправомерное поведение; но которая в невыгодном положении, в которое они себя поставили, абсолютно необходима для их восстановления и поправки их дел. Поскольку такова наша ситуация, если рассматривать себя просто как обитателей этого мира и как имеющих здесь временный интерес под естественным правлением Бога, которое, однако, содержит в себе много нравственного; почему не предположить, что это может быть нашим случаем также в нашей более важной роли, как находящихся под Его совершенным нравственным правлением и имеющих более общий и будущий интерес? Если мы вели себя ненадлежащим образом в этой высшей роли и сделали себя подверженными будущему наказанию, которое Бог присовокупил к пороку: вполне достоверно, что хорошее поведение в будущем может быть — не бесполезным, упаси Бог — но совершенно недостаточным, само по себе, для предотвращения этого наказания: или для того, чтобы поставить нас в то состояние, в котором мы были бы, если бы сохранили свою невинность.

Хотя мы должны рассуждать со всем благоговением, когда бы мы ни рассуждали о божественном поведении: все же можно добавить, что явно противоречит всем нашим представлениям о правлении, а также тому, что на самом деле является общим устройством природы, предполагать, что хорошее поведение в будущем должно во всех случаях предотвращать все судебные дурные последствия совершения зла или все наказания, присовокупленные к непослушанию. У нас явно нет ничего, из чего можно было бы определить, в какой степени и в каких случаях исправление предотвратило бы это наказание, даже если предположить, что оно предотвратило бы его в некоторых. И хотя на эффективности одного лишь покаяния для предотвращения того, чему человечество себя подвергло, и восстановления того, что оно утратило, настаивают сейчас в противовес христианству; тем не менее, благодаря всеобщему распространению искупительных жертв в языческом мире, это понятие о том, что одного покаяния достаточно для искупления вины, представляется противоречащим общему чувству человечества.

В целом, следовательно, если бы законам, общим законам Божьего правления, было позволено действовать без какого-либо вмешательства в нашу пользу, будущее наказание, насколько мы знаем об обратном или имеем основания думать, должно было бы неизбежно последовать, несмотря на все, что мы могли бы сделать для его предотвращения.

V. В этой тьме, или в этом свете природы, называйте как хотите, приходит откровение; и подтверждает каждый сомневающийся страх, который мог проникнуть в сердце человека относительно будущего непредотвращенного последствия нечестия. Оно предполагает, что мир находится в состоянии гибели (предположение, которое кажется самой основой христианского устроения; и которое, если и не доказуемо разумом, то никоим образом не противоречит ему); и учит нас также, что правила божественного правления таковы, что не допускают прощения немедленно и непосредственно по покаянии или только в силу его эффективности. Но учит в то же время тому, на что природа могла справедливо надеяться, что нравственное правление Вселенной не было столь жестким, чтобы не оставалось места для вмешательства, чтобы предотвратить губительные последствия порока; которые, следовательно, таким образом, допускают прощение. Откровение учит нас, что неизвестные законы более общего правления Бога, не меньше, чем частные законы, посредством которых мы на опыте убеждаемся, что Он правит нами в настоящее время, сострадательны, а также благи в более общем понятии благости: и что Он милостиво предусмотрел, чтобы существовало вмешательство для предотвращения гибели человеческого рода; каковой бы ни была эта гибель, если бы ее не предотвратили. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий, — не, конечно, в умозрительном, а в практическом смысле, — дабы всякий верующий в Него не погиб: отдал Своего Сына тем же путем благости миру, каким Он предоставляет отдельным лицам дружескую помощь их ближних, когда без нее их временная гибель была бы верным следствием их глупостей: тем же путем благости, говорю я, хотя и в превосходящей и бесконечно более высокой степени. И Сын Божий возлюбил нас и предал Себя за нас с любовью, которую Он Сам сравнивает с любовью человеческой дружбы: хотя в этом случае все сравнения должны бесконечно уступать тому, что они призваны иллюстрировать. Он вмешался таким образом, который был необходим и эффективен для предотвращения того исполнения правосудия над грешниками, которое, как назначил Бог, в противном случае должно было быть исполнено над ними; или таким образом, чтобы предотвратить фактическое наступление того наказания, которое, согласно общим законам божественного правления, должно было последовать за грехами мира, если бы не было такого вмешательства.

Если что-либо из сказанного здесь покажется при первом размышлении несовместимым с божественной благостью; второе, я убежден, полностью устранит это впечатление. Ибо если бы мы предположили, что устройство вещей таково, что все творение должно было бы погибнуть, если бы не нечто, что Бог назначил быть для предотвращения этой гибели: даже это предположение ни в какой степени не было бы несовместимым с абсолютно совершенной благостью. Все же можно подумать, что весь этот способ рассмотрения рассматриваемого предмета предполагает, что человечество находится в очень странном состоянии. И действительно, так оно и есть. Но не христианство поставило нас в это состояние. Всякий, кто рассмотрит многообразные страдания и крайнее нечестие мира; то, что лучшие имеют в себе великие изъяны, на которые они жалуются и которые пытаются исправить; но что большинство с возрастом становится все более распутным и развращенным; что даже моралисты считали нынешнее состояние состоянием наказания: и что земля, наше жилище, имеет вид гибели: всякий, говорю я, кто рассмотрит все это и некоторые другие очевидные вещи, сочтет, что у него мало оснований возражать против описания в Писании того, что человечество находится в состоянии деградации; против того, что это факт: как бы трудно он ни считал объяснить или даже сформировать отчетливое представление о поводах и обстоятельствах этого. Но то, что преступление наших прародителей было поводом для того, чтобы мы оказались в более невыгодном положении, является вещью, полностью и в частности аналогичной тому, что мы видим в повседневном ходе естественного провидения; как было показано, что восстановление мира через вмешательство Христа является таковым в общем.

VI. Особый способ, которым Христос вмешался в искупление мира, или Его служение как Посредника, в самом широком смысле, между Богом и человеком, представлен нам в Писании следующим образом. Он есть свет мира; открыватель воли Божьей в самом выдающемся смысле. Он есть искупительная жертва; Агнец Божий: и, поскольку Он добровольно принес Себя в жертву, Он именуется нашим Первосвященником. И, что кажется имеющим особый вес, Он заранее описан в Ветхом Завете под теми же характеристиками священника и искупительной жертвы. И хотя возражают, что все это лишь аллюзия на жертвы Моисеева закона, Апостол, напротив, утверждает, что закон имел тень будущих благ, а не самый образ вещей: и что священники, приносящие дары по закону, служат образу и тени небесного, как было внушено Моисею Богом, когда он приступал к совершению скинии. Ибо смотри, говорит Он, сделай все по образцу, показанному тебе на горе; т.е. левитское священство было тенью священства Христа; подобно тому как скиния, сделанная Моисеем, была согласно той, что была показана ему на горе. Священство Христа и скиния на горе были оригиналами; левитское священство было прообразом первого, а скиния, сделанная Моисеем, — копией второго. Учение этого послания, следовательно, ясно состоит в том, что законные жертвы были аллюзиями на великое и окончательное искупление, которое должно было быть совершено кровью Христа; а не то, что это было аллюзией на те. И ничто не может быть более ясным и определенным, чем следующий отрывок. Невозможно, чтобы кровь тельцов и козлов уничтожала грехи. Посему, входя в мир, Он говорит: жертвы и приношения, т.е. тельцов и козлов, Ты не восхотел, но тело уготовал Мне. Вот, иду исполнить волю Твою, Боже. По которой воле мы освящены через принесение тела Иисуса Христа однажды навсегда. И чтобы добавить еще один отрывок подобного рода: Христос однажды принес Себя в жертву, чтобы подъять грехи многих: и тем, кто ищет Его, Он явится во второй раз без греха; т.е. не подъяв греха, как Он сделал при Своем первом пришествии, будучи жертвой за него; не имея наших беззаконий снова возложенными на Него, не будучи более жертвой за грех: — тем, кто ищет Его, Он явится во второй раз без греха, для спасения. И вдохновенные авторы вовсе не ограничиваются этим способом выражения относительно удовлетворения Христа; но провозглашают эффективность того, что Он сделал и претерпел за нас, дополнительную и выходящую за рамки простого наставления, примера и правления, в большом разнообразии выражений: что Иисус должен умереть за народ, иудеев: и не только за народ, но чтобы также, явно силой Своей смерти, собрать воедино рассеянных чад Божьих: что Он пострадал за грехи, праведник за неправедных: что Он отдал Свою жизнь, Себя, в выкуп: что мы куплены, куплены дорогой ценой: что Он искупил нас Своей кровью: искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою: что Он наш адвокат, заступник и умилостивление: что Он был совершен, или доведен до совершенства, через страдания; и, будучи таким образом усовершенствован, Он стал автором спасения: что Бог во Христе примирил с Собою мир; смертью Своего Сына, крестом; не вменяя им преступлений их: и, наконец, что смертью Он лишил силы имеющего державу смерти. Христос, таким образом смиривший Себя и ставший послушным даже до смерти, и смерти крестной; Бог также превознес Его и дал Ему имя, которое выше всякого имени: предал все в Его руки: отдал весь суд Ему; дабы все чтили Сына, как чтут Отца. Ибо, достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость, и крепость, и честь, и славу, и благословение. И всякое создание, находящееся на небе и на земле, слышал я, говорящее: благословение и честь, и слава, и держава Сидящему на престоле и Агнцу во веки веков.

Эти отрывки Писания, по-видимому, охватывают и выражают главные части служения Христа как Посредника между Богом и человеком, настолько, я имею в виду, насколько природа этого Его служения открыта; и богословы обычно рассматривают его под тремя заголовками.

Во-первых, Он был, по преимуществу, Пророком: тем Пророком, Который должен был прийти в мир, чтобы возвестить божественную волю. Он заново провозгласил закон природы, который люди исказили; и само знание о котором в некоторой степени было утрачено среди них. Он учил человечество, учил нас авторитетно, целомудренно, праведно и благочестиво жить в нынешнем веке, в ожидании будущего суда Божьего. Он подтвердил истинность этой нравственной системы природы и дал нам дополнительные доказательства ее; доказательства свидетельства. Он отчетливо открыл способ, которым Бог желает, чтобы Ему поклонялись, эффективность покаяния, а также награды и наказания будущей жизни. Таким образом, Он был пророком в смысле, в каком никто другой никогда не был. К чему следует добавить, что Он дал нам совершенный пример, чтобы мы следовали по Его стопам.

Во-вторых, Он имеет царство, которое не от мира сего. Он основал Церковь, чтобы она была для человечества постоянным напоминанием о религии и приглашением к ней; с которой Он обещал быть всегда, даже до скончания века. Он осуществляет невидимое правление над ней, Сам и через Своего Духа: над той ее частью, которая воинствует здесь на земле, правление дисциплины, к совершению святых, на созидание тела Его: доколе все придем в единство веры и познания Сына Божьего, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова. Членами этой Церкви являются все люди, рассеянные по всему миру, которые живут в послушании Его законам. Для них Он пошел приготовить место и придет снова, чтобы принять их к Себе, чтобы, где Он, там и они были; и царствовали с Ним во веки веков: а также чтобы совершить отмщение не знающим Бога и не покоряющимся Его Евангелию.

Против этих частей служения Христа я не нахожу никаких возражений, кроме тех, которые полностью опровергнуты в начале этой главы.

Наконец, Христос принес Себя в искупительную жертву и совершил умилостивление за грехи мира; что упоминается последним в связи с тем, что против этого возражают. Жертвы умилостивления были заповеданы иудеям и существовали у большинства других народов по традиции, первоисточником которой, вероятно, было откровение. И они постоянно повторялись, как по случаю, так и по наступлении установленных времен: и составляли большую часть внешней религии человечества. Но теперь однажды к концу века Христос явился для уничтожения греха жертвою Своею. Эта жертва была в высшей степени и с самым широким влиянием той эффективности для получения прощения грехов, которую, как можно предположить, язычники считали присущей своим жертвам, и которой иудейские жертвы действительно обладали в некоторой степени и в отношении некоторых лиц.

Как и каким именно образом она имела эту эффективность, не было недостатка в людях, которые пытались объяснить: но я не нахожу, чтобы Писание объясняло это. Мы, по-видимому, находимся в большом неведении относительно того, каким образом древние понимали совершение умилостивления, т.е. получение прощения через жертвы. И если Писание, как, несомненно, оно и сделало, оставило этот вопрос об удовлетворении Христа таинственным, оставило в нем нечто неоткрытым, все догадки об этом должны быть, если не явно абсурдными, то, по крайней мере, неопределенными. И никто не имеет оснований жаловаться на недостаток дальнейшей информации, если только не может доказать свое право на нее.

Некоторые пытались объяснить эффективность того, что Христос сделал и претерпел за нас, сверх того, что санкционировало Писание: другие, вероятно, потому что не могли объяснить это, были склонны отвергнуть это и ограничить Его служение как Искупителя мира Его наставлением, примером и правлением церковью. В то время как учение Евангелия, по-видимому, состоит не только в том, что Он учил эффективности покаяния, но и сделал его эффективным, каким оно является, тем, что Он сделал и претерпел за нас: что Он получил для нас благо того, что наше покаяние принимается к вечной жизни: не только то, что Он открыл грешникам, что они способны к спасению и как они могут его получить; но, более того, что Он поставил их в эту способность к спасению тем, что Он сделал и претерпел за них; поставил нас в способность избежать будущего наказания и получить будущее счастье. И наша мудрость заключается в том, чтобы с благодарностью принять это благо, выполняя условия, на которых оно предлагается, с нашей стороны, не споря о том, как оно было получено с Его стороны. Ибо,

VII. Поскольку мы не знаем, какими средствами наказание в будущем состоянии последовало бы за нечестием в этом: ни каким образом оно было бы наложено, если бы не было предотвращено; ни всех причин, по которым его наложение было бы необходимо, ни особой природы того состояния счастья, которое Христос пошел приготовить для Своих учеников: и поскольку мы не знаем, насколько что-либо, что мы могли бы сделать, само по себе было бы эффективно для предотвращения того наказания, которому мы были подвержены, и восстановления того счастья, которое мы утратили; совершенно очевидно, что мы не являемся судьями, до откровения, был ли необходим посредник или нет, чтобы достичь этих целей: предотвратить это будущее наказание и привести человечество к конечному счастью их природы. По тем же самым причинам, при допущении необходимости посредника, мы не являемся судьями, до откровения, о всей природе Его служения, или о различных частях, из которых оно состоит; или о том, что было уместно и необходимо назначить Ему для достижения целей божественного Провидения в этом назначении. Отсюда следует, что возражать против целесообразности или полезности отдельных вещей, открытых как совершенные или претерпенные Им, потому что мы не видим, как они способствовали этим целям, в высшей степени абсурдно. И все же нет ничего более обычного, чем встретить этот абсурд. Если заранее признается, что мы не являемся судьями в этом деле, очевидно, что никакое возражение не может быть выдвинуто с какой-либо тенью разума против какой-либо отдельной части посреднического служения Христа, открытой в Писании, пока не будет положительно показано, что она не является необходимой или способствующей достижению поставленных целей; или что она сама по себе неразумна.

Существует одно возражение против удовлетворения Христа, которое выглядит как имеющее этот положительный характер: что доктрина о Его назначении пострадать за грехи мира представляет Бога как безразличного к тому, наказывает ли Он невинных или виновных. Теперь из вышеприведенных наблюдений мы можем увидеть крайнюю слабость всех таких возражений; и (хотя совершенно точно, что все, кто их выдвигает, не видят следствия) что они заключают против всего первоначального устройства природы Богом и всего повседневного хода божественного Провидения в управлении миром (т.е. против всей системы теизма и всего понятия религии) точно так же, как и против христианства. Ибо мир — это устройство или система, части которой имеют взаимную связь друг с другом: и существует план вещей, постепенно осуществляемый, называемый ходом природы, для осуществления которого Бог назначил нам, различными способами, вносить свой вклад. И когда в повседневном ходе естественного провидения назначено, чтобы невинные люди страдали за ошибки виновных, это подлежит точно такому же возражению, как и случай, который мы сейчас рассматриваем. Бесконечно большая важность того назначения христианства, против которого возражают, не мешает ему быть, как это явно и есть, назначением того же самого рода, примеры которого мир дает нам ежедневно. Более того, если бы в этом возражении была хоть какая-то сила, оно было бы сильнее, в одном отношении, против естественного провидения, чем против христианства: потому что при первом мы во многих случаях принуждены, и даже вынуждены, хотим мы того или нет, страдать за ошибки других; тогда как страдания Христа были добровольными.

То, что мир находится под праведным правлением Бога, действительно подразумевает, что в конечном итоге, и в целом, каждый получит по своим личным заслугам: и общее учение всего Писания состоит в том, что это будет завершением божественного правления. Но во время прогресса, и, насколько мы знаем, даже ради завершения этой нравственной схемы, викарные наказания могут быть уместны и абсолютно необходимы. Люди своими глупостями ввергают себя в крайнее бедствие; в трудности, которые были бы для них абсолютно фатальными, если бы не вмешательство и помощь других. Бог повелевает законом природы, чтобы мы оказывали им эту помощь во многих случаях, когда мы не можем сделать это без очень больших мучений, труда и страданий для самих себя. Мы видим, в каком разнообразии способов страдания одного человека способствуют облегчению другого: и как, или какими конкретными средствами, это происходит, или следует из устройства и законов природы, которые попали в поле нашего зрения: и, будучи привычными к этому, люди не шокированы этим. Таким образом, причина того, что они настаивают на возражениях вышеуказанного рода против удовлетворения Христа, заключается либо в том, что они вообще не считают установленные и единообразные назначения Бога Его назначениями; либо же они забывают, что викарное наказание — это провиденциальное назначение повседневного опыта. И затем, из-за того, что они не знакомы с более общими законами природы или божественного правления над миром и не видят, как страдания Христа могли способствовать искуплению его, если не через произвольную и тираническую волю, они заключают, что Его страдания не могли способствовать этому никаким иным образом. И все же то, что часто приводилось в оправдание этой доктрины, даже из очевидной естественной склонности этого метода нашего искупления; его склонности оправдать авторитет законов Божьих и удержать Его тварей от греха; это никогда еще не было опровергнуто и, я думаю, явно неопровержимо: хотя я далек от того, чтобы считать это объяснением всего дела. Но, не принимая это во внимание, из вышеприведенных наблюдений в изобилии следует, что это возражение является возражением не против христианства, а против всего общего устройства природы. И если бы его нужно было рассматривать как возражение против христианства, или рассматривая его как оно есть, возражение против устройства природы; оно сводится в заключении не более чем к этому, что божественное назначение не может быть необходимым или целесообразным, потому что возражающий не усматривает его таковым: хотя он должен признать, что природа дела такова, что делает его неспособным судить, так ли это или нет; или видеть его необходимым, даже если бы оно было таковым!

Действительно, разумным людям требуется большое терпение, чтобы видеть, как люди спорят таким образом: возражая против достоверности таких частных вещей, открытых в Писании, что они не видят их необходимости или целесообразности. Ибо хотя это в высшей степени правильно и является самым благочестивым упражнением нашего разума — исследовать с должным благоговением цели и причины божественных устроений: однако, когда эти причины скрыты, аргументировать из нашего невежества, что такие устроения не могут быть от Бога, бесконечно абсурдно. Самоуверенность этого рода возражений кажется почти теряющейся в их глупости. И глупость их еще больше, когда они выдвигаются, как это обычно бывает, против вещей в христианстве, аналогичных или подобных тем естественным устроениям Провидения, которые являются предметом опыта. Пусть разум будет соблюден: и если какая-либо часть описания в Писании искупления мира Христом может быть показана как действительно противоречащая ему, пусть Писание, во имя Божье, будет оставлено. Но пусть такие бедные твари, как мы, не продолжают возражать против бесконечной схемы, что мы не видим необходимости или полезности всех ее частей, и называть это рассуждением; и, что еще больше усиливает абсурдность в данном случае, частей, в которых мы не участвуем активно. Ибо стоит упомянуть,

Наконец, что не только разум дела, но и вся аналогия природы должны учить нас не ожидать получения такой же информации относительно божественного поведения, как относительно нашего собственного долга. Бог наставляет нас опытом (ибо не разум, а опыт наставляет нас), какие хорошие или дурные последствия последуют от нашего действия тем или иным образом: и этим Он направляет нас, как мы должны вести себя. Но, хотя мы достаточно наставлены для обычных целей жизни: все же это лишь почти бесконечно малая часть естественного провидения, в которую мы вообще посвящены. То же самое и с откровением. Доктрина о посреднике между Богом и человеком, против которой возражают, что целесообразность некоторых вещей в ней не понята, относится только к тому, что было сделано со стороны Бога в назначении и со стороны Посредника в исполнении его. Ибо то, что требуется от нас вследствие этого милостивого устроения, — это другой предмет, в котором никто не может жаловаться на недостаток информации. Устройство мира и естественное правление Бога над ним — все это тайна, такая же, как и христианское устроение. И все же под первым Он дал людям все, относящееся к жизни; а под другим — все, относящееся к благочестию. И можно добавить, что нет ничего трудного для объяснения в любой из обычных заповедей христианства: хотя если бы и было, несомненно, божественного повеления вполне достаточно, чтобы возложить на нас сильнейшие обязательства к послушанию. Но факт в том, что причины всех христианских заповедей очевидны. Положительные установления явно необходимы для поддержания и распространения религии среди человечества. И наш долг перед Христом, внутреннее и внешнее поклонение Ему; эта часть религии Евангелия явно проистекает из того, что Он сделал и претерпел, Его власти и владычества, и отношения, в котором, как открыто, Он находится к нам.

ГЛАВА VI. ОТСУТСТВИЕ УНИВЕРСАЛЬНОСТИ В ОТКРОВЕНИИ; И ПРЕДПОЛАГАЕМАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ЕГО.

Некоторыми людьми высказывалось мнение, что если доказательства откровения кажутся сомнительными, это само по себе превращается в позитивный аргумент против него: потому что нельзя предположить, что, если бы оно было истинным, оно было бы оставлено существовать на сомнительных доказательствах. И возражение против откровения, основанное на его неуниверсальности, часто выдвигается как имеющее большой вес.

Слабость этих мнений может быть показана путем наблюдения за предположениями, на которых они основаны: которые на самом деле таковы; что нельзя думать, будто Бог даровал бы нам хоть какое-то благо, если не в той степени, в какой мы думаем, что Он мог бы, и которая, как мы воображаем, была бы наиболее выгодной для нас; а также что нельзя думать, будто Он даровал бы благо одним, если не даровал бы то же самое всем; предположения, которые, как мы находим, противоречат не нескольким примерам в естественном правлении миром Богом, а общей аналогии природы в целом.

Людям, которые говорят о доказательствах религии как о сомнительных и об этой предполагаемой сомнительности как о позитивном аргументе против нее, следует предложить рассмотреть, каковы те доказательства, на основании которых они действуют в отношении своих временных интересов. Не только чрезвычайно трудно, но во многих случаях абсолютно невозможно сбалансировать удовольствие и боль, удовлетворение и беспокойство, чтобы иметь возможность сказать, на какой стороне избыток. Существуют подобные трудности и невозможности в принятии должных поправок на изменение темперамента и вкуса, на пресыщение, отвращение, плохое здоровье: любое из которых делает людей неспособными наслаждаться после того, как они получили то, чего так страстно желали. Бесчисленны также случайности, помимо той одной — безвременной смерти, которые могут даже вероятно расстроить самые хорошо продуманные планы: и часто видно, что против них выдвигаются сильные возражения, которые нельзя устранить или опровергнуть, но которые кажутся перевешенными доводами с другой стороны; так что определенные трудности и опасности преследования каждый считает справедливо игнорируемыми из-за кажущихся больших преимуществ в случае успеха, хотя вероятность его невелика. Наконец, каждый замечает нашу подверженность, если мы не начеку, быть обманутыми ложью людей и ложными проявлениями вещей: и эта опасность должна быть значительно увеличена, если внутри есть сильная предвзятость, скажем, от потакания страсти, в пользу обмана. Отсюда возникает та великая неопределенность и сомнительность доказательства, в чем действительно состоят наши временные интересы; каковы наиболее вероятные средства достижения их; и будут ли эти средства в конечном итоге успешными. И существует бесчисленное множество примеров в повседневном ходе жизни, в которых все люди считают разумным вступать в преследования, хотя вероятность успеха значительно против них; и делать для себя такие приготовления, в которых, как можно предположить, они могут иметь нужду, хотя ясная признанная вероятность состоит в том, что они никогда не будут иметь.

Те, кто считает возражение против откровения, основанное на том, что его свет не является универсальным, весомым, должны заметить, что Автор природы в бесчисленных случаях дарует то одним, чего не дарует другим, которые, по-видимому, в равной степени нуждаются в этом. Действительно, Он, по-видимому, дарует все Свои дары с самым беспорядочным разнообразием среди тварей одного и того же вида: здоровье и силу, способности к благоразумию и знанию, средства к совершенствованию, богатство и все внешние преимущества. Поскольку не найдено двух людей с точно одинаковыми формой и чертами лица; так вероятно, что нет двух с точно одинаковыми конституцией, темпераментом и положением в отношении благ и зол жизни. Тем не менее, несмотря на эти неопределенности и разнообразия, Бог осуществляет естественное правление над миром; и существует такая вещь, как разумное и неразумное устроение жизни в отношении нашего здоровья и наших дел под этим Его естественным правлением.

Поскольку ни иудейское, ни христианское откровение не были универсальными; и поскольку они были дарованы большей или меньшей части мира в разное время; так точно и в разное время оба откровения имели разные степени доказательств. Иудеи, жившие во время череды пророков, то есть от Моисея до после Плена, имели более высокие доказательства истинности своей религии, чем те, кто жил в промежутке между последним упомянутым периодом и пришествием Христа. И первые христиане имели более высокие доказательства чудес, совершенных в подтверждение христианства, чем те, что имеем мы сейчас. Они также имели сильное презумптивное доказательство его истинности, возможно, гораздо большей силы, в плане аргументации, чем многие думают, от которого у нас осталось очень мало; я имею в виду презумптивное доказательство его истинности, исходящее из влияния, которое оно имело на жизни большинства его исповедников. И мы, или будущие поколения, возможно, можем иметь доказательство его, которого они не могли иметь, из соответствия между пророческой историей и состоянием мира и христианства.

И далее: если бы мы предположили, что доказательства, которые некоторые имеют о религии, сводятся к немногим большему, чем видение того, что она может быть истинной; но что они остаются в больших сомнениях и неопределенностях как относительно ее доказательств, так и ее природы, и в больших недоумениях относительно правила жизни: другие имеют полное убеждение в истинности религии, с отчетливым знанием своего долга; и другие по отдельности имеют все промежуточные степени религиозного света и доказательств, которые лежат между этими двумя — если мы поставим случай, что на данный момент предполагалось, что откровение должно быть не более чем малым светом посреди мира, сильно охваченного, несмотря на него, невежеством и тьмой: что определенные мерцания этого света должны простираться и направляться на отдаленные расстояния таким образом, чтобы те, кто действительно приобщался к нему, не различали, откуда он изначально исходил: что некоторые в более близком положении к нему должны иметь его свет затемненным и, разными способами и степенями, перехваченным: и что другие должны быть помещены в сферу его более ясного влияния и быть гораздо более оживленными, ободренными и направляемыми им; но все же что даже для них он должен быть не более чем светом, сияющим в темном месте: все это было бы совершенно единообразно и в духе поведения Провидения в распределении других Его благословений. Если бы фактом дела действительно было то, что некоторые не получили никакого света от Писания; как многие века и страны в языческом мире: что другие, хотя они и имели, посредством него, принуждение к естественной религии на своей совести, все же никогда не имели подлинного откровения Писания, с его реальными доказательствами, предложенного к их рассмотрению; и древние персы и современные магометане могут, возможно, быть примерами людей в ситуации, несколько похожей на эту; что другие, хотя они и имели Писание, представленное им как божественное откровение, все же имели его с системой и доказательствами христианства настолько интерполированными, система настолько искаженной, доказательства настолько смешанными с ложными чудесами, что это оставляет ум в крайнем сомнении и неопределенности относительно всего; что может быть состоянием некоторых вдумчивых людей в большинстве тех наций, которые называют себя христианскими: и, наконец, что другие имели христианство, предложенное им в его подлинной простоте и с его надлежащими доказательствами, как люди в странах и церквях гражданской и христианской свободы; но что даже эти люди оставлены в большом невежестве во многих отношениях и отнюдь не имеют света, предоставленного им достаточно, чтобы удовлетворить их любопытство, но только чтобы регулировать их жизнь, научить их их долгу и поощрить их в тщательном исполнении его. Я говорю, если бы мы предположили это в некотором роде общим верным описанием степеней нравственного и религиозного света и доказательств, которые предполагалось предоставить человечеству, и того, какова была и есть на самом деле их ситуация в их нравственной и религиозной роли; не было бы ничего во всем этом невежестве, сомнительности и неопределенности, во всех этих разнообразиях и предполагаемых невыгодах одних по сравнению с другими, касающихся религии, чего нельзя было бы сопоставить с явными аналогиями в естественных устроениях Провидения в настоящее время, рассматривая себя просто в нашей временной роли.

В этом нет ничего шокирующего или того, что казалось бы обременительным для нравственного правления в природе, если мы действительно будем помнить, что с каждым поступят справедливо: вместо того чтобы забывать об этом или сводить на нет, признав это на словах. Всякая тень несправедливости и, по сути, все суровые проявления в этой разнообразной экономии Провидения исчезли бы, если бы мы помнили, что будет сделано всякое милосердное допущение и от каждого потребуется не более того, что можно было справедливо ожидать от него, исходя из обстоятельств, в которых он оказался, а не того, что можно было бы ожидать, если бы он оказался в других обстоятельствах: то есть, на языке Писания, что каждый человек будет принят в соответствии с тем, что он имел, а не в соответствии с тем, чего он не имел. Это, однако, никоим образом не означает, что положение всех людей здесь одинаково выгодно в отношении будущего. И то, что Провидение намеревается поместить некоторых в большую тьму в отношении религиозного знания, не является большей причиной, по которой они не должны стремиться выбраться из этой тьмы, а другие — вывести их из нее, чем то, почему невежественные и медлительные люди в вопросах другого знания не должны стремиться учиться или не должны быть наставляемы.

Не является неразумным предположить, что тот же мудрый и благой принцип, каким бы он ни был, который расположил Автора природы создать различные виды и порядки существ, расположил его также поместить существ подобных видов в различные ситуации. И что тот же принцип, который расположил его создать существ с различными нравственными способностями, расположил его также поместить существ с подобными нравственными способностями в различные религиозные ситуации; и даже одних и тех же существ — в различные периоды их бытия. Объяснение или причина этого также, скорее всего, являются объяснением того, почему устройство вещей таково, что существа, обладающие нравственной природой или способностями, на протяжении значительной части той длительности, в течение которой они являются живыми деятелями, вовсе не являются субъектами морали и религии, но постепенно становятся таковыми, и становятся таковыми все больше и больше, постепенно от детства до зрелого возраста.

В чем именно заключается объяснение или причина этих вещей, мы должны пребывать в глубоком неведении, хотя бы потому, что мы так мало знаем даже о нашем собственном случае. Наше нынешнее состояние, возможно, является следствием чего-то прошлого, о чем мы совершенно не осведомлены: так же как оно имеет отношение к чему-то грядущему, о чем мы знаем едва ли больше, чем необходимо для практики. Система или устройство по своему понятию подразумевает разнообразие; а такая сложная система, как этот мир, — очень большое разнообразие. Так что, если бы откровение было всеобщим, все же, из-за различных способностей людей к пониманию, из-за различной продолжительности их жизни, их различного воспитания и других внешних обстоятельств, а также из-за их различия в темпераменте и телесном устройстве, их религиозные ситуации были бы весьма различными, и невыгодное положение некоторых по сравнению с другими, возможно, было бы столь же значительным, как и в настоящее время. Истинное объяснение, каким бы оно ни было, почему человечество, или такая часть человечества, помещено в это состояние невежества, должно считаться также истинным объяснением нашего дальнейшего невежества, в незнании причин, почему или откуда это происходит, что они помещены в это состояние.

Следующие практические размышления могут заслужить серьезного рассмотрения теми лицами, которые считают обстоятельства человечества или свои собственные, в вышеупомянутых отношениях, основанием для жалоб.

Во-первых, то, что доказательства религии не кажутся очевидными, может составлять одну конкретную часть испытания некоторых людей в религиозном смысле: поскольку это дает простор для добродетельного упражнения или порочного пренебрежения их разумом при исследовании или неисследовании этих доказательств. По-видимому, нет никакой возможной причины, почему мы не можем находиться в состоянии нравственного испытания (пробации) в отношении упражнения нашего разума по предмету религии, так же как мы находимся в отношении нашего поведения в обычных делах. Первое в такой же степени находится в нашей власти и выборе, как и второе. И я полагаю, следует считать установленным, что тот же характер, тот же внутренний принцип, который после того, как человек убедился в истинности религии, делает его послушным ее предписаниям, — если бы он не был так убежден, побудил бы его к исследованию ее, как только ее система и доказательства были бы предложены его вниманию: и что в последнем состоянии его исследование было бы с беспристрастностью, серьезностью и заботливостью, соразмерными тому, каково его послушание в первом. И как невнимательность, небрежность, отсутствие всякой серьезной заботы о деле такого рода и такой важности, когда оно предлагается вниманию людей, является, до четкого убеждения в его истинности, такой же реальной испорченностью и распущенностью, как пренебрежение религиозной практикой после такого убеждения: так активная забота о нем и честное беспристрастное рассмотрение его доказательств до такого убеждения является столь же реальным упражнением нравственно правильного темперамента, как и религиозная практика после. Таким образом, то, что религия не является интуитивно истинной, а является предметом дедукции и вывода; что убеждение в ее истинности не навязывается каждому, а оставлено на то, чтобы некоторые могли прийти к нему путем внимательного изучения предпосылок; это в такой же мере составляет религиозное испытание, в такой же мере предоставляет сферу, простор, возможность для правильного и неправильного поведения, как и что-либо другое. И их манера обращения с этим предметом, когда он представлен им, показывает, что у них на сердце, и является проявлением этого.

Во-вторых, представляется столь же очевидным, хотя на это обращают не так много внимания, что если при рассмотрении религии ее доказательства покажутся кому-либо сомнительными в высшей степени, какую только можно предположить, даже эти сомнительные доказательства, тем не менее, поставят их в общее состояние испытания в нравственном и религиозном смысле. Ибо, предположим, человек действительно сомневается, не оказал ли ему такой-то человек величайшую услугу; или не зависят ли все его временные интересы от этого человека; никто, у кого есть хоть какое-то чувство благодарности и благоразумия, не мог бы считать себя в той же ситуации в отношении такого человека, как если бы у него не было такого сомнения. По правде говоря, столь же справедливо сказать, что уверенность и сомнение — одно и то же, как и сказать, что упомянутые ситуации оставили бы человека столь же свободным в плане благодарности или благоразумия, как если бы он был уверен, что не получал никакой услуги от такого человека; или что он никоим образом не зависел от него. Таким образом, хотя доказательства религии, которые предоставлены некоторым людям, могут быть немногим больше того, что им дано видеть, — что система христианства или религии в целом является допустимой и заслуживающей доверия; это должно по всей логике породить серьезное практическое опасение, что она может быть истинной. И даже это даст повод для упражнения в религиозном ожидании и размышлении, для нравственной решимости и самообладания; потому что опасение, что религия может быть истинной, так же реально налагает на людей обязательства, как и полное убеждение в том, что она истинна. Это дает повод и мотивы для дальнейшего рассмотрения важного предмета; для внимательного сохранения в своем уме общего неявного чувства, что они могут находиться под божественным нравственным правлением, благоговейной заботы о религии, будь то естественной или открытой. Такое опасение должно обратить взоры людей к каждой степени нового света, который может быть получен, с какой бы стороны он ни исходил; и побудить их тем временем воздерживаться от всех аморальных поступков и жить в добросовестном исполнении каждой обычной добродетели. Особенно они обязаны держаться на величайшем расстоянии от всякого распутного кощунства, ибо сама природа дела запрещает это; и относиться с высочайшим почтением к предмету, от которого зависят весь их собственный интерес и бытие, и судьба природы. Такое поведение и активное стремление поддерживать в себе этот темперамент — это дело, долг и мудрость тех лиц, которые жалуются на сомнительность религии: это то, к чему они имеют самые надлежащие обязательства. И такое поведение является проявлением того характера, который практика всех отдельных обязанностей религии, исходя из полного убеждения в ее истинности, является проявлением и имеет тенденцию улучшать в других, и имеет тенденцию улучшать в них: в других, я говорю, кому Бог даровал такое убеждение. Более того, учитывая бесконечную важность религии, как открытой, так и естественной, я думаю, можно сказать в целом, что всякий, кто тщательно взвесит этот вопрос, может увидеть, что нет такой большой разницы, как обычно воображают, между тем, что по логике должно быть правилом жизни для тех лиц, которые полностью убеждены в ее истинности, и для тех, кто имеет лишь серьезное сомневающееся опасение, что она может быть истинной. Их надежды, страхи и обязательства будут в различной степени: но, поскольку предмет их надежд и страхов один и тот же, так и предмет их обязательств, то, что они обязаны делать и от чего воздерживаться, не так уж сильно отличается.

Следует далее заметить, что благодаря характеру понимания или ситуации влияния в мире некоторые люди имеют возможность причинить бесконечно больше вреда или добра, подавая пример кощунства и явного пренебрежения ко всей религии, или, напротив, серьезного, хотя, возможно, и сомневающегося, опасения ее истинности и благоговейного отношения к ней при этой сомнительности; чем они могут сделать, действуя хорошо или плохо во всех обычных отношениях между людьми. Следовательно, они несут высочайшую ответственность за поведение, которое, как они могут легко предвидеть, имеет такое значение и в котором совершенно очевидно есть правильное и неправильное; даже допуская, что доказательства религии столь же сомнительны, как утверждается.

Основанием этих наблюдений и тем, что делает их справедливыми и истинными, является то, что сомнение неизбежно подразумевает некоторую степень доказательств того, в чем мы сомневаемся. Ибо никто не стал бы сомневаться в истинности ряда фактов, находящихся в таких-то обстоятельствах, которые случайно пришли бы ему в голову и о которых у него не было бы никаких доказательств вообще. И хотя в случае равного шанса, и когда, следовательно, мы находимся в сомнении, мы на обычном языке сказали бы, что у нас нет никаких доказательств ни для одной из сторон; все же та ситуация вещей, которая делает это равным шансом и не более того, что такое событие произойдет, делает этот случай эквивалентным всем другим, где есть такие доказательства по обе стороны вопроса, которые оставляют ум в сомнении относительно истины. Действительно, во всех этих случаях нет больше доказательств на одной стороне, чем на другой; но есть (что эквивалентно) гораздо больше для любой из них, чем для истинности ряда фактов, которые приходят в голову случайно. Таким образом, во всех этих случаях сомнение в такой же мере предполагает доказательства в низших степенях, как вера предполагает высшие, а уверенность — еще более высокие. Любой, кто немного обратит внимание на природу доказательств, легко продолжит это наблюдение и увидит, что между отсутствием доказательств вообще и той степенью, которая дает основание для сомнения, существует столько же промежуточных степеней, сколько между той степенью, которая является основанием для сомнения, и демонстрацией. И хотя у нас нет способностей различать эти степени доказательств с какой-либо точностью; все же, по мере того как они распознаются, они должны влиять на нашу практику. Столь же реальным несовершенством в нравственном характере является не руководствоваться в практике низшей степенью доказательств, когда она распознана, как и в разуме — не распознавать ее. И как во всех предметах, которые люди рассматривают, они распознают низшие, так же как и высшие степени доказательств, соразмерно своей способности понимания; так и в практических предметах они руководствуются в практике низшими, так же как и высшими степенями их, соразмерно своей честности и добросовестности. И как соразмерно дефектам в понимании люди не склонны видеть низшие степени доказательств, находятся в опасности упустить из виду доказательства, когда они не являются яркими, и легко поддаются обману в таких случаях; так соразмерно испорченности сердца они кажутся способными удовлетворяться тем, что не обращают внимания в практике на доказательства, признанные реальными, если они не являются подавляющими. Из этого должно следовать, что сомнение относительно религии подразумевает такую степень доказательств для нее, которая, в сочетании с рассмотрением ее важности, несомненно налагает на людей обязательства, упомянутые ранее, иметь почтительное отношение к ней во всем своем поведении.

В-третьих, трудности, в которые вовлечены доказательства религии, на которые некоторые жалуются, являются не более справедливым основанием для жалоб, чем внешние обстоятельства искушения, в которых находятся другие; или чем трудности в практике ее после полного убеждения в ее истинности. Искушения делают наше состояние более совершенствующимся состоянием дисциплины, чем оно было бы в противном случае: поскольку они дают повод для более внимательного упражнения добродетельного принципа, что подтверждает и укрепляет его больше, чем более легкое или менее внимательное упражнение его могло бы. Спекулятивные трудности в этом отношении того же самого характера, что и эти внешние искушения. Ибо то, что доказательства религии не кажутся очевидными, для некоторых лиц является искушением отвергнуть ее без всякого рассмотрения; и поэтому требует такого внимательного упражнения добродетельного принципа, серьезно рассмотреть эти доказательства, для чего не было бы повода, если бы не такое искушение. И предполагаемая сомнительность ее доказательств, после того как она была в некотором роде рассмотрена, дает возможность нечестному уму сводить на нет и обманчиво скрывать от самого себя те доказательства, которые он мог бы видеть; а также для того, чтобы люди поощряли себя в пороке, из надежд на безнаказанность, хотя они ясно видят по крайней мере то, что эти надежды неопределенны. Подобным образом обычное искушение ко многим примерам глупости, которые заканчиваются временным позором и крахом, является основанием для надежды не быть обнаруженным и избежать наказания; то есть сомнительность доказательства заранее, что такое глупое поведение так закончится позором и крахом. Напротив, предполагаемая сомнительность в доказательствах религии призывает к более осторожному и внимательному упражнению добродетельного принципа, в честном подчинении себя должному влиянию любых реальных доказательств, хотя и сомнительных; и в добросовестной практике всей добродетели, хотя и при некоторой неопределенности, не может ли правление во вселенной быть таковым, что порок может избежать наказания. И в целом, искушение, понимая под этим словом меньшие соблазны к неправильному и трудности в исполнении нашего долга, так же как и большие; искушение, я говорю, как таковое и всякого рода и степени, поскольку оно вызывает некоторые добродетельные усилия, дополнительные к тем, которые в противном случае отсутствовали бы, не может не быть дополнительной дисциплиной и улучшением добродетели, так же как и испытанием ее в других смыслах этого слова. Так что то же самое объяснение следует дать, почему доказательства религии должны быть оставлены таким образом, чтобы требовать, у некоторых, внимательного, заботливого, возможно, болезненного упражнения их разума по этому поводу; как и почему другие должны быть помещены в такие обстоятельства, что практика ее обычных обязанностей, после полного убеждения в истинности ее, должна требовать внимания, заботы и усилий: или почему кажущаяся сомнительность должна быть позволена давать повод для искушения одним; как и почему внешние трудности и соблазны должны быть позволены давать повод для искушения другим. То же самое объяснение следует дать, почему одни должны быть упражняемы искушениями обоих этих видов; как и почему другие должны быть упражняемы последними в столь высоких степенях, как некоторые были, в частности, как были первоначальные христиане.

И не представляется никакой нелепости в предположении, что спекулятивные трудности, в которые вовлечены доказательства религии, могут составлять даже главную часть испытания некоторых лиц. Ибо, поскольку главными искушениями большинства людей в мире являются обычные мотивы к несправедливости, или необузданному удовольствию, или к жизни в пренебрежении религией, из-за того склада ума, который делает многих людей почти нечувствительными ко всему далекому, или что не является объектом их чувств; так есть другие лица без этой поверхностности темперамента, лица с более глубоким чувством того, что является невидимым и будущим; которые не только видят, но имеют общее практическое чувство, что то, что должно прийти, будет настоящим, и что вещи не менее реальны от того, что они не являются объектами чувств; и которые, из-за своего естественного сложения тела и темперамента, и из-за своего внешнего состояния, могут иметь малые искушения вести себя плохо, малую трудность в том, чтобы вести себя хорошо, в обычном течении жизни. Теперь, когда эти последние лица имеют четкое полное убеждение в истинности религии, без каких-либо возможных сомнений или трудностей, практика ее для них неизбежна, если только они не совершают постоянного насилия над своим собственным умом; и религия едва ли является для них большей дисциплиной, чем для существ в состоянии совершенства. Тем не менее, эти лица могут, возможно, нуждаться в нравственной дисциплине и упражнении в высшей степени, чем они имели бы при такой легкой практике религии. Или может быть необходимо, по причинам, неизвестным нам, чтобы они дали некоторое дальнейшее проявление того, каков их нравственный характер, творению Божьему, чем такая практика ее была бы. Таким образом, в большом разнообразии религиозных ситуаций, в которых помещены люди, то, что составляет, что главным образом и особенно составляет испытание, во всех смыслах, некоторых лиц, могут быть трудности, в которые вовлечены доказательства религии: и их главным и отличительным испытанием может быть то, как они будут вести себя во время и в отношении этих трудностей. Обстоятельства в ситуации людей в их временной способности, аналогичные в значительной мере этому в отношении религии, следует наблюдать. Мы находим, что некоторые лица помещены в такую ситуацию в мире, что их главная трудность в отношении поведения — это не делание того, что благоразумно, когда оно известно; ибо это, во многих случаях, так же легко, как и противоположное: но для некоторых главное упражнение — это припоминание и быть начеку против обманов, обманов, предположим, тех, кто вокруг них; против ложных проявлений разума и благоразумия. Для лиц в некоторых ситуациях главное упражнение в отношении поведения — это внимание, чтобы информировать себя, что является надлежащим, что является действительно разумной и благоразумной частью для действия.

[Четвертое.] Поскольку я до сих пор исходил из предположения, что неудовлетворенность людей доказательствами религии не связана с их небрежностью или предрассудками; следует добавить, с другой стороны, по всякому обычному разумению, и как то, что истина дела ясно требует, чтобы было добавлено, что такая неудовлетворенность, возможно, может быть связана с ними, возможно, может быть виной самих людей. Ибо,

Если есть какие-либо лица, которые никогда не брались искренне и всерьез за то, чтобы быть информированными в религии: если есть какие-либо, кто тайно желает, чтобы она не оказалась истинной; и менее внимательны к доказательствам, чем к трудностям, и более к возражениям, чем к тому, что говорится в ответ на них: эти лица вряд ли будут считаться на верном пути к тому, чтобы увидеть доказательства религии, даже если бы она была наиболее определенно истинной и способной быть доказанной сколь угодно полно. Если кто-либо приучает себя рассматривать этот предмет в манере веселья и спорта: если они обращают внимание на формы и представления, и неадекватные манеры выражения, вместо реальных вещей, подразумеваемых ими: (ибо знаки часто могут быть не более чем неадекватно выразительными вещей, обозначаемых ими:) или если они подставляют человеческие ошибки на место божественной истины; почему все или любая из этих вещей не могут помешать некоторым людям видеть те доказательства, которые действительно видятся другими; как подобный склад ума, в отношении предметов обычных спекуляций и практики, мешает, как мы находим по опыту, им достичь того знания и правильного понимания, в предметах обычных спекуляций и практики, которых достигают более честные и внимательные умы? И эффект будет тем же, происходит ли их пренебрежение серьезным рассмотрением доказательств религии и их косвенное поведение в отношении него от простой небрежности, или от более грубых пороков; или связано ли это с тем, что формы и образные манеры выражения, так же как ошибки, дают поводы для насмешек, когда вещи, подразумеваемые, и сама истина не дали бы. Люди могут предаваться шутливому настрою настолько, чтобы потерять всякое чувство поведения и благоразумия в мирских делах, и даже, как кажется, ослабить свою способность разума. И в целом, легкомыслие, небрежность, страсть и предрассудки действительно мешают нам быть правильно информированными в отношении обычных вещей: и они могут, подобным образом, и, возможно, в некотором дальнейшем провиденциальном смысле, в отношении нравственных и религиозных предметов: могут мешать доказательствам быть представленными перед нами и быть увиденными, когда они есть. Писание действительно провозглашает, что не каждый поймет. И не имеет значения, каким провиденциальным поведением это происходит: были ли доказательства христианства изначально и с умыслом помещены и оставлены так, чтобы те, кто желает уклониться от нравственных обязательств, не видели их; а честно мыслящие лица видели: или происходит ли это любыми другими средствами.

Далее: [Пятое.] Общее доказательство естественной религии и христианства, я думаю, лежит на уровне обычных людей: даже тех, чья большая часть времени, от детства до старости, занята обеспечением для себя и своих семей обычных удобств, возможно, предметов первой необходимости, жизни: тех, я имею в виду, этого ранга, кто вообще когда-либо думает о том, чтобы спрашивать о доказательствах или обращать на них внимание. Обычные люди, если бы они были так же серьезны в отношении религии, как в отношении своих временных дел, способны быть убежденными на реальных доказательствах, что есть Бог, который правит миром: и они чувствуют себя существами нравственной природы и подотчетными. И поскольку христианство полностью совпадает с этим их естественным чувством вещей, так они способны, не только быть убежденными, но быть приведенными к тому, чтобы видеть, что есть доказательства чудес, совершенных в подтверждение его, и многие кажущиеся исполнения пророчеств.

Это доказательство, хотя реальное и убедительное, подвержено возражениям и может быть сведено к трудностям; которые, однако, лица, способные не только говорить о них, но и действительно видеть их, способны также видеть насквозь: то есть не прояснять и отвечать на них, чтобы удовлетворить свое любопытство, ибо к такому знанию мы не способны в отношении ни одной вещи в природе; но способны видеть, что доказательство не теряется в этих трудностях или не разрушается этими возражениями. Но тогда тщательное исследование религии в отношении этих возражений, которое не может быть делом каждого человека, является делом довольно широкого охвата и, по своей природе, требует некоторого знания, так же как времени и внимания; чтобы увидеть, как выходят доказательства, при взвешивании одного с другим, и каков, в целом, их объем. Если лица, которые подбирают эти возражения у других и принимают как должное, что они имеют вес, по слову тех, от кого они получили их, или, часто пересказывая их, приходят к тому, чтобы видеть или воображать, что они видят, что они имеют вес; не подготовят себя к такому исследованию с компетентной степенью знания; или не уделят того времени и внимания предмету, которые, по его природе, необходимы для достижения такой информации: в этом случае они должны оставаться в сомнительности, невежестве или заблуждении: таким же образом, как они должны, в отношении обычных наук и дел обычной жизни, если они пренебрегают необходимыми средствами быть информированными в них.

Возможно, все еще будет возражено, что если бы принц или обычный господин послал указания слуге, он позаботился бы, чтобы они всегда несли определенные знаки, от кого они пришли, и чтобы их смысл был всегда ясен: так чтобы не было никакого возможного сомнения, если бы он мог помочь этому, относительно авторитета или значения их. Надлежащий ответ на все такого рода возражения заключается в том, что, где бы ни лежала ошибка, даже определенно мы не можем спорить так в отношении Того, кто является Правителем мира: и что он не предоставляет нам такой информации, в отношении наших временных дел и интересов, опыт обильно показывает.

Однако, есть полный ответ на это возражение, из самой природы религии. Причина, почему принц дал бы свои указания в этой ясной манере, заключается в том, что он абсолютно желает внешнего действия, сделанного, не заботясь о мотиве или принципе, на котором оно сделано: то есть он рассматривает только внешнее событие, или то, что вещь сделана; а не совсем, собственно говоря, делание ее, или действие. В то время как все морали и религии, состоящие исключительно в самом действии, нет никакого рода параллели между случаями. Но если принц считается рассматривающим только действие; то есть только желающим упражнять, или в каком-либо смысле доказать, понимание или лояльность слуги; он не всегда давал бы свои приказы в такой ясной манере. Может быть уместно добавить, что воля Божья, касающаяся морали и религии, может рассматриваться либо как абсолютная, либо как только условная. Если она абсолютная, она может быть только такой, что мы должны действовать добродетельно в таких данных обстоятельствах; а не что мы должны быть приведены к тому, чтобы действовать так, этим изменением наших обстоятельств. И если воля Божья таким образом абсолютна, то в нашей власти, в высшем и строжайшем смысле, делать или противоречить его воле; что является наиболее весомым соображением. Или его воля может рассматриваться только как условная, что если мы действуем так и так, мы будем вознаграждены: если иначе, наказаны: о которой условной воле Автора природы, все устройство ее предоставляет наиболее определенные примеры.

В целом: то, что мы находимся в состоянии религии, неизбежно подразумевает, что мы находимся в состоянии испытания: и достоверность того, что мы вообще находимся в таком состоянии, будучи допущенной, не представляется никакой особой трудности в предположении нашего испытания быть, именно таким, как оно есть, в тех отношениях, против которых выше возражается. Не представляется никакого притворства, из причины дела, сказать, что испытание не может справедливо быть чем-либо, кроме того, будут ли лица действовать соответственно определенной информации, или такой, которая не допускает места для сомнения; так чтобы не было никакой опасности неудачи, кроме как либо от их не обращения внимания на то, что они определенно знают, либо от подавляющей страсти, толкающей их действовать вопреки этому. Ибо, поскольку невежество и сомнение дают простор для испытания во всех смыслах, так же реально, как интуитивное убеждение или уверенность; и поскольку два первых должны быть отнесены на тот же счет, что и трудности в практике; нравственное испытание людей может также быть, будут ли они проявлять должную заботу, чтобы информировать себя путем беспристрастного рассмотрения, и впоследствии, будут ли они действовать, как требует случай, на доказательствах, которые они имеют, как бы сомнительны они ни были. И это, мы находим по опыту, часто является нашим испытанием, в нашей временной способности. Ибо информация, которая нам нужна в отношении наших мирских интересов, отнюдь не всегда дается нам автоматически, без всякой заботы с нашей стороны. И мы сильно подвержены самообману из-за внутренних тайных предрассудков, а также обманам других. Так что быть способным судить, что является благоразумной частью, часто требует многого и трудного рассмотрения. Затем, после того как мы судили как можно лучше, доказательства, на которых мы должны действовать, если мы хотим жить и действовать вообще, постоянно сомнительны в очень высокой степени. И устройство и течение мира на самом деле таковы, что недостаток беспристрастного рассмотрения того, что мы должны делать, и риск в экстравагантных курсах, потому что сомнительно, каков будет результат, часто естественно, то есть провиденциально, совершенно так же фатальны, как проступок, вызванный бездумной невнимательностью к тому, что мы определенно знаем, или пренебрежение им из-за подавляющей страсти.

Некоторые из наблюдений, сделанных здесь, могут вполне показаться странными, возможно, непонятными, многим добрым людям. Но если лица, ради которых они сделаны, думают так, (лица, которые возражают, как выше, и отбрасывают всякое внимание к религии под предлогом недостатка доказательств;) я желаю им рассмотреть снова, связано ли их мышление так с чем-либо непонятным в этих наблюдениях, или с их собственным отсутствием такого чувства религии и серьезной заботы о ней, как даже их состояние скептицизма по всей логике требует? Это должно быть навязано размышлению этих лиц, что наша природа и состояние неизбежно требуют от нас, в повседневном течении жизни, действовать на доказательствах гораздо более низких, чем то, что обычно называется вероятным: остерегаться, не только того, во что мы полностью верим, что произойдет, но также того, что мы считаем допустимым, может произойти; и вовлекаться в преследования, когда вероятность сильно против успеха, если даже это заслуживает доверия, что, возможно, мы можем преуспеть в них.

ГЛАВА VII. ЧАСТНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ХРИСТИАНСТВА.

Презумпции против откровения и возражения против общей схемы христианства и частных вещей, относящихся к нему, будучи устранены, остается рассмотреть, какие положительные доказательства мы имеем для истинности его; главным образом для того, чтобы увидеть, что аналогия природы предполагает в отношении этих доказательств и возражений против них: или увидеть, что есть, и позволено быть, ясным естественным правилом суждения и действия, в наших временных делах, в случаях, где мы имеем тот же род доказательств и тот же род возражений против них, что мы имеем в случае перед нами.

В доказательствах христианства представляется несколько вещей большого веса, не сводимых к главе, ни чудес, ни исполнения пророчеств, в обычном принятии слов. Но эти два являются его прямыми и фундаментальными доказательствами: и те другие вещи, как бы значительны они ни были, все же никогда не должны быть выдвигаемы отдельно от его прямых доказательств, но всегда должны быть соединены с ними. Таким образом, доказательства христианства будут длинной серией вещей, достигающей, как кажется, от начала мира до настоящего времени, большого разнообразия и охвата, принимая как прямые, так и побочные доказательства, и составляя, все они вместе, один аргумент. Убеждение, возникающее из этого рода доказательств, может быть сравнено с тем, что они называют эффектом, в архитектуре или других произведениях искусства; результат от большого числа вещей, так и так расположенных, и взятых в один взгляд. Я буду поэтому, во-первых, сделать некоторые наблюдения, относящиеся к чудесам и кажущимся исполнениям пророчеств; и рассмотреть, что аналогия предполагает, в ответ на возражения, выдвинутые против этих доказательств. И, во-вторых, я буду стремиться дать некоторое объяснение общего аргумента, теперь упомянутого, состоящего как из прямых, так и побочных доказательств, рассматриваемых как составляющие один аргумент: это будучи родом доказательств, на котором мы определяем большинство вопросов трудности, касающихся обычных фактов, заявленных как произошедшие, или кажущихся вероятными произойти; особенно вопросы, относящиеся к поведению.

Во-первых, я сделаю некоторые наблюдения над прямыми доказательствами христианства из чудес и пророчеств, и над возражениями, выдвинутыми против них.

I. Теперь следующие наблюдения, относящиеся к историческим доказательствам чудес, совершенных в подтверждение христианства, представляются имеющими большой вес.

1. Ветхий Завет предоставляет нам те же исторические доказательства чудес Моисея и пророков, что и обычной гражданской истории Моисея и царей Израиля; или, что и дел еврейского народа. И Евангелия и Деяния предоставляют нам те же исторические доказательства чудес Христа и апостолов, что и обычных дел, изложенных в них. Это, действительно, не могло бы быть утверждено ни одним разумным человеком, если бы авторы этих книг, подобно многим другим историкам, казались стремящимися к занимательной манере письма и, следовательно, перемежали чудеса в своих работах, на надлежащих расстояниях и по надлежащим поводам. Они могли бы оживить скучное повествование, развлечь читателя и привлечь его внимание. И то же самое объяснение естественно было бы дано им, как и речам и описаниям, данным такими авторами: то же самое объяснение, в некотором роде, как должно быть дано, почему поэты используют чудеса и знамения. Но факты, как чудесные, так и естественные, в Писании, изложены в простых неукрашенных повествованиях, и оба они представляются, во всех отношениях, стоящими на той же основе исторических доказательств.

Далее: некоторые части Писания, содержащие отчет о чудесах, вполне достаточных, чтобы доказать истинность христианства, цитируются как подлинные, с века, в котором они, как говорят, написаны, до настоящего: и никакие другие части их, существенные в настоящем вопросе, не опущены быть цитируемыми таким образом, чтобы предоставить какой-либо род доказательств их не подлинности. И, как обычная история, когда ставится под сомнение в каком-либо случае, может часто быть сильно подтверждена современными или последующими событиями, более известными и признанными; и как обычная история Писания, подобно многим другим, таким образом подтверждается; так же точно подтверждается и чудесная история его, не только в частных случаях, но и в целом. Ибо установление еврейской и христианской религий, которые были событиями, современными чудесам, описанным как совершенные в подтверждение обоих, или последующими им, эти события — именно то, что мы ожидали бы, при предположении, что такие чудеса были действительно совершены, чтобы подтвердить истинность этих религий. Эти чудеса являются удовлетворительным объяснением этих событий: для которых никакое другое удовлетворительное объяснение не может быть дано; ни какое-либо объяснение вообще, кроме того, что является чисто воображаемым и выдуманным.

Следует добавить, что наиболее очевидное, наиболее легкое и прямое объяснение этой истории, как она пришла к тому, чтобы быть написанной и быть принятой в мире как истинная история, заключается в том, что она действительно такова; и никакое другое объяснение ее не может быть легким и прямым. Теперь, хотя объяснение, совсем не очевидное, но очень надуманное и косвенное, может быть и часто является истинным объяснением дела, все же оно не может быть допущено на авторитете того, что оно утверждается. Простое предположение, допущение и возможность, когда противопоставляются историческим доказательствам, не доказывают ничего, кроме того, что исторические доказательства не являются демонстративными.

Справедливое следствие из всего этого, я думаю, заключается в том, что история Писания в целом должна быть допущена как аутентичная подлинная история, пока не будет выдвинуто что-то положительное, достаточное, чтобы опровергнуть ее. Ни один человек не будет отрицать, что следствие заключается в том, что она не может быть отвергнута или отброшена как не имеющая авторитета, пока не может быть доказано, что она не имеет его; даже если доказательства, теперь упомянутые для ее авторитета, были сомнительными. Эти доказательства могут быть противопоставлены историческими доказательствами с другой стороны, если таковые есть: или общая невероятность в вещах, описанных, или несоответствие в общем повороте истории, доказали бы, что она не имеет авторитета. Но поскольку, на первый взгляд дела, при первом и общем взгляде, появление таково, что это аутентичная история, она не может быть определена как фиктивная, без какого-либо доказательства того, что она таковая. Следующие наблюдения в поддержку этих, и совпадающие с ними, сильно подтвердят исторические доказательства истинности христианства.

2. Послания Павла, из природы эпистолярного письма, и более того, из того, что многие из них написаны не частным лицам, а церквям, несут в себе доказательства их подлинности, сверх того, что может быть в простом историческом повествовании, оставленном миру в целом. Это доказательство, соединенное с тем, которое они имеют в общем с остальной частью Нового Завета, представляется не оставляющим даже какого-либо частного притворства для отрицания их подлинности, рассматриваемой как обычный предмет факта, или критики: я говорю частного притворства, для отрицания его; потому что любой отдельный факт, такого рода и такой древности, может иметь общие сомнения, поднятые относительно него, из самой природы человеческих дел и человеческого свидетельства. Также следует упомянуть отдельное и частное доказательство подлинности послания, главным образом упоминаемого здесь, первого к Коринфянам; из манеры, в которой оно цитируется Климентом Римским, в послании его собственного к той церкви. Теперь эти послания предоставляют доказательство христианства, отделенное от всех других, которое, я думаю, является вещью веса; а также доказательство природы и рода, свойственного самому себе. Ибо,

В них автор заявляет, что он получил Евангелие в целом, и установление Причастия в частности, не от остальных апостолов, или совместно вместе с ними, но один, от самого Христа; которого он заявляет также, сообразно с историей в Деяниях, что он видел после его вознесения. Так что свидетельство Павла должно рассматриваться как отделенное от свидетельства остальных апостолов.

Он заявляет далее, что он был наделен силой совершать чудеса, как то, что было публично известно тем самым людям, говорит о частых и больших разнообразиях чудесных даров, как тогда существующих в тех самых церквях, к которым он писал; которые он упрекал за несколько нарушений, и где у него были личные противники. Он упоминает эти дары случайно, в наиболее легкой манере, и без усилий; путем упрека тем, кто имел их, за их неприличное использование их; и путем преуменьшения их, в сравнении с нравственными добродетелями. Короче говоря, он говорит этим церквям, об этих чудесных силах, в манере, в которой любой говорил бы другому о вещи, которая была так же знакома, и так же известна в общем им обоим, как что-либо в мире. И это, как было замечено несколькими лицами, конечно, очень значительная вещь.

3. Это признанный исторический факт, что христианство предложило себя миру и потребовало быть принятым, на основании утверждения, (то есть, как неверующие сказали бы, на основании притворства,) чудес, публично совершенных, чтобы подтвердить истинность его, в такой век; и что оно было фактически принято великими числами в тот самый век, и на исповедуемой вере в реальность этих чудес. И христианство, включая устроение Ветхого Завета, представляется отличающимся этим от всех других религий. Я имею в виду, что это не представляется случаем в отношении любой другой; ибо, конечно, не будет предполагаться, что лежит на каком-либо лице, доказать положительными историческими доказательствами, что это не так. Это никоим образом не представляется, что магометанство было впервые принято в мире на основе предполагаемых чудес, то есть публичных: ибо, поскольку откровение само по себе чудесно, всякое притворство к нему должно неизбежно подразумевать некоторое притворство чудес. И это известный факт, что оно было немедленно, в самом начале, распространено другими средствами. И как частные установления, будь то в язычестве или папизме, сказанные быть подтвержденными чудесами после того, как эти установления получили, не к цели: так, если бы было то, что могло быть названо историческим доказательством, что любое из них было введено предполагаемым божественным повелением, веримым быть подтвержденным чудесами; эти не были бы никоим образом параллельными. Ибо отдельные вещи такого рода легко объяснимы, после того как партии сформированы, и имеют власть в своих руках; и лидеры их в почитании у множества; и политические интересы смешаны с религиозными притязаниями, и религиозными различиями. Но до чего-либо такого рода, для нескольких лиц, и тех самого низкого ранга, все сразу, привлечь такие великие числа к новой религии, и заставить ее быть принятой на частных доказательствах чудес; это совсем другая вещь.

Я думаю, будет допущено любым честным противником, что факт, теперь упомянутый, принимая все обстоятельства, свойственен христианской религии. Однако, сам факт допущен, что христианство получило, то есть было исповедуемо быть принятым в мире, на вере в чудеса, немедленно в век, в котором, как говорят, те чудеса были совершены: или что это то, что его первые обращенные заявили бы, как причину для их принятия его. Не следует предполагать, что такие числа людей, в наиболее отдаленных частях мира, должны оставить религию своей страны, в которой они были воспитаны; отделить себя от своих друзей, особенно в их фестивальных шоу и торжествах, к которым обычные люди так сильно пристрастны, и которые были природы, чтобы вовлечь их гораздо больше, чем что-либо такого рода среди нас: и принять религию, которая не могла не подвергнуть их многим неудобствам, и действительно должна была быть отдачей мира в большой степени, даже с самого начала, и до того, как империя вовлеклась в форме против них: не может быть предположено, что такие числа должны сделать столь великое, и, чтобы сказать самое меньшее, столь неудобное изменение во всем своем устроении жизни, если бы они не были действительно убеждены в истинности тех чудес, на знании или вере в которые они исповедовали сделать его. И это будет, я полагаю, охотно допущено, что большинство первых обращенных к христианству должны были верить им: что как, становясь христианами, они заявили миру, они были удовлетворены истинностью тех чудес; так это заявление должно было быть кредитовано. И это их свидетельство — тот же род доказательств для тех чудес, как если бы они поместили его в письме, и эти писания дошли до нас. И это реальные доказательства, потому что это факты, о которых они имели способность и полную возможность информировать себя.

Это также отлично от прямых или выраженных исторических доказательств, хотя это того же рода: и было бы допущено быть отличным во всех случаях. Ибо если бы факт был выраженно описан одним или более древними историками, и оспаривался в последующие века; что этот факт признан быть веримым великими числами века, в котором историк говорит, что он был сделан, было бы допущено дополнительным доказательством такого факта, совсем отличным от выраженного свидетельства историка. Доверчивость человечества признана: и подозрения человечества должны быть признаны тоже; и их медлительность даже верить, и еще большая практиковать, что идет против их интереса. И должно быть особенно помнимо, что воспитание, и предрассудки, и авторитет, были против христианства, в век, о котором я говорю. Так что немедленное обращение таких чисел является реальной презумпцией чего-то большего, чем человеческого в этом деле. Я говорю презумпция, ибо это не заявлено как доказательство одно и само по себе. И не нужно ни одной из вещей, упомянутых в этой главе, быть рассматриваемой как доказательство само по себе: и все же все они вместе могут быть одним из самых сильных.

В целом: поскольку есть большие исторические доказательства, как прямые, так и косвенные, чудес, совершенных в подтверждение христианства, собранные теми, кто писал по предмету; лежит на неверующих показать, почему эти доказательства не должны быть кредитованы. Этот способ говорить, я думаю, справедлив; и то, во что лица, которые пишут в защиту религии, естественно впадают. Тем не менее, в деле такой невыразимой важности, надлежащий вопрос, не на ком лежит, согласно правилам аргумента, поддерживать или опровергать возражения: но действительно ли есть какие-либо, против этих доказательств, достаточные, по разуму, чтобы разрушить кредит их. Однако, неверующие, кажется, берут на себя часть показа того, что есть.

Они заявляют, что бесчисленные энтузиастические люди, в различных веках и странах, подвергают себя тем же трудностям, которые первоначальные христиане делали; и готовы отдать свои жизни за самые праздные глупости, какие только можно вообразить. Не очень ясно, к какой цели это возражение принесено. Ибо, конечно, каждый, в каждом случае, должен различать между мнениями и фактами. И хотя свидетельство не является доказательством энтузиастических мнений, или какого-либо мнения вообще; все же оно допущено, во всех других случаях, быть доказательством фактов. Положение человека своей жизнью в подтверждение фактов или мнений является самым сильным доказательством его веры в них. И если апостолы и их современники верили в факты, в подтверждение которых они подвергали себя страданиям и смерти; эта их вера, или скорее знание, должно быть доказательством тех фактов: ибо они были такими, которые подпадали под наблюдение их чувств. И хотя это не равного веса, все же это веса, что мученики следующего века, несмотря на то, что они не были очевидцами тех фактов, как были апостолы и их современники, имели, однако, полную возможность информировать себя, были ли они истинными или нет, и дали равное доказательство своей веры в то, что они истинны.

Но энтузиазм, сказано, сильно ослабляет доказательства свидетельства даже для фактов, в делах, относящихся к религии: некоторые кажутся думающими, что он полностью и абсолютно разрушает доказательства свидетельства по этому предмету. Силы энтузиазма, и болезней тоже, которые действуют подобным образом, действительно очень удивительны, в частных случаях. Но если великие числа людей, не кажущиеся в какой-либо особой степени слабыми, ни под каким особым подозрением небрежности, утверждают, что они видели и слышали такие вещи ясно, своими глазами и своими ушами, и допущены быть серьезными; такое свидетельство является доказательством самого сильного рода, которое мы можем иметь, для любого дела факта. Возможно, оно может быть преодолено, сильное как оно есть, невероятностью в вещах, таким образом подтвержденных, или противоположным свидетельством. И в случае, где кто-то думал, что оно было так преодолено, могло бы быть справедливо рассмотреть, насколько такие доказательства могли быть объяснены энтузиазмом; ибо кажется, как если бы никакое другое вообразимое объяснение не могло быть дано ему. Но пока такая невероятность не показана, или противоположное свидетельство не произведено, не может, конечно, ожидаться, что столь надуманное, столь косвенное и удивительное объяснение такого свидетельства, как то, что энтузиазм должен быть; объяснение столь странное, что большинство человечества едва ли может быть сделано понимающим, что подразумевается под ним; не может, я говорю, ожидаться, что такое объяснение будет допущено таких доказательств; когда есть это прямое, легкое и очевидное объяснение его, что люди действительно видели и слышали вещь не невероятную, которую они утверждают, искренне и с полной уверенностью, они видели и слышали.

Допуская, таким образом, что энтузиазм является не (строго говоря) абсурдным, а возможным объяснением подобного свидетельства, очевидно, что само упоминание об этом исходит из предварительного предположения, что вещи, засвидетельствованные таким образом, невероятны: а потому их не нужно рассматривать, пока не будет доказано, что они таковы. Тем более их не нужно рассматривать после того, как было доказано обратное. И я полагаю, что было доказано с полной убедительностью, что в откровении в целом или в таком, как христианское, в частности, нет ничего невероятного. Однако, поскольку считается, что религия особенно подвержена энтузиазму, можно справедливо заметить, что предрассудки, почти бесчисленные и безымянные, такие как романтизм, привязанность, юмор, желание привлечь внимание или удивить, партийный дух, обычаи, мелкое соперничество, необъяснимые симпатии и антипатии — все это сильно влияет на людей в обычных делах. И поскольку эти предрассудки часто едва осознаются или осмысливаются самими людьми, находящимися под их влиянием, их следует рассматривать как влияния того же рода, что и энтузиазм. Тем не менее человеческое свидетельство в обычных делах, несмотря на это, естественно и справедливо принимается на веру.

Далее, в более утонченном ключе наблюдений, высказывается мысль, что даже если будет доказано, что апостолы и первые христиане не могли в некоторых отношениях быть обмануты сами и в других отношениях не могли, как считается, иметь намерение обмануть мир, все же из этого не следует, что их общее свидетельство должно приниматься на веру, даже если оно было достоверно передано нам: ибо они все еще могли отчасти, т. е. в других отношениях, быть обмануты сами, а отчасти также намеренно вводить в заблуждение других; что, как добавляется, является вещью весьма правдоподобной, исходя из того сочетания подлинного энтузиазма и подлинного мошенничества, которое встречается в одних и тех же характерах.

Должен признаться, я считаю, что фактическую сторону, содержащуюся в этом наблюдении о человечестве, нельзя отрицать; и что нечто весьма близкое к этому часто предполагается в Писании как весьма обычный случай и подвергается самому суровому порицанию. Но следовало ожидать, что лица, способные применить это наблюдение так, как оно применено в возражении, могли бы также часто встречать подобный смешанный характер в случаях, когда религия была совершенно ни при чем. Суть дела в том, что люди от природы наделены разумом, или способностью различать истину и ложь; и столь же естественно они наделены правдивостью, или уважением к истине в том, что они говорят: но по многим поводам они склонны к предвзятости, предубеждениям и самообману, а также способны намереваться обмануть других в любой степени: до такой степени, что, как все мы склонны к самообману из-за предрассудков, так же, по-видимому, не является редкостью, когда люди, которые из уважения к истине не стали бы выдумывать ложь, не имеющую под собой абсолютно никаких оснований, распространяют ее с приукрашивающими обстоятельствами после того, как она уже выдумана и пущена в ход. А другие, хотя и не стали бы распространять ложь, все же, что является более низкой степенью лжи, позволят ей пройти без возражений. Но, несмотря на все это, человеческое свидетельство остается естественным основанием для согласия; а это согласие — естественным принципом действия.

Далее возражают, что, как бы то ни было, факт состоит в том, что человечество в разные эпохи странным образом вводилось в заблуждение притязаниями на чудеса и диковины. Но ни в коем случае нельзя признать, что они чаще или вообще более склонны быть обманутыми ими, чем другими притязаниями.

Добавляется, что существует весьма значительная степень исторических свидетельств в пользу чудес, которые всеми признаются баснословными. Но предположим, что существовали бы даже такие же исторические свидетельства в пользу этих чудес, какие существуют для тех, что приводятся в доказательство христианства, что, впрочем, никоим образом не допускается, но предположим это; следствием не было бы то, что свидетельства в пользу последнего не должны приниматься. И нет в мире человека, который в обычных случаях сделал бы такой вывод. Ибо к чему на самом деле свелся бы такой вывод, как не к тому, что свидетельство, опровергнутое противоположным свидетельством или каким-либо образом перевешенное, разрушает достоверность другого свидетельства, ни опровергнутого, ни перевешенного? Аргументировать так, что поскольку существует, если бы существовало, подобное свидетельство, основанное на показаниях, в пользу чудес, признанных ложными, как и в пользу тех, что свидетельствуют в пользу христианства, то, следовательно, свидетельство в последнем случае не заслуживает доверия; это все равно что утверждать, что если два человека с одинаково хорошей репутацией дали показания по разным делам, никак не связанным между собой, и один из них был уличен в лжесвидетельстве, то это опровергает показания другого!

В целом, таким образом, общее наблюдение, что человеческие существа столь склонны к обману из-за энтузиазма в религии и принципов, равнозначных энтузиазму в обычных делах, и в обоих случаях из-за небрежности; и что они столь способны нечестно пытаться обмануть других; это действительно ослабляет доказательную силу свидетельств во всех случаях, но не разрушает ее ни в одном. И эти вещи будут казаться разным людям ослабляющими доказательную силу свидетельств в разной степени: в степени, соразмерной наблюдениям, которые они сделали, или представлениям, которые они так или иначе усвоили относительно слабости, небрежности и нечестности человечества; или относительно сил энтузиазма и предрассудков, равнозначных ему. Но мне кажется, что люди не знают, что говорят, когда утверждают, что эти вещи разрушают доказательную силу свидетельств, которые мы имеем, в пользу истинности христианства. Ничто не может разрушить доказательную силу свидетельства в каком-либо случае, кроме доказательства или вероятности того, что лица не являются компетентными судьями фактов, о которых они дают показания; или что они фактически находятся под каким-то косвенным влиянием при их даче в таком конкретном случае. Пока это не доказано, естественные законы человеческих действий требуют, чтобы свидетельство было принято. Никогда не может быть достаточным для опровержения прямых исторических свидетельств лениво сказать, что существует так много принципов, из-за которых люди склонны обманываться сами и склонны обманывать других, особенно в вопросах религии, что не знаешь, чему верить. И удивительно, что люди не могут не задуматься о том, что сама эта манера говорить предполагает, что они не удовлетворены тем, что в свидетельстве, о котором они так говорят, нет ничего; или что они не могут не заметить, если они действительно делают это размышление, что по такому предмету это весьма существенное замечание.

Напротив всех этих возражений следует поставить важность христианства, как того, что должно было привлечь внимание его первых обращенных, чтобы сделать их менее склонными к обману из-за небрежности, чем они были бы в обычных делах; а также сильные обязательства к правдивости, которые налагала на них их религия: так что первое и самое очевидное предположение состоит в том, что они не могли быть обмануты сами и не могли обмануть других. И это предположение в данной степени присуще свидетельству, которое мы рассматривали.

В аргументации утверждения сами по себе ничего не значат и имеют оттенок категоричности, который иногда не очень удобен: все же они необходимы, и их необходимо повторять, чтобы связать рассуждение и отчетливо представить перед взором читателя то, что предлагается доказать, и то, что оставлено как доказанное. Теперь вывод из вышеизложенных наблюдений, я думаю, вне всякого сомнения таков: неверующие должны быть вынуждены признать внешние доказательства христианства, т. е. доказательство чудес, совершенных для его подтверждения, имеющими реальный вес и весьма значительными; хотя они не могут допустить, что они достаточны, чтобы убедить их в реальности этих чудес. И поскольку они должны, по всякому разумению, признать это; так мне кажется, что при рассмотрении они бы, по сути, признали это; я имею в виду тех из них, кто хоть что-то знает об этом предмете; подобно тому как люди во многих случаях признают, что видят веские доказательства, основанные на свидетельствах, в пользу истинности вещей, в которых, однако, они не могут убедиться, что они истинны: случаи, предположим, когда есть противоречащие свидетельства; или вещи, которые они считают, с основанием или без, невероятными. Но нет свидетельств, противоречащих тем, которые мы рассматривали: и было полностью доказано, что в христианстве в целом или в какой-либо его части нет ничего невероятного.

II. Что касается доказательств в пользу христианства, основанных на пророчествах, я сделаю лишь несколько общих замечаний, которые подсказываются аналогией природы; т. е. признанными естественными правилами суждения в обычных делах относительно доказательств того же рода, что и это, основанное на пророчествах.

1. Неясность или непонятность одной части пророчества никоим образом не обесценивает доказательство предвидения, возникающее из очевидного исполнения тех других частей, которые понятны. Ибо случай здесь явно тот же, как если бы те части, которые не поняты, были утеряны, или вовсе не написаны, или написаны на неизвестном языке. Независимо от того, обращают ли внимание на это наблюдение обычно или нет, оно настолько очевидно, что едва ли можно заставить себя привести пример из обычных дел, чтобы проиллюстрировать его. Однако предположим, что есть текст, частично написанный шифром, а частично простыми словами; и что в той части, которую понимаешь, появилось упоминание нескольких известных фактов; никому бы и в голову не пришло вообразить, что если бы он понял все, то, возможно, обнаружил бы, что эти факты на самом деле не были известны автору. Действительно, как в этом примере, так и в том, что предполагается им проиллюстрировать, наше непонимание целого (целого, предположим, предложения или абзаца) могло бы иногда вызвать сомнение, понимает ли человек буквальный смысл такой части: но это относится к другому рассмотрению.

По той же причине, даже если человек был бы неспособен из-за недостатка образования, или возможностей для исследования, или из-за того, что не обращал свои занятия в эту сторону, даже судить о том, были ли конкретные пророчества полностью исполнены; все же он может видеть в целом, что они были исполнены в такой степени, чтобы на весьма веских основаниях убедиться в предвидении, более чем человеческом, в таких пророчествах и в том, что такие события ими подразумевались. По той же причине также, хотя из-за пробелов в гражданской истории и различных отчетов историков самые ученые не смогли бы с удовлетворением доказать, что такие части пророческой истории были в точности и полностью исполнены; все же весьма сильное доказательство предвидения может возникнуть из того общего исполнения их, которое доказано. Возможно, в такой же степени, в какой дающий пророчество намеревался когда-либо предоставить такими частями пророчества.

2. Длинный ряд пророчеств, применимых к тем или иным событиям, сам по себе является доказательством того, что они предназначались именно для них: как покажут правила, по которым мы естественно судим и определяем в обычных случаях, параллельных этому. Это наблюдение я делаю в ответ на обычное возражение против применения пророчеств, что, рассматривая каждое из них отдельно само по себе, вовсе не видно, что они предназначались для тех конкретных событий, к которым их применяют христиане; и поэтому следует предполагать, что если они что-то и значили, то предназначались для других событий, нам неизвестных, а вовсе не для этих.

Существует два вида письма, которые имеют большое сходство с пророчеством в отношении рассматриваемого нами предмета: мифологический и сатирический, где сатира в определенной степени скрыта. И человек мог бы быть уверен, что понял, что автор имел в виду в басне или притче, рассказанной без какого-либо применения или морали, просто видя, что она легко поддается такому применению и что такая мораль может быть естественно из нее выведена. И он мог бы быть полностью уверен, что такие лица и события подразумевались в сатирическом произведении, просто исходя из того, что оно к ним применимо. И, согласуясь с последним наблюдением, он мог бы быть в значительной мере удовлетворен этим, даже если бы он не был достаточно осведомлен в делах или в истории таких лиц, чтобы понять половину сатиры. Ибо его удовлетворенность тем, что он понял смысл, предполагаемый смысл этих произведений, была бы больше или меньше в той мере, в какой он видел, что общий поворот их способен к такому применению; и в пропорции к количеству конкретных вещей, способных к этому. И таким образом, если длинный ряд пророчеств применим к нынешнему состоянию церкви и к политическим ситуациям королевств мира спустя несколько тысяч лет после того, как эти пророчества были произнесены; и длинный ряд пророчеств, произнесенных до пришествия Христа, применим к нему; эти вещи сами по себе являются доказательством того, что пророческая история предназначалась для него и для этих событий: в той мере, в какой общий поворот ее способен к такому применению, и в пропорции к количеству и разнообразию конкретных пророчеств, способных к этому. И хотя, при всяком справедливом способе рассмотрения, очевидное исполнение пророчеств должно быть признано таким образом объясняющим и определяющим их смысл; все же следует помнить далее, что древние иудеи применяли пророчества к Мессии до его пришествия, почти так же, как христиане делают это сейчас: и что первоначальные христиане интерпретировали пророчества, касающиеся состояния церкви и мира в последние времена, в том смысле, который событие, по-видимому, подтверждает и верифицирует. Из этих вещей можно показать:

3. Что доказательство даже с высокой вероятностью, если бы это было возможно, того, что пророки думали о каких-то других событиях в тех или иных предсказаниях, а не о тех, которые христиане называют исполнением этих предсказаний; или что те или иные пророчества способны быть применены к другим событиям, нежели те, к которым их применяют христиане — что это не опровергло бы и не разрушило бы силу аргумента от пророчества, даже в отношении этих самых примеров. Ибо заметьте, как обстоит дело на самом деле. Если бы кто-то знал, что такой-то человек является единственным автором такой-то книги, и был бы твердо уверен или удовлетворен в какой-то степени, что знает все, что он имел в виду в ней; он был бы уверен или удовлетворен в такой степени, что знает весь смысл этой книги: ибо смысл книги — это не что иное, как смысл автора. Но если бы кто-то знал, что человек составил книгу из мемуаров, которые он получил от другого, обладающего несравненно более высокими знаниями в предмете ее, особенно если это была книга, полная великих сложностей и трудностей; из этого никоим образом не следовало бы, что он знает весь смысл книги, зная весь смысл составителя: ибо первоначальный автор их мог иметь, и во многих случаях не было бы никаких оснований против предположения, что он имел, какой-то дальнейший смысл, чем тот, который видел составитель. Сказать тогда, что Писания и вещи, содержащиеся в них, не могут иметь никакого другого или дальнейшего смысла, чем те лица, которые впервые их излагали или писали, — это явно означает сказать, что эти лица были первоначальными, надлежащими и единственными авторами этих книг, т. е. что они не вдохновлены: что абсурдно, пока авторитет этих книг находится под проверкой; т. е. пока вы не определили, что они не имеют никакого божественного авторитета. Пока это не определено, должно по всякому разумению предполагаться, не то, что они имеют (ибо это принятие за данность, что они вдохновлены), но что они могут иметь какой-то дальнейший смысл, чем тот, который видели или понимали составители. И, исходя из этого предположения, можно также предположить, что этот дальнейший смысл может быть исполнен.

События, соответствующие пророчествам, интерпретированным в ином смысле, чем тот, в котором, как предполагается, понимали их пророки, дают, в некотором роде, то же доказательство того, что этот иной смысл был изначально задуман, как если бы пророки не понимали свои предсказания в том смысле, в котором, как предполагается, они их понимали: потому что нет никаких оснований полагать, что их понимание их является всем их смыслом. И уже было показано, что очевидные исполнения пророчеств должны быть признаны объясняющими их смысл. Так что вопрос в том, был ли ряд пророчеств исполнен в естественном или надлежащем, т. е. в каком-либо реальном смысле его слов. Ибо такое исполнение в равной степени является доказательством предвидения, более чем человеческого, независимо от того, предполагается ли, что пророки понимали его в ином смысле, или нет. Я говорю «предполагается»: ибо, хотя я считаю ясным, что пророки не понимали полного смысла своих предсказаний, это другой вопрос, насколько они думали, что понимали его; и в каком смысле они их понимали.

Отсюда видно, насколько мало пользы от тех лиц, которые утруждают себя попытками доказать, что пророческая история применима к событиям того века, в котором она была написана, или веков до него. Доказать это до того, как появилось какое-либо подобие дальнейшего исполнения ее, могло бы принести некоторую пользу; ибо это могло бы предотвратить ожидание какого-либо такого дальнейшего исполнения. Так, если бы Порфирий мог показать, что некоторые основные части книги Даниила, например, седьмой стих седьмой главы, который христиане интерпретировали как относящийся к последним временам, был применим к событиям, которые произошли до или около эпохи Антиоха Епифана; это могло бы помешать им ожидать какого-либо дальнейшего исполнения его. И если бы тогда не было, как я думаю, должно было быть, внешних доказательств относительно этой книги, больше, чем дошло до нас; такое открытие могло бы стать камнем преткновения на пути самого христианства: учитывая авторитет, который наш Спаситель дал книге Даниила, и то, насколько общая схема христианства предполагает истинность ее. Но даже это открытие, если бы оно было, имело бы очень малый вес для разумных людей сейчас; если этот отрывок, таким образом применимый к событиям до эпохи Порфирия, оказывается применимым также к событиям, которые последовали за распадом Римской империи. Я упоминаю это вовсе не с намерением намекнуть, что разделение этой империи на десять частей, ибо она явно была разделена примерно на такое число, было само по себе чем-то значимым в верификации пророческой истории: но только как пример того, о чем я говорю. Таким образом, в целом, предметом исследования, очевидно, должно быть, как поставлено выше, применимы ли пророчества ко Христу и к нынешнему состоянию мира и церкви; применимы ли они в такой степени, чтобы подразумевать предвидение: а не то, способны ли они к какому-либо другому применению. Хотя я не знаю никаких оснований утверждать, что общий поворот их способен к какому-либо другому.

Эти наблюдения, я думаю, справедливы, а доказательства, на которые они ссылаются, реальны: хотя могут быть люди, которые не примут такой несовершенной информации из Писания. У некоторых также нет достаточной честности и уважения к истине, чтобы обратить внимание на доказательства, которые держат ум в сомнении, возможно, в недоумении, и которые сильно отличаются от того, что они ожидали. Это явно требует степени скромности и беспристрастности, выходящей за рамки того, что есть у каждого, чтобы человек сказал, не миру, а самому себе, что в этом деле есть реальное проявление большого веса, хотя он не в состоянии полностью удовлетворить себя относительно него; но что оно будет иметь свое влияние на него, соразмерно его очевидной реальности и весу. Гораздо легче, и это больше соответствует небрежности, самоуверенности и своеволию большинства, решить сразу, с решительным видом: «В этом ничего нет». Предрассудки, возникающие из того абсолютного презрения и насмешки, с которыми к этому доказательству относятся в мире, я не упоминаю. Ибо что можно сказать людям, которые настолько слабы в своем понимании, чтобы считать это каким-то основанием против него; или, если они не считают, все же настолько слабы в своем характере, чтобы находиться под влиянием таких предрассудков по такому предмету?

Во-вторых, я попытаюсь дать некоторое объяснение общего аргумента в пользу истинности христианства, состоящего как из прямых, так и из косвенных доказательств, рассматриваемых как составляющие один аргумент. Изложить и исследовать этот аргумент полностью было бы работой, выходящей далеко за рамки всего этого трактата; и здесь не следует ожидать даже надлежащего сокращения его. Тем не менее нынешний предмет требует, чтобы было дано некоторое краткое объяснение его. Ибо это тот вид доказательств, на основе которых решается большинство трудных вопросов в обычной практике: доказательства, возникающие из различных совпадений, которые поддерживают и подтверждают друг друга и таким образом доказывают, с большей или меньшей степенью уверенности, рассматриваемый пункт. Я выбираю сделать это также: во-первых, потому что мне кажется, что величайшей важности и не должным образом учитываемым всеми является то, что доказательство откровения — это не только некоторые прямые и явные вещи, но и большое разнообразие косвенных вещей; и что, хотя каждая из этих прямых и косвенных вещей действительно должна рассматриваться отдельно, все же они впоследствии должны быть соединены вместе; ибо надлежащая сила доказательства состоит в результате этих нескольких вещей, рассматриваемых в их отношениях друг к другу и объединенных в один взгляд. Во-вторых, потому что мне кажется, что фактические обстоятельства, изложенные здесь, которые признаются неверующими, должны быть признаны ими также содержащими вместе степень доказательств большого веса, если бы их можно было побудить изложить эти несколько вещей перед собой отчетливо, а затем с вниманием рассмотреть их вместе; вместо того беглого размышления о них, к которому мы привыкли. Ибо привычка к беглому размышлению о вещах так же мешает увидеть их вес, как и мешает ему оказать должное влияние на практику.

Утверждаемая вещь, истинность которой подлежит исследованию, такова: что помимо нашего разума и чувств, которые Бог дал нам для информирования нашего суждения и ведения нашей жизни, он также, посредством внешнего откровения, дал нам отчет о себе и своем нравственном правлении миром, подразумевающем будущее состояние наград и наказаний; т. е. открыл систему естественной религии: (ибо естественная религия может быть внешне открыта Богом, как невежественные могут быть научены ей своими ближними) — что Бог, говорю я, дал нам доказательства откровения, так же как и доказательства разума, чтобы утвердить эту нравственную систему; вместе с отчетом об особом провидении, которое разум никак не мог бы открыть, и об особом установлении религии, основанном на нем, для восстановления человечества из его нынешнего жалкого состояния и возвышения его к совершенству и конечному счастью его природы.

Это откровение, реальное или предполагаемое, может рассматриваться как полностью историческое. Ибо пророчество — это не что иное, как история событий до того, как они произошли; доктрины также являются фактическими обстоятельствами; и заповеди подпадают под то же понятие. Общий замысел Писания, которое содержит в себе это откровение, рассматриваемое таким образом как историческое, можно сказать, состоит в том, чтобы дать нам отчет о мире в этом единственном аспекте, как о мире Божьем: благодаря чему оно кажется существенно отличающимся от всех других книг, насколько я обнаружил, за исключением тех, которые скопированы с него. Оно начинается с отчета о Божьем творении мира, чтобы установить и отличить от всех других, кто является объектом нашего поклонения, тем, что он сделал: чтобы установить, кто он, о чьем провидении, повелениях, обещаниях и угрозах эта священная книга все время повествует; [а именно] Создатель и Владелец мира, тот, чьими созданиями мы являемся, Бог природы: чтобы также отличить его от идолов народов, которые являются либо воображаемыми существами, т. е. вообще не существами; либо частью того творения, историческое описание которого здесь дается. И Иоанн, не без основания с оглядкой на это Моисеево описание творения, начинает свое Евангелие с отчета о предсуществовании нашего Спасителя и о том, что «все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть»: согласно доктрине Павла, что «Бог сотворил все Иисусом Христом». Это будучи предпосланным, Писание, взятое в целом, кажется, претендует на то, чтобы содержать своего рода сокращение истории мира в только что упомянутом аспекте: то есть общий отчет о состоянии религии и ее исповедников во время продолжения того отступничества от Бога и состояния нечестия, в котором оно повсюду предполагает, что мир находится. И этот отчет о состоянии религии несет в себе некоторый краткий отчет о политическом состоянии вещей, поскольку религия затронута им. Откровение, действительно, рассматривает общие дела этого мира и то, что происходит в нем, как просто сцену отвлечения; и не может предполагаться, что оно заботится о предсказании того, в какое время Рим, или Вавилон, или Греция, или какое-либо конкретное место должно быть самым заметным местом той тирании и распущенности, к которым все места одинаково стремятся; не может, говорю я, предполагаться, что оно дает какой-либо отчет об этой дикой сцене ради нее самой. Но оно кажется содержащим некоторый очень общий отчет об основных правительствах мира, поскольку общее состояние религии было, есть или будет затронуто ими, от первого прегрешения и в течение всего интервала продолжения мира в его нынешнем состоянии, до определенного будущего периода, о котором говорится как в Ветхом, так и в Новом Завете, весьма отчетливо и в большом разнообразии выражений: «времена совершения всего»: когда «тайна Божия совершится, как Он благовествовал рабам Своим пророкам»: когда «Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу», как оно представлено во время этого отступничества, но «суд дан был святым», и «они будут царствовать»: и «царство и власть и величие царственное во всей поднебесной дано будет народу святых Всевышнего».

При этом общем взгляде на Писание я хотел бы отметить, какой большой промежуток времени охватывает все повествование, почти шесть тысяч лет из которого прошли; и какое большое разнообразие вещей оно рассматривает; естественную и нравственную систему или историю мира, включая время, когда он был сформирован, все содержится в самой первой книге, и явно написано в грубую и необразованную эпоху; и в последующих книгах, различную общую и пророческую историю, и особое установление христианства. Теперь все это вместе дает широчайший простор для критики; и для опровержения того, что способно быть опровергнуто, либо из разума, либо из общей истории, либо из какой-либо непоследовательности в его различных частях. И заслуживает, я думаю, упоминания, что в то время как некоторые воображают, что предполагаемая сомнительность доказательств в пользу откровения подразумевает положительный аргумент, что оно не истинно; это кажется, напротив, подразумевать положительный аргумент, что оно истинно. Ибо, если бы какое-либо обычное повествование такой древности, охвата и разнообразия (ибо в этих вещах заключается суть того, что я сейчас наблюдаю) было предложено на рассмотрение мира: что оно не могло, в эпоху знаний и свободы, быть опровергнуто или показано не имеющим в себе ничего, к удовлетворению разумных людей; это считалось бы сильным презумптивным доказательством его истинности. Действительно, это должно быть доказательством его, соразмерно вероятности того, что если бы оно было ложным, оно могло бы быть показано таковым: что, я думаю, едва ли претендуют показать, кроме как на принципах и способами аргументации, которые были ясно опровергнуты. И вовсе не кажется, что какой-либо круг людей, верующих в естественную религию, придерживается мнения, что христианство было таким образом опровергнуто. Но продолжим:

Вместе с нравственной системой мира Ветхий Завет содержит хронологический отчет о начале его, и с тех пор, непрерывную генеалогию человечества на протяжении многих веков до того, как начинается общая история; и доведенную настолько дальше, чтобы составить непрерывную нить истории, длиной от трех до четырех тысяч лет. Он содержит отчет о заключении Богом завета с конкретным народом, что они будут его народом, а он будет их Богом, в особом смысле; о его частом чудесном вмешательстве в их дела; даровании им обещания, и долгое время спустя, владения конкретной страной; заверении их в величайшем национальном процветании в ней, если они будут поклоняться ему, в противовес идолам, которым поклонялся остальной мир, и соблюдать его заповеди; и угрозе им беспримерными наказаниями, если они не послушаются его и впадут в общее идолопоклонство: до такой степени, что этот один народ должен был продолжать быть предметом наблюдения и удивления всего мира. Он объявляет, в частности, что Бог «рассеет их между всеми народами, от края земли до края земли»; но что «когда они обратятся к Господу Богу своему, он умилосердится над ними и соберет их из всех народов, куда рассеял их»: что «Израиль будет спасен Господом спасением вечным; и не будет постыжен и посрамлен во веки веков». И поскольку некоторые из этих обещаний являются условными, другие настолько абсолютны, насколько что-либо может быть выражено: что придет время, когда «народ будет весь праведный, и наследует землю навек»: что «хотя Бог положит конец всем народам, куда рассеял их, но им не положит конца»: что «он возвратит плен народа своего Израиля, и насадит их на земле их, и они не будут более исторгаемы из земли своей»: что «семя Израиля не перестанет быть народом вовек». Он предсказывает, что Бог воздвигнет им конкретную личность, в которой все его обещания будут окончательно исполнены; Мессию, который будет, в высоком и выдающемся смысле, их помазанным Князем и Спасителем. Это было предсказано таким образом, что вызвало общее ожидание такой личности в народе, как видно из Нового Завета, и является признанным фактом; ожидание его пришествия в такое конкретное время, до того, как кто-либо появился, претендуя на то, чтобы быть этой личностью, и когда не было оснований для такого ожидания, кроме как из пророчеств: которое ожидание, следовательно, должно по всякому разумению предполагаться объясняющим эти пророчества, если бы были какие-либо сомнения относительно их смысла. Он кажется, более того, предсказывать, что эта личность будет отвергнута народом, которому он был так долго обещан, хотя он был так сильно желаем ими. И он прямо предсказывает, что он будет Спасителем язычников; и что исполнение схемы, содержащейся в этой книге, и тогда начатой, и в своем прогрессе, должно быть чем-то настолько великим, что по сравнению с ним восстановление одних только иудеев было бы лишь малым делом. «Мало того, что Ты будешь рабом Моим для восстановления колен Иаковлевых и для возвращения остатков Израиля: Я сделаю Тебя светом для язычников, чтобы Ты был спасением Моим до края земли». И, «В последние дни гора дома Господня будет поставлена во главу гор и возвысится над холмами, и все народы потекут к ней — ибо от Сиона выйдет закон, и слово Господне из Иерусалима. И Он будет судить народы — и Господь один будет превознесен в тот день, и идолов Он совершенно истребит».

Писание далее содержит отчет о том, что в то время, когда ожидался Мессия, в этом народе восстал человек, претендующий на то, чтобы быть этим Мессией, быть личностью, к которой относились все пророчества и в которой они должны были сосредоточиться: что он провел несколько лет в непрерывном курсе чудесных дел; и наделил своих непосредственных учеников и последователей силой делать то же самое, как доказательство истинности той религии, которую он поручил им проповедовать: что, наделенные этим авторитетом и силой, они сделали многочисленных обращенных в самых отдаленных странах, и утвердили и установили его религию в мире; до конца которого Писание претендует дать пророческий отчет о состоянии этой религии среди человечества.

Давайте теперь предположим, что человек, совершенно невежественный в истории, имеет все это, рассказанное ему из Писания. Или предположим, что такой человек, получив Писание в свои руки, замечает эти вещи в нем, не зная, не может ли все это, даже его гражданская история, так же как и другие части его, быть, от начала до конца, полным вымыслом; и спрашивает, какая истина была в этом, и было ли откровение, здесь описанное, реальным или вымыслом? И, вместо прямого ответа, предположим, что ему сразу же сообщают следующие признанные факты; и затем объединяют их в один взгляд.

Пусть ему сначала скажут, в какой великой степени исповедание и установление естественной религии, вера в то, что есть один Бог, которому нужно поклоняться, что добродетель — это его закон, и что человечество будет вознаграждено и наказано в будущем, как они повинуются и не повинуются ему здесь; в какой очень великой степени, говорю я, исповедание и установление этой нравственной системы в мире обязано откровению, реальному или предполагаемому, содержащемуся в этой книге: установление этой нравственной системы, даже в тех странах, которые не признают надлежащего авторитета Писания. Пусть ему также скажут, какое количество народов признает его надлежащий авторитет. Пусть он затем примет во внимание, какое значение религия имеет для человечества. И на основе этих вещей он мог бы, я думаю, истинно заметить, что получение и принятие этого предполагаемого откровения в мире, со всеми обстоятельствами и эффектами его, рассматриваемыми вместе как одно событие, является самым заметным и важным событием в истории человечества: что книга такого рода, и таким образом провозглашенная и рекомендованная нашему рассмотрению, требует, как будто голосом с небес, чтобы ее притязания были самым серьезным образом исследованы; и что до такого исследования относиться к ней с каким-либо видом насмешки и издевательства — это преступление против естественного благочестия. Следует помнить, что насколько бы установление естественной религии в мире ни было обязано откровению Писания, это не разрушает доказательство религии от разума, не более чем доказательство «Начал» Евклида разрушается тем, что человек знает или думает, что он никогда не увидел бы истинности нескольких предложений, содержащихся в нем, и эти предложения не пришли бы ему в голову, если бы не тот математик.

Пусть такой человек, о котором мы говорим, будет, во-вторых, проинформирован о признанной древности первых частей этой книги; и что ее хронология, ее отчет о времени, когда земля и различные части ее были впервые заселены человеческими существами, никоим образом не противоречит, а на самом деле подтверждается естественной и гражданской историей мира, собранной из обычных историков, из состояния земли и из позднего изобретения искусств и наук.

И поскольку Писание содержит непрерывную нить общей и гражданской истории, от творения до плена, на протяжении от трех до четырех тысяч лет; пусть человеку, о котором мы говорим, скажут, в-третьих, что эта общая история, поскольку она не противоречит, а подтверждается светской историей настолько, насколько были бы основания ожидать, при предположении ее истинности; так и нет ничего во всей истории самой по себе, что давало бы какое-либо разумное основание для подозрения в том, что она не является, в целом, верной и буквально истинной генеалогией людей и рядом вещей. Я говорю здесь только об общей истории Писания, или о ходе обычных событий, описанных в ней, как отличающихся от чудес и от пророческой истории. Во всех повествованиях Писания такого рода последующие события возникают из предыдущих, как и во всех других историях. Не кажется, что что-либо описано как сделанное в какую-либо эпоху, не соответствующее нравам той эпохи: ничего в отчете о последующей эпохе, о чем можно было бы сказать, что это не могло быть правдой, или было невероятным, из отчета о вещах в предыдущей. Нет ничего в характерах, что вызвало бы мысль о том, что они вымышлены; но все внутренние признаки, какие только можно вообразить, того, что они реальны. Следует добавить также, что простые генеалогии, голые повествования о количестве лет, которые прожили лица, называемые такими-то именами, не несут на себе лица вымысла; возможно, несут некоторое предположение правдивости: и все не украшенные повествования, в которых нет ничего удивительного, можно считать несущими нечто подобное предположение тоже. И домашняя и политическая история явно достоверны. Могут быть инциденты в Писании, которые, взятые отдельно в голом виде, в котором они рассказаны, могут показаться странными; особенно людям других нравов, характера, образования: но есть также инциденты несомненной истины, в жизни многих или большинства людей, которые, в тех же обстоятельствах, показались бы столь же странными. Могут быть ошибки переписчиков, могут быть другие реальные или кажущиеся ошибки, которые нелегко объяснить в частности: но, безусловно, нет больше вещей такого рода в Писании, чем то, что следовало ожидать в книгах такой древности; и ничего, никоим образом, достаточного, чтобы дискредитировать общее повествование.

Теперь, то, что история, претендующая на начало от творения и простирающаяся в одной непрерывной серии, через столь большой промежуток времени и разнообразие событий, должна иметь такие признаки реальности и истины во всей своей структуре, является, безусловно, весьма примечательным обстоятельством в ее пользу. И поскольку все это применимо к общей истории Нового Завета, так существует дальнейшая достоверность, и весьма высокая, придаваемая ей светскими авторами: многие из них писали о тех же временах и подтверждали истинность обычаев и событий, которые попутно, а также более целенаправленно упоминаются в ней. И эта достоверность общей истории Писания придает некоторую достоверность ее чудесной истории: особенно поскольку она переплетена с общей, так что они подразумевают друг друга, и обе вместе составляют одно повествование.

Пусть тогда будет более конкретно замечено этому человеку, что это признанный фактический вопрос, который, действительно, подразумевается в предыдущем наблюдении, что существовал такой народ, как иудеи, величайшей древности, чье правительство и общая политика были основаны на законе, здесь описанном как данный им Моисеем как с небес: что естественная религия, с обрядами дополнительными, но никоим образом не противоречащими ей, была их установленной религией, чего нельзя сказать о языческом мире: и что само их бытие как народа зависело от их признания одного Бога, Бога вселенной. Ибо, предположим, в их плену в Вавилоне они перешли бы к религии своих завоевателей, не осталось бы никакой связи, чтобы сохранить их как отдельный народ. И пока они были под властью своих собственных царей, в своей собственной стране, полное отступничество от Бога было бы распадом всего их правительства. Они в таком смысле национально признавали и поклонялись Создателю неба и земли, когда остальной мир был погружен в идолопоклонство, что сделало их, по сути, особым народом Божьим. Это примечательное установление и сохранение естественной религии среди них, кажется, добавляет особую достоверность историческим доказательствам чудес Моисея и пророков. Потому что эти чудеса являются полным удовлетворительным отчетом об этом событии, которое явно нуждается в объяснении и не может быть объяснено иначе.

Пусть этот человек, предполагаемый совершенно невежественным в истории, будет ознакомлен далее, что один, претендующий на то, чтобы быть Мессией, иудейского происхождения, восстал в то время, когда этот народ, из вышеупомянутых пророчеств, ожидал Мессию: что он был отвергнут, как, казалось, было предсказано, что он будет, основной массой народа, под руководством их правителей: что в течение очень немногих лет в него уверовали и признали его обещанным Мессией великие множества среди язычников, согласно пророчествам Писания, но не на основе доказательств пророчества, а чудес, о которых чудесах у нас также есть сильные исторические доказательства; (под чем я здесь подразумеваю не более того, что должно быть признано неверующими; ибо пусть благочестивые обманы и глупости допускаются ослаблять, абсурдно говорить, что они разрушают наши доказательства чудес, совершенных в доказательство христианства:) что эта религия, одобряющая себя разуму человечества и несущая свое собственное доказательство с собой, насколько разум является судьей ее системы, и никоим образом не противоречащая разуму в тех частях ее, которые требуют, чтобы в них верили на основе одного лишь авторитета ее Автора; что эта религия, говорю я, постепенно распространялась и поддерживала себя в течение нескольких сотен лет, не только без какой-либо помощи от светской власти, но под постоянными препятствиями и часто самыми горькими преследованиями от нее; а затем стала религией мира: что в то же время иудейский народ и правительство были разрушены весьма примечательным образом, и народ уведен в плен и рассеян по самым отдаленным странам; в котором состоянии рассеяния они оставались полторы тысячи лет: и что они остаются многочисленным народом, объединенным между собой и отличающимся от остального мира, как они были во дни Моисея, исповеданием его закона; и повсюду рассматриваемым таким образом, который едва ли знаешь, как отчетливо выразить, но словами пророческого отчета о нем, данного за столько веков до того, как это произошло: «И будешь ужасом, притчею и посмешищем у всех народов, к которым отведет тебя Господь».

Появление постоянного чуда в том, что иудеи остаются отдельным народом в своем рассеянии, и подтверждение, которое это событие, по-видимому, дает истинности откровения, может считаться отвеченным тем, что их религия запрещает им межбрачные союзы с представителями других народов и предписывает им много особенностей в пище, которыми они лишены возможности объединяться с людьми, в чьих странах они живут. Это, я думаю, не является удовлетворительным отчетом о том, что оно претендует объяснить. Но что оно претендует объяснить? Соответствие между этим событием и пророчествами; или совпадение обоих с долгим провидением особого рода по отношению к этому народу? Нет. Это только само событие, которое предлагается таким образом объяснить: которое единственное событие, взятое отдельно, абстрагированное от всех таких соответствий и совпадений, возможно, не показалось бы чудесным: но это соответствие и совпадение могут быть таковыми, даже если само событие предполагается не таковым. Таким образом, совпадение рождения нашего Спасителя в Вифлееме с долгим предшествующим рядом пророчеств и другими совпадениями, несомненно, чудесно; ряд пророчеств, и другие совпадения, и событие, будучи допущенными: хотя само событие, по-видимому, было осуществлено естественным путем; о чем, однако, никто не может быть уверен.

Поскольку несколько из этих событий, по-видимому, в некоторой степени прямо верифицировали пророческую историю уже, так же они могут рассматриваться далее как имеющие особый аспект по отношению к полному исполнению ее; как дающие некоторое предположение, что все это будет, рано или поздно, исполнено. Таким образом, что иудеи были так чудесно сохранены в своем долгом и широком рассеянии; что является, действительно, прямым исполнением некоторых пророчеств, но сейчас упоминается только как смотрящее вперед на нечто еще грядущее: что естественная религия вышла из Иудеи и распространилась в той степени, в какой она сделала это по миру, прежде потерянному в идолопоклонстве; что вместе с некоторыми другими вещами отличило это самое место, подобно тому как народ его отличен: что эта великая перемена религии по земле была осуществлена под исповеданием и признанием, что Иисус был обещанным Мессией: вещи такого рода естественно обращают мысли серьезных людей к полному исполнению пророческой истории, касающейся окончательного восстановления этого народа; касающейся установления вечного царства среди них, царства Мессии; и будущего состояния мира под этим священным правлением. Такие обстоятельства и события, по сравнению с этими пророчествами, хотя и не являющиеся их исполнениями, все же, я думаю, не были бы названы ничем в аргументе человеком при его первом информировании о них. Они совпадают с пророческой историей вещей, все еще будущих, придают ей некоторую дополнительную достоверность и имеют вид того, чтобы быть чем-то в порядке полного исполнения ее.

Действительно, требуется хорошая степень знаний, и большое спокойствие и рассмотрение, чтобы быть способным судить основательно о доказательствах в пользу истинности христианства, из той части пророческой истории, которая относится к ситуации королевств мира и к состоянию церкви, от установления христианства до настоящего времени. Но это кажется из общего взгляда на него, весьма существенным. И те лица, которые основательно исследовали его, а некоторые из них были людьми самого спокойного нрава, величайших способностей и наименее склонными к обвинениям в предвзятости, настаивают на нем как на решительно убедительном.

[Заключение.] Предположим теперь человека, совершенно невежественного в истории, сначала вспомнить отрывки, выше упомянутые из Писания, не зная, не было ли все это поздним вымыслом, затем быть проинформированным о соответствующих фактах, теперь упомянутых, и объединить их все в один взгляд: что исповедание и установление естественной религии в мире в значительной степени обязано, разными путями, этой книге и предполагаемому откровению, которое она содержит; что она признана самой ранней древности; что ее хронология и общая история полностью достоверны; что этот древний народ, иудеи, о которых она главным образом повествует, по-видимому, были, по сути, народом Божьим, в выдающемся смысле; что, как было национальное ожидание среди них, вызванное пророчествами, о Мессии, который должен появиться в такое время, так один в это время появился, претендуя на то, чтобы быть этим Мессией; что он был отвергнут этим народом, но принят язычниками, не на основе доказательств пророчества, а чудес; что религия, которую он преподавал, поддерживала себя под величайшими трудностями, завоевывала почву и в конце концов стала религией мира; что в то же время иудейская политика была совершенно разрушена, а народ рассеян по лицу земли; что, несмотря на это, они оставались отдельным многочисленным народом на протяжении стольких веков, даже до сего дня; что не только кажется прямым исполнением нескольких пророчеств о них, но также делает это, как можно сказать, видимой и легкой возможностью того, что обещания, данные им как народу, могут еще быть исполнены.

К этим признанным истинам пусть человек, которого мы рассматривали, добавит, как, по моему мнению, он должен сделать, независимо от того, согласится ли с этим каждый, очевидные проявления того, что состояние мира в других отношениях, помимо того, что касается иудеев, и состояние христианской церкви так долго соответствовали и продолжают соответствовать пророческой истории. Предположим, я говорю, что эти факты сопоставлены с вышеупомянутыми вещами из Писания и серьезно с ними сравнены; совместный взгляд на то и другое, я думаю, должен показаться весьма весомым для вдумчивого разумного человека: действительно, гораздо более весомым после того, как они будут впервые представлены ему, чем нам, кто так привык к ним, легко представить без особого внимания к этой цели.

Все эти вещи и отдельные подробности, содержащиеся в них, требуют отчетливого и самого тщательного изучения, чтобы можно было судить о весомости каждой из них после такого изучения и сделать такой вывод, который вытекает из их совокупной силы. Но здесь это не было предпринято. Я не пошел дальше того, чтобы показать, что общий несовершенный обзор, данный сейчас, признанные исторические свидетельства чудес и многие очевидные исполнения пророчеств, вместе с упомянутыми здесь сопутствующими вещами — а есть и другие подобного рода — что все это вместе, будучи фактом, должно быть признано неверующими, составляет реальное доказательство чего-то большего, чем человеческое в этом вопросе: доказательство гораздо более важное, чем могут вообразить легкомысленные люди, привыкшие только к мимолетным и частичным взглядам на него, и, действительно, вполне достаточное для того, чтобы действовать на его основе. И эти вещи, я полагаю, должны быть признаны неверующими. Ибо, хотя они могут сказать, что исторические свидетельства чудес, совершенных в подтверждение христианства, недостаточно убедительны для них, чтобы поверить, что такие чудеса действительно совершались, они не могут отрицать, что существуют такие исторические свидетельства, поскольку это известный факт. Они могут сказать, что соответствие между пророчествами и событиями случайно, но есть много примеров, в которых само такое соответствие нельзя отрицать. Они могут сказать, в отношении таких сопутствующих вещей, как упомянутые выше, что любые странные случайные события, не имеющие смысла, будут наделены смыслом людьми с богатым воображением и что те, кто склонен к фантазиям определенного рода, выдумают тысячу совпадений, которые кажутся подтверждающими их особые заблуждения. Люди, я говорю, могут так рассуждать, но никто, кто серьезен, не может считать эти вещи ничем, если он рассмотрит важность сопутствующих вещей и даже меньших обстоятельств в доказательстве вероятности, как оно отличается по своей природе от доказательства демонстративного. Во многих случаях, действительно, требуется истинное суждение, чтобы с точностью определить вес косвенных доказательств, но очень часто они столь же убедительны, как и те, что являются наиболее явными и прямыми.

Этот общий взгляд на доказательства христианства, рассматриваемый как единый аргумент, может также послужить рекомендацией для серьезных людей записывать все, что, по их мнению, может иметь хоть какой-то реальный вес в его доказательстве, и особенно многие кажущиеся исполнения пророчеств: и они обнаружат, что, судя по естественным правилам, по которым мы судим о вероятных доказательствах в обычных делах, они при таком совместном рассмотрении достигают гораздо более высокой степени доказательности, чем можно было бы предположить, рассматривая их отдельно в разное время, как бы сильно ни казалось доказательство до этого при таких отдельных взглядах. Ибо вероятные доказательства при сложении не только увеличивают доказательную силу, но и умножают ее. Не стал бы я отговаривать кого-либо от записи того, что, по его мнению, говорит в пользу противоположной стороны. Но тогда следует помнить, не для того чтобы повлиять на его суждение, а на его практику, что ошибка с одной стороны может иметь в своих последствиях гораздо более опасный характер, чем ошибка с другой. И какой путь наиболее безопасен, а какой наиболее опасен, будет считаться весьма существенным соображением, когда мы размышляем не о событиях, а о поведении в наших земных делах. Быть под влиянием этого соображения в нашем суждении, верить или не верить на его основании, — это, по сути, такая же предвзятость, как и любая другая. И, подобно другим предрассудкам, она действует по-разному у разных людей: ибо одни склонны верить в то, на что надеются, а другие — в то, чего боятся. И совершенно неразумно взывать к страстям людей, чтобы добиться их согласия. Но в размышлениях о поведении нет ничего, что разум требовал бы учитывать больше, чем его важность. Ибо, предположим, сомнительно, каковы будут последствия действий тем или иным образом: все же то, что выбор одной стороны может повлечь за собой мало или вообще не повлечь плохих последствий, а выбор другой может повлечь за собой величайшие, должно представляться непредвзятому разуму имеющим высочайшее значение для определения того, как нам следует действовать. Истинность нашей религии, подобно истинности обычных дел, должна оцениваться по всем доказательствам, взятым вместе. И если только весь ряд вещей, которые могут быть приведены в этом аргументе, и каждая отдельная вещь в нем не могут быть разумно предположены как случайные (ибо здесь кроется суть аргумента в пользу христианства), то истинность его доказана: точно так же, как если бы в любом обычном случае многочисленные признанные события приводились в доказательство какого-либо другого спорного события, истинность спорного события была бы доказана не только если бы какое-либо одно из признанных событий само по себе ясно подразумевало его, но даже если бы ни одно из них в отдельности этого не делало, но весь набор признанных событий вместе не мог бы разумно считаться произошедшим, если бы спорное событие не было истинным.

Очевидно, какое большое преимущество природа этого доказательства дает тем лицам, которые нападают на христианство, особенно в разговорах. Ибо легко показать в краткой и живой манере, что те или иные вещи уязвимы для возражений, что эта или другая вещь сама по себе мало весит, но невозможно показать таким же образом совокупную силу всего аргумента в одном обзоре.

Наконец, поскольку было показано, что нет никакой презумпции против откровения как чудесного, что общая схема христианства и его основные части соответствуют опытно познаваемому устройству вещей и все это совершенно достоверно, так и приведенное сейчас изложение положительных доказательств в его пользу показывает, что эти доказательства таковы, что по своей природе они не могут быть уничтожены, даже если они будут ослаблены.

ГЛАВА VIII. ВОЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ АРГУМЕНТАЦИИ ОТ АНАЛОГИИ ПРИРОДЫ К РЕЛИГИИ.

Если бы каждый человек рассматривал с таким вниманием, с каким он обязан, даже с точки зрения морали, то, о чем он судит и чему дает характеристики, повод для этой главы был бы, по крайней мере в значительной степени, устранен. Но поскольку этого ожидать не приходится — ибо мы находим, что некоторые даже не утруждают себя тем, чтобы понять то, против чего они пишут, — поскольку этот трактат, как и большинство других, открыт для возражений, которые на первый взгляд могут показаться очень существенными для вдумчивых людей, и, кроме того, кажется особенно уязвимым для возражений тех, кто может судить, не думая, и тех, кто может порицать, не судя, возможно, не будет лишним изложить основные из этих возражений, которые приходят мне на ум, и рассмотреть их за них. Они таковы:

«Что это жалкое дело — разрешать трудности в откровении, говоря, что такие же существуют в естественной религии, когда требуется очистить и то, и другое от этих их общих, а также других их частных трудностей; что это действительно странный способ убеждать людей в обязательствах религии, показывая им, что у них так же мало оснований для их мирских занятий; и странный способ оправдания справедливости и благости Автора природы и устранения возражений против обеих, которым открыта система религии, — показывать, что подобные возражения существуют против естественного провидения; способ отвечать на возражения против религии, даже не пытаясь доказать, что система ее или отдельные вещи в ней, против которых выдвигаются возражения, разумны — особенно, возможно, некоторые могут быть достаточно невнимательны, чтобы добавить, это должно считаться странным, когда признается, что аналогия не является ответом на такие возражения: что когда этот род рассуждений доводится до предела, на который он, как можно представить, способен, он все же оставит ум в весьма неудовлетворенном состоянии; и что это должно быть необъяснимым невежеством человечества — воображать, что их можно будет склонить отказаться от своих нынешних интересов и удовольствий из уважения к религии на основании сомнительных доказательств».

Теперь, как бы правдоподобно ни выглядел этот способ рассуждения, это впечатление в значительной степени будет объясняться половинчатыми взглядами, которые показывают лишь часть объекта, да и то неясно, и неопределенным языком. С помощью этих средств слабые люди часто обманываются другими, а насмешливые — самими собой. И даже те, кто серьезен и вдумчив, не всегда могут легко распутать и сразу ясно увидеть сквозь сложности, в которые вовлечены сами предметы и которые усиливаются недостатками и злоупотреблением словами. Для последней категории лиц следующий ответ на каждую часть этого возражения в отдельности может быть некоторым подспорьем, так же как он может немного способствовать тому, чтобы остановить и заставить замолчать других.

Во-первых, то, что требуется, т.е. то, чего требуют люди, — это прояснить все трудности. И это есть, или, по крайней мере, насколько нам известно, может быть тем же самым, что требование постичь божественную природу и весь план Провидения от вечности до вечности! Но всегда было дозволено аргументировать от того, что признано, к тому, что оспаривается. И это ни в каком ином смысле не является жалким делом — аргументировать от естественной религии к откровению в манере, которую критикуют, чем аргументировать бесчисленными другими способами вероятной дедукции и вывода в делах поведения, к чему мы постоянно вынуждены прибегать. Действительно, эпитет «жалкий» может быть применен, боюсь, столь же уместно к большей части или ко всей человеческой жизни, как и к вещам, упомянутым в возражении. Разве не жалкое дело для врача иметь так мало знаний в лечении болезней, как даже у самых выдающихся? Действовать на основе догадок и предположений, когда речь идет о жизни человека? Несомненно, это так: но не в сравнении с тем, чтобы не иметь вообще никакого навыка в этом полезном искусстве и быть вынужденным действовать полностью в темноте.

Далее: поскольку столь же неразумно, сколь и обычно, выдвигать возражения против откровения, которые имеют равный вес против естественной религии; и те, кто делает это, если они сами не запутались, поступают нечестно по отношению к другим, делая вид, что они аргументируют только против откровения или отдельных его доктрин, когда в действительности они аргументируют против нравственного провидения; это имеет значение — показать, что такие возражения в равной степени направлены против естественной религии, как и против откровения. Возражения, которые в равной степени применимы к обоим, собственно говоря, получают ответ тем, что показано, что они таковы, при условии, что первое признается истинным. И не принимая во внимание, насколько отчетливо это признается, явно очень важно заметить, что, поскольку вещи, против которых выдвигаются возражения в естественной религии, того же рода, что и достоверный предмет опыта в ходе провидения и в информации, которую Бог предоставляет нам относительно нашего земного интереса под его правлением, так и возражения против системы христианства и доказательств его являются того же самого рода, что и те, которые выдвигаются против системы и доказательств естественной религии. Однако читатель при пересмотре может увидеть, что большинство аналогий, на которых настаивают даже в последней части этого трактата, не обязательно требуют принятия большего, чем в первой; [а именно], что существует Автор природы или естественный Правитель мира: и христианство оправдывается не своей аналогией с естественной религией, а главным образом своей аналогией с опытно познаваемым устройством природы.

Во-вторых, религия — это практическая вещь, и она состоит в таком определенном образе жизни, который, как есть основания полагать, заповедан Автором природы и будет в целом нашим счастьем под его правлением. Если людей можно убедить, что у них есть такие же основания верить в это, как верить в то, что забота об их земных делах будет им на пользу, такое убеждение не может не быть для них аргументом в пользу практики религии. И если действительно есть хоть какие-то основания верить в одно из этого и стремиться сохранить жизнь и обеспечить себя необходимым и удобствами ее, то есть основания также верить и в другое и стремиться обеспечить интерес, который оно нам предлагает. И если интерес, который предлагает нам религия, бесконечно больше нашего общего земного интереса, то должно быть пропорционально больше оснований стремиться обеспечить одно, чем другое, поскольку, по предположению, вероятность обеспечения нами одного равна вероятности обеспечения нами другого. Это кажется совершенно неопровержимым и имеет тенденцию влиять на честные умы, которые рассматривают, каково наше состояние на самом деле или на основании каких доказательств мы естественно призваны действовать, и которые склонны согласиться с условиями, на которых мы живем, и следовать тому практическому наставлению, каким бы оно ни было, которое нам предоставлено.

Но главная и надлежащая сила аргумента, упомянутого в возражении, лежит в другом месте. Доказательство религии, говорят, вовлечено в такие неразрешимые трудности, что делает его сомнительным; и что нельзя предположить, что если бы она была истинной, она была бы оставлена на сомнительных доказательствах. Здесь тогда, сверх силы каждой отдельной трудности или возражения, эти трудности и возражения, взятые вместе, превращаются в положительный аргумент против истинности религии; который аргумент выглядел бы так. Если бы религия была истинной, она не была бы оставлена сомнительной и открытой для возражений в той степени, в какой она есть: следовательно, то, что она так оставлена, не только делает доказательства ее слабыми и уменьшает их силу пропорционально весу таких возражений, но также показывает ее ложной или является общей презумпцией того, что она таковая. Теперь наблюдение, что из естественного устройства и хода вещей мы должны в наших земных делах почти постоянно, и даже в делах большой важности, действовать на основе доказательств того же рода и степени, что и доказательства религии, является ответом на этот аргумент. Потому что это показывает, что согласно поведению и характеру Автора природы назначать, чтобы мы действовали на основе доказательств, подобных тем, о которых этот аргумент предполагает, что он не может быть предположен назначающим, чтобы мы действовали на их основе: это пример, общий, состоящий из многочисленных частных, чего-то в его обращении с нами, подобного тому, что, как говорят, невероятно. Поскольку сила этого ответа лежит просто в параллели, которая существует между доказательствами для религии и для нашего земного поведения, ответ одинаково справедлив и убедителен, независимо от того, подтверждается ли параллель показом того, что доказательства первого выше, или доказательства последнего ниже.

В-третьих, цель этого трактата — не оправдать характер Бога, а показать обязательства людей: не оправдать его провидение, а показать, что нам надлежит делать. Это два предмета, и их не следует смешивать. Хотя они могут в конечном итоге сливаться друг с другом, наблюдения могут непосредственно стремиться к доказательству последнего, что не кажется, по какой-либо непосредственной связи, целью первого; что является меньшей нашей заботой, чем многие склонны думать. Ибо, во-первых,

Нет необходимости оправдывать устроения Провидения против возражений, кроме как показать, что вещи, против которых выдвигаются возражения, могут, насколько нам известно, быть согласуемыми со справедливостью и благостью. Предположим тогда, что существуют вещи в системе этого мира и плане Провидения, относящемся к нему, которые, взятые отдельно, были бы несправедливы: все же было показано неопровержимо, что если бы мы могли принять во внимание связь, которую эти вещи могут иметь с другими вещами, настоящими, прошлыми и будущими; со всей схемой, частями которой являются вещи, против которых выдвигаются возражения; эти самые вещи могли бы, насколько нам известно, оказаться не только согласуемыми со справедливостью, но и примерами ее. Действительно, было показано аналогией того, что мы видим, не только возможным, что это может быть так, но и достоверным, что это так. И таким образом возражения, извлеченные из таких вещей, получают ответ, и Провидение оправдывается, насколько религия делает его оправдание необходимым.

Отсюда следует, во-вторых, что возражения против Божественной справедливости и благости не пытаются устранить, показывая, что подобные возражения, признанные действительно убедительными, существуют против естественного провидения: но эти возражения, будучи предположены и показаны не убедительными, вещи, против которых выдвигаются возражения, рассматриваемые как факты, далее показываются достоверными из их соответствия устройству природы; например, что Бог будет вознаграждать и наказывать людей за их действия в будущем, из наблюдения, что он вознаграждает и наказывает их за их действия здесь. И это, я полагаю, имеет вес.

В-третьих, это имело бы вес, даже если бы на эти возражения не было дано ответа. Ибо, поскольку существует доказательство религии, изложенное выше; и религия подразумевает несколько фактов; например, опять же, факт, упомянутый последним, что Бог будет вознаграждать и наказывать людей за их действия в будущем; наблюдение, что его нынешний метод правления осуществляется через награды и наказания, показывает, что будущий факт не является невероятным: какие бы возражения люди ни думали, что имеют против него, как несправедливого или немилосердного, согласно их понятиям о справедливости и милосердии; или как невероятного из их веры в необходимость. Я говорю, как невероятного: ибо очевидно, что никакое возражение против него как несправедливого не может быть выдвинуто из необходимости; поскольку это понятие в такой же мере разрушает несправедливость, как и справедливость.

В-четвертых, хотя возражения против разумности системы религии действительно не могут быть разрешены без вхождения в рассмотрение ее разумности; все же возражения против достоверности или истинности ее могут. Потому что система ее сводима к тому, что является собственно фактом: и истинность, вероятная истинность фактов, может быть показана без рассмотрения их разумности. И нет необходимости, хотя в некоторых случаях и отношениях это в высшей степени полезно и уместно, все же нет необходимости давать доказательство разумности каждой заповеди, предписанной нам, и каждого отдельного устроения Провидения, которое входит в систему религии. Действительно, чем тщательнее человек с правильным расположением убежден в совершенстве Божественной природы и поведения, тем дальше он продвинется к тому совершенству религии, о котором говорит Иоанн. Но общие обязательства религии полностью обосновываются доказательством разумности практики ее. И то, что практика религии разумна, может быть показано, даже если нельзя было бы доказать больше, чем то, что система ее может быть таковой, насколько нам известно; и даже без вхождения в отдельное рассмотрение этого.

В-пятых, легко увидеть, что хотя аналогия природы не является непосредственным ответом на возражения против мудрости, справедливости или благости какой-либо доктрины или заповеди религии; все же она может быть, как и является, непосредственным и прямым ответом на то, что действительно подразумевается такими возражениями; а именно, показать, что вещи, против которых выдвигаются возражения, невероятны.

В-четвертых, охотно признается, что предыдущий трактат отнюдь не является удовлетворительным; очень далеко от этого: но так выглядел бы любой естественный институт жизни, если бы он был сведен в систему вместе со своими доказательствами. Оставляя религию в стороне, люди разделены в своих мнениях, перевешивают ли наши удовольствия наши страдания: и желательно или нет жить в этом мире. И если бы все такие споры были урегулированы, что, возможно, в умозрении оказалось бы вовлеченным в большие трудности; и если бы было определено на основании доказательств разума, как природа определила это для нас, что жизнь должна быть сохранена: все же правила, которые Богу было угодно предоставить нам для избежания страданий ее и получения ее удовлетворения, правила, например, сохранения здоровья и восстановления его, когда оно потеряно, не только ошибочны и ненадежны, но очень далеки от того, чтобы быть точными. И мы не информированы природой относительно будущих случайностей и происшествий, чтобы сделать хоть сколько-нибудь определенным, какой метод управления нашими делами является лучшим. Каков будет успех наших земных занятий, в обычном смысле слова успех, весьма сомнительно. И каков будет успех их в собственном смысле слова; т.е. какое счастье или наслаждение мы получим от них, сомнительно в гораздо большей степени. Действительно, неудовлетворительный характер доказательств, с которыми мы вынуждены мириться в повседневном ходе жизни, едва ли можно выразить. Тем не менее люди не выбрасывают жизнь и не пренебрегают интересами ее из-за этой сомнительности. Доказательства религии тогда, будучи признаны реальными, те, кто возражает против нее как не удовлетворительной, т.е. как не такой, какой они желают ее видеть, явно забывают само условие нашего бытия: ибо удовлетворение в этом смысле не принадлежит такому существу, как человек.

И, что более существенно, они забывают также саму природу религии. Ибо религия предполагает во всех тех, кто хочет принять ее, определенную степень честности и добросовестности; что было предназначено для того, чтобы испытать, есть ли это у людей или нет, и упражнять в тех, у кого это есть, для ее улучшения. Религия предполагает это в такой же мере и в том же смысле, как обращение к человеку предполагает, что он понимает язык, на котором вы говорите; или как предупреждение человека о какой-либо опасности предполагает, что он имеет такое уважение к себе, что постарается избежать ее. Поэтому вопрос вовсе не в том, являются ли доказательства религии удовлетворительными; а в том, достаточны ли они по разуму, чтобы доказать и дисциплинировать ту добродетель, которую она предполагает. Теперь доказательства ее вполне достаточны для всех этих целей пробации; как бы далеко они ни были от того, чтобы быть удовлетворительными для целей любопытства или каких-либо других: и действительно, она отвечает целям первого в нескольких отношениях, чего она не делала бы, если бы была такой подавляющей, как требуется. Кроме того, являются ли мотивы или доказательства для какого-либо курса действий удовлетворительными, означая здесь этим словом то, что удовлетворяет человека в том, что такой курс действий в итоге будет ему на пользу; это никогда не должно быть, и я думаю, строго говоря, никогда не является практическим вопросом в обычных делах. Практический вопрос во всех случаях — это то, являются ли доказательства для курса действий такими, которые, принимая во внимание все обстоятельства, заставляют способность внутри нас, которая является проводником и судьей поведения, определить этот курс действий как благоразумный. Действительно, удовлетворение тем, что это будет в наших интересах или счастье, в полной мере определяет действие как благоразумное: но доказательства, почти бесконечно более низкие, чем это, определяют действия как таковые тоже; даже в поведении каждого дня.

В-пятых, что касается возражения относительно влияния, которое этот аргумент или любая его часть может или не может, как ожидается, иметь на людей; я замечу, как выше, что религия предназначена для испытания и упражнения морали характера каждого человека, который является субъектом ее; и поскольку существуют, как я показал, такие доказательства для нее, которые достаточны по разуму, чтобы повлиять на людей принять ее: возражать, что нельзя вообразить, что человечество будет под влиянием таких доказательств, — это не относится к цели предыдущего трактата. Ибо цель его — не исследовать, какого рода существами является человечество; а чего требует от них свет и знание, которые им предоставлены: показать, как по разуму они должны вести себя; а не как на самом деле они будут вести себя. Это зависит от них самих и является их собственной заботой; личной заботой каждого человека в частности. Как мало внимания большинство уделяет этому, опыт действительно слишком полно показывает. Но религия, рассматриваемая как пробация, достигла своей цели в отношении всех лиц, которым она была предложена с доказательствами, достаточными по разуму, чтобы повлиять на их практику: ибо этим средством они были поставлены в состояние пробации; пусть ведут себя как хотят в нем. Таким образом, не только откровение, но и разум также учит нас, что через доказательства религии, представленные людям, замыслы Провидения осуществляются не только в отношении тех, кто будет под влиянием их, но также в отношении тех, кто не будет. Наконец, возражение, упомянутое здесь, допускает, что вещь, на которой настаивают в этом трактате, имеет некоторый вес; и если так, можно надеяться, что она будет иметь некоторое влияние. И если есть вероятность, что она будет иметь хоть какое-то, есть то же самое основание по роду, хотя и не по степени, представить ее людям, как было бы, если бы она была склонна иметь большее влияние.

Далее, я желаю, чтобы было рассмотрено, в отношении всех предыдущих возражений, что в этом трактате я аргументировал на принципах других, а не своих собственных: и опустил то, что считаю истинным и величайшей важности, потому что другими это считается непостижимым или не истинным. Таким образом, я аргументировал на принципах фаталистов, в которые не верю: и опустил вещь величайшей важности, в которую верю, — [а именно] моральную пригодность и непригодность действий, предшествующую всякой воле вообще; которые так же определенно определяют божественное поведение, как умозрительная истина и ложь необходимо определяют божественное суждение. Действительно, принцип свободы и принцип моральной пригодности так навязывают себя уму, что моралисты, древние, как и современные, сформировали свой язык на нем. И вероятно, это может появиться в моем, хотя я старался избежать этого; и, чтобы избежать этого, иногда был вынужден выражаться в манере, которая покажется странной тем, кто не замечает причины для этого. Но общий аргумент, здесь преследуемый, вовсе не предполагает или не исходит из этих принципов.

Теперь, эти два абстрактных принципа свободы и моральной пригодности будучи опущены, религия может рассматриваться не иначе, как просто как вопрос факта: и в этом виде она здесь рассматривается. Очевидно, что христианство и доказательства его — оба исторические. Даже естественная религия — это, собственно, вопрос факта. Ибо то, что существует праведный Правитель мира, есть таковой: и это положение содержит общую систему естественной религии. Но тогда несколько абстрактных истин, и в частности те два принципа, обычно принимаются во внимание в доказательстве ее: тогда как здесь она трактуется только как вопрос факта. Чтобы объяснить это; то, что три угла треугольника равны двум прямым, есть абстрактная истина; но то, что они кажутся таковыми нашему уму, есть только вопрос факта. Последнее должно было быть признано, если что-либо было, теми древними скептиками, которые не признавали первое: но притворялись сомневающимися, существует ли такая вещь, как истина, или можем ли мы определенно полагаться на наши способности понимания для знания ее в любом случае.

Утверждение, что существует в природе вещей первоначальный стандарт правильного и неправильного в действиях, независимый от всякой воли, но который неизменно определяет волю Бога осуществлять то моральное правление над миром, которому учит религия (т.е. в конечном итоге и в целом вознаграждать и наказывать людей соответственно тому, как они действуют правильно или неправильно), содержит абстрактную истину, а также вопрос факта. Но предположим, что в нынешнем состоянии каждый человек без исключения вознаграждался и наказывался в точном соответствии с тем, как он следовал или преступал то чувство правильного и неправильного, которое Бог вложил в его природу: это не было бы вовсе абстрактной истиной, а только вопросом факта. И хотя этот факт был бы признан каждым, все же те же трудности могли бы быть подняты, как сейчас, относительно абстрактных вопросов свободы и моральной пригодности. И мы имели бы доказательство, даже достоверное доказательство опыта, что правление миром было совершенно моральным, не принимая во внимание рассмотрение тех вопросов: и это доказательство осталось бы, каким бы образом они ни были определены.

Таким образом, Бог, дав человечеству моральную способность, объектом которой являются действия и которая естественно одобряет некоторые действия как правильные и заслуживающие похвалы, а осуждает другие как неправильные и заслуживающие порицания; то, что он будет в конечном итоге и в целом вознаграждать первых и наказывать последних, не является утверждением абстрактной истины, а того, что является таким же фактом, как его делание этого в настоящее время. Этот будущий факт я, действительно, не доказал с той силой, с которой он мог бы быть доказан из принципов свободы и моральной пригодности; но без них дал действительно убедительное практическое доказательство его, которое значительно усилено общей аналогией природы; доказательство, легко оспариваемое, легко показываемое не демонстративным (и оно не предлагается как таковое), но невозможное, я думаю, чтобы быть обойденным или опровергнутым. Таким образом, обязательства религии обосновываются, исключая вопросы относительно свободы и моральной пригодности; которые были запутаны трудностями и абстрактными рассуждениями, как и все может быть.

Отсюда, следовательно, можно отчетливо заметить, в чем сила этого трактата. Он будет для тех, кто убежден в религии на доказательстве, возникающем из двух последних упомянутых принципов, дополнительным доказательством и подтверждением ее: для тех, кто не признает эти принципы, первоначальным доказательством ее и подтверждением этого доказательства. Те, кто верит, найдут здесь схему христианства очищенной от возражений, а доказательства ее — особым образом усиленными. Те, кто не верит, по крайней мере увидят абсурдность всех попыток доказать ложность христианства, ясную несомненную достоверность его; и, я надеюсь, многое другое.

Таким образом, хотя некоторые, возможно, могут серьезно думать, что на аналогию, как здесь приведено, возлагается слишком большой упор; и насмешка, неопровержимая насмешка, может быть применена, чтобы показать аргумент из нее в невыгодном свете; все же не может быть вопроса, что это реальный аргумент. Ибо религия, как естественная, так и откровения, подразумевая в себе многочисленные факты; аналогия, будучи подтверждением всех фактов, к которым она может быть применена, и единственным доказательством большинства, не может не быть признана каждым как существенная вещь и действительно имеющая вес на стороне религии, как естественной, так и откровения. И она должна быть особенно принята во внимание теми, кто исповедует следовать природе и быть менее удовлетворенными абстрактными рассуждениями.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Какое бы объяснение ни было дано странной невнимательности и пренебрежению в некоторые века и страны к такому важному делу, как религия; было бы до опыта невероятно, что должно существовать подобное пренебрежение у тех, кому была представлена моральная система мира, как это сделано христианством, и часто внушалась им: потому что эта моральная система несет в себе хорошую степень доказательств своей истинности, как только она просто предлагается нашим мыслям. Нет нужды в абстрактных рассуждениях и различениях, чтобы убедить непредвзятый ум, что существует Бог, который создал и правит миром и будет судить его в праведности; хотя они могут быть необходимы, чтобы ответить на абстрактные трудности, когда такие уже подняты: когда само значение тех слов, которые выражают наиболее понятно общую доктрину религии, претендует на то, чтобы быть неопределенным; и ясная истина самой вещи затемняется хитросплетениями умозрения. Для непредвзятого ума десять тысяч тысяч примеров замысла не могут не доказать наличие замыслителя. И интуитивно очевидно, что существа должны жить под чувством долга перед своим Создателем; и что справедливость и милосердие должны быть его законами для существ, которых он сделал социальными и поместил в общество.

Истинность религии откровения, особенно так называемой, действительно не самоочевидна, но требует внешнего доказательства для того, чтобы быть принятой. Тем не менее невнимательность среди нас к религии откровения будет означать тот же распущенный аморальный склад ума, что и невнимательность к естественной религии: потому что, когда обе представлены нам в той манере, в какой они представлены в христианских странах свободы, наши обязательства исследовать обе и принять обе при допущении их истинности являются обязательствами того же рода. Откровение претендует на то, чтобы быть голосом Бога: и наше обязательство внимать его голосу, безусловно, морально во всех случаях. И поскольку настаивают, что его доказательства убедительны при тщательном рассмотрении его; так оно предлагает себя с очевидными проявлениями того, что в нем есть нечто большее, чем человеческое, и поэтому по всякому разуму требует, чтобы его претензии были самым серьезным образом изучены.

Следует добавить, что хотя свет и знание, каким бы образом ни были предоставлены, одинаково от Бога; все же чудесное откровение имеет особую тенденцию, исходя из первых принципов нашей природы, пробуждать человечество и вдохновлять его благоговением и трепетом. И это особое обязательство — внимать тому, что претендует быть таковым, с такими проявлениями истины. Поэтому совершенно достоверно, что наши обязательства серьезно исследовать доказательства христианства и, при допущении его истинности, принять его, являются величайшей важности и моральными в высшем и наиболее собственном смысле. Давайте тогда предположим, что доказательства религии в целом и христианства были серьезно исследованы всеми разумными людьми среди нас. Тем не менее мы находим многих, кто открыто отвергает обе на умозрительных принципах неверия. Все они не довольствуются простым пренебрежением к религии и наслаждением своей воображаемой свободой от ее ограничений. Некоторые идут гораздо дальше этого. Они насмехаются над Божьим моральным правлением миром. Они отрекаются от его защиты и бросают вызов его справедливости. Они высмеивают и поносят христианство и богохульствуют против автора его; и используют все случаи, чтобы проявить презрение и неуважение к откровению. Это равносильно активному противостоянию религии; тому, что может рассматриваться как положительный принцип безрелигиозности, который они культивируют внутри себя; и, намереваются ли они достичь этого эффекта или нет, делают его привычным, как добрый человек делает противоположный принцип. Другие, которые не обвиняются во всей этой распущенности, все же находятся в явной оппозиции к религии, как если бы она была обнаружена как беспочвенная.

Теперь, допуская, что является предположением, из которого мы исходим, что эти лица действуют на основе того, что они считают принципами разума (а иначе с ними нельзя спорить), действительно немыслимо, чтобы они воображали, что ясно видят, что все доказательства его, рассматриваемые сами по себе, — ничто; и они не претендуют на это. Они действительно далеки от того, чтобы иметь верное понятие о доказательствах его: но они не сказали бы, что доказательства его — ничто, если бы они считали систему его со всеми ее обстоятельствами достоверной, как другие предметы науки или истории. Их манера обращения с ним должна исходить либо из такого рода возражений против всей религии, которые были разрешены или предотвращены в первой части этого трактата; либо из возражений и трудностей, предполагаемых более специфичными для христианства. Таким образом, они питают предрассудки против всей идеи откровения и чудесных вмешательств. Они находят вещи в Писании, будь то в случайных отрывках или в общей схеме его, которые кажутся им неразумными. Они принимают как должное, что если бы христианство было истинным, свет его должен был бы быть более общим, а доказательства его — более удовлетворительными, или, скорее, подавляющими: что оно должно было и было бы каким-то образом иначе поставлено и оставлено, чем оно есть. Теперь это не воображение, что они видят, что доказательства сами по себе — ничто или незначительны; а совсем другое дело. Это укрепление себя против доказательств, в некоторой степени признанных, путем мышления, что они видят систему христианства или что-то, что кажется им необходимо связанным с ней, невероятным или ложным; укрепление против тех доказательств, которые иначе могли бы произвести большое впечатление на них. Или, наконец, если кто-либо из этих лиц в целом сомневается относительно истинности христианства; их поведение кажется объясняющимся тем, что они принимают как должное, из-за странной невнимательности, что такое сомнение — это, в некотором роде, то же самое, что быть уверенным против него.

Для этих лиц и для этого состояния мнения относительно религии адаптирован предыдущий трактат. Ибо, все общие возражения против моральной системы природы будучи предотвращены, показано, что нет никакой особой презумпции вовсе против христианства, рассматриваемого либо как не открываемое разумом, либо как непохожее на то, что так открыто; ни какой-либо, стоящей упоминания, против него как чудесного, если вообще какая-либо; никакой, конечно, которая может сделать его хоть сколько-нибудь невероятным. Показано, что при допущении божественного откровения аналогия природы делает его заранее в высшей степени достоверным, я думаю, вероятным, что многие вещи в нем должны казаться уязвимыми для больших возражений; и что мы должны быть некомпетентными судьями его в большой степени. Это наблюдение, я думаю, несомненно истинно и величайшей важности. Но оно приводится, как я надеюсь, оно будет понято, с большой осторожностью, чтобы не поносить способность разума, которая есть свеча Господня внутри нас; хотя она не может дать света, где она не светит; ни судить, где она не имеет принципов, на которых судить. Возражения, о которых здесь говорится, будучи сначала разрешены в виде возражений против христианства как вопроса факта, рассматриваются далее как выдвинутые более непосредственно против мудрости, справедливости и благости христианского устроения. И полностью обосновано, что они допускают точно такой же ответ во всех отношениях, какой допускают подобные возражения против устройства природы: что, как частичные взгляды дают видимость неправильности вещам, которые при дальнейшем рассмотрении и знании их отношений к другим вещам оказываются справедливыми и добрыми; так совершенно достоверно, что вещи, против которых выдвигаются возражения относительно мудрости и благости христианского устроения, могут быть сделаны примерами мудрости и благости через их отношение к другим вещам вне нашего поля зрения. Потому что христианство — это схема, столь же выше нашего понимания, как и схема природы; и подобно той, схема, в которой средства используются для достижения целей и которая, как наиболее достоверно, может осуществляться общими законами. И следует обратить внимание, что это не ответ, взятый просто или главным образом из нашего невежества: но из чего-то положительного, что наше наблюдение показывает нам. Ибо на подобные возражения подобный ответ испытывается как справедливый в бесчисленных параллельных случаях.

Возражения против христианского устроения и метода, которым оно осуществляется, будучи таким образом предотвращены, в общем и вместе; основные из них рассматриваются отчетливо, и отдельные вещи, против которых выдвигаются возражения, показываются достоверными через их совершенную аналогию, каждая отдельно, к устройству природы. Таким образом, если человек пал из своего первоначального состояния и должен быть восстановлен, и бесконечная мудрость и сила вовлекаются в осуществление нашего восстановления: следовало бы ожидать, говорят, что это должно было быть осуществлено сразу; а не такой длинной серией средств и такой разнообразной экономией лиц и вещей; одно устроение подготовительное к другому, это к дальнейшему и так далее через неопределенное число веков, прежде чем цель предложенной схемы может быть полностью достигнута; схема, руководимая бесконечной мудростью и исполняемая всемогущей силой. Но теперь, напротив, наше обнаружение того, что все в устройстве и ходе природы осуществляется таким образом, показывает такие ожидания относительно откровения в высшей степени неразумными; и является удовлетворительным ответом на них, когда они выдвигаются как возражения против достоверности того, что великая схема Провидения в искуплении мира может быть такого рода и должна быть достигнута таким образом.

Что касается частного метода нашего искупления, назначения Посредника между Богом и человеком: это было показано как наиболее очевидно аналогичное общему поведению природы, т.е. Бога природы, в назначении других быть инструментами его милосердия, как мы испытываем в повседневном ходе Провидения. Состояние этого мира, которое доктрина нашего искупления Христом предполагает, так сильно совпадает с естественными проявлениями, что языческие моралисты выводили его из этих проявлений: выводили, что человеческая природа пала из своей первоначальной прямоты и вследствие этого деградировала из своего первоначального счастья. Как бы это мнение ни пришло в мир, эти проявления поддерживали традицию и подтверждали веру в него. И поскольку было общим мнением под светом природы, что покаяние и исправление, само по себе и отдельно, не было достаточным, чтобы устранить грех и получить полное прощение наказаний, присоединенных к нему; и поскольку разум вещи вовсе не ведет к какому-либо такому выводу; так опыт каждого дня показывает нам, что исправление не является ни в каком роде достаточным, чтобы предотвратить нынешние невыгоды и страдания, которые в естественном ходе вещей Бог присоединил к глупости и расточительности.

Тем не менее могут быть основания думать, что наказания, которые по общим законам божественного правления присоединены к пороку, могут быть предотвращены: что обеспечение могло быть, даже первоначально, сделано, чтобы они были предотвращены тем или иным средством, хотя они не могли бы быть предотвращены только исправлением. Ибо мы имеем ежедневные примеры такого милосердия в общем поведении природы: сострадание, предоставленное для страдания, лекарства для болезней, друзья против врагов. Существует обеспечение, сделанное в первоначальном устройстве мира, что многое из естественных плохих последствий наших глупостей, которые лица сами по себе не могут предотвратить, может быть предотвращено помощью других; помощью, которую природа позволяет, и располагает, и назначает им предоставлять. Методом благости, аналогичным этому, когда мир лежал во зле и, следовательно, в руинах, Бог так возлюбил мир, что отдал Сына своего единородного, чтобы спасти его: и он, будучи усовершенствован страданиями, стал автором вечного спасения всем им, кто повинуется ему. Действительно, ни разум, ни аналогия не привели бы нас к мысли, в частности, что вмешательство Христа, в той манере, в какой он вмешался, было бы той эффективности для восстановления мира, которую Писание учит нас, оно было. Но ни разум, ни аналогия не привели бы нас к мысли, что другие частные средства были бы той эффективности, которую опыт показывает, они есть в бесчисленных случаях. Поэтому, поскольку случай перед нами не допускает опыта; так, что ни разум, ни аналогия не могут показать, как или каким частным образом вмешательство Христа, как открыто в Писании, является той эффективности, которую оно там представлено быть; это не является никаким родом или степенью презумпции против того, что оно действительно является той эффективности.

Далее: возражения против христианства, исходящие из того, что свет его не является всеобщим, ни доказательства его столь сильными, как могли бы быть даны, были разрешены общей аналогией природы. То, что Бог создал такое разнообразие существ, действительно является ответом на первое: но то, что он распределяет свои дары в таком разнообразии, как степеней, так и видов, среди существ того же вида и даже тем же индивидам в разное время; является более очевидным и полным ответом на него. И это настолько далеко от метода Провидения в других случаях — предоставлять нам такие подавляющие доказательства, как некоторые требуют в доказательство христианства; что, напротив, доказательства, на основании которых мы естественно призваны действовать в обычных делах, на протяжении очень большой части жизни, сомнительны в высокой степени. И допуская факт, что Бог предоставил некоторым не более чем сомнительные доказательства религии; то же объяснение может быть дано ему, как и трудностям и искушениям в отношении практики. Но поскольку это не невозможно, конечно, что эта предполагаемая сомнительность может быть виной самих людей; это заслуживает их самого серьезного рассмотрения, не так ли это. Однако достоверно, что сомнение подразумевает степень доказательств для того, в чем мы сомневаемся: и что эта степень доказательств так же реально налагает на нас обязательства, как и демонстративные доказательства.

Вся религия тогда повсюду достоверна: и нет, я думаю, ничего, относящегося к открытому устроению вещей, более отличного от опытно познаваемого устройства и хода природы, чем некоторые части устройства природы от других частей его. Если так, единственный вопрос, который остается, — это: Какие положительные доказательства могут быть приведены для истинности христианства? Это тоже в общем было рассмотрено, и возражения против него оценены. Вычтите, следовательно, то, что должно быть вычтено из этих доказательств, на основании любого веса, который может быть сочтен остающимся в этих возражениях, после того, что аналогия природы предложила в ответ на них: и затем рассмотрите, каковы практические последствия из всего этого на самых скептических принципах, на которых можно аргументировать (ибо я пишу лицам, которые придерживаются этих принципов): и при таком рассмотрении будет очевидно, что аморальность, как мало оправдания она ни допускает сама по себе, значительно усугубляется у лиц, которые были ознакомлены с христианством, верят они в него или нет: потому что моральная система природы или естественная религия, которую христианство представляет нам, одобряет себя, почти интуитивно, разумному уму, при виде того, как она предлагается.

Далее, что касается христианства, следует заметить, что существует промежуточное состояние между полной уверенностью в его истинности и уверенностью в обратном. Это промежуточное состояние ума заключается в серьезном опасении, что оно может быть истинным, в сочетании с сомнением в том, так ли это на самом деле. И это, согласно лучшему суждению, на которое я способен, — настолько близко к умозрительному неверию, насколько вообще может зайти любой скептик, которому было представлено истинное христианство с надлежащими доказательствами и который в какой-то приемлемой мере их обдумал. Ибо я не хотел бы, чтобы меня поняли превратно, будто я имею в виду всех, кто когда-либо слышал о нем; поскольку представляется очевидным, что во многих странах, называемых христианскими, ни христианство, ни его доказательства не представлены людям должным образом. А в тех местах, где они представлены, по-видимому, есть люди, которые уделяли очень мало внимания и тому, и другому, и которые отвергают христианство с презрением, соразмерным их невниманию; и все же они отнюдь не лишены понимания в других вопросах. Теперь было показано, что серьезное опасение, что христианство может быть истинным, налагает на людей строжайшие обязательства серьезно относиться к нему на протяжении всей своей жизни; отношение не совсем такое же, но во многих отношениях близкое к тому, которое наложила бы на них полная убежденность в его истинности.

Наконец, станет очевидно, что богохульство и нечестие по отношению к христианству абсолютно ничем не оправданы. К этому нет никакого искушения, кроме как из-за прихоти тщеславия или веселья; а они, учитывая бесконечную важность предмета, не являются такими искушениями, которые могли бы служить оправданием. Если это справедливое описание вещей, и все же люди продолжают поносить или игнорировать христианство, что равносильно тому, чтобы говорить и действовать так, как если бы у них было доказательство его ложности, то нет оснований полагать, что они изменили бы свое поведение к лучшему, даже если бы было представлено доказательство его истинности.

ДИССЕРТАЦИИ.

О ЛИЧНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ.

О ПРИРОДЕ ДОБРОДЕТЕЛИ.

Предисловие.

В первом экземпляре этих работ я включил две следующие диссертации в главы о будущей жизни и о нравственном правлении Бога, с которыми они тесно связаны. Но поскольку они не подпадают непосредственно под заголовок предыдущего трактата и слишком надолго отвлекли бы внимание от его предмета, представляется более уместным поместить их отдельно.

ДИССЕРТАЦИЯ I. Личная идентичность.

Будем ли мы жить в будущем состоянии — это самый важный вопрос, который только можно задать, и в то же время самый понятный, который можно выразить словами. Однако возникли странные недоумения относительно значения той идентичности или тождества личности, которые подразумеваются в понятии нашей жизни сейчас и в будущем, или в любые два последовательных момента времени. И решение этих трудностей оказалось более странным, чем сами трудности. Ибо личная идентичность некоторыми объяснялась так, что вопрос о будущей жизни становился совершенно неважным для нас, лиц, которые его задают. И хотя мало кого могут ввести в заблуждение такие тонкости, все же может быть уместно немного их рассмотреть.

Когда спрашивают, в чем заключается личная идентичность, ответ должен быть таким же, как если бы спрашивали, в чем заключается сходство или равенство; что любые попытки дать определение лишь запутали бы его. Однако нет никакой сложности в установлении этой идеи. Ибо как при сравнении или совместном рассмотрении двух треугольников в уме возникает идея сходства; или при сравнении дважды два и четырех — идея равенства: так же точно при сравнении сознания самого себя, или своего собственного существования, в любые два момента времени в уме немедленно возникает идея личной идентичности. И как два первых сравнения не только дают нам идеи сходства и равенства, но и показывают нам, что два треугольника подобны, а дважды два и четыре равны: так и последнее сравнение не только дает нам идею личной идентичности, но и показывает нам идентичность нас самих в эти два момента; скажем, настоящего и непосредственно прошедшего; или настоящего и того, что было месяц, год или двадцать лет назад. Иными словами, размышляя о том, что есть я сейчас, и о том, что было мной двадцать лет назад, я осознаю, что это не два, а одно и то же «я».

Но хотя сознание того, что было в прошлом, таким образом удостоверяет нашу личную идентичность для нас самих, говорить, что оно создает личную идентичность или необходимо для того, чтобы мы были одними и теми же личностями, — значит говорить, что личность не существовала ни единого момента и не совершила ни одного действия, кроме тех, которые она может вспомнить; более того, кроме тех, о которых она размышляет. И в самом деле, следовало бы считать самоочевидным, что сознание личной идентичности предполагает личную идентичность и, следовательно, не может ее составлять; точно так же, как знание в любом другом случае не может составлять истину, которую оно предполагает.

Эта удивительная ошибка, возможно, возникла из того, что быть наделенным сознанием неотделимо от идеи личности или разумного существа. Ибо это можно было бы неточно выразить так: сознание создает личность; и отсюда можно было бы сделать вывод, что оно создает личную идентичность. Но хотя настоящее сознание того, что мы в данный момент делаем и чувствуем, необходимо для того, чтобы мы были теми личностями, которыми являемся сейчас, настоящее сознание прошлых действий или чувств не является необходимым для того, чтобы мы были теми же самыми личностями, которые совершили эти действия или когда-то испытывали эти чувства.

Вопрос о том, что делает растения «одними и теми же» в обычном понимании этого слова, по-видимому, не имеет никакого отношения к вопросу о личной идентичности: потому что слово «тот же» применительно к ним и к личности не только относится к разным субъектам, но и используется в разных смыслах. Ибо когда человек клянется тем же самым деревом, которое стояло пятьдесят лет на том же месте, он имеет в виду лишь то же самое для всех целей собственности и нужд обыденной жизни; а не то, что дерево все это время было тем же самым в строгом философском смысле этого слова. Ибо он не знает, является ли хоть одна частица нынешнего дерева той же самой, что и хоть одна частица дерева, которое стояло на том же месте пятьдесят лет назад. И если у них нет ни одной общей частицы материи, они не могут быть одним и тем же деревом в собственном философском смысле слова «тот же»: ибо очевидно является противоречием в терминах говорить, что они таковы, когда ни одна часть их субстанции и ни одно из их свойств не являются теми же самыми: ни одна часть их субстанции — по предположению; ни одно из их свойств — потому что допускается, что одно и то же свойство не может быть перенесено от одной субстанции к другой. Поэтому, когда мы говорим, что идентичность или тождество растения состоит в продолжении той же жизни, передаваемой при той же организации множеству частиц материи, независимо от того, тех же самых или нет; слово «тот же» применительно к жизни и организации никак не может быть понято как означающее то, что оно означает в этом самом предложении применительно к материи. В свободном и популярном смысле, следовательно, справедливо говорят, что жизнь, организация и растение являются одними и теми же, несмотря на постоянную смену частей. Но в строгом и философском языке ни один человек, ни одно существо, ни один способ бытия, ничто не может быть тем же самым, с чем у него действительно нет ничего общего. Теперь «тождество» используется в этом последнем смысле, когда применяется к личностям. Идентичность их, следовательно, не может существовать при различии субстанции.

Вещь, рассматриваемая здесь и, как я полагаю, доказательно определенная, предложена г-ном Локком в следующих словах: «Является ли оно, т.е. то же самое «я» или личность, той же самой идентичной субстанцией?» И он предложил гораздо лучший ответ на этот вопрос, чем тот, который он дает в форме. Ибо он определяет личность как «мыслящее разумное существо» и т.д., а личную идентичность — как «тождество разумного существа». Вопрос тогда состоит в том, является ли то же самое разумное существо той же самой субстанцией: что не требует ответа, потому что «существо» и «субстанция» в данном месте означают одну и ту же идею. Основанием сомнения, является ли та же самая личность той же самой субстанцией, называют следующее: что сознание нашего собственного существования в юности и в старости, или в любые два последовательных момента, не является одним и тем же индивидуальным действием, т.е. не одним и тем же сознанием, а разными последовательными сознаниями. Теперь странно, что это вызвало такие недоумения. Ибо, безусловно, можно представить, что личность может обладать способностью знать, что какой-то объект является тем же самым сейчас, каким он был, когда он созерцал его ранее: однако в этом случае, где, по предположению, объект воспринимается как тот же самый, восприятие его в любые два момента не может быть одним и тем же восприятием. И таким образом, хотя последовательные сознания, которые мы имеем о своем собственном существовании, не являются одними и теми же, все же они являются сознаниями одной и той же вещи или объекта; той же самой личности, «я» или живого агента. Личность, о существовании которой сознание ощущается сейчас и ощущалось час или год назад, распознается как не две личности, а одна и та же личность; и, следовательно, является одной и той же.

Наблюдения г-на Локка по этому предмету кажутся поспешными: и он, по-видимому, признается, что не удовлетворен предположениями, которые он сделал относительно него. Но некоторые из этих поспешных наблюдений были доведены до странных крайностей другими; чье мнение, если его проследить и изучить до конца, сводится, я думаю, к следующему: «Что личность — это не постоянная, а преходящая вещь: что она живет и умирает, начинается и заканчивается постоянно: что никто не может оставаться одной и той же личностью два момента подряд, так же как два последовательных момента не могут быть одним и тем же моментом: что наша субстанция действительно постоянно меняется; но является ли это так или нет, по-видимому, не имеет значения; поскольку не субстанция, а только сознание составляет личность: которое сознание, будучи последовательным, не может быть одним и тем же в любые два момента, а следовательно, и личность, составляемая им». Отсюда должно следовать, что это самообман — обвинять наше нынешнее «я» в чем-либо, что мы сделали, или воображать, что наше нынешнее «я» заинтересовано в чем-либо, что случилось с нами вчера; или что наше нынешнее «я» будет заинтересовано в том, что случится с нами завтра: поскольку наше нынешнее «я» в действительности не является тем же самым, что «я» вчерашнего дня, а другим подобным «я» или личностью, приходящей на его место и ошибочно принимаемой за него; на смену которой завтра придет другое «я». Это, я говорю, должно следовать. Ибо если «я» или личность сегодняшнего дня и того, что будет завтра, не являются одними и теми же, а только подобными личностями; личность сегодняшнего дня действительно не более заинтересована в том, что случится с личностью завтрашнего дня, чем в том, что случится с любой другой личностью.

Может показаться, возможно, что это не справедливое представление мнения, о котором мы говорим: потому что те, кто его поддерживает, допускают, что личность остается той же самой настолько, насколько простирается его память. Действительно, они используют слова «идентичность» и «та же самая личность». И язык не позволит отбросить эти слова; поскольку, если бы они были отброшены, пришлось бы заменить их не знаю какой нелепой перифразой. Но они не могут, последовательно с самими собой, иметь в виду, что личность действительно та же самая. Ибо самоочевидно, что личность не может быть действительно той же самой, если, как они прямо утверждают, то, в чем она состоит, не является тем же самым. И поскольку, последовательно с самими собой, они не могут, так, я думаю, очевидно, они не имеют в виду, что личность действительно та же самая, а только что она такова в фиктивном смысле: в таком смысле, в каком они утверждают, ибо они действительно утверждают это, что любое количество личностей может быть одной и той же личностью. Простое раскрытие этого понятия и выставление его таким образом нагишом и открыто кажется лучшим его опровержением. Однако, поскольку говорят, что на него делается большой упор, я добавлю следующее.

Во-первых, это понятие абсолютно противоречит той твердой убежденности, которая неизбежно и каждое мгновение возникает внутри нас, когда мы обращаем свои мысли на самих себя, когда мы размышляем о том, что прошло, и смотрим вперед на то, что должно прийти. Всякое воображение о ежедневной смене того живого агента, которого каждый человек называет собой, на другого, или о любой такой перемене на протяжении всей нашей нынешней жизни, полностью подавляется нашим естественным чувством вещей. И невозможно для человека в здравом уме изменить свое поведение в отношении своего здоровья или дел из подозрения, что, хотя он и доживет до завтра, он, однако, не будет той же самой личностью, что сегодня. И все же, если разумно действовать в отношении будущей жизни, исходя из понятия, что личность преходяща, то разумно действовать на его основе и в отношении настоящей. Здесь, следовательно, понятие, в равной степени применимое к религии и к мирским делам. Каждый видит и чувствует невыразимую абсурдность этого в последнем случае; поэтому, если кто-то может принять это в первом, это не может проистекать из разумности самой вещи, а должно быть обусловлено внутренней нечестностью и тайным развращением сердца.

Во-вторых, не идея, или абстрактное понятие, или качество, а только «существо» способно к жизни и действию, к счастью и страданию. Теперь все существа, как признано, остаются теми же самыми в течение всего времени своего существования. Рассмотрим тогда живое существо, существующее сейчас и существовавшее какое-то время живым. Это живое существо должно было совершать, страдать и наслаждаться тем, что оно совершало, страдало и наслаждалось ранее, (это живое существо, я говорю, а не другое) так же реально, как оно совершает, страдает и наслаждается тем, что оно совершает, страдает и наслаждается в это мгновение. Все эти последовательные действия, наслаждения и страдания являются действиями, наслаждениями и страданиями одного и того же живого существа. И они таковы до всякого рассмотрения того, помнит оно или забывает: поскольку воспоминание или забывание не может внести никаких изменений в истинность прошлых фактов. И предположим, что это существо наделено ограниченными способностями знания и памяти, нет большей трудности в том, чтобы представить его обладающим способностью знать себя тем же самым живым существом, которым оно было некоторое время назад, помнить некоторые из своих действий, страданий и наслаждений и забывать другие, чем в том, чтобы представить его знающим, помнящим или забывающим что-либо другое.

В-третьих, каждый человек сознает, что он сейчас та же самая личность или «я», что и был настолько далеко, насколько простирается его память: поскольку, когда кто-либо размышляет о своем прошлом действии, он так же уверен в личности, которая совершила это действие, а именно в самом себе, который сейчас размышляет о нем, как он уверен в том, что действие вообще было совершено. Более того, очень часто уверенность человека в том, что действие было совершено, в чем он абсолютно уверен, проистекает полностью из сознания того, что он сам его совершил. Этот «он», личность или «я» должен быть либо субстанцией, либо свойством какой-либо субстанции. Если он, личность, является субстанцией; тогда сознание того, что он та же самая личность, есть сознание того, что он та же самая субстанция. Если личность, или «он», является свойством субстанции, все же сознание того, что он является тем же самым свойством, является таким же верным доказательством того, что его субстанция остается той же самой, как было бы сознание того, что он остается той же самой субстанцией; поскольку одно и то же свойство не может быть перенесено от одной субстанции к другой.

Но хотя мы таким образом уверены, что мы являемся теми же самыми агентами, живыми существами или субстанциями сейчас, какими были настолько далеко, насколько простирается наша память; все же спрашивается, не можем ли мы, возможно, ошибаться в этом? И этот вопрос можно задать в конце любого доказательства вообще: потому что это вопрос об истинности восприятия через память. Тот, кто может сомневаться, можно ли доверять восприятию через память в данном случае, может также сомневаться, можно ли доверять восприятию через дедукцию и рассуждение, которые также включают память, или, действительно, интуитивному восприятию. Здесь, следовательно, мы не можем идти дальше. Ибо нелепо пытаться доказать истинность тех восприятий, истинность которых мы не можем доказать иначе, как через другие восприятия точно такого же рода, как они, и в отношении которых есть точно такие же основания для подозрения; или пытаться доказать истинность наших способностей, которые не могут быть доказаны иначе, как через использование или посредством самих этих подозреваемых способностей.

ДИССЕРТАЦИЯ II. Природа добродетели.

То, что делает существа способными к нравственному правлению, — это наличие у них нравственной природы и нравственных способностей восприятия и действия. Животные существа побуждаются и направляются различными инстинктами и склонностями: так же и мы. Но в дополнение к этому мы обладаем способностью размышлять о действиях и характерах и делать их объектом нашей мысли: и при этом мы естественно и неизбежно одобряем одни действия, рассматривая их как добродетельные и заслуживающие похвалы; и осуждаем другие как порочные и заслуживающие порицания. Что у нас есть эта нравственная одобряющая и осуждающая способность, несомненно, исходя из того, что мы испытываем ее в себе и распознаем друг в друге. Это видно из того, что мы неизбежно упражняем ее в одобрении и неодобрении даже вымышленных персонажей; из слов «правильный» и «неправильный», «отвратительный» и «любезный», «низкий» и «достойный», со многими другими подобного значения во всех языках, применяемых к действиям и характерам: из многих написанных систем морали, которые предполагают ее, поскольку нельзя представить, что все эти авторы во всех этих трактатах не имели абсолютно никакого значения для своих слов или имели значение чисто химерическое: из нашего естественного чувства благодарности, которое подразумевает различие между тем, чтобы просто быть инструментом добра, и намерением его совершить: из различия, которое каждый делает между причинением вреда и просто ущербом, что, как говорит Гоббс, свойственно человечеству; и между причинением вреда и справедливым наказанием, различие, явно естественное, предшествующее рассмотрению человеческих законов.

Очевидно, что большая часть обыденного языка и обычного поведения во всем мире сформирована исходя из предположения о такой нравственной способности; называемой ли совестью, нравственным разумом, нравственным чувством или божественным разумом; рассматриваемой ли как чувство рассудка или как восприятие сердца; или, что кажется истиной, как включающая и то, и другое. И в целом вовсе не сомнительно, какой образ действий эта способность, или практическая проницательная сила внутри нас, одобряет, а какой осуждает. Ибо, как бы ни спорили о том, в чем состоит добродетель, или какие бы основания для сомнений ни существовали относительно частностей; все же в целом существует на самом деле общепризнанный стандарт ее. Это то, что все века и все страны исповедовали публично: это то, что каждый человек, которого вы встречаете, делает вид, что соблюдает: это то, что первичные и фундаментальные законы всех гражданских установлений на лице земли делают своим делом и стремлением навязать человечеству: а именно, справедливость, правдивость и уважение к общему благу. Поскольку, следовательно, в целом очевидно, что мы обладаем такой способностью или проницательностью, может быть полезно отметить некоторые вещи более отчетливо относительно нее.

Во-первых, следует заметить, что объектом этой способности являются действия, включающие под этим названием активные или практические принципы: те принципы, из которых люди действовали бы, если бы обстоятельства и условия дали им возможность; и которые, когда они фиксированы и привычны у какого-либо лица, мы называем его характером. Не представляется, что животные имеют хоть малейшее рефлексивное чувство действий, как отличных от событий: или что воля и замысел, которые составляют саму природу действий как таковых, вообще являются объектом их восприятия. Но для нас они таковы: и они являются объектом, и единственным, одобряющей и осуждающей способности. Действие, поведение, поступки, абстрагированные от всякого внимания к тому, что на самом деле и в итоге является следствием этого, сами по себе являются естественным объектом нравственной проницательности; как умозрительная истина и ложь являются объектом умозрительного разума. Намерение таких-то и таких-то последствий, действительно, всегда включено; ибо это часть самого действия: но даже если намеченные хорошие или плохие последствия не наступают, мы имеем точно такое же чувство действия, как если бы они наступили. Подобным образом мы думаем хорошо или плохо о характерах, абстрагируясь от всякого рассмотрения добра или зла, которое лица с такими характерами фактически имеют возможность совершить. Мы никогда, в нравственном смысле, не аплодируем и не порицаем ни себя, ни других за то, чем мы наслаждаемся или от чего страдаем, или за то, что на нас произведены впечатления, которые мы считаем совершенно вне нашей власти: но только за то, что мы делаем или сделали бы, если бы это было в нашей власти: или за то, что мы оставляем не сделанным, что могли бы сделать, или оставили бы не сделанным, хотя могли бы сделать.

Во-вторых, наше чувство или проницательность в отношении действий как нравственно добрых или злых подразумевает в себе чувство или проницательность в отношении них как заслуживающих похвалы или порицания. Может быть трудно объяснить это восприятие так, чтобы ответить на все вопросы, которые могут быть заданы относительно него: но каждый говорит о таких-то действиях как заслуживающих наказания; и я полагаю, не утверждается, что они не имеют абсолютно никакого значения для этого выражения. Теперь значение явно не в том, что мы считаем это благом для общества, чтобы совершивший такие действия был вынужден страдать. Ибо если бы, к несчастью, было решено, что человек, который из-за какого-то невинного действия заразился чумой, должен быть оставлен на погибель, чтобы из-за приближения других людей инфекция не распространилась; никто не сказал бы, что он заслуживает такого обращения. Невинность и заслуга наказания — несовместимые идеи. Заслуга наказания всегда предполагает вину: и если одно не является частью другого, все же они явно и естественно связаны в нашем уме. Вид человека в страданиях вызывает наше сострадание к нему; и если эти страдания причинены ему другим, наше негодование против виновника этого. Но когда мы узнаем, что страдалец — злодей и наказан только за свое предательство или жестокость; наше сострадание значительно уменьшается, а во многих случаях наше негодование полностью утихает. Теперь то, что производит этот эффект, — это концепция того, что в страдальце мы называем заслугой наказания. При рассмотрении тогда, или совместном взгляде на наше понятие порока и понятие страдания, возникает третье — понятие заслуги наказания. И таким образом, у человеческих существ существует ассоциация двух идей: естественного и нравственного зла, нечестия и наказания. Если бы эта ассоциация была чисто искусственной или случайной, это было бы ничем: но будучи вне всякого сомнения естественной, нам очень важно обратить на нее внимание, вместо того чтобы пытаться объяснить ее прочь.

Можно заметить далее, относительно нашего восприятия заслуги похвалы и наказания, что первое очень слабо в отношении обычных примеров добродетели. Одной из причин этого может быть то, что зрителю не видно, насколько такие примеры добродетели проистекают из добродетельного принципа или в какой степени этот принцип преобладает: поскольку очень слабого уважения к добродетели может быть достаточно, чтобы заставить людей действовать хорошо во многих обычных случаях. С другой стороны, наше восприятие заслуги наказания в порочных действиях уменьшается пропорционально искушениям, которые, как считается, люди имели к таким порокам. Ибо, поскольку порок у человеческих существ состоит главным образом в отсутствии или нехватке добродетельного принципа; хотя человек и побежден, скажем, пытками, из этого не следует, в какой степени добродетельного принципа не хватало. Все, что видно, это то, что он не обладал им в такой степени, чтобы превозмочь искушение; но, возможно, он обладал им в степени, которая сделала бы его устойчивым против обычных искушений.

В-третьих, наше восприятие порока и заслуги наказания возникает из сравнения действий с природой и способностями агента и является его результатом. Ибо простое пренебрежение совершением того, что мы должны делать, во многих случаях было бы определено всеми людьми как в высшей степени порочное. Это определение должно возникать из такого сравнения и быть его результатом; потому что такое пренебрежение не было бы порочным у существ другой природы и способностей, как у животных. То же самое и в отношении положительных пороков, или таких, которые состоят в совершении того, чего мы не должны. Ибо каждый имеет разное чувство вреда, причиненного идиотом, сумасшедшим или ребенком, и тем, кто обладает зрелым и обычным пониманием; хотя действие обоих, включая намерение, которое является частью действия, одно и то же: как это может быть, поскольку идиоты и сумасшедшие, так же как и дети, способны не только причинять вред, но и намереваться его причинить. Теперь это различие должно возникать из чего-то, распознанного в природе или способностях одного, что делает действие порочным; и отсутствие чего, у другого, делает то же самое действие невинным или менее порочным: и это явно предполагает сравнение, размышляли ли о нем или нет, между действием и способностями агента, предшествующее нашему определению действия как порочного. Отсюда возникает правильное применение эпитетов «несообразный», «неподходящий», «несоразмерный», «неуместный» к действиям, которые наша нравственная способность определяет как порочные.

В-четвертых, заслуживает рассмотрения, более ли свободны люди в вопросах морали делать себя несчастными без причины, чем делать таковыми других людей: или распутно пренебрегать собственным большим благом ради нынешнего меньшего удовлетворения, чем они свободны пренебрегать благом других, которых природа вверила их попечению. Казалось бы, что должное беспокойство о собственном интересе или счастье и разумное стремление обеспечить и способствовать ему (что, я думаю, во многом является значением слова «благоразумие» в нашем языке); казалось бы, что это добродетель, а противоположное поведение — ошибочное и заслуживающее порицания; поскольку в самом спокойном размышлении мы одобряем первое и осуждаем другое поведение, как в себе, так и в других. Это одобрение и неодобрение совершенно отличаются от простого желания собственного или их счастья и от печали при его упущении. Ибо объектом или поводом этого последнего рода восприятия является удовлетворение или беспокойство: тогда как объектом первого является активное поведение. В одном случае то, на чем фиксируются наши мысли, — это наше состояние: в другом — наше поведение.

Правда, действительно, что природа не дала нам такого чувствительного неодобрения неосмотрительности и глупости, ни в себе, ни в других, как лжи, несправедливости и жестокости: я полагаю, потому что то постоянное привычное чувство личного интереса и блага, которое мы всегда носим с собой, делает такое чувствительное неодобрение менее необходимым, менее востребованным, чтобы удержать нас от неосмотрительного пренебрежения собственным счастьем и глупого причинения вреда самим себе, чем оно необходимо и востребовано, чтобы удержать нас от причинения вреда другим; к чьему благу мы не можем иметь столь сильного и постоянного уважения: а также потому, что неосмотрительность и глупость, по-видимому, приносят свое собственное наказание более непосредственно и постоянно, чем вредоносное поведение, оно меньше нуждается в дополнительном наказании, которое было бы наложено на него другими, если бы они имели такое же чувствительное негодование против него, как против несправедливости, мошенничества и жестокости. Кроме того, поскольку несчастье само по себе является естественным объектом сострадания, несчастье, которое люди навлекают на себя, хотя бы и намеренно, вызывает в нас некоторую жалость к ним; и это, конечно, уменьшает наше недовольство ими. Тем не менее, это вопрос опыта, что мы устроены так, чтобы размышлять очень сурово о больших примерах неосмотрительного пренебрежения и глупой опрометчивости, как в себе, так и в других. В случаях такого рода люди часто говорят о себе с раскаянием, а о других с некоторым негодованием, что они заслужили страдать от таких бедствий, потому что навлекли их на себя и не хотели принять предупреждение. В частности, когда люди приходят к бедности и нужде из-за долгого курса расточительности и после частых увещеваний, хотя и без лжи или несправедливости; мы явно не рассматриваем таких людей как одинаковые объекты сострадания с теми, кто доведен до такого же состояния неизбежными несчастными случаями. Из этих вещей видно, что благоразумие — это вид добродетели, а глупость — порока: подразумевая под «глупостью» нечто совершенно отличное от простой неспособности; бездумную нехватку того уважения и внимания к собственному счастью, для которого у нас была способность. И это слово должным образом включает; и, как кажется, в своем обычном понимании: ибо мы едва ли применяем его к животным существам.

Однако, если кто-либо склонен спорить по этому вопросу, я очень охотно уступлю ему слова «добродетель» и «порок» как неприменимые к благоразумию и глупости: но должен настаивать, что способность внутри нас, которая является судьей действий, одобряет благоразумные действия и осуждает неосмотрительные; я говорю «благоразумные» и «неосмотрительные» действия как таковые и рассматриваемые отдельно от счастья или несчастья, которые они вызывают. И кстати, это наблюдение может помочь определить, какая справедливость есть в возражении против религии, что она учит нас быть заинтересованными и эгоистичными.

В-пятых, не спрашивая, насколько и в каком смысле добродетель разрешима в доброжелательность, а порок — в ее отсутствие; может быть уместно заметить, что доброжелательность и ее отсутствие, взятые отдельно, ни в коем случае не являются «всей» добродетелью и пороком. Ибо если бы это было так, при обзоре собственного характера или характера других, наш нравственный рассудок и нравственное чувство были бы безразличны ко всему, кроме степеней, в которых преобладала доброжелательность, и степеней, в которых ее не хватало. То есть, мы не одобряли бы доброжелательность к одним лицам скорее, чем к другим, и не осуждали бы несправедливость и ложь по какой-либо иной причине, кроме как просто потому, что предвиделось, что перевес счастья, вероятно, будет произведен первым, а несчастья — вторым. Напротив, предположим, что два человека являются конкурентами за что угодно, что было бы равным преимуществом для каждого из них; хотя ничто, действительно, не было бы более неуместным, чем для незнакомца вмешиваться, чтобы добиться предпочтения одного из них перед другим; все же такое стремление было бы добродетелью в пользу друга или благодетеля, абстрагируясь от всякого рассмотрения отдаленных последствий: как если бы примеры благодарности и культивирование дружбы были бы общим благом для мира. Опять же, предположим, что один человек должен, путем мошенничества или насилия, отобрать у другого плод его труда, с намерением отдать его третьему, который, как он думал, получил бы от этого столько же удовольствия, сколько уравновесило бы удовольствие, которое первый владелец получил бы от пользования, и его досаду от потери этого; предположим также, что никаких плохих последствий не последовало бы: все же такое действие было бы, безусловно, порочным. Более того, если бы предательство, насилие и несправедливость не были бы порочными иначе, как потому, что предвиделось, что они, вероятно, произведут перевес несчастья для общества; тогда, если бы в каком-либо случае человек мог получить для себя такое же большое преимущество посредством акта несправедливости, как все предвиденное неудобство, вероятно, причиненное другим этим, составило бы; такой кусок несправедливости не был бы ошибочным или порочным вовсе: потому что это было бы не более чем, в любом другом случае, для человека предпочесть собственное удовлетворение чужому, в равных степенях.

Факт, следовательно, представляется таким, что мы устроены так, чтобы осуждать ложь, неспровоцированное насилие, несправедливость и одобрять доброжелательность к одним предпочтительно перед другими, абстрагируясь от всякого рассмотрения того, какое поведение вероятнее всего произведет перевес счастья или несчастья. Поэтому, если бы Автор природы не ставил перед собой никакой цели, кроме производства счастья, если бы его нравственный характер был просто характером доброжелательности; все же наш не таков. При этом предположении, действительно, единственной причиной того, что он дал нам вышеупомянутое одобрение доброжелательности к одним лицам скорее, чем к другим, и неодобрение лжи, неспровоцированного насилия и несправедливости, должно быть то, что он предвидел, что это устройство нашей природы произведет больше счастья, чем формирование нас с темпераментом просто общей доброжелательности. Но все же, поскольку это наше устройство, ложь, насилие, несправедливость должны быть пороком в нас; а доброжелательность к одним, предпочтительно перед другими, — добродетелью; абстрагируясь от всякого рассмотрения перевеса зла или добра, который они могут казаться вероятными произвести.

Теперь, если человеческие существа наделены такой нравственной природой, как мы объясняли, или нравственной способностью, естественным объектом которой являются действия: нравственное правление должно состоять в том, чтобы делать их счастливыми и несчастными, в вознаграждении и наказании их, по мере того как они следуют, пренебрегают или отступают от нравственного правила действия, вплетенного в их природу или предложенного и навязанного этой нравственной способностью; в вознаграждении и наказании их за то, что они так поступают.

Я не осознаю, что в этом пятом наблюдении я противоречил тому, что какой-либо автор намеревался утверждать. Но некоторые, обладающие великими и выдающимися заслугами, я думаю, выразились таким образом, который может вызвать некоторую опасность для невнимательных читателей вообразить, что вся добродетель состоит в том, чтобы просто стремиться, согласно лучшему их суждению, к содействию счастью человечества в настоящем состоянии; а весь порок — в совершении того, что они предвидят или могли бы предвидеть, вероятно, произведет перевес несчастья в нем: чем ошибок, никакие не могут быть представлены более ужасными. Ибо несомненно, что некоторые из самых шокирующих примеров несправедливости, прелюбодеяния, убийства, лжесвидетельства и даже преследования могут, во многих предполагаемых случаях, не иметь вида вероятности произвести перевес несчастья в настоящем состоянии; возможно, иногда могут иметь противоположный вид.

Это размышление можно было бы легко продолжить, но я воздержусь. Счастье мира — это забота Того, кто является его господом и владельцем: и мы не знаем, что мы делаем, когда стремимся содействовать благу человечества любыми путями, кроме тех, которые Он указал; то есть, действительно, всеми путями, не противоречащими правдивости и справедливости. Я говорю так исходя из предположения о лицах, действительно стремящихся, в некотором роде, делать добро без уважения к этим. Но истина, кажется, в том, что такие предполагаемые стремления проистекают почти всегда из амбиций, духа партийности или какого-то косвенного принципа, скрытого, возможно, в значительной степени от самих лиц. И хотя наше дело и наш долг — стремиться, в пределах правдивости и справедливости, способствовать легкости, удобству и даже бодрости и развлечению наших ближних: все же, из-за наших коротких взглядов, крайне неопределенно, произведет ли это стремление, в отдельных случаях, перевес счастья в целом; поскольку так много и отдаленных вещей должны войти в расчет. И то, что делает это нашим долгом, — это то, что есть некоторое появление, что оно произведет, и нет положительного появления, достаточного, чтобы уравновесить это, на противоположной стороне; а также то, что такое доброжелательное стремление является культивированием того самого превосходного из всех добродетельных принципов, активного принципа доброжелательности.

Однако, хотя правдивость, так же как и справедливость, должна быть нашим правилом жизни; следует добавить, иначе ловушка будет расставлена на пути некоторых простых людей, что использование обычных форм речи, общепонятных, не может быть ложью; и в целом, что не может быть преднамеренной лжи без намерения обмануть. Следует также заметить, что в бесчисленных случаях человек может быть под строжайшими обязательствами к тому, что, как он предвидит, обманет, без его намерения сделать это. Ибо невозможно не предвидеть, что слова и действия людей, в разных рангах и занятиях, и разного образования, будут постоянно ошибочно пониматься друг другом. И это не может не быть так, пока они будут судить с величайшей небрежностью, как они ежедневно делают, о том, о чем они, возможно, недостаточно информированы, чтобы быть компетентными судьями, даже если бы они рассматривали это с большим вниманием.

СНОСКИ

[1] Среди них были Джонс, автор замечательного Трактата о каноне Нового Завета: Ларднер, Мэддокс, Чандлер, архиепископ Секер и др.

[2] Проповедь в Спитле, об испытании Авраама.

[3] Среди них были Кадворт, род. 1617; «Интеллектуальная система Вселенной»: Бойль, 1626; «Вещи выше разума»: Стиллингфлит, 1635; «Письма к деисту»: Сэр И. Ньютон, 1642; «Наблюдения над пророчествами»: Лесли, 1650; «Краткий метод с деистами»: Лоут, 1661, Защита божественного автора Библии: Кинг, 1669; «Происхождение зла»: Сэм. Кларк, 1675; «Доказательства естественной и открытой религии»: Уотерленд, 1683; «Защищенное Писание»: Ларднер, 1684; «Достоверность истории Евангелия»: Лиланд, 1691; «Взгляд на деистических писателей» и «Преимущество и необходимость откровения»: Чандлер, 1693; «Определение христианства», о «Пророчестве» и др.: Уорбертон, 1698; «Божественное законодательство Моисея»; епископ Ньютон, 1704; «О пророчествах»: Уотсон, 1737; «Апология христианства» (против Гиббона), а также «Апология Библии» (против Пейна).

[4] Макинтош: «Прогресс этической философии».

[5] Брум: «Рассуждение о естественной теологии».

[6] Вероятное.

[7] [Эти три способа быть «подобным» очень отличаются друг от друга. Первый эквивалентен логической индукции. Второй порождает веру, потому что те же доказательства заставили нас поверить в подобном случае. Третий — просто аналогия, в популярном смысле этого термина.]

[8] Эту историю рассказывает г-н Локк в главе о вероятности.

[9] [Это здравый смысл, и люди всегда действуют так, если они благоразумны. Но недостаточно так действовать в вопросе спасения. «Кто не будет веровать, осужден будет»: Марк xvi. 16. «Верующий в Сына имеет жизнь вечную»: Иоанн iii. 36. «Потому что сердцем веруют к праведности»: Рим. x. 10. Вера — это часть долга грешника в подчинении себя Богу; а не просто вопрос благоразумия.]

[10] См. Часть II. гл. vi.

[11] Philocal. p. 23, Ed. Cant.

[12] [Некоторые из этих спекуляций, доведенные до полной меры абсурда и нечестия, можно найти в великом «Историческом и критическом словаре» Бейля. См. в качестве примеров статьи Ориген, Манихей, Павликиане.]

[13] Гл. i.

[14] Гл. ii.

[15] Гл. iii.

[16] Гл. iv.

[17] Гл. v.

[18] Гл. vi.

[19] Гл. vii.

[20] Часть II. Гл. i.

[21] Гл. ii.

[22] Гл. iii.

[23] Гл. iv.

[24] Гл. v.

[25] Гл. vi. vii.

[26] Гл. viii.

[27] [Эту главу д-р Чалмерс считает наименее удовлетворительной в книге: не потому, что в ней не хватает справедливых аналогий, а потому, что она заражена неясной метафизикой того века. Его рассуждения, однако, лишь служат доказательством того, что Батлер, возможно, придал слишком большое значение аргументу от неделимости сознания; и отнюдь не то, что он не использует его справедливо.

Мы, конечно, не можем возразить, что предмет идентичности не сделан ясным. Кто объяснил идентичность, или движение, или сцепление, или кристаллизацию, или что-либо еще? Локк прямо подходит к предмету личной идентичности (см. Эссе, гл. 27), но оказал нам небольшую помощь. Его определение: «Само существование, которое определяет существо любого рода, к определенному времени и месту, непередаваемое двум существам того же рода». Я бы скорее определил это как «непрерывное продолжение бытия». То, что перестает существовать, не может снова существовать: ибо тогда оно существовало бы после того, как перестало существовать, и существовало бы до того, как оно существовало. Локк делает сознание составляющим идентичность и утверждает, что человек и личность — не одно и то же; и что, следовательно, если я убиваю человека, но не осознавал того, что сделал, или полностью забыл, я не являюсь той же самой личностью. Уоттс показывает это понятие Локка очень нелепо. Батлер в своей «Диссертации» настаивает, что сознание предполагает идентичность, как знание предполагает истину. Согласно теории Локка, ни одна личность не существовала бы раньше периода, до которого простирается его память. Мы не можем предположить, что душа состоит из многих сознаний, и память, если бы она была материальной, не могла бы распространяться на последовательные годы жизни.]

[28] Я говорю «вид» предположения или вероятности; ибо я не намерен утверждать, что существует та же «степень» убежденности, что наши жизненные силы продолжат существовать после смерти, как та, что наши субстанции продолжат.

[29] «Разрушение жизненных сил» — это способ выражения, неизбежно двусмысленный; и может означать либо «разрушение живого существа, так что это же живое существо будет неспособно когда-либо снова воспринимать или действовать», либо «разрушение тех средств и инструментов, посредством которых оно способно к своей настоящей жизни, к своему настоящему состоянию восприятия и действия». Здесь оно используется в первом смысле. Когда оно используется в последнем, добавляется эпитет «настоящий». Потеря глаза человека — это разрушение жизненных сил в последнем смысле. Но у нас нет оснований думать, что разрушение жизненных сил в первом смысле возможно. У нас нет больше оснований думать, что существо, наделенное жизненными силами, когда-либо теряет их в течение всего своего существования, чем верить, что камень когда-либо приобретает их.]

[30] [Следующий абзац указывает, что Батлер не считает, как думает Чалмерс, этот аргумент «передающим нас абсолютному доказательству». Он просто помещает все аргументы за и против будущей жизни души в то сбалансированное состояние, которое оставляет нам возможность узнать факт из откровения, свободным от предположений против его истинности. Этот взгляд на дело полностью снимает возражение относительно будущей жизни животных; и показывает, как полностью мы должны полагаться на откровение относительно будущего как человека, так и зверя.]

[31] [Додвелл опубликовал книгу, в которой он утверждает, что человеческие души не являются «естественно» бессмертными, но становятся таковыми силой Святого Духа при возрождении. Д-р Кларк ответил. Спор был продолжен Коллинзом. Д-р К. написал четыре трактата по этому предмету. Эти «предположения» составляют основу материализма, а следовательно, и отрицания будущего состояния. Конечно, мысли и чувства, если они материальны, имеют протяженность. Но может ли кто-нибудь представить любовь длиной в фут или гнев толщиной в дюйм? Насколько выше мрачных туманов современных неверующих были даже язычники! Цицерон заставляет Катона сказать: «Душа — это простая, несложная субстанция, без частей или смешения: она не может быть разделена, а следовательно, не может погибнуть». И в другом месте: «Я никогда не мог поверить, что душа теряет свои чувства, избегая бессмысленной материи; или что такое освобождение не расширит и не улучшит ее способности»; и снова: «Я убежден, что начну по-настоящему жить только тогда, когда перестану жить в этом мире». Ксенофонт сообщает, что Кир сказал в свои последние минуты: «О мои сыновья! не воображайте, что когда смерть заберет меня от вас, я перестану существовать».]

[32] См. Письмо д-ра Кларка г-ну Додвеллу и его защиты.

[33] [Поскольку каждая частица наших тел меняется в течение семи лет, средняя жизнь провела бы нас через многие такие изменения. Если разум меняется вместе с телом, было бы несправедливо заставлять старика страдать за грехи его юности. Чтобы избежать этого, материалист вынужден утверждать, что «целое» не изменяется, хотя каждая частица изменена. Этот аргумент от постоянного потока неотразим. Он доказывает нашу идентичность и то, что материя и разум — не одно и то же. Не разрушает ли он также всякое предположение, что «Я» не может существовать без этого конкретного тела?]

[34] См. Диссертацию I.

[35] [Разум воздействует на тело в той же мере, что и тело на разум. Любовь, гнев и т. д. ускоряют кровообращение; страх замедляет его; ужас может остановить его вовсе. Мания столь же часто вызывается нравственными, сколь и физическими причинами, и поэтому в последнее время для лечения прибегают к нравственным средствам. Мозг маньяка при вскрытии редко обнаруживает какие-либо нарушения. Но это не доказывает, что не было функционального нарушения.]

[36] «С. Что же мы скажем тогда о сапожнике? Что он режет только своим инструментом или также и руками? О. Также и руками. С. Пользуется ли он также глазами при изготовлении обуви? О. Да. С. Но согласны ли мы, что тот, кто пользуется, и то, чем он пользуется, — суть разные вещи? О. Да. С. Значит, сапожник и арфист отличаются от рук и глаз, которыми они пользуются? О. По-видимому, так. С. Пользуется ли тогда человек всем своим телом? О. Безусловно. С. Но тот, кто пользуется, и то, чем он пользуется, — суть разные вещи. О. Да. С. Значит, человек — это нечто отличное от своего собственного тела». Платон, Алкивиад I, стр. 129, D. Изд. Сталлбаума. «Легко заметить, что разум и видит, и слышит, а не те части, которые являются, так сказать, окнами разума». «Мы не являемся телами; и я, говоря это тебе, не говорю твоему телу». «Все, что совершается твоим разумом, совершается тобой». Цицерон, Тускуланские беседы, I. 20, 46 и 22, 52. «Разум каждого человека — это и есть сам человек; а не та фигура, на которую можно указать пальцем». Цицерон, О государстве, кн. 6, гл. 24.]

[37] [Аргумент Батлера, если его выдвигать в качестве доказательства, доказывал бы слишком много — не только в отношении животных, но и в отношении человека; ибо он доказывал бы предсуществование. И это действительно доктрина (т. е. переселение душ) тех, кто приходит к учению о бессмертии только путем философии. Философия не может установить доктрину будущего состояния, равно как не может предложить никаких презумпций против будущего или предсуществующего состояния. Ничего не достигается настаиванием на том, что разум учит истинному учению о душе; не более, чем если бы мы настаивали на том, что с его помощью мы познали учение о Троице или искуплении. Философия действительно учит, что Тот, Кто может творить при бесконечном разнообразии форм, может поддерживать существование в любом режиме, какой пожелает. Читатель, который пожелает подробнее изучить дискуссию о бессмертии животных, найдет ее изложенной в «Анти-Лукреции» Полиньяка и еще более полно в «Словаре» Бейля, в статьях «Перейра» и «Рорариус». Эта тема также обсуждается в работе Декарта «О страстях», Бакстера «О природе души», «Эссе» Юма (эссе 9), «Свете природы» Серча, «Философских принципах» Чейни, работе Вагстаффа «О бессмертии животных», «Критических и философских упражнениях» Эдвардса, «Эссе» Уоттса (эссе 9), «Исследовании» Коллибера, «Опыте о человеческом разумении» Локка (кн. 2, гл. ix), «О воскресении» Диттона, «De Anima Brutæ» Уиллиса.]

[38] [Столь же абсурдно полагать, что мозг мыслит, как и то, что глаз видит или палец чувствует. Глаз видит не больше, чем телескоп или очки. Если нерв парализован, зрения нет, хотя глаз в полном порядке. Несколько слов, сказанных или прочитанных, могут мгновенно лишить зрения или сбить человека с ног. Разум иногда переживает тело. Свифт, совершенно беспомощный из-за паралича, сохранил свои способности. У некоторых тело переживает разум. Морганьи, Галлер, Бонне и другие доказали, что нет такой части мозга, даже шишковидной железы, которая не была бы разрушена болезнью, при этом при жизни не наблюдалось ни галлюцинаций, ни подозрений на подобное заболевание.]

[39] Pp. 84, 85.

[40] [Скептики говорят нам, что «разум — это результат любопытной и сложной организации». Просто набор слов! Но если бы разум был материальным, нет никаких доказательств того, что смерть уничтожила бы его: ибо мы не видим, чтобы смерть имела какую-либо власть над материей. Тело остается точно таким же, как в обмороке, пока не начинаются химические изменения.]

[41] Здесь рассматриваются три различных вопроса, касающихся будущей жизни: является ли смерть уничтожением живых агентов; если нет, то является ли она уничтожением их нынешних способностей к размышлению, как она, безусловно, является уничтожением их нынешних способностей к ощущению; и если нет, то является ли она приостановкой или прекращением осуществления этих нынешних способностей к размышлению. Теперь, если нет оснований верить в последнее, то будет, если это вообще возможно, еще меньше оснований для следующего и еще меньше для первого.]

[42] Это, согласно Страбону, было мнение брахманов: νομίζειν μὲν γὰρ δὴ τὸν μὲν ἐνθάδε βίον, ὡς ἂν ἀκμὴν κυομένων εἶναι· τὸν δὲ θάνατον, γένεσιν εἰς τὸν ὄντως βίον, καὶ τὸν εὐδαίμονα τοῖς φιλοσοφήσασι· Lib. xv. p. 1039, Ed. Amst. 1707. [«Ибо они полагают, что нынешняя жизнь подобна жизни тех, кто только готовится родиться; а смерть — это рождение в реальную жизнь, и счастливое для тех, кто практиковал философию».] На это мнение, возможно, намекает Антонин в следующих словах: ὡς νῦν περιμένεις, πότε ἔμβρυον ἐκ τῆς γαστρὸς τῆς γυναικός σου ἐξέλθῃ, οὕτως ἐκδέχεσθαι, τὴν ὥραν ὲν ᾗ τὸ ψυχάριόν σου τοῦ ἐλύτρου τούτου ἐκπεσεῖται. Lib. ix. c. 3. [Поскольку этот последний отрывок может показаться некоторым нескромным, он оставлен без перевода.]

[43] [Увеличение силы в каком-либо направлении само по себе не может изменить это направление. Стрела, выпущенная из лука в сторону объекта, не нацеливается на какой-то другой объект только от того, что выпущена с большей силой.]

[44] [Наша природа всегда будет нашей, иначе мы перестали бы быть собой и стали бы чем-то иным. И эта природа — социальна. Каждый чувствует, по крайней мере иногда, что он не самодостаточен для достижения счастья; и поэтому ищет то, что может удовлетворить его потребности и восполнить то, что он не может произвести изнутри. Отсюда развлечения тысячи видов, к которым прибегают, и еще больше — общество. Общество — это потребность разума, как пища — потребность тела. Общество, которое идеально соответствует нашей истинной природе и должным образом вызывает к жизни каждый ее атрибут, обеспечило бы наше совершенное счастье. Но такое общество должно включать Бога.]

[45] См. Часть II, гл. ii и Часть II, гл. iv.

[46] [Возражения и трудности присущи всем предметам в некоторых их аспектах. Изобретательные и недобросовестные люди могут выдвигать другие, которые забота и беспристрастность могут устранить. Поэтому не является доказательством слабости доктрины то, что она подвергается нападкам с помощью возражений, как реальных, так и просто правдоподобных. Заблуждение распространялось двумя противоположными путями: догматическим настаиванием на сомнительных пунктах и неспособным к обучению придирчивым отношением к несомненной истине.]

[47] Часть I, гл. vii.

[48] [Наше отношение к Богу «даже необходимо», потому что мы — Его творения: так что это отношение должно сохраняться до тех пор, пока существуем мы. Но наши отношения с другими творениями случайны и могут быть изменены или отменены.]

[49] Pp. 93, 94.

[50] [«Термины природа, сила природы и ход природы — лишь пустые слова, означающие просто, что вещь происходит обычно или часто. Поднятие человеческого тела из земли мы называем чудом, зарождение его обычным путем мы называем естественным, не по какой-либо иной причине, кроме той, что одно обычно, а другое необычно. Если бы люди обычно поднимались из земли, как зерно, мы называли бы это естественным». Д-р Кларк, Спор с Лейбницем.]

[51] [То, что человек состоит из частей, очевидно; и использование каждой части, и всего человека в целом, открыто для исследования. Изучая любую часть, мы узнаем, что она есть и что она должна делать: например, глаз, рука, сердце. Так же и с умственными способностями; память — чтобы сохранять идеи, стыд — чтобы удерживать нас от постыдных вещей, сострадание — чтобы побуждать нас облегчать страдания. Наблюдая за нашим устройством в целом, мы можем увидеть конечный замысел — а именно: не конкретные животные удовольствия, а интеллектуальное и нравственное совершенствование и счастье посредством этого. Если это наша цель, то это наш долг. Игнорирование этого должно повлечь наказание; ибо стыд, мука, раскаяние являются, согласно законам разума, следствиями греха. См. Примечания Лоу к «Происхождению зла» Кинга.]

[52] [Поразительно, что философия, поскольку она открывает законы материи, противопоставляется Библии, которая открывает всевышнее Провидение. Сама Библия учит этому самому результату философии — а именно: что мир управляется общими законами. См. Притч. viii. 29: Иов xxxviii. 12, 24, 31, 33: Пс. cxix. 90, 91: Иер. xxxi. 35 и xxxiii. 25.]

[53] См. Часть II, гл. vi.

[54] Часть II, гл. vi.

[55] Общее рассмотрение будущего состояния наказания, совершенно очевидно, относится к предмету естественной религии. Но если кто-либо сочтет, что эти размышления имеют более специфическое отношение к этой доктрине, как она преподается в Писании, читателю предлагается заметить, что языческие авторы, как моралисты, так и поэты, говорят о будущем наказании нечестивых, как по его продолжительности, так и по степени, в той же манере выражения и описания, что и Писание. Так что все, что можно с уверенностью утверждать как предмет чистого откровения в отношении этой доктрины, по-видимому, заключается в том, что великое различие между праведниками и нечестивыми будет проведено в конце этого мира; что каждый тогда получит по своим заслугам. Разум действительно, как и следовало ожидать, пришел к выводу, что в конечном итоге и в целом праведникам будет хорошо, а нечестивым — плохо: но на основании каких-либо принципов разума нельзя было определить, не было ли назначено человеческим существам пройти через другие состояния жизни и бытия, прежде чем эта распределительная справедливость окончательно и эффективно восторжествует. Откровение учит нас, что следующее состояние вещей после нынешнего предназначено для осуществления этой справедливости; что она не будет более откладываться; но тайна Божия, великая тайна того, что Он позволяет пороку и смятению преобладать, будет тогда завершена; и Он примет великую силу Свою и будет царствовать, воздавая каждому по делам его.]

[56] [Наш язык не дает более прекрасных образцов аналогического аргумента. Батлер здесь схватывает самые пункты, которые являются наиболее правдоподобными и на которых больше всего настаивают, как на показывающих суровость и неразумность христианства; и опрокидывает их одним ударом, просто направляя внимание на те же вещи в повсеместно наблюдаемом ходе природы.]

[57] Гл. i.

[58] См. гл. iv и vi.

[59] [Эта глава, более чем любая другая, несет силу позитивного аргумента. Если в этом мире у нас есть доказательства того, что Бог является нравственным правителем, то для того, чтобы доказать, что мы будем находиться под нравственным правлением в будущем, нам нужно лишь добавить промежуточное соображение — а именно: что Бог, как таковой, должен быть неизменным. Аргумент, как только что было замечено, принимает содержательную форму, потому что признанные факты относительно этого мира, демонстрирующие те самые принципы, на которых строится Божье правление в настоящее время, заставляют нас не только предполагать, что принципы Бога останутся, но и верить в это.]

[60] Гл. ii.

[61] Возражения против религии, основанные на том, что ее свидетельства не являются универсальными или не столь сильными, как могли бы быть, могут быть выдвинуты против естественной религии, так же как и против откровения. И поэтому их рассмотрение относится к первой части этого трактата, так же как и ко второй. Но поскольку эти возражения в основном выдвигаются против религии откровения, я предпочитаю рассмотреть их во второй части. А поскольку ответ на них там, в гл. vi, как на выдвинутые против христианства, почти в равной степени применим к ним, как к выдвинутым против религии природы, во избежание повторений читатель отсылается к этой главе.]

[62] Диссертация II.

[63] Гл. vi.

[64] См. «Исследование о добродетели» лорда Шефтсбери, Часть II.

[65] [В основе нравственного совершенствования лежит убеждение, что то, что правильно, является нашим счастьем, не менее чем нашим долгом. Это, в свою очередь, основано на убеждении, что Бог правит справедливо; и имеет всю власть над нами для добра или зла. Как творение полно свидетельств замысла, так и Провидение. И как человеческий разум показывает в своей структуре самые изысканные признаки замысла, так и управление разумом показывает конечную цель для всех наших способностей. Среди атрибутов разума мы наблюдаем заметную склонность искать цели, строить планы и жертвовать нынешним удовлетворением ради будущего и большего блага: и легкость в обучении тому, как подчинять одно другому, чтобы обеспечить успех в наших планах. Это, вместе с совестью, одобряющей или не одобряющей наши методы, составляет очевидную приспособленность к нравственному правлению со стороны Бога; и было бы хуже, чем излишним, если бы такого правления не существовало. Каждое правило действия, выведенное разумом из света природы, может справедливо рассматриваться как закон Божий; а неудобства, возникающие в результате неправильных действий, являются Божьими воздаяниями. Эти воздаяния, ощущаемые или наблюдаемые, являются божественными уроками, выразительно говорящими: если вы будете действовать так, вы получите то-то. Мы действительно так судим в отношении физики. Каждое правило движения, расстояния, гравитации, тепла, электричества и т. д. принимается как закон Божий; и мы сочли бы безумием действовать вопреки ему.]

[66] [Консультируйтесь: Кэпп «О правлении Бога»; Твисс «Vindiciæ Prov. Dei»; Виттихий «Excre. Theol.»; Дуайт «Теология»; Мартиний «de Gubernatione Mundi»; Лифчайлд «О Провидении»; Мортон «О том же»; Шерлок «О том же»; Резерфорд «О том же»; и проповеди Томаса Лиланда, Портеуса, Топпинга, Ханта, Дэвиса, Хорсли, Саута, Висхарта, Сида, Коллингса и Доддриджа.]

[67] Гл. ii.

[68] [В структуре человека, физической и ментальной, мы не находим приспособлений для болезни или боли, так что в целом те, кто соблюдает законы своего бытия, наслаждаются счастьем; а страдание — это в основном результат нашего собственного поведения. Но, поскольку без откровения мы могли бы узнать о зле порока только по его последствиям и часто узнавали бы об этом слишком поздно, чтобы исправить наши дела или мир наших душ, Бог в милосердии Своем дал Свои учения, благодаря которым мы можем заранее знать последствия действий.]

[69] См. Диссертацию II.

[70] [Мандевиль в своей «Басне о пчелах» утверждал, что частные пороки, например, роскошь, часто способствуют благополучию общества. Эта идея полностью опровергнута Уорбертоном («Божественное посольство Моисея», кн. 1), Беркли («Минутный философ», диалог 2) и Брауном («Характеристики», эссе 2).]

[71] [Яркая иллюстрация этого различия видна в «предании» нашего Спасителя на распятие. Что касается самого акта предания, мы находим, что он относится: 1. К Богу Отцу, Иоан. iii. 16: Деян. ii. 23: Рим. viii. 32. 2. К самому Христу, Еф. v. 2 и v. 25 и т. д. В этом последнем отрывке буквально сказано: предал Себя. 3. К иудейским правителям, Лук. xx. 20: Марк. xii. 12. 4. К Понтию Пилату, Матф. xxvii. 26: Марк. xv. 15: Иоан. xix. 6. 5. К Иуде, Матф. xxvi. 15: Зах. xi. 12. Что касается самого акта, Иуда и Пилат сделали в точности то же, что Бог Отец и наш Господь Иисус. Но как бесконечно непохожи качества этого акта!]

[72] [«Когда кто-то предполагает, что он вот-вот умрет, его охватывает страх и беспокойство о вещах, в отношении которых он не чувствовал их раньше. Ибо рассказы, которые ходят об Аиде, что те, кто практиковал зло, должны там претерпеть наказание, хотя на время и не принимаются всерьез, мучают душу, как бы они не оказались правдой. Но тот, кто осознает свою невиновность, имеет приятную и добрую надежду, которая поддержит старость». Платон, Государство, i. s. 5.]

[73] См. Диссертацию II.

[74] [Помимо откровения, наши идеи о божественных атрибутах должны быть получены из знания наших собственных. Среди них — наше нравственное чувство, которое заставляет нас рассматривать добро и зло как неизменное различие, а нравственное достоинство — как наше высшее совершенство. Отсюда мы приписываем совершенную добродетель Богу. Из такого рассуждения не следует, что мы создаем Божество по нашим собственным концепциям, ибо это лишь аргумент a fortiori: «Насадивший ухо не услышит ли? и образовавший глаз не увидит ли?» Пс. xciv. 9. Мы не представляем себе Божество, которое видит точно так же, как мы; но что Он видит, ибо Он создает зрение. Так мы заключаем, что Он обладает нравственными атрибутами, потому что мы обладаем ими от Него. Этот пункт недостаточно подчеркивается перед неверующими. Они охотно признают физические атрибуты Бога, потому что аргумент обращен к их рассудку, но отрицают Его нравственные атрибуты, потому что их сердца ожесточены обольщением греха.]

[75] [Легко видеть, что случайные невыгоды добродетели не менее способствуют нравственному совершенству, чем ее общая выгодность. Ввиду ее общих преимуществ мы добродетельны с надлежащим и заповеданным взглядом на наше инстинктивное желание счастья. Перед лицом ее невыгод мы культивируем добродетель ради нее самой.]

[76] [Обычное замечание «добродетель сама по себе награда» верно лишь с оговорками. Апостолы, что касается этой жизни, были самыми несчастными из людей (1 Кор. xv. 9). Добродетель не всегда приносит земные награды. Великая поддержка добрых черпается из соображений о том будущем состоянии, которое отрицает неверующий. Заметьте: 1. Мы не можем предположить, что Бог создал бы человека так, что его главное утешение и награда за добродетель — это иллюзия. 2. Очень добрые люди часто обуреваемы болезненными сомнениями и страхами относительно своей будущей безопасности. Допустил бы Бог такие сомнения, если бы ожидание будущего счастья было единственной наградой за добродетель? 3. Эта награда в лучшем случае частная; но для поощрения добродетели она должна иметь очевидные триумфы. С другой стороны, плохие люди становятся нечувствительными к упрекам совести, так что великие грешники страдают от раскаяния меньше, чем малые, и, что хуже, обязаны своим спокойствием своей вине. Далее, тот, кто убивает доброго человека, полностью лишает его единственной награды, если только эта жизнь дает ее. А злодей, который убивает себя, избегает своего единственного наказания. Добродетельные люди, выражаясь сильным языком Роберта Холла [A], были бы «единственными людьми, которые полностью разочарованы в своей цели; единственными людьми, которые (из-за фатальной и непоправимой ошибки), ожидая воображаемого счастья в воображаемом мире, теряют свою единственную возможность наслаждаться теми нынешними удовольствиями, которыми пользуются другие; обрекая себя на то, чтобы хвататься за тени, пренебрегая сущностью, и изнуряя себя постоянной борьбой против своих естественных склонностей и страстей, и все напрасно!»]

[A] Проповедь о суетности человека.]

[77] [Потому что, как только какое-либо сообщество или собрание людей приходит к выводу, что человек совершенно порочен в своем поведении и лишен всякого сдерживания совести, он мгновенно лишается своего влияния и вскоре будет лишен всякой возможности причинить вред. С другой стороны, мы видим мощь добродетели, не вооруженной властью, в Лютере, в Роджере Уильямсе, в Уильяме Пенне и в бесчисленных других примерах.]

[78] Ис. lx. 21.]

[79] Стр. 109.]

[80] Стр. 110 и сл.]

[81] Стр. 111 и сл.]

[82] Стр. 118 и сл.]

[83] См. это доказательство, кратко изложенное в гл. vi.]

[84] [Эта глава — одна из многих попыток объяснить смесь страданий и наслаждений в этом мире; и требует тщательного изучения как ее теории, так и ее аргументов. Студент может проконсультироваться, по мере возможности, с: Музеус «Disput.»; Хольцфузиус «Disp. de Lapsu Prim. Hominum»; Селден «de Laps. Angelorum»; Стапфер «Inst.»; Витсий «Econom. Fœd.»; Бейтс «Гармония божественных атрибутов»; Калкотт «О грехопадении»; Шакфорд «О сотворении человека»; Мантон «Проповеди»; Саут «Проповеди»; Топлэди «Проповеди»; Пирсон «О Символе веры»; Ле Клерк «Diss.»; Хенли «Dissert.»; Кенникотт «О древе жизни»; и Фабрициус «de Primo Peccato Angelorum Lapsorum».]

[85] [Зла жизни не следует рассматривать как обязательно входящие в Божий план испытания; и они здесь так не представлены. Писание показывает, что все страдания являются либо карательными, либо исправительными. Человек изначально должен был быть испытан искушениями, а не страданиями.]

[86] Гл. ii.]

[87] См. Проповеди, прочитанные в Роллс, 1726, 2-е изд., стр. 205 и сл. Предисл. стр. 25 и сл. Проп. стр. 21 и сл.]

[88] [«Если мы будем упорствовать в нашем возражении, несмотря на эти аналогии, тогда мы должны заключить либо то, что мы находимся под режимом неправедного Божества, либо то, что Божества вовсе нет». — Д-р Чалмерс.]

[89] [Будем ли мы такими? Забудем ли мы или проигнорируем тот великий факт, что когда смерть перенесет нас в другие условия, мы, наши подлинные «я», останемся? Уже не соединенные с плотью и кровью, окруженные домами, землями, делами или наслаждениями, подобными нынешним, но все же оставаясь собой! Все еще с потребностями, которые нужно удовлетворить, желаниями, которые нужно исполнить, и способностями, которые нужно использовать и развивать!]

[90] Часть II, гл. v.]

[91] [Это один из тех отрывков, отмеченных в нашем введении как утверждение, не объясненное или не защищенное должным образом. Мы не можем предположить, что автор упустил из виду великий факт грехопадения и развращенности человека. То, что аргумент, если его правильно рассмотреть, остается в силе, — это вердикт такого человека, как Чалмерс. После разговора о человеческой беспомощности в вопросах религии он говорит: «В этом [беспомощности] нет ничего, что могло бы разрушить аналогии, на которых основывается негативное оправдание, составляющее великое и несомненное достижение этого тома. Аналогия заключается в следующем: если человек хочет достичь процветания в этой жизни, он может, если соблюдает правила, которые предписывают опыт и мудрость, в целом, добиться его. И если он хочет достичь блаженства в следующей жизни, он, если соблюдает то, что предписывает религия, совершенно точно добьется его; в соответствии с декларацией: «ищущий находит»».]

[92] [Сводится к следующему: хорошие вещи в этой жизни не навязываются нам; ибо мы можем отказаться от них или превратить любую из них во зло. И они не предлагаются для нашего простого принятия: но только как результаты самоконтроля и усердия. Так же обстоит дело и с небесами.]

[93] [Они являются ответом, но остается придирка — а именно: «разница между временными и вечными вещами настолько огромна, что случаи не аналогичны». Если рассматривать справедливо, случаи аналогичны, различаясь только по степени, а не по принципу. То, что было бы неправильно в большом масштабе, неправильно и в малом. Возможно, аналогию можно развить дальше. Поскольку счастье и жизнь некоторых животных могут быть принесены в жертву ради блага человека, почему счастье и жизнь некоторых людей не могут быть принесены в жертву ради блага бесчисленных существ высшего порядка, которые наблюдают за делами этой земли? Это было бы лишь обеспечением «наибольшего блага для наибольшего числа». Никакие аналогии не могли бы научить этому, ибо аналогии, конечно, ничему не учат. Но если бы Писание содержало эту доктрину, бесконечно более отталкивающую, чем та, которую защищает здесь наш автор, предложила бы аналогия отталкивающие презумпции?]

[94] [То есть сын Сирахов, который говорит: «Все вещи двойственны, одна против другой; и Он не сделал ничего несовершенным: одна вещь утвердила благо другой»: Сирах xlii. 24.]

[95] [Консультируйтесь: Миллман «История христианства», том i; Пристли «Основы естественной и открытой религии», том i, гл. i; и Уэйтли «Политическая экономия», сек. 5.]

[96] [Мы слишком склонны упускать из виду влияние действий на действующего (что часто является главным эффектом) в плане улучшения или ухудшения его собственных способностей. Бритва, используемая для резки дерева или камня, не только используется не по назначению, но и портится для использования по назначению. Но это слабая иллюстрация. Бритву можно снова заточить; но как восстановить притупленную чувствительность, ослабленное суждение или испорченный аппетит? Наше неправильное поведение наносит худшие результаты нам самим, чем нашим жертвам; и зло может распространить катастрофу на все наше будущее. Поэтому молодые люди совершают фатальную ошибку, когда предполагают, что случайное потакание непристойности может быть совместимо с общим благополучием и совершенствованием. Вместо того чтобы взвешивать «за» и «против» конкретного действия на весах пользы или удовольствия, им следует хорошо отметить его влияние на самих себя. См. описание того, как может пасть праведное существо, в последующей части этой главы.]

[97] [«Может показаться на первый взгляд, что если бы наше состояние в будущем не представляло искушений ко лжи, несправедливости и т. д., наша привычка потакать этим порокам здесь не была бы дисквалификацией для такого состояния; а формирование нами противоположных привычек — не было бы квалификацией. Но привычки правдивости, справедливости и т. д. — это не просто гарантии против искушений к обратному, но необходимы для сохранения принципов любви к истине, справедливости и т. д. Поскольку наше счастье зависит от соотношения между нашими обстоятельствами и нашими склонностями, наше счастье в состоянии, где вещи упорядочены так, чтобы не давать простора для практики лжи, несправедливости и т. д., должно зависеть от того, сформировали ли мы любовь к их противоположностям. Кроме того, обстоятельства будущей жизни могут быть таковы, что лишь устранят искушения от характеров, сформированных такой нравственной дисциплиной, которую мы проходим в этой жизни, а не от всех вещей, которые могли бы быть искушениями для кого-либо». — Проф. Фицджеральд.]

[98] Может показаться, что чувство интереса столь же эффективно удерживало бы существа от совершения зла. Но если под чувством интереса понимается умозрительное убеждение или вера в то, что такое-то потакание причинило бы им в целом больше беспокойства, чем удовлетворения; то противоречит нынешнему опыту говорить, что это чувство интереса достаточно, чтобы удержать их от такого потакания себе. А если под чувством интереса понимается практическое внимание к тому, что в целом является нашим счастьем; то это не только совпадает с принципом добродетели или нравственной прямоты, но является частью самой этой идеи. И очевидно, что это разумное себялюбие нуждается в совершенствовании, так же реально, как и любой принцип в нашей природе. Ибо мы ежедневно видим, как оно побеждается не только более бурными страстями, но и любопытством, стыдом, любовью к подражанию, чем угодно, даже праздностью: особенно если интерес, временный интерес, предположим, который является целью такого себялюбия, находится в отдалении. Настолько сильно заблуждаются распутные люди, когда утверждают, что ими полностью управляет корысть и себялюбие; и настолько мало оснований у моралистов отвергать этот принцип. — См. стр. 131.]

[99] [Дисциплина в основном поощряется внимательным отношением к действиям, имеющим малый индивидуальный вес. Подчинение тривиальных действий нравственным соображениям — это верный и единственный способ самовоспитания. Эти действия — эмбриональные привычки, и мы часто можем ясно видеть нравственный характер привычки, когда отдельное действие кажется безразличным. Рассматриваемая таким образом, важность отдельных действий редко будет казаться малой. Одна сигара, один бокал вина для дружеских целей, одна история, рассказанная с преувеличениями, могут изменить окраску нашего характера и всей нашей судьбы! Именно совершение или отказ от совершения, исходя из законопослушного внимания к последствиям, составляет самодисциплину. Паписты полностью ошибаются, уча подавлению телесных желаний как добродетельному самому по себе. Потакание может быть либо препятствием, либо помощью для нравственного прогресса, в зависимости от нашей причины для потакания. Когда мы можем подавить аппетит или страсть всякий раз, когда потакание было бы неправильным, его власть над нами сломлена; и когда страсти и аппетиты действуют правильно, в силу добродетельной привычки, без прямого волевого усилия, дисциплина завершена. Аскетические действия полезны только как средства, и до тех пор, пока они аскетичны (askesis), они являются доказательствами несовершенного послушания. Дисциплина хороша только как дисциплина; и когда она завершена, она превращается из борьбы между принципом и склонностью в спонтанную привычку и постоянный душевный мир.]

[100] [Чалмерс возражает против этого гипотетического грехопадения человека, что оно не гармонирует с описанием в Писании. Но я не вижу силы в этом возражении. Батлер, конечно, не копирует описание из Писания, ибо тогда он отошел бы от цели и природы своей книги. Библия говорит, что человек пал внезапно, не меньше в своем состоянии, чем в своем характере. Батлер говорит, что мы не могли бы логически вывести, сколько беспорядка и ущерба последовало бы от первого греха: и, говоря это, избегает любого несоответствия с описанием Моисея, который говорит нам, сколько. То, что Б. говорит о формировании привычки путем повторных прегрешений, конечно, нельзя опровергнуть. Адам «умер» в тот же день, когда съел запретный плод. Грешник «живет» в тот же день, когда верует в единородного Сына Божьего. Увеличение вины или рост в благодати предсказуемы в обоих случаях. В обоих также происходит мгновенный переход в новые отношения с Богом.]

[101] [Принудительное или неохотное послушание совершенно несовместимо с земным счастьем; но может в высшей степени способствовать нашему будущему счастью. Оно не будет долго портить наше счастье даже здесь; потому что, будучи основанным на принципе и установленным привычкой, оно со временем будет вытеснено быстрым и приятным подчинением. Таким образом, человек, привычно добродетельный, едва осознает самоотречение; факт, отмеченный Аристотелем. «Тот, кто воздерживается от телесных удовольствий и наслаждений, добродетелен в самом этом воздержании; но тот, кого это беспокоит, недисциплинирован». Ethic. Nic. ii. 3.]

[102] Стр. 145.]

[103] [Студент должен научиться различать виды необходимости. Существует: 1. «Логическая необходимость», которая требует признания следствия из посылки. 2. «Нравственная необходимость», которая требует средств для достижения целей. 3. «Физическая необходимость», которая является принудительной связью последовательностей с предшествующими событиями в материальном мире. 4. «Метафизическая необходимость», которая принадлежит только Богу, как существующему вечно и неизменно. Все они существуют и действуют, и с их помощью мы управляем собой. Но существуют различные другие виды необходимости, ошибочные и пагубные, которые можно сгруппировать под двумя заголовками: 1. «Атеистическая», иногда называемая Демокритовой, которая приписывает все вещи механическим законам материи. 2. «Теистическая», которая признает существование Бога, но отрицает за Ним нравственный характер и делает Его произвольным и единственным агентом во вселенной, а существа — не ответственными. См. Коллингс «О Провидении», Прайс «Диссертации», Резерфорд «О Провидении», Чарнок «Проповеди» и Уэйтли «Логика».]

[104] Стр. 157.]

[105] Стр. 158.]

[106] [Юм говорит: «хотя человек, по правде, является необходимым агентом, имеющим все свои действия, определенные фиксированными и неизменными законами, однако, поскольку это скрыто от него, он действует с убеждением, что является свободным агентом». Что равносильно тому, чтобы сказать, что Бог намеревался скрыть от людей важный факт, затрагивающий весь предмет добра и зла, но г-н Юм разоблачил Его!]

[107] Под волей и характером понимается то, что, говоря о людях, мы выразили бы не только этими словами, но также словами темперамент, вкус, склонности, практические принципы: весь тот склад ума, из которого мы действуем одним образом, а не другим.]

[108] Гл. ii.]

[109] Стр. 157 и сл.]

[110] Гл. ii.]

[111] Диссерт. II.]

[112] Проп. 2, в Роллс.]

[113] Диссерт. II.]

[114] Однако я далек от намерения отрицать, что воля Бога определяется тем, что подобает, правом и разумом дела; хотя кто-то предпочитает уклоняться от вопросов столь абстрактных спекуляций и говорить с осторожностью, когда вообще говорит о них. Но если понятно сказать, что каждому подобает и разумно заботиться о своем собственном счастье, то подобаемость действия, или право и разум дела, — это понятная манера выражения. И кажется столь же немыслимым предполагать, что Бог одобряет один образ действия или одну цель, предпочтительно перед другой, что, однако, подразумевает Его действие из замысла, без предположения чего-то предшествующего в этой цели как основания для предпочтения; как предполагать, что Он усматривает абстрактное суждение как истинное, без предположения чего-то предшествующего в нем как основания для этого усмотрения. Поэтому не кажется, что нравственное право более относительно к восприятию, чем абстрактная истина; или что более неуместно говорить о подобаемости и правильности действий и целей как основанных на природе вещей, чем говорить об абстрактной истине как основанной таким образом.]

[115] Стр. 118.]

[116] Стр. 110 и сл.]

[117] Гл. ii.]

[118] Диссертация II.]

[119] Pp. 68, 71.

[120] Проп. 8-я, в Роллс.]

[121] [Консультируйтесь в пользу доктрины необходимости: атеистические авторы в целом; такие как Фихте, Гегель, Гольбах, Конт, Крусс, Мартино, Леру и Холиок — также Белшем «Эссе», Коллинз «О свободе», Кромби «О филос. необходимости», Гоббс «Свобода и необходимость» и «Левиафан», Пристли «О свободе», Хартли «О человеке» и Эдвардс «О воле». Против доктрины см.: работы Битти, Часть 2; ответы Гоббсу Брамхолла и Лоусона; ответы Пристли Палмера и Брайанта; Гроув «О свободе»; проповеди Кларка на Бойлевских чтениях; Гибб «Размышления»; Кинг «Происхождение зла»; Рид «О разуме»; Уоттс «О свободе»; Харрис «Бойлевские чтения»; Джексон «Защита»; Баттерворт «О нравственном правлении».]

[122] [Маймонид использует следующее подобие. «Предположим, человек с хорошим пониманием, чья мать умерла вскоре после его рождения, воспитывается на острове, где он не видел ни одного человека, кроме своего отца, ни самку какого-либо зверя. Этот человек, когда вырос, спрашивает, как производятся люди. Ему говорят, что они выращиваются в утробе одного из того же вида и что, находясь в утробе, мы очень малы и там движемся и питаемся. Молодой человек спрашивает, не ели ли мы, не пили и не дышали, находясь в утробе, как сейчас, и получает ответ: Нет. Тогда он отрицает это и предлагает доказательство, что так не могло быть. Ибо, говорит он, если кто-либо из нас перестанет дышать, наша жизнь ушла; и как мы могли жить, плотно запертые в утробе месяцами? Так же, если мы перестанем есть и пить, мы умрем, и как ребенок мог жить так месяцами? и таким образом он убеждает себя, что невозможно, чтобы человек появился на свет таким образом».]

[123] [Представим, что человека привели посмотреть на какую-то великую историческую картину, перед которой висит толстая занавеска. Служитель поднимает занавеску на несколько дюймов. Может ли зритель из бессмысленной полоски переднего плана получить какое-либо представление о фигурах, еще скрытых? Тем более он не способен критиковать их пропорции, или красоту, или перспективу, или даже замысел художника? Маленький фрагмент дерева, или цветка, или животного, или здания может казаться совершенно бессмысленным и даже уродливым, хотя целое представило бы красоту, подобаемость или величие. Теперь часть владений Бога в пределах нашего обзора столь же совершенно незначительна по сравнению со вселенной и ее бесконечной длительностью, как атом по сравнению с планетой или возраст человека по сравнению с вечностью. Заключительные наблюдения этой главы в изобилии устраняют всякую трудность относительно того, что такое невежество столь же обоснованно против доказательств религии, как и против возражений к ней.]

[124] [Ни один по-настоящему философский ум не может быть высокомерным; ибо чем шире диапазон мысли, тем больше открытия нашего невежества. Молодой студент может вполне колебаться в решении пунктов, по которым глубочайшие мыслители занимают противоположные стороны, и, осознавая неспособность, довериться руководству тех, чьи жизни — лучшие.]

[125] Pp. 177, 178.

[126] Стр. 173 и сл.]

[127] Стр. 175.]

[128] Pp. 72, 73.

[129] Стр. 68 и Часть II, гл. vi.]

[130] Проп. в Роллс, стр. 312, 2-е изд.]

[131] Стр. 172 и сл.]

[132] См. Часть II, гл. ii.]

[133] Стр. 173.]

[134] [Остаток этой главы является рекапитуляцией всего аргумента с самого начала; и его следует тщательно изучить.]

[135] Часть II, гл. vi.]

[136] Стр. 108.]

[137] [В этой главе есть легкий намек на то, что Батлер попадает в старый план установления необходимости христианства до определения его истинности. Пейли отбрасывает этот порядок расположения в самом первом предложении; и по веской причине. Необходимость откровения — это абстракция; доказательства его — очевидные факты. Держать в подвешенном состоянии верительные грамоты, представленные христианством, пока мы сначала не убедимся, что Бог мог или хотел сделать какие-либо подобные объявления, нефилософски и непочтительно. Эта глава обсуждает важность, а не необходимость откровения; и поэтому является подходящим началом дискуссии. Каждая истина, раскрытая в откровении, сверх истин, которые предоставляет естественная религия, доказывает необходимость откровения, если мы хотим знать что-либо о таких истинах. И именно такие истины составляют самые особенности откровения и учат пути спасения для грешных и беспомощных.]

[138] [Никто не может читать труды великих мудрецов древности без полного и печального убеждения, что в отношении характера Бога, греховности человека, будущего состояния и правил жизни, тех главных пунктов, о которых нам нужно знание, они были почти глубоко невежественны. См. по этому пункту: Лиланд «Adv. and Necess.»; Чалмерс «Естественная теология»; Маккош «Божественное правление»; Паскаль «Мысли»; Уорбертон «Божественное посольство».]

[139] Invenis multos——propterea nolle fieri Christianos, quia quasi sufficiunt sibi de bona vita sua. Bene vivere opus est, ait. Quid mihi præcepturus est Christus? Ut bene vivam? Jam bene vivo. Quid mihi necessarius est Christus; nullum homicidium, nullum furtum, nullam rapinam facio, res alienas non concupisco, nullo adulterio contaminor? Nam inveniatur in vita mea aliquid quod reprehendatur, et qui reprehenderit faciat Christianum. Aug. in Psal. xxxi. [Вы находите многих, кто отказывается стать христианами, потому что чувствуют себя достаточно способными вести хорошую жизнь. «Мы должны жить хорошо», — говорит один. «Чему Христос научит меня? Жить хорошо? Я и так живу хорошо, какая тогда у меня нужда в Христе? Я не совершаю убийства, кражи, грабежа. Я не желаю чужого имущества и не осквернен прелюбодеянием. Пусть кто-нибудь найдет во мне что-то, что можно осудить, и тот, кто сможет это сделать, пусть сделает меня христианином».]

[140] [Истинный способ отличать временное, местное или индивидуальное повеление от тех, что имеют всеобщую и вечную обязательную силу, хорошо изложен Уэйлендом, Mor. Sci. гл. ix, разд. 2.]

[141] [Естественная религия показывает нам опасность греха, но не бесконечную опасность вечного возмездия и безнадежность восстановления после смерти. А что касается действенности покаяния, то она скорее противостоит этому учению, нежели учит ему. По крайней мере, она не учит тому, что покаяние может быть принято таким образом, чтобы не только искупить вину, но и вернуть расположение Бога.]

[142] [«Христианство было оставлено христианам для передачи подобным же образом, как религия природы была оставлена человечеству в целом. Однако было то различие, что посредством установления внешней религии с постоянным духовенством для наставления и дисциплины Богу было угодно объединить христиан в видимые церкви и на протяжении всего времени сохранять их на большей части мира, и тем самым увековечить всеобщее распространение Евангелия». Проповедь Батлера перед Обществом по распространению Евангелия. Далее в этой речи он показывает, что эти церкви, как бы они ни развратились, являются хранилищами писаных оракулов Божьих и, таким образом, несут противоядие от своих ересей.]

[143] Откр. xxii. 11.

[144] [«Не является реальным возражением против этого, хотя на первый взгляд может показаться таковым, утверждение, что, поскольку христианство есть исцеляющая система, призванная устранить те самые беды, которые были порождены пренебрежением и злоупотреблением светом природы, оно не должно быть подвержено тем же извращениям. Потому что — 1. Христианство предназначено в первую очередь не для исправления дефектов природы, а неестественного состояния разрухи, в которое люди были приведены грехопадением. И 2. Оно в значительной степени исправляет дефекты природы, предоставляя дополнительные преимущества. 3. Было бы невозможно, чтобы оно исправляло их в большей степени, чем это есть, не уничтожая свободу воли человека; что означало бы уничтожение его собственной цели — практики добродетели». — Примечания Фицджеральда.]

[145] [Чалмерс (Nat. Theol., кн. v, гл. iv) делает это весьма ясным. Он показывает, что этика естественной религии — это одно, а ее объекты — другое. Естественная религия не открывает Искупителя или Освятителя; но она учит, как мы должны относиться к такой личности, если она существует. Она учит любви и соответствию такому существу в силу того отношения, в котором мы, разумеется, находимся к нему. Как мы должны выражать эту любовь и послушание, она научить не может.]

[146] См. «Природа, обязательность и действенность христианских таинств и т. д.» [Уотерленда] и Коллибера «О богооткровенной религии», как там процитировано.]

[147] [Если бы христианство было лишь «переизданием естественной религии» или, как говорит Тиндал, «таким же древним, как творение», почему деисты противостоят ему? Оно действительно переиздает естественную религию, но добавляет к ней колоссальные истины. Если бы оно не дало нам нового света, новых побуждений, оно было бы лишь чудовищным проклятием, делающим нас еще более ответственными, но ничуть не более просвещенными или защищенными.]

[148] Стр. 94.]

[149] Гл. v.]

[150] Иоан. iii. 5.]

[151] Это различие между моральными и позитивными предписаниями, рассматриваемыми соответственно как таковые. Но все же, поскольку последние имеют нечто от моральной природы, мы можем видеть причину их, рассматриваемую в этом свете. Моральные и позитивные предписания в некоторых отношениях схожи, в других — различны. Насколько они схожи, мы различаем причины обоих; насколько они различны, мы различаем причины первых, но не последних. См. стр. 189 и сл.]

[152] [Не предлагая ни малейшего возражения против того, что здесь сказано о сравнительной ценности моральных и позитивных установлений, не следует упускать из виду, что иногда послушание позитивному обряду более свидетельствует о послушном духе, чем послушание моральному правилу. Последнее побуждается своей внутренней уместностью, помимо повеления, и апеллирует к нескольким нашим более тонким импульсам. Первое зиждется исключительно на нашем благоговении перед волей Божьей. Есть много тех, кто отверг бы искушение украсть или солгать, но при этом остаются нечувствительными к долгу крещения или Вечери Господней.]

[153] Матф. ix. 13 и xii. 7.]

[154] Осия vi. 6.]

[155] См. Матф. xii. 7.]

[156] См. гл. iii.]

[157] [Д-р Ангус рассудительно замечает по поводу этого предложения: «Это мнение, как его понимает Батлер, справедливо, но весьма подвержено злоупотреблениям. Очевидно, что Библия должна интерпретироваться так, чтобы соглашаться со всей известной истиной, будь то естественная религия или естественная наука. В то же время исправлять теологию Библии теологией природы, как ее понимают конечные и грешные люди, может повлечь за собой полное отвержение библейской теологии; а также самого света и учения, которые она была призвана дать. Обратное утверждению Батлера столь же верно и даже более важно. Если в естественной теологии обнаруживаются какие-либо факты, кажущийся урок которых противоречит богооткровенной религии, такой кажущийся урок не является подлинным». На практике обнаружится, что кажущиеся смыслы Писания, на самом деле ошибочные, исправляются другими частями самого Писания. Я понимаю Батлера лишь как утверждающего, что мы должны интерпретировать Писание в соответствии с неизменными принципами и известной истиной. Неверующий отвергает его за несоответствие своей принятой гипотезе.]

[158] Стр. 203.]

[159] Гл. iii, iv, v, vi.]

[160] Гл. vii.]

[161] Стр. 172.]

[162] [Паписты настаивают, что действительное пресуществление хлеба и вина в Евхаристии есть невидимое чудо. Но невидимое чудо является таковым, потому что совершается при обстоятельствах, исключающих проверку: в то время как трансубстанция приглашает и облегчает проверку. Оно совершается публично и постоянно, и все же не может быть обнаружено как чудо. Действительно, это предполагает совершение второго чуда, чтобы сделать первое невидимым.]

[163] [Пейли убедительно показывает, что отрицание чудес ведет не только к отрицанию откровения, но и к отрицанию существования Бога, все чрезвычайные действия которого по необходимости являются чудесными.]

[164] [Уэйтли в своей «Логике», кн. iii, показал нелепость деистических попыток объяснить чудеса нашего Спасителя как простые естественные события. Потрудившись показать это в отношении какого-то одного из чудес, они затем делают то же самое в отношении другого и отсюда выводят, что все они были случайными стечениями естественных обстоятельств. Он говорит, что они с таким же успехом могли бы доказывать, «что поскольку не невероятно, что можно выбросить шесть очков один раз из ста бросков, то не более невероятно, что можно выбросить шесть очков сто раз подряд». Фицджеральд говорит: «невероятность целой серии странных естественных событий, происходящих необъяснимым образом одно за другим, составляет гораздо большую невероятность, чем та, что заключена в допущении чудес».]

[165] [То, что человек вначале должен был иметь сверхъестественные наставления, или, иными словами, некоторые откровения, показано архиепископом Уэйтли в его «Происхождении цивилизации». Преподобный Сэмюэл Стэнхоуп Смит выражает свое убеждение, основанное как на разуме, так и на истории, что человек в своем диком состоянии не смог бы даже сохранить жизнь без наставления от своего Творца.]

[166] [Сохранение евреями системы чистого теизма на протяжении стольких и столь грубых веков, не будучи превосходящими или даже равными своим соседям в науке и цивилизации, может быть объяснено только на основании предположения об откровении.]

[167] Стр. 166 и сл.]

[168] [Милль (Логика, гл. 24, § 5) указывает на то, что он считает ошибкой «некоторых писателей против Юма о чудесах», смешивающих невероятность события до его совершения с невероятностью после; то есть считающих их равными по степени. Он полностью доказывает, что великий Лаплас впал в эту ошибку, и студенту следует обратиться к этому отрывку. Проф. Фицджеральд считает, что Батлер впал в ошибку, отмеченную Миллем; и цитирует последнего автора таким образом, что кажется, будто он говорит, что таково и его мнение. Я не понимаю Милля таким образом, и я не вижу, чтобы Батлер смешивал эти значения; напротив, совсем наоборот. Он прямо утверждает, и совершенно верно, что сильнейшая презумпция может лежать против «самых обычных фактов до доказательства, которые, тем не менее, преодолеваются почти любым доказательством». Позицию Батлера здесь можно проиллюстрировать следующим образом. Предположим, в ящик положено сто чисел, и предложено вытащить число 42. Теперь существует 99 шансов против 1 против того, чтобы вытащить это или любое другое заданное число. Но предположим, ребенок говорит вам, что он положил сто чисел в ящик и вытащил одно, и оно оказалось 42; вы сразу верите, ибо это было так же вероятно, как и любое другое. Доказательство христианства из пророчеств становится поразительно сильным, если рассматривать его так. Существует много предсказаний, например, что Христос должен родиться в определенное время, в определенном месте и при определенных очень конкретных обстоятельствах. Вероятности против такого стечения событий почти бесконечны; однако они произошли в точности так, как было предсказано.]

[169] [Например, масса льда или снега может незаметно накапливаться в течение века, а затем внезапно обрушиться и поглотить деревню. Или планета, или комета могла постепенно приближаться к нашей земле в течение миллиона лет, не производя пока никакого эффекта на нашу орбиту; но с течением времени ее близость может вызвать большие изменения в нашем состоянии.]

[170] Стр. 208.]

[171] 1 Кор. i. 28.]

[172] См. гл. vi.]

[173] См. гл. vi.]

[174] [См. примечание, стр. 218.]

[175] Стр. 220.]

[176] [Не следует понимать так, что Батлер не хотел бы, чтобы обычные правила интерпретации применялись к Священному Писанию. Потому что интерпретация, «если не собрана из слов, должна быть привнесена в них». Мы не можем интерпретировать их так, как если бы мы заранее знали, что хотел сказать Святой Дух; как предлагает делать Спиноза в своем Philosophia Scripturæ Interpretes. Студенту будет полезно обратиться к Халсейским лекциям Бенсона о трудностях Писания: «Крохам критики» Кинга: Сторру, Exertationes Exeget.: Михаэлису, Introd. ad. Nov. Test.: и «Ключу» Фитли.]

[177] Pp. 207, 208.

[178] [См. 1 Кор. xii. 1-10: xiii. 1: и xiv. 1-19.]

[179] [«Сила исцеления или совершения чудес является на протяжении всего курса своего действия одним непрерывным задержанием или отклонением общих законов материи и движения. Поэтому было уместно, чтобы эта сила давалась время от времени. Но говорение на языках, как только дар был дарован, стало с тех пор естественной силой; точно так же, как свободное использование членов тела после того, как они были восстановлены чудом к осуществлению своих естественных функций. В исцелении апостолы должны рассматриваться как совершители чуда; в говорении на странных языках — как лица, над которыми совершается чудо». — Уорбертон, Doct. of Grace, кн. i, гл. iii.]

[180] Евр. vi. 1.]

[181] Деян. iii. 21.]

[182] [Доктрина «развития» в последнее время стала популярной в некоторых кругах. Батлер здесь показывает единственно безопасное понятие, которое мы можем иметь по этому предмету. «Точная мысль и тщательное рассмотрение» могут показать нам, как опровергать благовидные ереси, разъяснять затруднительные отрывки, рассеивать болезненные сомнения и устранять многие предрассудки или недопонимания. Но откровение завершено в том виде, в каком оно есть. Мы можем надеяться на прогресс в теологии, как и в других науках; не в развитии новых фактов или веры, как претендуют паписты и социниане, а в приумножении здравой мудрости, подкрепленной более совершенной интерпретацией Слова Божьего.]

[183] Гл. vi.]

[184] Гл. v.]

[185] Гл. vii.]

[186] Гл. iv, последняя часть, и v, vi.]

[187] [Этот содержательный параграф должен получить самое полное внимание. Мы много знаем о людях, мало о Боге. То, что люди, вероятно, сделают или скажут при определенных обстоятельствах, часто очень ясно; и в целом может быть угадано. Но что Бог сделал бы или сказал бы при новых непредвиденных обстоятельствах, кто осмелится предписать или предсказать? Мы плохо квалифицированы, чтобы утверждать, что такие-то и такие-то декларации не могли исходить от бесконечной мудрости; но мы вполне компетентны утверждать, что такие-то и такие-то вещи не могли исходить от человеческого измышления или энтузиазма.]

[188] В предыдущей главе.]

[189] Часть I, гл. vii, к которой это все время отсылает.]

[190] [«Последний шаг разума — знать, что существует бесконечность вещей, которые превосходят его». — Паскаль. «Адамантовая стена, ограничивающая человеческое исследование, едва ли когда-либо была обнаружена каким-либо искателем, пока он не был разбужен ударом, который отбросил его назад». — Сэр Дж. Макинтош. «Из темных частей откровения есть два рода: один, который может быть прояснен прилежными; другой, который всегда будет пребывать в тени престола Божьего, куда было бы нечестием вторгаться». — Уорбертон. «Христианство без тайны столь же нефилософично, сколь и небиблейно». — Ангус.]

[191] Иоан. xi. 52.]

[192] 2 Пет. iii. 13.]

[193] 1 Пет. i. 11, 12.]

[194] Фил. ii. [6-11.]]

[195] [Влияния Святого Духа не только «даются добрым людям», но и посылаются на многих, кто живет, не помышляя о вечности, оживляя их совесть, просвещая их понимание и останавливая их страсти, и именно так они обращаются к истине во Христе.]

[196] Иоан. xiv. 2.]

[197] Иоан. v. 22, 23.]

[198] Матф. xxviii. 18.]

[199] 1 Кор. xv. 28.]

[200] 1 Тим. iii. 16.]

[201] Стр. 174 и сл.]

[202] 1 Кор. i. [18-25.]]

[203] Pp. 178, 179.

[204] Pp. 180, 181.

[205] Стр. 172 и сл.]

[206] [«Провидение не спешит демонстрировать сегодня следствие принципа, который он провозгласил вчера. Он выведет его в течение веков. Даже согласно нашей логике, рассуждение не менее верно от того, что оно медленно». — Гизо о цивилизации, лекция I. Как впечатляюще это мнение подтверждается современной геологией и астрономией!]

[207] [«Философы совершают постыдные и опасные ошибки, когда судят о Божественном домостроительстве. Он не может, говорят они нам, действовать так, это было бы противно Его мудрости, или Его справедливости и т. д. Но пока они делают эти безапелляционные утверждения, они показывают себя незнакомыми с фундаментальными правилами своей собственной науки и с происхождением всех поздних улучшений. Истинная философия начала бы с другого конца, с наблюдения за устройством мира, как Бог создал нас и в каких обстоятельствах Он поместил нас, а затем из того, что Он сделал, сформировала бы верное суждение о том, что Он сделал бы. Так могли бы они узнать «невидимое Божье из того, что ясно видимо», вещи, которые не совершены, из тех, которые совершены». — Пауэлл, «Использование и злоупотребление философией».]

[208] 1 Тим. ii. 5.]

[209] [Вмешательство человека известной честности и достоинства часто спасает легкомысленных или виновных от наказания. Посредничество можно увидеть в тысячах форм в устройстве общественной жизни; и здравый смысл всего человечества одобряет его. Освобождение согрешившего по ходатайству доброго и все блага совета, предостережения, примера, наставления, убеждения и авторитета являются примерами посредничества.]

[210] [Мистер Ньюман отмечает различие между фактами откровения и его принципами; и считает, что аргумент от аналогии больше касается его принципов, чем его фактов. «Откровенные факты особенны и единичны в силу природы дела, но откровенные принципы общи для всех дел Божьих; и если Автор природы есть автор благодати, можно ожидать, что принципы, проявленные в них, будут теми же самыми и сформируют связующее звено между ними. В этой идентичности принципа заключается аналогия естественной и богооткровенной религии в батлеровском смысле слова. Воплощение — это факт, и его нельзя сравнить ни с чем в природе: доктрина посредничества — это принцип, и она в изобилии проиллюстрирована в природе». — Эссе о развитии.]

[211] [Студент найдет неадекватность покаяния для искупления вины прекрасно показанной Уэйлендом, Mor. Science: Мэги, «Искупление»: Хоу, «Живой храм».]

[212] Стр. 232 и сл.]

[213] Иоан. iii. 16.]

[214] Нельзя, полагаю, вообразить, даже самому беглому читателю, что в чем-либо сказанном в этой главе хоть сколько-нибудь утверждается или подразумевается, что никто не может иметь пользу от всеобщего искупления, кроме тех, кто имеет преимущество быть ознакомленным с ним в настоящей жизни. Но может быть необходимо упомянуть, что несколько вопросов, которые были внесены в предмет перед нами и решены, здесь нисколько не затрагиваются, вопросы, которые были, боюсь, опрометчиво решены, и, возможно, с равной опрометчивостью противоположными способами. Например, мог ли Бог спасти мир иными средствами, чем смерть Христа, последовательно с общими законами Своего правления. И если бы Христос не пришел в мир, каково было бы будущее состояние лучшего сорта людей; тех праведных лиц по всему лицу земли, для которых Манассия в своей молитве [A] утверждает, покаяние не было назначено. Смысл первого из этих вопросов весьма двусмысленен: и ни на один из них нельзя правильно ответить, не исходя из того бесконечно абсурдного предположения, что мы знаем все дело целиком. И, возможно, само исследование: «Что последовало бы, если бы Бог не сделал так, как Он сделал», может иметь в себе некоторую очень большую неуместность: и не должно проводиться далее, чем это необходимо, чтобы помочь нашим частичным и неадекватным концепциям вещей.]

[A] [«Молитва Манассии» — одна из апокрифических книг Ветхого Завета, которая следует непосредственно перед «Маккавеями».]

[215] Иоан. i и viii. 12.]

[216] Рим. iii. 25, v. 11: 1 Кор. v. 7: Еф. v. 2: 1 Иоан. ii. 2: Матф. xxvi. 28.]

[217] Иоан. i. 29, 36 и на протяжении всей книги Откровения.]

[218] На протяжении всего послания к Евреям.]

[219] Ис. liii.: Дан. ix. 24: Пс. cx. 4.]

[220] Евр. x. 1.]

[221] Евр. viii. 4, 5.]

[222] Евр. x. 4, 5, 7, 9, 10.]

[223] Евр. ix. 28.]

[224] Иоан. xi. 51, 52.]

[225] 1 Пет. iii. 18.]

[226] Матф. xx. 28: Марк x. 45: 1 Тим. ii. 6.]

[227] 2 Пет. ii. 1: Откр. xiv. 4: 1 Кор. vi. 20.]

[228] 1 Пет. i. 19: Откр. v. 9: Гал. iii. 13.]

[229] Евр. vii. 25: 1 Иоан. ii. 1, 2.]

[230] Евр. ii. 10: v. 9.]

[231] 2 Кор. v. 19: Рим. v. 10: Еф. ii. 16.]

[232] Евр. ii. 14. См. также замечательный отрывок в книге Иова, xxxiii. 24.]

[233] Фил. ii. 8, 9: Иоан. iii. 35 и v. 22, 23.]

[234] Откр. v. 12, 13.]

[235] Иоан. vi. 14.]

[236] Стр. 188 и сл.]

[237] Еф. iv. 12, 13.]

[238] Иоан. xiv. 2, 3: Откр. iii. 21 и xi. 15.]

[239] 2 Фес. i. 8.]

[240] Евр. ix. 26.]

[241] [Обратитесь к Мэги, «Об искуплении»: Stapferi Institutiones: Тюреттену, De Satisfactione: Чалмерсу, «Беседы»: Оуэну, «Удовлетворение Христа».]

[242] Стр. 194 и сл.]

[243] [Это возражение умело выдвигается Тиндалом. Ответ нашего автора полон. Мы должны помнить, что дважды в истории человечества откровение было всеобщим. Первая пара и обитатели ковчега составляли все население. Но как скоро свет был отвергнут! Христианство всеобще по природе и намерению; должно стать таковым на деле; и согласно весьма вероятному толкованию пророчества, будет продолжать быть всеобщим в течение трехсот шестидесяти тысяч лет.]

[244] [Не может ли это быть главной целью Апокалипсиса? Как книга Даниила служила постоянной и мощной поддержкой веры иудея посредством постоянного развития пророчества, так и Апокалипсис, правильно изученный, должен мощно и во все времена поддерживать веру христианина посредством постоянного раскрытия и подтверждения своих предсказаний.]

[245] 2 Кор. viii. 12.]

[246] Введение.]

[247] Часть I, гл. v.]

[248] Part I. chap. iv. and pp. 156, 157.

[249] Pp. 156, 157.

[250] Дан. xii. 10. См. также Ис. xxix. 13, 14: Матф. vi. 23, и xi. 25, и xiii. 11, 12: Иоан. iii. 19, и v. 44: 1 Кор. ii. 14, и 2 Кор. iv. 4: 2 Тим. iii. 13; и то ласковое, а также авторитетное увещевание, столь много раз внушаемое: «Кто имеет уши слышать, да слышит». Гроций настолько сильно видел вещь, предназначенную в этих и других отрывках Писания подобного смысла, что сказал, что доказательство, данное нам христианства, было меньше, чем могло бы быть, именно для этой цели: Ut ita sermo Evangelii tanquam lapis esset Lydius ad quem ingenia sanabilia explorarentur. De Ver. R. C. lib. ii. [Так что Евангелие должно было быть пробным камнем, чтобы испытать честность расположений людей.]

[251] Pp. 100, 257, &c.

[252] [См. Witsii Meletemeta, Diss. IV.: Pfafii Disput.: Кэмпбелла о чудесах: «Критерий» Дугласа: «Диссертации» Фармера: «Доказательства» Пейли: «Апологию» Тейлора Бен Мордекая: «Свет природы» Такера: «Трактаты» Уотсона, том iv.: «Проповеди» Джортина: «Эссе» еп. Флитвуда: «Лекции Бойля»: «Достоверность» Ларднера.]

[253] [«Чудеса еврейского историка тесно связаны со всеми гражданскими делами и составляют необходимую и неотделимую часть. Вся история основана на них; она состоит из немногих других вещей; и если бы это не была история их, это была бы история ни о чем». — Болингброк, Посмертные работы, том iii, стр. 279.]

[254] [Замечательная работа об этом сокровенном способе доказательства истинности повествования Нового Завета — «Horæ Paulinæ» Пейли. Тот же отдел доказательств умело обработан Бирком в его «Horæ Evangelicæ» и «Horæ Apostolicæ»: Грейвсом о Пятикнижии: и Блантом в его «Непреднамеренных совпадениях как Ветхого, так и Нового Завета». Гроций, De Veritate, имеет несколько отличных отрывков по тому же предмету.]

[255] [Clem. Rom. Ep. 1. c. 47.] Климент, который здесь цитируется, жил в первом веке и упоминается в Фил. iv. 3. Его послание к Коринфянам, написанное на греческом языке, содержит отрывок, на который здесь ссылаются, который можно перевести так: «Возьмите письмо блаженного Павла Апостола. Что он написал вам в самом начале Евангелия? Истинно, он послал вам боговдохновенное письмо о себе, и Кифе, и Аполлосе».

[256] Гал. i.: 1 Кор. xi. 23 и сл.: 1 Кор. xv. 8.]

[257] Рим. xv. 19: 1 Кор. xii. 8, 9, 10-28 и сл., и xiii. 1, 2, 8, и вся 14-я глава: 2 Кор. xii. 12, 13: Гал. iii. 2, 5.]

[258] См. Коран, гл. xiii и гл. xvii.]

[259] [Магомет прямо заявляет, что он не совершал публичных чудес в подтверждение своей миссии, «потому что прежние народы обвиняли их в обмане». Он претендует, однако, на то, что имел частные чудесные заверения своей миссии, и они были самыми нелепыми. Уэйтли в своих «Христианских доказательствах» обработал этот аспект чудес с большим мастерством. См. также «Доказательства» Пейли, разд. 3: и «Упадок и падение» Гиббона, гл. 1.]

[260] [Александр в своих «Доказательствах» и несколько других писателей представили этот аргумент в очень убедительном свете. Арнобий, один из самых ранних христианских писателей, спрашивает: «Скажем ли мы, что люди тех времен были настолько легкомысленны, лживы, глупы и грубы, чтобы притворяться, что видели то, чего никогда не видели? И что, когда они могли бы жить в мире и комфорте, они выбрали беспричинную ненависть и поношение?» Отвержение христианства столь многими в первый век было результатом постоянного действия личных и наследственных предрассудков и порочности, способных противостоять любому мыслимому доказательству. Принятие христианства множествами при тех же доказательствах и к их немедленному личному ущербу сильно показывает, что доказательств было достаточно, чтобы произвести эти эффекты. Таким образом, отвержение одними не перевешивает принятие другими.]

[261] Стр. 294 и сл.]

[262] [Сравните «Проповеди» Батлера; о Валааме и о самообмане.]

[263] См. предыдущую главу.]

[264] [«Всякий раз, когда известно, что писатель преследует общую схему, эта схема становится истинным ключом в руках его читателя для отпирания смысла отдельных частей, которые иначе не были бы ясно видны как относящиеся к такой схеме. Вдохновенные писатели имели в виду одну общую и преобладающую схему, которая заключалась в том, чтобы свидетельствовать об Иисусе. Какие бы отрывки ни встречались в их писаниях, которые имеют подходящее и легкое сходство с историей Иисуса, могут, или скорее должны, при всяком разумном толковании, быть применены к Нему». — Херд о пророчествах, стр. 117.]

[265] [Обратитесь по этому пункту к Гулику, Theologia Prophetica: Витринге, Observationes: Хенгстенбергу, Christologia: «Трактатам и проповедям» Хорсли: «Крохам критики» Кинга: «Диссертациям» Во: «Propœdia Prophetica» Лайлла.]

[266] По-видимому, Порфирий не сделал ничего стоящего упоминания в этом отношении. Ибо Иероним на этом месте говорит: Duas posteriores bestias—in uno Macedonum regno ponit. И что касается десяти царей; Decem reges enumerat, qui fuerunt sævissimi: ipsosque reges non unius ponit regni, verbi gratia, Macedoniæ, Syriæ, Asiæ, et Ægypti; sed de diversis regnis unum efficit regum ordinem. [«Двух последних зверей он помещает в одно из Македонских царств». «Он перечисляет десять царей, которые были чрезмерно жестоки, и это не цари одной страны, как Македонии, например, или Сирии, или Азии, или Египта; но составляет свой набор царей из разных царств».] При таком способе интерпретации из чего угодно можно сделать что угодно.]

[267] Стр. 189 и сл.]

[268] Иоан. i. 3.]

[269] Еф. iii. 9.]

[270] Деян. iii. 21.]

[271] Откр. x. 7.]

[272] Дан. ii. 44.]

[273] Дан. vii. 22.]

[274] Откр. xi. 17, 18; xx. 6.]

[275] Дан. vii. 27.]

[276] Гл. ii, iii и сл.]

[277] Втор. xxviii. 64; xxx. 2, 3: Ис. xlv. 17.]

[278] Ис. lx. 21: Иер. xxx. 11; xlvi. 28: Амос ix. 14, 15: Иер. xxxi. 36.]

[279] Ис. viii. 14, 15; xlix. 5; гл. liii.: Мал. i. 10, 11, и гл. iii.]

[280] Ис. xlix. 6, гл. ii, гл. xi, гл. lvi. 7: Мал. i. 11. К чему должны быть добавлены другие пророчества подобного рода, несколько в Новом Завете и очень многие в Ветхом; которые описывают, каково будет завершение откровенного плана Провидения.]

[281] [См. «Беседы о пророчествах» Дэвидсона: Блейни о 70 седминах Даниила: «Введение в изучение пророчеств» Херда: «Проповеди на лекциях Бойля» Джортина: «Евангелие — само себе свидетель» Фуллера, часть ii: «Диссертации» Во: «Беседы» Апторпа.]

[282] Стр. 250.]

[283] [Сотни примеров можно было бы привести, в которых светские историки подтверждают утверждения Писания. Следующие являются лишь образцами: Диодор Сицилийский, Страбон, Тацит, Плиний и Солин говорят о разрушении Содома и Гоморры. Жизнь Давида и Соломона дана в остатках Финикийских анналов, у Дамаскина и Евполема. Менандр описывает увод Десяти колен Салманасаром. Светоний, Тацит, Плиний младший и Нумений говорят об Иисусе Христе. Его чудеса признаются Цельсом, Порфирием, Юлианом и еврейскими писателями, противостоящими христианству. Светоний, Тацит, Плиний, Юлиан и другие описывают Его предание смерти; и Тацит говорит, что многие были преданы смерти за приверженность Его религии. Флегонт упоминает чудеса Петра; и Павел перечислен среди выдающихся авторов во фрагменте Лонгина.]

[284] [Эта мысль искусно разработана Уэйтли в его «Исторических сомнениях». Он берет все популярные неверующие возражения относительно жизни Христа и применяет их с неменьшей или даже возросшей силой против доказательств того, что такой человек, как Бонапарт, когда-либо существовал. Джонсон в живой остроте однажды сказал: «Легко быть на отрицательной стороне. Я отрицаю, что Канада взята. Французы — гораздо более многочисленный народ, чем мы; и не похоже, чтобы они позволили нам взять ее». «Но правительство объявило об этом факте». «Очень верно. Но министерство подвергло нас огромным расходам из-за войны в Америке, и в их интересах убедить нас, что мы получили что-то за наши деньги». «Но факт подтверждается тысячами, которые были при взятии ее». «Да, но эти люди заинтересованы в том, чтобы обмануть нас: они не хотят, чтобы вы думали, что французы победили их. Теперь предположим, вы переправитесь и обнаружите, что это так, это удовлетворило бы только вас; ибо когда вы вернетесь, мы вам не поверим. Мы скажем, что вас подкупили». — Босуэлл.]

[285] Стр. 267 и сл.]

[286] Стр. 270 и сл.]

[287] Втор. xxviii. 37.]

[288] Все частные вещи, упомянутые в этой главе, не сводимые к заголовку определенных чудес или определенных завершений пророчества. См. стр. 263.]

[289] [Батлер излагает этот аргумент с большей, чем обычно, краткостью, и его сила не видна без размышления. «Если бы измышление или случай могли дать христианству любое из его очевидных свидетельств, его чудеса, его пророчества, его мораль, его распространение или [характер] его основателя, не было бы места верить или даже вообразить, что все эти проявления большой достоверности могли быть объединены вместе какими-либо такими средствами. Если бы успешная хитрость могла придумать его публичные чудеса или притворство их, требуется другой размах хитрости, чтобы приспособить его пророчества к той же цели. Далее, требовалось не только другое, но и совершенно противоположное искусство, чтобы задумать и провозгласить его восхитительную мораль. Опять же, его распространение, вопреки силам и ужасам мира, подразумевало еще другие качества действия. Наконец, модель жизни его основателя — это работа такой оригинальности и мудрости, которая могла быть порождением только совершенных сил изобретения, или, скорее, никогда не могла быть придумана, но должна была исходить из реальной жизни. Гипотеза тонет под своей невероятностью. Каждое из этих предположений о хитрости, будучи произвольным и неподкрепленным, кульминация их — это экстравагантность». — Дэвисон о пророчестве.]

[290] 1 Иоан. iv. 18. — [«В любви нет страха» и т. д.]

[291] [Послушание из страха, если оно продолжает быть единственным мотивом, исключает продвижение к совершенству; ибо «Боящийся несовершенен в любви». Но послушание из проницательности разумности и благотворности религии, и совершенств ее Автора, увеличивает любовь, пока она «не изгоняет страх».]

[292] [См. обсуждение этого предмета в «Историческом и биографическом словаре» Бейля: ст. Ксенофан: примечания D, E, F, G.]

[293] См. Диссертацию II.]

[294] [Декан Фицджеральд замечает, что «Не является немыслимым, чтобы Всемогущий применил такой тест искренности и верности людей, который потребовал бы от них сначала действовать в соответствии с вещью как истинной, прежде чем они были бы настолько полностью удовлетворены ее истинностью, чтобы не осталось никаких сомнений. Такой образ действий мог бы быть назначенным, и, насколько мы знаем, единственно возможным способом преодоления привычек мысли и чувства, противных требуемой вере, так что твердая религиозная вера могла бы быть наградой, так сказать, искреннего курса благоразумного поведения».]

[295] Аргументируя на принципах других, читатель заметит, имеется в виду не доказательство чего-либо из этих принципов, а вопреки им. Таким образом, религия доказывается не из мнения о необходимости, что абсурдно: но вопреки или даже если это мнение было бы допущено как истинное.]

[296] Стр. 141 и сл.]

[297] Прит. xx. 27.]

[298] Проповедь в Роллс, стр. 106.]

[299] Иоан. iii. 16: Евр. v. 9.]

[300] Стр. 258 и сл.]

[301] Сочинения Локка, том i, стр. 146.]

[302] Локк, стр. 146, 147.]

[303] Локк, стр. 152.]

[304] См. ответ на Третью защиту д-ра Кларка его письма к мистеру Подвеллу, 2-е изд., стр. 44, 56 и сл.]

[305] [«На протяжении всей этой диссертации постоянно вспоминается то, что называют школой здравого смысла шотландских метафизиков. И не может быть никаких сомнений в том, что Рид, в частности, был в значительной степени обязан Батлеру, чьи труды он был прилежным студентом, за формирование того трезвого и мужественного характера понимания, который, я думаю, является его великой заслугой». — Фицджеральд.]

[306] Этот способ выражения взят у Эпиктета [A] и используется как кажущийся наиболее полным и наименее подверженным придиркам. И моральная способность может пониматься как имеющая эти два эпитета, δοκιμαστικὴ и ἀποδοκιμαστικὴ [одобряющий и осуждающий] по двойной причине; потому что при обзоре действий, до или после того, как они совершены, она определяет их как добрые или злые; а также потому, что она определяет себя как руководство к действию и жизни, в отличие от всех других способностей или естественных принципов действия; точно так же, как умозрительный разум прямо и естественно судит об умозрительной истине и лжи: и в то же время сопровождается сознанием при рефлексии, что естественное право судить о них принадлежит ей.]

[A] [Arr. Epict. lib. i. cap. i.]

[307] Οὐδὲ ἡ ἀρετὴ καὶ κακία—ἐν пείσει аллà ἐνεργείᾳ, [Добродетель и порок не в чувстве, а в действии,] М. Антон, lib. ix. 16. Virtutis laus omnis in actione consistit. [Всякая похвала добродетели зависит от действия.] Cic. Off. lib. i. cap. 6.]

[308] Стр. 145.]

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ К ЧАСТИ I.

ССЫЛКИ НА ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКТОРА ПРИВЕДЕНЫ В КВАДРАТНЫХ СКОБКАХ.

Abstract reasonings may mislead, 162

соответствие вещей, прим. 166

Действия

distinguished from their qualities, 111

manifest character, 156

rewarded and punished, 98

this world a theater of, 156

what sort exercise virtue, 152

Active and passive impressions, 140

Advantages of virtue, 113

may never recur, 101

Affections, excited by objects, 145

need control, 166

part of our constitution, 147

Affliction, a discipline, 150

chiefly of our own making, 100

Agent, the living, not compounded, 81

Alienation of parts of our body, 84

All things made double, 137

Allurements, use of, 151

Аналогия

answers objections as to a present state of trial, 135

as to modes of existence, 78

обладающая силой позитивного аргумента, [105

deals only with facts, 171

indicates future punishment, 101

may amount to proof, 168

objections which it cannot answer, 171

the only proof of some things, 79

Antiquity of religion, 167

Atheists not argued with, in this treatise, 181

Beginnings of a righteous government seen on earth, 107

Библия, учит о существовании общих законов, [99

Тела

not necessary to us, 82

not ourselves, 83

only instruments, 85, 86

their solid elements, 88

Bodily and mental habits, 134

Мозг, не мыслит, [89

Brahminical notion of death, 92

Животные,

бессмертны ли они?, [88

may have greater strength than man, 119

under man’s control, 119

Способности,

state of in infancy, 88

not destroyed by death, 89

not dependent on the body, 79

Causes and ends incomprehensible, 172

Changes compatible with identity, 78, 83

Характер

manifested by probation, 156

not given but acquired, 155

что это означает, прим. 163

Совесть,

how it acts, 164

implies government, 115

a rule, 164

authority, 164

future retribution, 165

may be impaired, 168

perverted, 168

Consciousness an indiscerptible entity, 82

предполагает идентичность, [77

Последствия

may sometimes be avoided, 102

may be foreseen, 98

show a moral government, 98

Course of nature constant, 97

Creatures finitely perfect, 147

may fall, 148

have each a way of life, 137

Danger of wrong doing, how increased, 132

Смерть

and birth similar, 91

enlarges our sphere, 92

не имеет власти над материей, [91

is not a suspension of our powers, 91

is not our destruction, 80

what it is, 80

Decay of vegetables, inference from, 92

Definitions of identity, 77

Предание Господа Иисуса Христа на смерть, [111

Destruction of seeds, 153

Different states of human existence, 89

Трудности присущи всем предметам исследования, [96

exercise the virtuous principle, 152

Disadvantages of virtue temporary, 126

Дисциплина, ее истинная природа и применение, [148

Disease not destructive to the soul, 90

sometimes remedial, 177

Disorder produced by sin, 148

Distress excites passive pity and active relief, 140

Distributive justice a natural rule, 110

Божественное правление как система, ГЛ. VII.

Domestic government, 114

Dreams, what they prove, 86

Earthly satisfactions attainable, 183

Влияние действий на действующего, [143

Ends often produced by unlikely means, 180

Enjoyments in our own power to a great degree, 95

Заблуждение, как распространяется, [96

Evidence of natural religion, 166

Evil, may possibly be useful, 177

its possible origin, 147

не является необходимой частью испытания, [128

Exceptions to the happiness of virtue, 108

Experience indispensable, 141

Faculties, human, not perfect at first, 141

Fall of man, 133, [148

Fallacy in fatalism, 169

Fallen creatures require discipline, 150

Фатализм, — см. Необходимость.

Fear a proper motive to obedience, 154

Folly, destructive, as well as crime, 132

Formal notion of government, 99

Основа нравственного совершенствования, [108

Future advantages, how proportioned, 93

Будущее существование вероятно, ГЛ. I.

животных, [79

Future interest dependent on conduct, 95

Будущая жизнь,

a solemn subject, 95

not an inactive condition, 144

reconcilable with atheism, 94

эта жизнь как подготовка к ней, ГЛ. V.

Future punishment credible, 103

Future retribution, how proved, 125

Будущее состояние

different from the present, 78

brings us into new scenes, 93

может содержать искушения, [145

social, 144

will not require such virtues as does the present life, 154

Общие законы

govern the world, 177, [99

produce punishment, 103

wisdom of them, 178

General method of God’s government, 97

General system of religion, 124

Gradual improvement, a wise arrangement, 141, 142

БОГ

an intelligent governor, 106

определяется тем, что подобает, [166

governs by human instruments, 111

правит справедливо, [108

has a will and a character, 163

his aims incomprehensible, 97

его атрибуты выводятся из наших собственных, [115

his general government, 97

his government just and good, 176

his indirect commands, 165

нравственное правление, ГЛ. III.

естественное, ГЛ. II.

necessarily existent, 159

not indifferent to human actions, 125

not simply benevolent, 106

rewards and punishes, 169

the only necessary being, 159

Good actions, how punished, 111

Good habits necessary even to the virtuous, 149

Good men befriended as such, 112

cannot now all unite, 121

Благо не навязывается нам, [134

Правление,

civil, an ordinance of God, 111

рассматриваемое как система, ГЛ. VII.

Бога, ГЛ. II.

not perfected in this world, 107

the formal notion of it, 98

the perfection of, 106

Привычки,

how formed, &c., 139

необходимы нам в будущем, [145

of resignation, 155

often ruinous, 101

of virtue an improvement in virtue, 147

passive, 138

shape the character, 141

Счастье

not always the immediate reward of virtue, 108

not given promiscuously, 138

requisites for, 137

the result of virtue, 118

Беспомощность человека, [138

Higher degrees of retribution probable, 127

Hinderances to virtue, 121

History of religion, 169

Honest men befriend the honest, 112

Hope and fear appeal to self-love, 153

are just principles of action, 154

Human life preparatory, 144

Удивительное открытие Юма, [162

Human powers may be overtasked, 152

Идентичность

does not depend on the sameness of the body, 83

of living agents, 77, 78

необъяснима, [77

Невежество

acknowledged on all subjects but religion, 174

answers objections, 175

the argument from, 180

total, destroys proof, 178

Иллюстрация изменения действия в зависимости от намерения, [111

Imagination a source of discontent, 154

produces much error, 81

Immortality of brutes, 88

Совершенствование

by discipline, 144

by habit, 147

of our faculties gradual, 141

wisdom of this, 142

Incomprehensibility of God’s plans, 97

Inconsiderateness destructive, 102

Inferiority of brute force, 119

Infidelity unjustifiable, 105

Ничтожность нашего знания, [174

Interest coincident with virtue, 154

не является достаточным сдерживающим фактором, прим. 146

Interpositions to prevent irregularities, 177

would produce evil, 178

Intentional good rewarded, 114

Irregularities perhaps unavoidable, 177

seeming may not be such, 176

Inward peace attends virtue, 112

Kingdom, idea of a perfect, 123

Знание человека ничтожно, [174

Liberty does not account for the fall, 147

implied in our present condition, 162

Life a probation, 128

одна часть его является подготовкой к другой, [142

what is it intended for, 137

Living agent not subject to death, 79

Живые силы, см. Смерть.

Локк о человеческой идентичности, [77

Маймонид, его подобие, [173

Человек

an inferior part of creation, 133

система частей, [98

по природе социален, [93

capable of improvement, 145

connected with present, past, and future, 181

dealt with as if free, 162

has a moral nature, 115

his fall not accounted for by his free agency, 147

его беспомощность, [138

knows nothing fully, 173

may become qualified for new states, 137

not a competent judge of God’s schemes, 174

requires moral culture, 145

Мания часто вызывается нравственными причинами, [85

Материализм, его философская абсурдность, [81

Материя и разум не одно и то же, [83

affect each other, 85

Средства

learned by experience, 176

man not a competent judge of the fitness of them, 178

not always agreeable, 176

Men often miss possible temporal good, 129

Men’s temporal interests greatly depend on themselves, 131

Сила безоружной добродетели, [121

Разум

influenced by the passions, 131

есть сам человек, [87

его влияние на тело, [85

может пережить тело, [89

the only real percipient, 85

использует тело как инструмент, [87

Miracles, properly speaking, not unnatural, 94

Miseries as contingent as conduct, 135

generally are avoidable, 100

Смешение страданий и наслаждений в этом мире, [128

Moral and natural government of God similar to each other, 184

Нравственные атрибуты Бога могут быть выведены из наших собственных, [115

Нравственная дисциплина, ГЛ. V.

Нравственное правление Бога, ГЛ. III.

Нравственное совершенствование, основа, [108

Moral world, its apparent irregularities, 176

Тайна Божия, совершилась, прим. 102

Natural, the true meaning of the word, 94

Естественное правление Бога, ГЛ. II.

Естественная религия,

its evidences not affected by the doctrine of necessity, 166

proof of, 166

teaches the doctrine of punishment, 102

Necessary agents may be punished, 169

Necessary bulk of one’s self, 84

Necessary existence of God, 159

Necessary tendencies of virtue, 118

Negligence and folly disastrous, 132

Необходимость

consigns us to a fallacy, 169

contradicts the constitution of nature, 170

destroys no proof of religion, 170

различные виды, [157

does not exclude design, 160

учение о, ГЛ. VI.

not an agent, 159

not applicable to practice, 163

not in conflict with religion, 160

our condition indicates freedom, 162

reconcilable with religion, 168

the doctrine absurd, 157

what it means, 158

авторы за и против, [170

New scenes in the next world, 93

Послушание, неохотное, полезно, [152

Возражения,

against a proof and against a thing to be proved, 179

against the scheme of Providence, 174

analogy of plants, 92

Christianity not universal, 169

course of nature, 97

destruction of seeds, 153

различие между временными и вечными вещами, [135

discipline might have been avoided, 156

God simply benevolent, 106

good and evil may be mixed in the next world, 124

gratification of appetites natural and proper, 98

ignorance, the argument from invalidates the proof of religion, 178

immortality of brutes, 87

incredible that necessary agents should be punished, 169

irregularities of the moral world, 176

necessity destroys the proof of religion, 165

our powers may be overtasked, 152

probabilities may be overbalanced by probabilities, 169

punishments are only natural events, 99

rectitude arising from hope and fear, sordid, 153

rewards and punishments, 95

sin need not have entered the world, 177

society punishes good actions, 111

special interpositions might prevent evil, 177, 178

против учения о необходимости, ГЛ. VI.

против учения о будущих наказаниях, 100-103

virtue sometimes punished, 111

virtues of the present life not wanted hereafter, 154

world disciplines some to vice, 153

Obligation certain, when proofs are not, 179

Occasional disadvantages of virtue, 117

Случайные потакания неправоте ужасно опасны, [143

Один период жизни как подготовка к другому, [142

Opportunities once lost irrecoverable, 143

Organs of sense mere instruments, 89

Our moral nature proves a moral government, 115

Боль, в человеке нет приспособления для нее, [110

Partial ignorance does not destroy proof, 178

Страсти

carry away the judgment, 131

make our condition one of trial, 130

may account for the fall of man, 147

may be excited where gratification is impossible or unlawful, 146

may remain in a future state, 147

should be subject to the moral principle, 145

the bare excitement of, not criminal, 145

but dangerous, 146

Passive habits, 138

Passive impressions weakened by repetition, 139

Passive submission essential, 155

Peace of the virtuous, 112

Perception, instruments of, 85

possible without instruments, 86

Perfection of moral government, 106, 107

of an earthly kingdom, 123

Persecution unnatural, 111

Философия никогда не бывает высокомерной, [174

чему она не может научить, [87

Удовольствие

not a sufficient reason for action, 98

and pain mostly depend on ourselves, 95

the distribution indicates moral government, 105

Силы

may be improved by exercise, 138

may be overtasked, 152

may exist and not be exercised, 80

no reason for supposing that death will destroy them, 81

Practical proof, what, 168

Present existence unaccounted for by atheism, 94

Presumptions that death will destroy us, 81

that it will suspend our existence, 91

Presumptuousness unjustifiable, 105

Частные пороки не являются общественным благом, [111

Probabilities in favor of religion may be overbalanced by probabilities against it, 169

Испытание, ГЛ. IV.

applies to the present life as well as the future, 130

не обязательно подразумевает страдание, [128

implies allurements, 129

is more than moral government, 128

requires severe discipline, 150

Proofs of natural religion, 166

of religion not affected by the doctrine of necessity, 160

Propensions necessarily create temptations, 146

are excited by their appropriate objects, 147

Proper gratification of the appetites, 98

Prosperity of a virtuous community, 123

may beget discontent, 154

Providence, objections to God’s, 140, 174

Public spirit a fruit of virtue, 120

Наказание

an alarming subject, 105

especially considered, 100

greater hereafter than now, 127

in a future state credible, 103, 125

есть Божий голос наставления, [108

is sometimes capital, 102

not unjust, 163

often long delayed, 101

often overtakes suddenly, 101

of virtuous actions, 111

religious and natural similar, 100

results from folly as well as crime, 132

the result of general laws, 103

Цитаты.

Аристотель, [152

Chalmers, [131, 138, 148

Cicero, [82, 86

Кларк, [97

Фицджеральд, [145

Роберт Холл, [118

Юм, [162

Маймонид, [173

Мандевиль, [111

Plato, [87, 113

Сын Сирахов, [137

Страбон, [92

Rashness, consequences of, 96

Разум

an incompetent judge of means, 178

gives power over brute force, 119

needs experience, 141

not dependent on bodily powers, 89

требует справедливой возможности, 119-121

Recapitulation of the whole argument, 180

Rectitude, is self-interest a proper motive to it?, 153

Ссылки на других авторов.

Бейтс, [128

Бакстер, [88

Бейль, [88

Битти, [170

Белшем, [170

Беркли, [111

Бонне, [89

Брамхолл, [171

Браун, [111

Брайант, [171

Баттерворт, [107

Калкотт, [128

Кэпп, [109

Chalmers, [77, 79, 148

Чарнок, [158

Чейни, [88

Clarke, 82, [81, 97, 171

Коллибер, [88

Collings, [158, 170

Конт, [170

Кромби, [170

Краус, [170

Дэвис, [109

Гольбах, [170

Декарт, [88

Диттон, [88

Доддридж, [109

Додуэлл, [81

Дуайт, [109

Edwards, [88, 170

Фабриций, [128

Фихте, [170

Гиббс, [171

Гроув, [171

Галлер, [89

Харрис, [171

Хартли, [170

Гегель, [170

Хенли, [128

Гоббс, [170

Хольцфузиус, [128

Холиок, [170

Хорсли, [109

Юм, [88

Хант, [109

Джексон, [171

Кенникотт, [128

King, [98, 171

Лоу, [98

Лоусон, [171

Ле Клерк, [128

Лиланд, [109

Леру, [170

Лифчайлд, [109

Локк, [88

Мэнтон, [128

Мартино, [170

Мартиниус, [119

Милман, [142

Морганьи, [89

Мортон, [109

Музей, [128

Палмер, [171

Пирсон, [128

Полиньяк, [88

Портеус, [109

Прайс, [158

Priestley, [142, 170

Рид, [170

Rutherford, [109, 158

Серч, [88

Сид, [109

Селден, [128

Shaftesbury, 108

Шерлок, [109

Шакфорд, [128

Сын Сирахов, [137

South, [109, 128

Стапфер, [128

Strabo, 92

Топлейди, [128

Топпинг, [109

Твисс, [109

Вагстафф, [88

Уорбертон, [111

Watts, [77, 88, 171

Whately, [142, 158

Уиллис, [88

Уисхарт, [109

Витсиус, [128

Виттихиус, [109

Reflection not dependent on sensation, 91

Reformation is attended with discomfort, 108

may not prevent penalties, 102

Relation between us and our bodies, 85

Relations of things, limitless, 173

Религия

a question of fact, 165

historical evidence of, 168

professed in all ages, 167

its proofs not affected by the doctrine of necessity, 170

nor by our ignorance, 178

Неохотное послушание полезно, [152

Remedies often very disagreeable, 176

Repentance may be too late, 104

Requisites to the superiority of reason, 119

of virtue, 120, 121

Resentment of injuries, 114

Покорность

a temper consonant with God’s sovereignty, 155

essential to virtue, 154

the fruit of affliction, 155

the habit necessary hereafter, 155

Возмездия — это божественные наставления, [108

Откровение,

antiquity of, 167

not improbable, 167

не универсально, прим. 107

Rewards and punishments, how distributed, 126

Satisfactions of virtue, 108

Scheme of God incomprehensible, 172

Self-denial, its relations to present happiness, 134

not essential to piety, 152

Самодисциплина, что это, [148

Себялюбие

a just principle of action, 154

appealed to, 153

how moderated and disciplined, 155

не является достаточным сдерживающим фактором, прим. 146

reasonable and safe, 130

Sensation not necessary to reflection, 91

Senses not percipients, 85

Severe discipline necessary, 150

Подобие исторической картины, [174

Simplicity of the living agent, 83

Sin, why not kept out of the world, 177

Skepticism does not justify irreligion, 105

Социальность, наша природа по существу такова, [93

Общество

must punish vice, 110

естественно и необходимо, [93

sometimes punishes the good, 111

Душа

a simple substance, 82

not destroyed with the body, 79

не является естественно бессмертной, [81

Souls of brutes, 88

Special interpositions of Providence, 177, 178

Stages of existence, 78

Состояние испытания, ГЛ. IV.

Состояние дисциплины и совершенствования, ГЛ. V.

Submissive temper necessary, 155

Subordinations exceedingly beneficial, 142

Subserviencies in nature, 173

Sufferings may be avoided, 95

не является необходимым для развития добродетели, [128

Temporal and religious probation similar, 132

Искушения

increased by bad examples, 132

and by former errors, 132

intended for our improvement, 136

involve probation, 129

may improve or injure us, 153

security against their evils, 146

sources of, to upright beings, 147

the necessary result of propensions, 146

Tendencies of virtue, 118

hindered, 121

essential, not accidental, 126

Термины «природа» и «ход природы», [97

Theorizing no aid to virtue, 139

Thoughtlessness often fatal, 101

Переселение душ, [87

Испытания

manifest character, 156

may exist in a future state, 147

produced by our propensions, 131

qualify for a better state, 144

unreasonable ones are not inflicted, 133

why we are subjected to them, 136

Конечный замысел человека, [98

Understanding may be perverted, 168

Uneasiness produced by former sins, 109

Union of good beings, 122

Unjustifiableness of religious indifference, 105

Upright creatures may fall, 147

need good habits, 149

Universe and its government immense, 123

Порок

actually punished by society 110, 111

must produce uneasiness, 112

never rewarded as such, 116

not only criminal but depraving, 149

often increased by trials, 153

punished as such, 114

Порочные люди теряют свое влияние, [121

Добродетель

a bond of union, 122

as such, rewarded on earth, 111

«приносит свою собственную награду», [118

имеет случайные недостатки, [117

hinderances accidental, 121

how and why rewarded, 111

improved by trials, 151

its benefits to a community, 123

natural, not vice, 116

not always rewarded in this life, 108

on the whole happier than vice, 113

secures peace, 112

tendencies essential, 126

tends to give power, 118, [121

Virtuous beings need virtuous habits, 149

Virtuous habits a security, 147

how formed, 139

improve virtue, 147

необходима в будущем состоянии, [145

Voice of nature is for virtue, 117

Waste of seeds, 153

Wickedness may produce some benefits, 177

voluntary, 136

Воля и характер

Бога, как определяются, прим. 166

что они означают, прим. 163

Удивительное открытие Юма, [162

Мир

a system of subordinations, 173

a theater for the manifestation of character, 156

disciplines some to vice, 153

fitted for man’s discipline, 150

governed by fixed laws, 110

Юность

a determining period, 101

if lost, not to be recovered, 143

its beneficial subordinations, 142

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ К ЧАСТИ II.

ССЫЛКИ НА ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКТОРА ПРИВЕДЕНЫ В КВАДРАТНЫХ СКОБКАХ

A common absurdity, 243

Abstract truth distinguished from facts, 305, [186

Absurdity of some objections to Christianity, 245

Abuse of our natural endowments, 217

Accidental, what events are so called, 226

Accountability gradually increases, 251

Действия,

definition of, in morals, 261

distinguished from things done, 261

their bad consequences sometimes escaped, 232

virtue and vice consist in them, 261

Advantage, as proper a consideration in religion as in temporal affairs, 298

variously bestowed, 249, 312

Аналогия

a confirmation of all facts to which it can be applied, 306

affords no argument against the scheme of Christianity, 203

nor against miracles, 203

answers presumptions against miracles, 207

does not prove the wisdom of God, 301

does not teach that the whole of God’s government is like that on earth, 204

easily cavilled at, but unanswerable, 306

between natural information and that derived from inspiration, 212

between the remedies of nature and those of grace, 219

between the gospel and human discoveries, 219

between the light of nature and of revelation, 218

between the use of natural gifts, and miraculous, 217

between the government of God and that of a human master, 261

its small influence on men, 303

how used in this treatise, 306

may show our duty, but not the design of the requirement, 246

возражения против этого способа аргументации, ГЛ. VIII.

shows that there may be infinite reasons for things, with which we are not acquainted, 188

the only ground for some of our knowledge, 306

Противоядие от ересей, [191

Апокалипсис, его главная цель, [249

Appearances of men and things deceptive, 248

Arguments proper as to human writings, are not so as to Scripture, 214

Искупление,

how held by the ancients, 241

makes the innocent suffer for the guilty, 243

Author of nature taken for granted, 298

Authoritativeness of revelation, 189

Крещение

испытание послушания, [199

commanded and important, 194

why the form of words, 194

Bible, how to be interpreted, [202, 215

Brutes, their great sagacity, 216

Граница человеческого познания, [223

Candor necessary in judging of Christianity, 302

Chance, really no such thing, 226

Characters drawn in Scripture evidently unfeigned, 287

Христос

посредник, ГЛ. V.

a prophet, 240

a priest and king, 241

his history, as given in Scripture, 285

his pre-existence taught, 282

his satisfaction, 239

his sufferings voluntary, 243

manner of his interposition, 238

not merely a teacher and example, 242

offered himself a propitiatory sacrifice, 241

Христианство

страшное проклятие, если оно дает не больше света, чем естественная религия, [196

a question of fact, 301

исцеляющая система, [193

an authoritative republication of the religion of nature, 188, 189

a particular scheme under a general plan, 194, 224

система, не полностью постижимая, ГЛ. IV.

a scheme revealed but in part, 226

brings life and immortality to light, 190

could not possibly be a contrivance, [222, 294

demands attention, if barely probable, 253

has evidences besides miracles and prophecy, 263

в какой степени исцеляющая, [193

is a real revelation, 213

is conformable to the constitution of things, 295

its benefits require the use of means, 197

its establishment and prevalence, the most conspicuous and important event in history, 286

его доказательства, ГЛ. VII.

its good effects not small, 192

its precepts plain and obvious, 218

its proof historical, 304

its proofs liable to objection, 260

men bound to examine its evidence, 197

miracles and prophecy its direct and fundamental proofs, 263

должно иметь тайны, [223

no objection to the morality of it, 214, 220, 222

не просто переиздание естественной религии, [196

не предназначено в первую очередь для исправления дефектов природы, [193

not the discovery of reason, 188

objections to its evidence, 210

objections to its nature, 210

offered to some in a corrupt state, 250

prescribes new duties, 194

preserves natural religion in the world, 191

распространялось вопреки всем препятствиям, [294

rashness of treating it lightly, 194, 196, 197

requires means to accomplish ends, 225

reveals a particular dispensation of Providence, 194

reveals important facts, 196

некоторые из его темных частей могут быть прояснены, другие — нет, [223

teaches more than natural religion, 194

the evils ascribed to it, are not its evils, 192

the one great question concerning it, 213, 214

the only religion professedly confirmed by miracles, 268

должно передаваться христианами, [190

универсально по своей природе и замыслу, [248

what alone could disprove it, 295

why not remedial to a greater degree, 193

why not sooner promulgated, 219

Христиане

bound to spread Christianity, 190

primitive, their testimony, 267

Церковь

men bound to support it, 193

preserves a knowledge of religion, 191

visible, its design, 190, 191

Circumstantial evidences of Christianity, 263, 281

often as convincing as direct testimony, 294

Clemens Romanus, testimony of, 266

его послание к Коринфянам, [266

Кульминация неверческой экстравагантности, [294

Coincidence of natural and revealed religion, 211, 218

Coincidences of Scripture, 266

Comparison, how it may mislead us, 201

Compassion distinct from goodness, 233

visible in the constitution of the world, 233

Consequences of infidelity; more dangerous than those of faith, 294

of sin, often averted, 233

Conversational objections to revelation, 295

Обращение, как происходит, [225

Ход природы

different from what we might have supposed, previous to experience, 211

none at the beginning, 205

our total darkness as to its causes, 208

Творение

Mosaic account of, referred to by John, 282

a different exertion of power from government, 205

why Scripture describes it, 281

Creatures of like moral qualities placed in different religious situations, 251

Credulity of mankind acknowledged, 269

Кумулятивное доказательство христианства, [207

Даниил

his book had more evidence of authenticity than has come to us, 279

его пророчества — поддержка иудейской веры, [249

quoted by Christ, 279

Темные части откровения, [223

Degrees of evidence have degrees of weight, 255

require nice examination, 258

Деистическое объяснение чудес Христа, [206

Деисты, почему они противостоят христианству, [196

Depravity of man obvious, 238

учение, [218

Desert of good and ill, the notion of, 305

Development, of truth, 218

современных, учение, [218

Differences of religious advantages may have like reasons as those for different temporal advantages, 251

would remain if revelation were universal, 252

Трудности

absurdity of requiring them to be all removed, 297

as to the evidence of religion, analogous to those attending the practice of it, 256

cannot be solved by analogy, 296

speculative, may be the chief trials of some, 257

the discernment which can see them, might suffice to see through them, 260

Direct and circumstantial evidence must be taken together, 280

Diseases of body and mind, analogous as to their remedies, 220

Disobedience, without possible excuse, 253

Dispensations, preparatory one to another, 310

Disregard of religion a great profligacy, 233

Distinction between moral and positive obligation, 198, [198

между действиями и принципами, [235

между временными, индивидуальными и универсальными заповедями, [188

Сомнение

affords scope for probation, 262

exercises our virtuous principles, 256

implies some evidence, 252, 254, 283

involves some obligation, 263

puts us upon probation, 253

Doubtful evidence should have some influence, 255

Duties arising from revealed relations, 195

moral and positive, 194

Earth, its appearances confirm Scripture, 238

Effect of Adam’s transgression, 238

of combined probabilities, 294, [294

Действенность покаяния, [190

not taught by the light of nature, 190

End, God’s not known, 246

Энтузиазм

is not peculiar to religion, 272

impairs no testimony for Christianity, 271

may often weaken testimony, 271

sometimes mixed with knavery, 272

the absence of all sign of it in Christianity, a presumptive proof in its favor, 222

will not account for the spread of Christianity, 270

Enthusiasts make as great sacrifices as Christians, 270

Epistles of Paul, proof from, 266

Вечное возмездие не проповедуется естественной религией, [190

Этика естественной религии, отличная от ее объектов, [194

Events expound Scripture, 219

Доказательство

of Christianity impregnable, 295

collateral and direct to be viewed together, 294

from miracles and prophecy, 267

imperfect, should yet influence practice in proportion to its degree, 255

of circumstances may be most direct, 294

of religion, open to all, 260

of religion, the same in kind as that which controls us in temporal things, 258

much lower than satisfactory often determines us, 303

not only increased but multiplied by a combination of probabilities, 294, [294

reason the proper judge of, 221

requires careful sifting, 256

candor in judging, 302, [303

safety always in admitting it, 294

why liable to objection, 257

Evil, remedies provided for it, 219, 232

Exaggeration practised by many who will not lie, 272

External manner of heart worship, 195

Опыт

affords no presumption against Christianity, 203

corroborates Christian doctrines, 245

teaches the effects of actions, 246

Extravagance of some objections, 187, 188

Факты

analogy the only proof of some, 306

distinguished from abstract truths, 305

откровения, отличные от его принципов, [235

Fall of man, assumed as a fact, 236

confirmed by appearances, 238

Falsehood, its degrees and inducements, 272

False miracles have deceived many, 273

have some historic evidence, 273

Fatalists, their principles argued upon, 304

Страх изгоняется любовью, [301

Fitness, moral, 304, 305

Flippant objections to Christianity, 295

Folly, a real vice, 280

Foresight of brutes, 216

Будущие наказания,

all the reasons for them not known, 234

not arbitrarily appointed, 232

natural sequences, 231, 232

rendered credible by temporal punishments, 300

Genealogy of mankind given in Scripture, 283

Общие законы

a wise arrangement, 227

do not render miracles incredible, 227

control the Christian dispensation, 226

few events can be traced up to them, 226

miracles may be their results, 226, 227

the ground of believing there are such, 226

things called accidental governed by them, 226

Геология, ее впечатляющие уроки, [229

БОГ

a master giving laws, 261

все его причины для дачи заповеди должны быть достоверно известны и известно, что они утратили силу, прежде чем мы сможем безопасно пренебречь ею, 188

duties towards him as the Father, 194, 195

governs by mediation, 230

his government shows compassion, 233

progressive, 229

his means and ends we cannot distinguish, 228

his providence, objections to it idle, 300, 301

his reasons not assigned, 246

his will, as absolute or conditional, 261

как он будет действовать в непредвиденных обстоятельствах, неизвестно, [222

how to be worshipped, a pure matter of revelation, 195

instructs us by experience, 211, 246

малоизвестен, [222

not indifferent as to who suffer, 243

reveals our duties, not his plans, 246

the real author of the prophecies, 276

Good and evil unequally distributed, 248

Government of God sometimes, apparently, tardy in its results, 224, 225

Постепенный рост причин, [208

Happiness not always secured by well-laid schemes, 247

Hazard of neglecting Christianity, 262

Heathen world, condition of, 186, 250

Hieroglyphic and figurative language of Scripture, 210

Hinderances to natural and spiritual knowledge similar, 218

История

of miracles, 264

of the Jews confirmed by their condition, 289, 290

of the origin of religion, 206

furnishes no parallel to revelation, 207

prophecy is history anticipated, 281

Scripture, has not been invalidated, 283

Святой Дух, его действия в сердце, [225

Человеческое изобретение не равноценно некоторым вещам, [222

Human life, in what sense it may be called poor, 297

Human testimony, reliable notwithstanding the prevalence of falsehood, 273

Идентичность принципа между естественной и открытой религией, [235

Невежество

языческих авторов, [187

of other worlds, forbids objections to Christianity on the ground of miracles, 207

of the laws of miracles, not greater than of natural laws, 256

of the reason of our present condition, 251

much of it our own fault, 259

Imagination may fancy unreal coincidences, 293

Immorality not authorized in Scripture, 221, 222

Непреодолимый предел человеческого знания, [223

Незаметное накопление сил, [208

Imperfect knowledge, better than acting in the dark, 297

Imperfection of language, 216

Важность откровения, ГЛ. I.

абстракция, [186

precludes the idea that the first witnesses were careless, 274

Невероятность до и после события, [207

деистической теории больше, чем невероятность чудес, [206

Недостаточность покаяния, [236

Inattention to religion, real depravity, 252, 307

prevents convincement, 258

Incarnation an invisible miracle, 204

не может быть сопоставлена, [235

Влияние Святого Духа, [225

of the analogical argument, 303

Innocent sometimes suffer for the guilty, 243

Inspiration, the proper kind and extent of it not discoverable by reason, 212

not to be interpreted like other writings, 212

Вдохновенные авторы, ключ к их смыслу, [276

их единая великая система, [276

show a foresight more than human, 278, 279

Наставление от Бога дикарям, [206

Заступничество добрых за злых, [232

Interest, temporal, not always apparent, 302

Вмешательство людей друг за друга, [232

Internal improbabilities weaken external proof, 215

Толкование Писания, [215

Irregularity, really no such thing, 226

whence the appearance of, 227

Irregularities of men, consequences proportioned to magnitude, 233

Irreligion an aggravated sin, 233

especially in persons in high standing, 254

not justifiable on any pretence, 256, 312

Invention an irregular way of information, 216

Невидимые чудеса, [204

вещи Божьи, как познаются, [230

Иудеи

God’s dealing with them, 290

their continuance, a standing miracle, 290

their history confirmed by facts, 291

их система теизма, [206

Иудейские чудеса, часть гражданской истории, [265

John, his allusion to Christ, in the beginning of his gospel, 282

his doctrine agrees with that of Paul, 282

Kingdom of Christ on earth, 241

Знание

profound, not necessary to piety, 218

scientific and religious, have the same difficulties, 218

Knowledge of Scripture, improved in the same way as knowledge of the sciences, 218

unequally distributed, 249

Language necessarily ambiguous, 216

of the prophecies, often figurative, 210

Лаплас, ошибка, [207

Levity destructive to religious influence, 259

Свобода

belief of our, unavoidable, 304

воли, не обсуждается, прим. 304

necessary to the progress of knowledge, 218

the principle so natural that language is formed on it, 304

Жизнь

future, brought to light by the gospel, 190

may be taken away by command, 221

not thrown away because success is uncertain, 302

whether desirable or not, 301

Свет природы

displayed in the Scriptures, 188

does not teach our future condition, 190

favors the doctrine of a Mediator, 230

has left the greatest heathen in doubt, 186

Ludicrous turn, danger of, 259

Магометанство не принято на основании чудес, [268

Mahometans and ancient Persians, how situated as to revelation, 250

Человек

accepted according to what he hath, 251

his circumstances no ground of complaint, 252

his obligation to study the Scriptures, 202, 262

must be renewed, 197

Молитва Манассии, [237

Manner of worship a matter of pure revelation, 195

Мученики

could not have been impostors, 272

had full knowledge of facts, 269, 271

the full force of their testimony, 269

their obligations to veracity, 274

were not enthusiasts, 271

Means as related to ends, 225

Mediation seen everywhere, 230

проявляется в общественной жизни, [232

Посредник,

назначение, ГЛ. V.

the notion of, natural, 230

библейское учение о, 238-240

whether one was necessary, 243

why most objected to, 243

Medium between full satisfaction of a truth and full satisfaction to the contrary, 313

Memory, eloquence, &c. imprudently used, 217

Men apt to be deluded by pretences, 273

их поведение можно угадать, [222

Mercy seen in the constitution of the world, 233

Messiah came at the expected time, 285

his mission, 224

Minuteness of predictions touching Christ, 207

Чудеса

admitted evidence for such as are false does not impair the evidence of Christian, 273

contrary to the course of nature?, 206

отрицание их ведет к атеизму, [205

disorderly use of, 217

distinct reasons for them, 208

large historical evidence for their truth, 270

manner in which related, 264

нет аргумента аналогии против них, 205-207

none parallel to those of Scripture, 207

not mere embellishments, 264

not to be compared to common events, 209

nowise incredible, 209

occasions for them likely to arise in the course of ages, 208

Ветхого Завета, неотделимы от истории, [265

operate by general laws, 226

Pagan and Popish, were wrought after those systems had obtained, 268

peculiar to the Jewish and Christian religions, 268

received as genuine from the first, 268, 269

regulated by general laws, 227

satisfactorily account for the existence of Christianity, 265

should be compared to uncommon events, 209

the credentials of Christianity, 267

the evidence of their truth at first, 249

the question of their truth only one of degree in point of evidence, 208

the only satisfactory account of some events, 265

the real nature of presumptions against them, 208

the term a relative one, 205

their direct proof of Christianity, 264

their evidence the same as that for common facts, 264

their force as proofs, 189

visible and invisible, 204, [204

what evidence arises from their having been accepted as true by the first Christians, 268

writers upon, [264, 268

Чудотворная сила

creation not properly an act of, 205

misused by some, 217, 267

pretences of, have deluded some, 273

why bestowed, 190

Misconduct creates need of assistance, 235

Mistake of some of Hume’s opponents, 207

Ошибки философов опасны, [230

of transcribers, &c., 228

Современная геология, урок из, [229

Moral action, the nature of, 261

действие становится таковым по повелению, [221

Нравственные обязанности. См. Позитивные.

Moral faculty, its object, 305

Нравственное правление. См. Правление.

Нравственные заповеди. См. Позитивные.

Moral system revealed to mankind, 190

Morality of Scripture, reason a judge of, 220

Mysteries to be expected in revelation, 223, 224

as many in nature as in Scripture, 246

Mystery of godliness, 225

Mythological writings resemble prophecy, 276

Narratives of Scripture unadorned, 228

Natural consequences of vice are judicial punishments, 197

and spiritual things analogous in importance, 219

endowments often abused, 217

Natural light compared to revelation, 218

Естественная религия

and revealed, coincide, 211

as much perverted as Christianity, 192

could not have been reasoned out, 192

не открывает Искупителя, [194

ее этика и объекты, отличные, [194

its light wholly insufficient, 187

might be authenticated by miracles, 190

moral system of, 187

taught and confirmed by Christianity, 188, 286, 292

what it does not teach, [190, 194

Nature carried on by uniform laws, 226

implies the agency of God, 231

its light insufficient, 186

Природа и обязательность таинств, прим. 195

Необходимость откровения, [186

Negligence prevents the recognition of truth, 258

wholly inexcusable, 197

Послушание из страха, [301

or disobedience, an important matter, 188

to a positive rite, especially indicative of piety, 199

Возражения

to certain precepts of Scripture, as immoral, 221

to prophecy, from its obscurity, 275

to revelation, are of equal weight against natural religion, 97

против аналогического аргумента как такового, ГЛ. VIII.

против распределения добра и зла, 248-250

против учения о посредничестве, ГЛ. V.

против доказательств чудес, ГЛ. II.

to the unequal distribution of religious knowledge, 249

Возражения против христианства

as a matter of fact, 301

as a remedial system, [193, 219

as a roundabout, perplexed contrivance, 228

as deficient in point of truth, 247

as a scheme, 209

как таинственного, [223

относительно его мудрости и благости, ГЛ. IV.

как неважного, ГЛ. I.

atonement makes the innocent suffer for the guilty, 227, 243

contains things unlike the course of nature, 204

не устраняет трудностей, [223

has been perverted, 192

has been productive of evils, 192

имеет внутренние невероятности, 225-227

disclosed to the world so recently, 219

disorderly use of miraculous gifts, 227

has small influence, 192, 303

if true would not be left doubtful, 299

is not satisfactory, 260, 261

его учение о посредничестве, ГЛ. V.

its external proof weakened by internal improbabilities, 215

его недостаток доказательств, ГЛ. VI.

its late introduction, 219

may be advanced flippantly, but cannot be so answered, 295

natural things too unimportant to furnish analogies in its favor, 219

не является справедливым и добрым, ГЛ. IV.

not necessary, 147

not universal, CHAP. VI., 248

slowly developed, 219

some of its precepts immoral, 221

sufficiency of natural religion, 187

vicarious sufferings, 245

Obligation arises from the bare supposableness of Christianity, 253, 262

Obligations to God arising out of relationship, 196

Obscurity in part of a prophecy, does not impair the evidence of foresight, 275

Правонарушители часто защищены друзьями, [232

Служения Христа как посредника, 238-240

Opinions must be distinguished from facts, 270

Обычные правила толкования, [215

Pagan and Popish miracles easily accounted for, 268

Parables show what the author intended, 276

Partial views give an appearance of wrong, 309

Passion hinders correct judgment, 259

Paul, his separate testimony, 266

how he received the gospel, 267

summary of his testimony, 267

Совершенство религии, что это?, ГЛ. VIII.

Persons for whom this treatise is written, 309

Философия, ее истинный способ действия, [230

Piety superior to ritual observances, 201

Удовольствия и боли, что перевешивает?, 301

Political events, how mentioned in Scripture, 282

Папистское учение о чуде в Евхаристии, [204

Popular conversational objections, 295

Способ толкования Порфирия легкомыслен, прим. 279

objections to the book of Daniel, 279

Позитивные доказательства христианства, ГЛ. VII.

Позитивные установления

belong to the notion of a church, 192

lay us under the strictest obligation, 202

means to moral ends, 199

men disposed to depend on them, 200

necessary to keep up and propagate religion, 246

not to be made light of, 201

not to supersede moral obedience, 200

the reason of them often obvious, 198

two modes of viewing them, 198

Positive precepts compared with moral, 198, 201

create moral obligations, 221

Сила исцеления, [217

Practice should be influenced by probability, 254

Predictions of Christ very numerous and minute, 207, 208

Prejudice a hinderance to knowledge, 258

a mark of weakness, 280

as hostile to truth as enthusiasm, 272

operates contrary ways, 294

Preservation of the Jews as a distinct race, 291

Презумпции

against miracles, 205

против откровения как чудесного, ГЛ. II.

none against the general scheme of Christianity, 203

none peculiar to miracles, 207

strong, overcome by weak proof, 207, [207

Priesthood of Christ, 238

Jewish, typical of Christ, 239

Principles argued upon in this treatise, 304

Progressions in our existence, 229

Прогресс в теологии вероятен, [218

Probable proofs, by being added, not only increase evidence, but multiply it, 294

Probability should influence practice, 254

Profane history corroborates Scripture statements, 287

Доказательства христианства

лакмусовая бумажка честности, [259

level to common men, 260

some important ones omitted in this treatise, and why, 304

why not more plain, 261

Пророчество

a joint review of prophecies furnishes a far stronger proof than examination in detail, 294

a series of, being applicable to certain events, is proof that it was intended of them, 276

compared to compiled memoirs, 278

created the expectation of a Messiah, 284

confirmed by appearances, 292

evidence from, 275

expressed in figurative language, 275

how understood by ancient Jews, 277

in relation to the Jews, 284

is history anticipated, 281

its obscurity, 275

его доказательства удивительно сильны, [207

may not always have been understood by the writer, 278

proves foresight, 276, 279

sometimes obscured by interpreters, 210

summary of, concerning Christ, 284

use of, to future ages, 249

writers upon, 277, 285

Prophet, Christ a, 240

Пророки

not the authors of what they wrote, 278

their sense of their predictions not necessarily the whole sense, 278

whether they had in view the events which Christians consider fulfilments, 277

Proverbial, use of the word, 201

Провидение, никогда не бывает поспешным, [229

objections to it useless, 300, 301

the course of, progressive, 229

Province of reason, 220

Prudence, its best plans often frustrated, 247

often requires us to act with uncertain prospect of success, 247, 248

Наказание

follows wickedness, of course, 231

instances of vicarious, 244

not always avoided by reformation, 235

not promiscuously inflicted, 243

provision made for escaping it, 232, 311

we cannot of ourselves escape it, 234

we cannot know why such and such are inflicted, 231

Цитаты

Angus, [202, 223

Августин, прим. 187

Арнобий, [269

Климент Римский, [266

Дэвидсон, [294

Фицджеральд, [303

Гроций, [259

Гизо, [229

Херд, [276

Д-р Джонсон, [288

Магомет, [268

Пауэлл, [230

Warburton, [217, 223

Уэйтли, [206

Rashness of interpreters, 210

of treating religion lightly, 197

Разум

could not have invented Christianity, 206

could not ascertain the power of penitence, 194

discovers our relation to God the Father, 194

but not our relation to the Son and Holy Ghost, 194, 196

его пределы очень узки, [223

its proper province, 220

must have right principles, 220

needs the aid of experience in judging of the consequences of actions, 246

not sufficient to construct a system of natural religion free from superstition, 186

our only faculty for judging even revelation, 210

requires the importance of a question to be taken into account, 295

teaches nothing of the certain means of either temporal or spiritual good, 197

очень некомпетентен судить о том, каким должно быть откровение, 210-212

Reasoning by analogy to any extent, leaves the mind unsatisfied, 296

Искупление

agreeable to our natural notions, 235

analogous to natural remedies, 232

conjectures about it must be uncertain, 242

mode of, not discoverable by reason, 243

men not competent judges of its plan, 243

на кого распространяются его блага, прим. 237

Scripture account of, 239, 240

we should be thankful for it, without disputing how it was procured, 242

Ссылки на других авторов

Александр, [269

Апторп, [285

Бейль, [301

Бенсон, [215

Бирк, [266

Блейни, [285

Блант, [266

Болингброк, [265

Босуэлл, [288

Бойль, [264

Butler, [190, 272

Кэмпбелл, [264

Цельс, [287

Chalmers, [187, 194, 242

Colliber, 195

Дамаскин, [287

Дэвидсон, [285

Диодор Сицилийский, [287

Эвполемус, [287

Фитли, [215

Fitzgerald, [193, 206, 207

Флитвуд, [264

Фуллер, [285

Гиббон, [268

Грейвс, [266

Гроций, [266

Гулик, [277

Хенгстенберг, [277

Хорсли, [277

Хоу, [236

Херд, [285

Jortin, [264, 285

Юлиан, [257

King, [215, 277

Ларднер, [264

Лиланд, [187

Лонгин, [287

Лайолл, [277

Маккош, [187

Макинтош, [223

Magee, [236, 242

Манассия, [237

Менандр, [287

Михаэлис, [215

Миллс, [207

Ньюман, [235

Нумений, [287

Оуэн, [242

Paley, [205, 266, 268

Pascal, [187, 223

Пфаффиус, [264

Флегон, [287

Финикийские анналы, [287

Плиний, [287

Porphyry, 279, [287

Сэмюэл Стэнхоуп Смит, [206

Солин, [287

Спиноза, [215

Стапфер, [242

Сторр, [215

Страбон, [287

Светоний, [287

Тацит, [287

Тейлор, [264

Tindall, [196, 248

Такер, [264

Турретин, [242

Витринга, [276

Уорбертон, [187

Уотерленд, [195

Уотсон, [264

Waugh, [277, 285

Wayland, [188, 236

Whately, [206, 268, 288

Витсиус, [264

Reformation does not always preclude punishment, 235

Regard due to the Son and Holy Spirit, 195

Regard to God as Creator, the essence of natural religion, 195

Отвержение Христа многими вначале, аргумент из этого, [269

foretold, 285

Relations, being learned, duties are perceived, 194

Relations of man to Deity, 194

to the Son and Holy Ghost, 195

Религия

a practical thing, 298

a question of fact, 301, 304

affords particular reasons for miracles, 208

confirmed by the establishment of a church, 191

considered as external and internal, 195

doubt of its evidence does not release from moral obligation, 254

has its end on all persons to whom proposed, 303, [303

если она истинна, почему она подвержена какому-либо возможному сомнению?, 299

its acceptance safe, 295

its general spirit intimated, 200, 201

its great importance, 254

its introduction into the world, 206

its reasonableness fully shown, if it can only be proved that it may be reasonable, 301

its very nature overlooked by those who insist that it should have overwhelming evidence, 302

may be true, though doubtful, 299

must be judged by its evidences taken together, 294

not a thing reasoned out, 206

not equally taught to all men, 206

objections to it removed by analogy, 300

presupposes candor in those who examine it, 256, 302, [303

reason may judge of its morality, 220

reasonable, for aught which can be shown to the contrary, 301

the perception of, 302

the view of it taken in this treatise, 299

the evidence for it may be lessened, but cannot be destroyed, 295

why its evidences are allowed to admit of doubt, 249, 253, 299

Relief for evils provided, 232

Исцеляющая природа христианства, [193

Средства исцеления

provided in nature, 219, 232

may be unskilfully used, 220

show the compassion of God, 233

and also his strictness, 234

Покаяние

cannot cancel guilt, 236, [236

general sense of mankind on the subject, 236

его действенность не проповедуется естественной религией, [190

its efficacy taught in the Scriptures, 190

not sufficient to preclude disaster, 234, 235

Откровение

a particular part of a great plan, 224

объясняет теизм иудеев, [206

at the beginning of the world, would not be miraculous, 205

нельзя пренебрегать безнаказанно, 260-262

рассматриваемое как чудесное, ГЛ. II.

considered historically, 281

различие между его фактами и его принципами, [235

discovers new relations, and so new duties, 194

distinguished from natural religion, 195

does not compel assent, 253

дважды было универсальным, [248

how it could be overturned, 214

its disclosures, of course, could not have been anticipated, 211, 212

its measure of evidence puts us on probation, 253

его факты обязательно уникальны, [235

no more different from the course of nature than some parts of the course of nature are different from other parts, 312

необходимо, ГЛ. I.

republishes and confirms natural religion, 188, 189

nothing incredible in it, 271

teaches that God’s laws are compassionate, 236

the use of unwritten revelation, 213

what is to be expected in revelation, 210, 212

Благоговение перед волей Божьей, [199

Осмеяние Писания

an offence against natural piety, 286

easier than examination, 259

the great weakness of being influenced by it, 280

Roman Empire mentioned, 279

Rules for health very fallible and inexact, 302

библейского толкования, [215

Жертвоприношения

commanded, 241

expiatory, 239

how the ancients regarded them, 242

learned by the heathen from tradition, 241

really efficacious, 242

the prevalence of, 236

Жертва Христа

an objection to it, 243

how efficacious, not taught, 242

надлежащая и реальная, 239-241

puts us into a capacity for salvation, 242

voluntary, 244

Safety an important consideration in judging, 294

Satirical writings, how understood, 276, 277

Scheme of nature, vast, 204

progressive, 229

Scheme of providence, if understood, would justify facts which are objected to, 300

Schemes, the best may be disconcerted, 247

Science confirms Scripture history, 287

Scorn of prophetic diction, 210

Писание

announces a general restoration of things, 282

antiquity of, 287

characters evidently not feigned, 287

confirmed by profane authors, 288

confirmed by the state of the earth, 287

considered historically, 281

contains an abridged history of the world, 282

exposed to criticism, 283

разъясняется самим собой, [202

gives a history of this world as God’s world, 281

gives an account of civil governments only as they affected religion, 282

has internal evidence of truth, 287

history genuine, 265

как отличается от других книг, 281-283

как должно толковаться, [202

if false could be shown to be so, 283

includes a history of thousands of years, 283

includes the chronology of nearly four thousand years, 284

its authority the great question, not its contents, 214

its chronicles confirmed by history, 287

its evidences comprise a series of things of great variety and reaching to the beginning of time, 263

its evidences not intended to be overpowering, 253

its great proofs are miracles and prophecy, 264

its relation to miracles only to be accounted for on the supposition of their truth, 265

its strangeness not surprising, 288

its style objected to, 210

its truth must be judged of by the evidence taken together, 295

may contain things not yet discovered, 218

miracles, their first reception, 265

naturalness of its statements, 287

not composed by rules of art, 210

nothing improbable related in any part, 287

not to be judged by preconceived expectation, 215

not to be judged exactly as other books, 214

обычные правила толкования, [215

our duty to search it, 202, 262

precepts, some give offence, 210

reveals our relation to the Son and Holy Spirit, 194

the possibility of its truth demands investigation, 258

truths not discoverable by reason, 203

variety of topics introduced, 283

written in a rude age, 283

why it describes creation, 282

Searching the Scriptures a great duty, 202

Self-deceit, our liability to it, 262

Serious apprehension may comport with doubt, 313

Постыдные ошибки философов, [230

Similarity of objections to religion and nature, 298

Sincerity of belief proved by dying for it, 270

Skepticism no justification of irreligion, 253

Sorrow cannot of itself restore abused benefits, 234

Говорение на языках, [217

Speculative difficulties similar to external temptations, 256

the chief trial of some, 257, 259

Spread of Christianity unaccountable if it were an imposture, 290

Постоянное служение, для чего, [191

Strangeness of some Scripture events, 288

Глупость мучеников, если они неискренни, [269

Subserviences, the world a system of, 229

Success, temporal, always uncertain, 302

Suffering, ignorance does not prevent it either in temporal or spiritual things, 196

Sufferings of Christ vindicate God’s law, 244

of the early Christians, 269

Sufficiency of light of nature pretended, 186

Summary of Jewish history, 284

of the historical evidence of Scripture, 292

Сверхъестественные наставления необходимы с самого начала, [206

Temporal interests not always discerned, 247, 248

managed by prudent persons on the very principles proposed by religion as to spiritual interests, 298, 299

Temporal interests often decided by considerations which fall short of demonstration, 299

Временные заповеди, отличные от вечных, [188

Искушение

a wholesome discipline, 256

earthly and spiritual similar, 256

calls forth virtuous effort, 257

Свидетельство

can be destroyed only by counter-testimony, or by the incompetency of the witness, 274

for miracles not mentioned in Scripture, does not impair the testimony for those there recorded, 273

of Paul, separate and independent, 266

светских авторов в пользу истинности библейской истории, [287

of the first Christians, 269, 271

должно оцениваться беспристрастно, [259

none counter to Christianity, 275

slight, overcomes strong presumptions, 208

unconfuted, must be admitted, 273

value of, lessened by enthusiasm, 271

Теизм иудеев объяснен, [206

Теология Библии, не подлежит исправлению, [202

Things which it is unreasonable to dispute, 307

Thoughtlessness of men, 233

Tradition teaches that there was a revelation at the beginning, 205

of the fall of man, 311

Трансубстанциация, [205

Trial by speculative difficulties, analogous to other trials, 256

Истинная философия индуктивна, [230

Truth of Christianity proved, unless the whole of its history and influence can be accounted for by accident, 295

Истина, как развивается, [218

the, of an event may be fully proved, though no one of sundry proofs may be complete, 295

whether there is any such thing, denied by skeptics, 305

Twofold effect of the analogical argument, 305

Unbelievers, acknowledgment of, 289

cannot deny a conformity between prophecy and events, 293

Understanding, its right use, 245

Непреднамеренные совпадения в библейской истории, [266

Undeterminate language deceives many, 297

Unequal distribution of religious knowledge, 249

Unfair dealing of objectors, 297

Unreasonableness of applying to passion for guidance, 295

Unsatisfactory evidence, men often obliged to act upon it, 302

Variety in the distribution of God’s gifts, 249, 312

Vastness of the scheme of nature, 204

Veracity of the first Christians, 274

Vicarious punishments witnessed every day, 244

deter from sin, 245

Порок

appointed to be punished, 231

blinds men to just evidence, 255

its effects in the present world, 234

its natural consequences are God’s judicial inflictions, 197

its real enormity, 234

not palliated by any supposed lack of evidence for religion, 255

Vindication of religion by analogy impossible, 296

of the character of God, not attempted in this treatise, 299, 300

Путь спасения для беспомощных, [186

Will of God, as absolute or conditional, 261

World, wickedness of, 238

Worship, mode of, a matter of pure revelation, 195

Авторы

об искуплении, [242

христианских таинствах, [195

miracles, [264, 268

необходимости откровения, [187

пророчестве, [277-285

трудностях Писания, [215

непреднамеренных совпадениях, [266

КОНЕЦ.