КЕЛЬТСКИЕ СУМЕРКИ
автор:

У. Б. ЙЕЙТС
Время опадает, истлевая, Как догоревшая свеча. И горы, и леса Свой век отжили, свой век отжили; Но вы, о добрый старый сон Огненных настроений, Не исчезаете.

ШЕСТВИЕ СИДОВ

Сонм скачет от Нокнареи, Мимо могилы Клут-на-бар; Каолте мечет огненный свой волос, И Нив взывает: «Прочь, скорей, прочь; Опустоши свое сердце от смертных грез. Ветры пробуждаются, листья кружатся, Щеки наши бледны, волосы распущены, Грудь вздымается, глаза сияют, Руки машут, губы приоткрыты, И если кто взглянет на наш стремительный отряд, Мы встанем между ним и делом рук его, Мы встанем между ним и надеждой сердца его». Сонм несется между ночью и днем; И где сыщется надежда или дело столь же прекрасные? Каолте мечет огненный свой волос, И Нив взывает: «Прочь, скорей, прочь».

ЭТА КНИГА

I

Я стремился, как и всякий художник, создать маленький мир из прекрасных, приятных и значимых вещей этого испорченного и неуклюжего мира, и показать в видении нечто от лика Ирландии тем из моего народа, кто пожелает взглянуть туда, куда я их направляю. Поэтому я точно и откровенно записал многое из того, что слышал и видел, и, за исключением комментариев, ничего из того, что просто вообразил. Впрочем, я не утруждал себя тем, чтобы отделить свои собственные убеждения от убеждений крестьян, а скорее позволил своим мужчинам и женщинам, дулам и фейри идти своим путем, не оскорбляя их и не защищая никакими своими доводами. То, что человек слышал и видел — это нити жизни, и если он осторожно вытянет их из запутанной прялки памяти, любой желающий сможет соткать из них те одежды веры, которые ему больше по душе. Я тоже соткал свою одежду, как и другие, но постараюсь согреться в ней и буду вполне доволен, если она не окажется мне не к лицу.

У Надежды и Памяти есть дочь, и имя ей Искусство, и она построила свое жилище вдали от отчаянного поля, где люди развешивают свои одежды на развилках ветвей, чтобы те стали знаменами битвы. О возлюбленная дочь Надежды и Памяти, побудь со мной немного.

1893.

II

Я добавил еще несколько глав в духе старых и добавил бы другие, но человек теряет, становясь старше, кое-что от легкости своих снов; он начинает брать жизнь обеими руками и больше заботиться о плодах, чем о цветах, и, возможно, это не такая уж большая потеря. В этих новых главах, как и в старых, я не выдумал ничего, кроме своих комментариев и одной-двух обманчивых фраз, которые могут уберечь общение какого-нибудь бедного сказителя с дьяволом и его ангелами или тому подобное от огласки среди соседей. Вскоре я опубликую большую книгу о содружестве фейри и постараюсь сделать ее достаточно систематичной и ученой, чтобы выкупить прощение за эту горстку снов.

1902.

У. Б. ЙЕЙТС.
СКАЗИТЕЛЬ

Многие сказки в этой книге поведал мне некий Пэдди Флинн, маленький старик с блестящими глазами, живший в дырявой однокомнатной хижине в деревне Баллисодер, которая, как он имел обыкновение говорить, «самое нежное» — под чем он подразумевал «фейское» — «место во всем графстве Слайго». Другие, однако, считают ее лишь второй после Драмклиффа и Драмахера. В первый раз, когда я его увидел, он готовил себе грибы; в следующий раз он спал под живой изгородью, улыбаясь во сне. Он был, в самом деле, всегда весел, хотя мне казалось, что я вижу в его глазах (быстрых, как глаза кролика, когда они выглядывали из своих морщинистых норок) меланхолию, которая была почти частью их радости; провидческую меланхолию чисто инстинктивных натур и всех животных.

И все же в его жизни было много такого, что могло его угнетать, ибо в тройном одиночестве старости, чудачества и глухоты он ходил, сильно донимаемый детьми. Возможно, именно по этой причине он всегда советовал сохранять веселье и надежду. Он любил, например, рассказывать, как Колумкилле утешил свою мать. «Как ты сегодня, мать?» — спросил святой. «Хуже», — ответила мать. «Пусть завтра тебе будет еще хуже», — сказал святой. На следующий день Колумкилле пришел снова, и состоялся точно такой же разговор, но на третий день мать сказала: «Лучше, слава Богу». И святой ответил: «Пусть завтра тебе будет еще лучше». Он также любил рассказывать, как Судья улыбается в последний день, одинаково вознаграждая добрых и обрекая погибших на нескончаемое пламя. У него было много странных видений, которые поддерживали его веселье или печалили его. Я спросил его, видел ли он когда-нибудь фейри, и получил ответ: «Разве я не измучен ими?» Я также спросил, видел ли он когда-нибудь банши. «Я видел ее, — сказал он, — там, у воды, она била по реке руками».

Я скопировал этот рассказ о Пэдди Флинне с небольшими словесными изменениями из записной книжки, которую почти заполнил его сказками и изречениями вскоре после встречи с ним. Я смотрю теперь на записную книжку с сожалением, ибо пустые страницы в конце никогда не будут заполнены. Пэдди Флинн умер; мой друг дал ему большую бутылку виски, и, хотя он был почти всегда трезв, вид такого количества спиртного наполнил его великим энтузиазмом, он жил на него несколько дней, а затем умер. Его тело, изношенное старостью и тяжелыми временами, не могло вынести выпивки, как в молодые годы. Он был великим сказителем и, в отличие от наших обычных сочинителей романов, знал, как опустошить небеса, ад и чистилище, страну фейри и землю, чтобы населить ими свои истории. Он не жил в скукоженном мире, но знал не менее обширные обстоятельства, чем сам Гомер. Возможно, гэльский народ благодаря таким, как он, вернет древнюю простоту и широту воображения. Что есть литература, как не выражение настроений через посредство символов и событий? И разве нет настроений, которым для выражения нужны небеса, ад, чистилище и страна фейри, не меньше, чем эта полуразрушенная земля? Более того, разве нет настроений, которые не найдут выражения, если не будет людей, осмеливающихся смешивать небеса, ад, чистилище и страну фейри вместе, или даже приставлять головы зверей к телам людей, или втискивать души людей в сердце скал? Давайте же отправимся в путь, сказители, и захватим любую добычу, которой жаждет сердце, и не будем знать страха. Все существует, все истинно, а земля — лишь немного пыли под нашими ногами.

ВЕРА И НЕВЕРИЕ

Даже в западных деревнях есть сомневающиеся. Одна женщина сказала мне на прошлое Рождество, что не верит ни в ад, ни в призраков. Ад, по ее мнению, был просто выдумкой, придуманной священником, чтобы люди вели себя хорошо; а призракам, считала она, не позволили бы «слоняться по земле» по своей собственной воле; «но есть фейри, — добавила она, — и маленькие лепреконы, и водяные кони, и падшие ангелы». Я также встречал человека с татуировкой индейца-могавка на руке, который придерживался точно таких же верований и неверий. В чем бы человек ни сомневался, он никогда не сомневается в фейри, потому что, как сказал мне человек с индейцем-могавком на руке, «они поддаются логике». Даже официальный разум не избегает этой веры.

Маленькая девочка, служившая в деревне Грейндж, прямо под обращенными к морю склонами Бен-Балбена, внезапно исчезла однажды ночью около трех лет назад. В округе сразу поднялся переполох, потому что поползли слухи, что ее забрали фейри. Говорили, что один сельский житель долго боролся, пытаясь удержать ее от них, но в конце концов они победили, и в руках у него не осталось ничего, кроме помела. Обратились к местному констеблю, и он немедленно организовал подворный обход, а заодно посоветовал людям сжечь все букалауны (амброзию) на поле, с которого она исчезла, потому что букалауны священны для фейри. Они провели всю ночь, сжигая их, а констебль в это время повторял заклинания. Утром девочку, как гласит история, нашли блуждающей по полю. Она сказала, что фейри увезли ее на большое расстояние, посадив на фейского коня. Наконец она увидела большую реку, и человек, который пытался помешать ее похищению, плыл по ней — таковы превратности фейского очарования — в скорлупке от гребешка. По пути ее спутники упоминали имена нескольких людей в деревне, которые вскоре должны были умереть.

Возможно, констебль был прав. Несомненно, лучше верить во многое неразумное и немногое истинное, чем отрицать ради самого отрицания и истину, и неразумие, ибо, когда мы делаем это, у нас не остается даже камышовой свечи, чтобы освещать наш путь, даже жалкого соулта, чтобы танцевать перед нами на болоте, и мы вынуждены на ощупь пробираться в великую пустоту, где обитают уродливые дулы. И в конце концов, можем ли мы прийти к такому уж великому злу, если сохраним немного огня в своих очагах и в своих душах, и будем приветствовать с распростертыми объятиями все прекрасное, что приходит погреться, будь то человек или призрак, и не будем слишком яростно говорить даже самим дулам: «Уходите»? В конечном счете, откуда нам знать, не лучше ли наше собственное неразумие, чем чужая истина? Ибо оно было согрето в наших очагах и в наших душах и готово к тому, чтобы дикие пчелы истины свили в нем улей и наполнили его своим сладким медом. Вернитесь в мир, дикие пчелы, дикие пчелы!

СМЕРТНАЯ ПОМОЩЬ

В старых поэмах слышишь о людях, которых забирали, чтобы помочь богам в битве, и Кухулин на время завоевал богиню Фанд, помогая ее замужней сестре и мужу сестры свергнуть другой народ Земли Обетованной. Мне также говорили, что народ фейри не может даже играть в херлинг, если у них нет с той или другой стороны смертного, чье тело, или то, что было поставлено на его место, как сказал бы сказитель, спит дома. Без смертной помощи они призрачны и не могут даже ударить по мячу. Однажды я гулял по болотистой местности в Голуэе с другом, когда мы нашли старого, с жесткими чертами лица человека, копавшего канаву. Мой друг слышал, что этот человек видел некое чудесное зрелище, и в конце концов мы вытянули из него эту историю. Когда он был мальчиком, он однажды работал вместе с тридцатью мужчинами, женщинами и мальчиками. Они были за Туамом, недалеко от Нок-на-гура. Вскоре они увидели, все тридцать, на расстоянии около полумили, около ста пятидесяти людей фейри. Двое из них, сказал он, были в темной одежде, как люди нашего времени, и стояли примерно в ста ярдах друг от друга, но остальные были одеты в одежды всех цветов, «клетчатые» или в полоску, а некоторые — в красных жилетах.

Он не мог понять, что они делают, но все они могли играть в херлинг, потому что «выглядело это именно так». Иногда они исчезали, и тогда он готов был поклясться, что они возвращались из тел двух людей в темной одежде. Эти двое были размером с живых людей, а остальные — маленькие. Он наблюдал за ними около получаса, а потом старик, на которого работали он и те, кто был рядом, взял кнут и сказал: «Живее, живее, а то работа не будет сделана!» Я спросил, видел ли он тоже фейри. «О, да, но он не хотел, чтобы работа, за которую он платил, была заброшена». Он заставлял всех работать так усердно, что никто не видел, что случилось с фейри.

1902.

ВИЗИОНЕР

На днях молодой человек пришел ко мне на квартиру и начал говорить о сотворении земли, небес и многом другом. Я расспросил его о жизни и делах. С нашей последней встречи он написал много стихов и нарисовал много мистических рисунков, но в последнее время не писал и не рисовал, ибо все его сердце было устремлено к тому, чтобы сделать свой ум сильным, энергичным и спокойным, а эмоциональная жизнь художника, опасался он, вредна для него. Впрочем, он охотно читал свои стихи. Все они были у него в памяти. Некоторые, правда, никогда не были записаны. Они, с их дикой музыкой, словно ветры, дующие в тростнике, казались мне самым сокровенным голосом кельтской печали и кельтской тоски по бесконечным вещам, которых мир никогда не видел. Внезапно мне показалось, что он как-то тревожно оглядывается вокруг. «Ты что-нибудь видишь, Х?» — спросил я. «Сияющая крылатая женщина, покрытая своими длинными волосами, стоит у дверного проема», — ответил он или что-то в этом роде. «Это влияние какого-то живого человека, который думает о нас и чьи мысли предстают перед нами в этой символической форме?» — сказал я, ибо хорошо наставлен в путях визионеров и в манере их речи. «Нет, — ответил он, — ибо если бы это были мысли живого человека, я бы почувствовал живое влияние в своем живом теле, и сердце мое забилось бы, и дыхание перехватило. Это дух. Это кто-то, кто умер или кто никогда не жил».

Я написал это предложение давно. Эта печаль теперь кажется мне частью всех народов, которые сохраняют настроения древних народов мира. Я не так озабочен тайной Расы, как раньше, но оставляю это предложение и другие подобные ему без изменений. Мы когда-то верили в них и, возможно, не стали мудрее.

Я спросил, чем он занимается, и узнал, что он клерк в большом магазине. Его радостью, однако, было бродить по холмам, разговаривая с полубезумными и визионерствующими крестьянами или убеждая странных и мучимых совестью людей передать хранение своих тревог под его опеку. В другой вечер, когда я был у него на квартире, заходил не один человек, чтобы обсудить свои верования и неверия и, так сказать, погреть их в тонком свете его ума. Иногда видения приходят к нему, когда он разговаривает с ними, и ходят слухи, что он рассказывал разным людям правдивые вещи об их прошлых днях и далеких друзьях, оставляя их притихшими от страха перед своим странным учителем, который кажется едва ли старше мальчика и при этом куда проницательнее старейших среди них.

Стихи, которые он мне читал, были полны его натуры и его видений. Иногда они рассказывали о других жизнях, которые, как он верит, он прожил в других веках, иногда о людях, с которыми он говорил, открывая их им самим. Я сказал ему, что напишу статью о нем и о них, и в ответ услышал, что могу сделать это, если не упомяну его имени, ибо он желает быть всегда «неизвестным, неясным, безличным». На следующий день пришла пачка его стихов, а с ними записка такого содержания: «Вот копии стихов, которые, как вы сказали, вам понравились. Не думаю, что когда-нибудь смогу еще писать или рисовать. Я готовлю себя к циклу других действий в какой-то другой жизни. Я сделаю жесткими свои корни и ветви. Сейчас не моя очередь распускаться листьями и цветами».

Все стихи были попытками поймать какое-то высокое, неуловимое настроение в сеть неясных образов. Во всех были прекрасные отрывки, но они часто были вкраплены в мысли, которые, очевидно, имеют особую ценность для его ума, но для других людей являются жетонами неизвестной чеканки. Им они кажутся лишь латунью, медью или, в лучшем случае, потускневшим серебром. В другое время красота мысли была скрыта небрежным письмом, как будто он внезапно усомнился, не является ли писательство глупым трудом. Он часто иллюстрировал свои стихи рисунками, в которых несовершенная анатомия не совсем скрывала крайнюю красоту чувства. Фейри, в которых он верит, дали ему много сюжетов, особенно Томас из Эрсильдуна, сидящий неподвижно в сумерках, пока юное и прекрасное создание мягко склоняется из тени и шепчет ему на ухо. Он больше всего наслаждался сильными цветовыми эффектами: духи, у которых на головах вместо волос перья павлинов; призрак, тянущийся из вихря пламени к звезде; дух, проходящий с шаром из переливающегося кристалла — символом души — наполовину скрытым в его руке. Но всегда под этим изобилием цвета лежала какая-то нежная проповедь, обращенная к хрупким надеждам человека. Это духовное рвение притягивает к нему всех тех, кто, подобно ему, ищет просветления или оплакивает ушедшую радость. Один из них особенно приходит на ум. Зиму или две назад он проводил большую часть ночи, расхаживая по горе, разговаривая со старым крестьянином, который, молчаливый для большинства людей, изливал ему свои заботы. Оба были несчастны: Х — потому что тогда впервые решил, что искусство и поэзия не для него, а старый крестьянин — потому что его жизнь угасала без остатка, без достижений и без надежды. Оба — как по-кельтски! Как полны стремления к чему-то, что никогда не будет полностью выражено в слове или деле. Крестьянин блуждал в своем уме с затянувшейся печалью. Однажды он воскликнул: «Бог владеет небесами — Бог владеет небесами — но Он жаждет мира»; и однажды он сокрушался, что его старые соседи ушли и что все забыли его: бывало, они придвигали для него стул к огню в каждой хижине, а теперь говорили: «Кто это там за старик?» «На мне лежит проклятие [ирландское слово, означающее судьбу]», — повторял он, а затем снова начинал говорить о Боге и небесах. Более того, он сказал, взмахнув рукой в сторону горы: «Только я один знаю, что случилось под терновником сорок лет назад»; и когда он говорил это, слезы на его лице блестели в лунном свете.

Этот старик всегда встает передо мной, когда я думаю о Х. Оба стремятся — один в блуждающих фразах, другой в символических картинах и тонкой аллегорической поэзии — выразить нечто, что лежит за пределами диапазона выражения; и оба, если Х простит меня, имеют внутри себя ту огромную и смутную экстравагантность, которая лежит на дне кельтского сердца. Крестьянские визионеры, которые есть, дуэлянты-помещики, которые были, и вся эта суматоха легенд — Кухулин, сражающийся с морем два дня, пока волны не накрывают его и он не умирает, Каолте, штурмующий дворец богов, Ойсин, тщетно ищущий триста лет, чтобы утолить свое ненасытное сердце всеми удовольствиями страны фейри, эти два мистика, расхаживающие по горам и произносящие центральные сны своих душ в не менее наполненных снами фразах, и этот ум, который находит их такими интересными — все это часть той великой кельтской фантасмагории, смысл которой не открыл ни один человек и не явил ни один ангел.

ДЕРЕВЕНСКИЕ ПРИЗРАКИ

В больших городах мы так мало видим мир, что дрейфуем в свое меньшинство. В маленьких городках и деревнях нет меньшинств; людей недостаточно много. Вы вынуждены видеть мир там. Каждый человек — сам по себе класс; каждый час несет свой новый вызов. Когда вы проходите мимо трактира в конце деревни, вы оставляете свою любимую причуду позади; ибо вы не встретите никого, кто мог бы ее разделить. Мы слушаем красноречивые речи, читаем книги и пишем их, решаем все дела вселенной. Безмолвные деревенские толпы проходят неизменными; ощущение заступа в руке не меняется от всех наших разговоров: хорошие сезоны и плохие следуют друг за другом, как и в старину. Безмолвные толпы не больше обеспокоены нами, чем старая лошадь, выглядывающая через ржавые ворота деревенского загона. Древние картографы писали поперек неисследованных регионов: «Здесь львы». Поперек деревень рыбаков и пахарей земли, настолько они отличаются от нас, мы можем написать лишь одну строку, которая верна: «Здесь призраки».

Мои призраки обитают в деревне Х, в Ленстере. История никоим образом не была обременена этой древней деревней с ее кривыми улочками, старым церковным кладбищем, полным высокой травы, зеленым фоном из маленьких елей и пристанью, где лежат несколько просмоленных рыбацких лодок. В анналах энтомологии она хорошо известна. Ибо к западу лежит небольшой залив, где тот, кто наблюдает ночь за ночью, может увидеть редкого мотылька, порхающего вдоль кромки прилива, как раз в конце вечера или в начале рассвета. Сто лет назад его завезли сюда из Италии контрабандисты в грузе шелков и кружев. Если бы охотник за мотыльками бросил свою сеть и отправился охотиться за историями о призраках или сказками о фейри и тому подобных детях Лилит, ему потребовалось бы гораздо меньше терпения.

Чтобы приблизиться к деревне ночью, робкому человеку требуется большая стратегия. Однажды слышали, как человек жаловался: «Крестом Иисуса! Как же мне идти? Если я пройду мимо холма Данбой, старый капитан Берни может выглянуть на меня. Если я пойду в обход по воде и вверх по ступеням, там безголовый и еще один на пристани, и новый под стеной старого кладбища. Если я пойду совсем в другую сторону, миссис Стюарт появляется у ворот Хиллсайд, а сам дьявол — в Больничном переулке».

Я никогда не слышал, какому духу он бросил вызов, но уверен, что это был не тот, что в Больничном переулке. Во времена холеры там был установлен сарай для приема пациентов. Когда нужда прошла, его снесли, но с тех пор земля, где он стоял, разразилась призраками, демонами и фейри. В Х есть фермер, Пэдди Б. по имени — человек огромной силы и трезвенник. Его жена и невестка, размышляя о его огромной силе, часто задаются вопросом, что бы он делал, если бы пил. Однажды ночью, проходя через Больничный переулок, он увидел то, что поначалу принял за ручного кролика; немного погодя он обнаружил, что это белая кошка. Когда он подошел ближе, существо медленно начало раздуваться все больше и больше, и по мере того, как оно росло, он чувствовал, как его собственная сила уходит, словно ее высасывали из него. Он повернулся и побежал.

Через Больничный переулок проходит «Тропа фейри». Каждый вечер они путешествуют с холма к морю, с моря к холму. На морском конце их пути стоит коттедж. Однажды ночью миссис Арбанати, которая там жила, оставила дверь открытой, так как ждала сына. Ее муж спал у огня; высокий человек вошел и сел рядом с ним. После того как он посидел там некоторое время, женщина сказала: «Во имя Бога, кто вы?» Он встал и вышел, сказав: «Никогда не оставляйте дверь открытой в этот час, иначе беда может прийти к вам». Она разбудила мужа и рассказала ему. «Один из добрых людей был с нами», — сказал он.

Вероятно, тот человек бросил вызов миссис Стюарт у ворот Хиллсайд. Когда она жила, она была женой протестантского священника. «Никто не знал, чтобы ее призрак причинил кому-то вред, — говорят деревенские жители, — он лишь несет епитимью на земле». Недалеко от ворот Хиллсайд, где она обитала, на короткое время появился гораздо более примечательный дух. Его местом обитания был богин, зеленая улочка, ведущая от западного конца деревни. Я привожу его историю полностью: типичная деревенская трагедия. В коттедже в деревенском конце богина жил маляр Джим Монтгомери и его жена. У них было несколько детей. Он был маленьким франтом и происходил из более высокого класса, чем его соседи. Его жена была очень крупной женщиной. Ее муж, который был исключен из деревенского хора за пьянство, однажды избил ее. Ее сестра услышала об этом, пришла и сняла одну из оконных ставней — Монтгомери был аккуратен во всем, и у него были ставни снаружи каждого окна — и избила его ею, будучи большой и сильной, как ее сестра. Он пригрозил подать на нее в суд; она ответила, что сломает каждую кость в его теле, если он это сделает. Она больше никогда не разговаривала со своей сестрой, потому что та позволила избить себя такому маленькому человеку. Джим Монтгомери становился все хуже и хуже: его жене вскоре стало не хватать еды. Она никому не говорила, потому что была очень гордой. Часто, к тому же, у нее не было огня в холодную ночь. Если кто-то из соседей заходил, она говорила, что погасила огонь, потому что собиралась ложиться спать. Люди вокруг часто слышали, как муж бьет ее, но она никогда никому не рассказывала. Она очень похудела. Наконец, в одну субботу в доме не осталось еды ни для нее, ни для детей. Она больше не могла этого выносить, пошла к священнику и попросила у него денег. Он дал ей тридцать шиллингов. Муж встретил ее, забрал деньги и избил ее. В следующий понедельник она сильно заболела и послала за миссис Келли. Миссис Келли, как только увидела ее, сказала: «Женщина, ты умираешь», — и послала за священником и врачом. Она умерла через час. После ее смерти, так как Монтгомери пренебрегал детьми, домовладелец отправил их в работный дом. Через несколько ночей после того, как они ушли, миссис Келли шла домой через богин, когда призрак миссис Монтгомери появился и последовал за ней. Он не оставлял ее, пока она не добралась до собственного дома. Она рассказала священнику, отцу Р., известному антиквару, и не смогла заставить его поверить ей. Через несколько ночей миссис Келли снова встретила дух в том же месте. Она была в слишком большом ужасе, чтобы идти весь путь, но остановилась у соседского коттеджа на полпути и попросила их впустить ее. Они ответили, что собираются спать. Она закричала: «Во имя Бога, впустите меня, или я выломаю дверь». Они открыли, и так она спаслась от призрака. На следующий день она снова рассказала священнику. На этот раз он поверил и сказал, что он будет следовать за ней, пока она не заговорит с ним.

Она встретила дух в третий раз в богине. Она спросила, что не дает ему покоя. Дух сказал, что его детей нужно забрать из работного дома, ибо никто из его родственников никогда там не был, и что нужно отслужить три мессы за упокой его души. «Если мой муж не поверит тебе, — сказала она, — покажи ему это», — и коснулась запястья миссис Келли тремя пальцами. Места, где они коснулись, вздулись и почернели. Затем она исчезла. Некоторое время Монтгомери не хотел верить, что его жена появлялась: «она не стала бы показываться миссис Келли, — говорил он, — она, которой подобает показываться респектабельным людям». Его убедили три отметины, и детей забрали из работного дома. Священник отслужил мессы, и тень, должно быть, обрела покой, ибо с тех пор она не появлялась. Некоторое время спустя Джим Монтгомери умер в работном доме, дойдя до великой нищеты из-за пьянства.

Я знаю некоторых, кто верит, что видел безголового призрака на пристани, и одного, который, проходя мимо стены старого кладбища ночью, видит женщину с белой каймой на чепце, которая подкрадывается и следует за ним. Призрак оставляет его только у его собственной двери. Сельские жители воображают, что она следует за ним, чтобы отомстить за какую-то обиду. «Я буду преследовать тебя, когда умру» — любимая угроза. Его жена однажды была до смерти напугана тем, что она считает демоном в образе собаки.

Интересно, почему у нее была белая кайма на чепце. Старая женщина из Мейо, которая рассказала мне так много сказок, говорила, что ее зять видел «женщину с белой каймой на чепце, ходившую вокруг стогов в поле, и вскоре после этого он получил травму и умер через шесть месяцев».

Это лишь немногие из духов открытого воздуха; более домашние из их племени собираются в помещениях, многочисленные, как ласточки под южными карнизами.

Однажды ночью миссис Нолан дежурила у постели своего умирающего ребенка в переулке Фладди. Внезапно послышался стук в дверь. Она не открыла, боясь, что стучит что-то нечеловеческое. Стук прекратился. Немного погодя входная дверь, а затем задняя дверь были выбиты и снова закрыты. Ее муж пошел посмотреть, что случилось. Он обнаружил обе двери запертыми на засов. Ребенок умер. Двери снова открылись и закрылись, как и прежде. Тогда миссис Нолан вспомнила, что забыла оставить окно или дверь открытыми, как принято, для отлета души. Эти странные открывания, закрывания и стуки были предупреждениями и напоминаниями от духов, которые сопровождают умирающих.

Домашний призрак — обычно безобидное и благонамеренное существо. С ним мирятся, пока это возможно. Он приносит удачу тем, кто живет с ним. Я помню двух детей, которые спали со своей матерью, сестрами и братьями в одной маленькой комнате. В комнате был и призрак. Они продавали сельдь на улицах Дублина и не особо беспокоились о призраке, потому что знали, что всегда легко продадут свою рыбу, пока спят в «призрачной» комнате.

У меня есть знакомства среди видящих призраков в западных деревнях. Сказки Коннахта сильно отличаются от сказок Ленстера. У этих духов Х мрачный, приземленный нрав. Они приходят, чтобы объявить о смерти, выполнить какое-то обязательство, отомстить за обиду, даже оплатить свои счета — как сделала дочь рыбака на днях — а затем спешат к своему покою. Все, что они делают, они делают пристойно и по порядку. Это демоны, а не призраки, превращаются в белых кошек или черных собак. Люди, которые рассказывают эти сказки, — бедные, серьезные рыбаки, которые находят в делах призраков очарование страха. В западных сказках есть причудливая грация, любопытная экстравагантность. Люди, которые их пересказывают, живут в самых диких и красивых пейзажах, под небом, вечно нагруженным и фантастическим от летящих облаков. Они фермеры и рабочие, которые время от времени немного рыбачат. Они не боятся духов настолько, чтобы не испытывать художественного и юмористического удовольствия от их проделок. Сами призраки разделяют их причудливое веселье. В одном западном городке, на чьей пустынной пристани растет трава, эти духи обладают такой энергией, что, когда неверующий рискнул переночевать в доме с привидениями, мне рассказывали, они выбросили его через окно, а вслед за ним и его кровать. В окрестных деревнях существа используют самые странные маскировки. Мертвый старый джентльмен грабит капусту в своем собственном саду в образе большого кролика. Злой морской капитан годами жил внутри штукатурки стены коттеджа в образе бекаса, издавая самые ужасные звуки. Его выгнали только тогда, когда стену сломали; тогда из твердой штукатурки бекас вырвался наружу, насвистывая.

«ПЫЛЬ ЗАКРЫЛА ГЛАЗА ЕЛЕНЫ»

I

Я недавно был в небольшой группе домов, недостаточно большой, чтобы называться деревней, в баронстве Килтартан в графстве Голуэй, чье название, Баллили, известно по всему западу Ирландии. Там есть старый квадратный замок Баллили, населенный фермером и его женой, и коттедж, где живут их дочь и зять, и маленькая мельница со старым мельников, и старые ясени, бросающие зеленые тени на маленькую речку и большие пошаговые камни. Я был там два или три раза в прошлом году, чтобы поговорить с мельником о Бидди Эрли, мудрой женщине, которая жила в Клэре несколько лет назад, и о ее словах: «Есть лекарство от всех зол между двумя мельничными колесами Баллили», и узнать от него или другого, имела ли она в виду мох между бегущими водами или какую-то другую траву. Я был там этим летом и буду снова до того, как наступит осень, потому что Мэри Хайнс, прекрасная женщина, чье имя до сих пор вызывает удивление у торфяных костров, умерла там шестьдесят лет назад; ибо наши ноги задерживаются там, где красота прожила свою жизнь, полную печали, чтобы дать нам понять, что она не от мира сего. Старик отвел меня недалеко от мельницы и замка, вниз по длинному узкому борину, который почти терялся в ежевике и терновнике, и сказал: «Это маленький старый фундамент дома, но большая его часть взята на постройку стен, а козы съели те кусты, что растут над ним, пока они не стали корявыми, и больше не растут. Говорят, она была самой красивой девушкой в Ирландии, ее кожа была как выпавший снег» — он имел в виду, возможно, свежевыпавший снег — «и у нее был румянец на щеках. У нее было пять красивых братьев, но все они ушли теперь!» Я говорил с ним о поэме на ирландском языке, которую Рафтери, знаменитый поэт, сложил о ней, и о том, как в ней говорилось: «в Баллили есть крепкий погреб». Он сказал, что крепкий погреб — это большая дыра, где река уходила под землю, и он привел меня к глубокому омуту, где выдра поспешно скрылась под серым валуном, и сказал мне, что много рыбы поднималось из темной воды ранним утром, «чтобы попробовать свежую воду, спускающуюся с холмов».

Я впервые услышал об этой поэме от старухи, которая живет примерно в двух милях дальше вверх по реке и которая помнит Рафтери и Мэри Хайнс. Она говорит: «Я никогда не видела никого красивее ее, и никогда не увижу, пока не умру», и что он был почти слеп и у него «не было средств к существованию, кроме как ходить по округе и примечать какой-нибудь дом, чтобы зайти, и тогда все соседи собирались послушать. Если ты хорошо с ним обращался, он хвалил тебя, а если нет — он порицал тебя на ирландском. Он был величайшим поэтом в Ирландии, и он сложил бы песню об этом кусте, если бы ему довелось стоять под ним. Был куст, под которым он стоял от дождя, и он сложил стихи, восхваляющие его, а потом, когда вода просочилась, он сложил стихи, порицающие его». Она спела поэму другу и мне на ирландском, и каждое слово было слышно и выразительно, как слова в песне всегда были, как я думаю, до того, как музыка стала слишком гордой, чтобы быть одеждой слов, текущей и меняющейся вместе с течением и изменением их энергий. Поэма не так естественна, как лучшая ирландская поэзия прошлого века, ибо мысли расположены в слишком очевидно традиционной форме, так что старому бедному полуслепому человеку, который ее сложил, приходится говорить так, будто он богатый фермер, предлагающий лучшее из всего женщине, которую он любит, но в ней есть наивные и нежные фразы. Друг, который был со мной, сделал часть перевода, но часть была сделана самими сельскими жителями. Я думаю, в ней больше простоты ирландских стихов, чем можно найти в большинстве переводов.

Идя к мессе по воле Божьей, День выдался сырой и поднялся ветер; Я встретил Мэри Хайнс на перекрестке Килтартан, И я влюбился в нее тут же, на месте.

Я говорил с ней любезно и учтиво, Как, по слухам, было принято у нее; И она сказала: «Рафтери, мой ум спокоен, Ты можешь прийти сегодня в Баллили».

Когда я услышал ее предложение, я не стал медлить, Когда ее слова коснулись моего сердца, мое сердце воспарило. Нам нужно было только перейти через три поля, У нас был дневной свет с нами до Баллили.

Стол был накрыт стаканами и квартовой мерой, У нее были светлые волосы, и она сидела рядом со мной; И она сказала: «Пей, Рафтери, и сто приветствий, В Баллили есть крепкий погреб».

О звезда света и о солнце в жатву, О янтарные волосы, о моя доля мира, Придешь ли ты со мной в воскресенье, Пока мы не договоримся вместе перед всеми людьми?

Я бы не пожалел для тебя песни каждое воскресное вечер, Пунш на столе или вино, если бы ты его пила, Но, о Царь Славы, высуши дороги передо мной, Пока я не найду путь в Баллили.

Сладкий воздух на склоне холма, Когда ты смотришь вниз на Баллили; Когда ты гуляешь по долине, собирая орехи и ежевику, В нем музыка птиц и музыка Сидов.

Чего стоит величие, пока у тебя нет света Цветка ветви, что рядом с тобой? Нет бога, чтобы отрицать это или пытаться скрыть, Она — солнце на небесах, которое ранило мое сердце.

Не было части Ирландии, где бы я не путешествовал, От рек до вершин гор, До края озера Грейне, чье устье скрыто, И я не видел красоты, которая не была бы позади ее.

Ее волосы сияли, и ее брови тоже сияли; Ее лицо было под стать ей самой, ее рот приятный и сладкий. Она — гордость, и я отдаю ей ветвь, Она — сияющий цветок Баллили.

Это Мэри Хайнс, эта спокойная и легкая женщина, Имеет красоту в своем уме и в своем лице. Если бы собрались сто клерков, Они не смогли бы записать и половины ее путей.

Старый ткач, чей сын, как полагают, уходит по ночам к Сидам (фейри), говорит: «Мэри Хайнс была самым красивым созданием, когда-либо сотворенным. Моя мать рассказывала мне о ней, ибо она бывала на каждом херлинге, и где бы она ни была, она была одета в белое. Одиннадцать мужчин просили ее руки в один день, но она не хотела никого из них. Однажды ночью группа мужчин сидела за Килбеканти, пила и говорила о ней, и один из них встал и отправился в Баллили, чтобы увидеть ее; но Клун-Бог был тогда открыт, и когда он подошел к нему, он упал в воду, и утром они нашли его там мертвым. Она умерла от лихорадки, которая была перед голодом». Другой старик говорит, что был лишь ребенком, когда видел ее, но помнил, что «самый сильный человек среди нас, некий Джон Мэдден, нашел свою смерть из-за нее, простудившись, пересекая реки ночью, чтобы добраться до Баллили». Возможно, это тот самый человек, которого помнил другой, ибо традиция придает одной вещи много форм. Есть старуха, которая помнит ее в Деррибриене среди холмов Эхтге, огромного пустынного места, которое мало изменилось с тех пор, как старая поэма сказала: «олень на холодной вершине Эхтге слышит вой волков», но все еще помнящего много стихов и достоинство древней речи. Она говорит: «Солнце и луна никогда не светили на кого-то столь красивого, и ее кожа была такой белой, что казалась голубой, и у нее было два маленьких румянца на щеках». А старая морщинистая женщина, которая живет недалеко от Баллили и рассказала мне много сказок о Сидах, говорит: «Я часто видела Мэри Хайнс, она была действительно красива. У нее были два пучка кудрей у щек, и они были цвета серебра. Я видела Мэри Моллой, которая утонула в реке там, и Мэри Гатри, которая была в Ардрахане, но она превосходила их обеих, очень миловидное создание. Я была и на ее поминках — она видела слишком много мира. Она была добрым созданием. Однажды я возвращалась домой через то поле, и я устала, и кто бы вы думали вышел, как не Poisin Glegeal (сияющий цветок), и она дала мне стакан свежего молока». Эта старуха не имела в виду ничего, кроме какого-то красивого яркого цвета под цветом серебра, ибо хотя я знал старика — он сейчас умер — который думал, что она может знать «лекарство от всех зол в мире», которое знали Сиды, она видела слишком мало золота, чтобы знать его цвет. Но человек на берегу в Кинваре, который слишком молод, чтобы помнить Мэри Хайнс, говорит: «Все говорят, что сейчас нет никого, кого можно было бы увидеть столь красивого; говорят, у нее были красивые волосы, цвета золота. Она была бедна, но ее одежда каждый день была такой же, как в воскресенье, у нее была такая аккуратность. И если бы она пошла на какое-нибудь собрание, они бы все переубивали друг друга ради того, чтобы взглянуть на нее, и было много влюбленных в нее, но она умерла молодой. Говорят, что никто, о ком сложена песня, не будет жить долго».

Те, кем сильно восхищаются, считаются взятыми Сидами, которые могут использовать необузданное чувство в своих целях, так что отец, как сказал мне однажды старый травник, может отдать своего ребенка в их руки, или муж — свою жену. Теми, кем восхищаются и кого желают, можно быть в безопасности, только если сказать «Бог благослови их», когда смотришь на них. Старуха, которая пела песню, тоже думает, что Мэри Хайнс была «взята», как говорится, «ибо они взяли многих, кто не был красив, и почему бы им не взять ее? И люди приходили со всех сторон, чтобы посмотреть на нее, и, может быть, были те, кто не сказал «Бог благослови ее»». Старик, который живет у моря в Дурасе, так же мало сомневается в том, что она была взята, «ибо есть еще живые, кто помнит, как она приходила на патрон [сноска 3] там, и говорили, что она самая красивая девушка в Ирландии». Она умерла молодой, потому что боги любили ее, ибо Сиды — это боги, и, возможно, старая поговорка, которую мы забываем понимать буквально, означала ее способ смерти в старые времена. Эти бедные сельские жители в своих верованиях и в своих эмоциях на много лет ближе к тому старому греческому миру, который ставил красоту рядом с источником вещей, чем наши ученые люди. Она «видела слишком много мира»; но эти старики и старухи, когда рассказывают о ней, винят другого, а не ее, и хотя они могут быть суровы, они становятся нежными, как старики Трои становились нежными, когда Елена проходила по стенам.

«Патрон» — это праздник в честь святого.

Поэт, который помог ей обрести такую славу, сам имеет большую славу по всему западу Ирландии. Некоторые думают, что Рафтери был полуслепым, и говорят: «Я видел Рафтери, темного человека, но у него было достаточно зрения, чтобы увидеть ее», или что-то в этом роде, но некоторые думают, что он был полностью слеп, каким он мог быть в конце своей жизни. Басня делает все вещи совершенными в своем роде, и ее слепые люди никогда не должны смотреть на мир и солнце. Я спросил человека, которого встретил однажды, когда искал pool na mna Sidhe, где видели женщин фейри, как Рафтери мог так сильно восхищаться Мэри Хайнс, если бы он был совсем слеп? Он сказал: «Я думаю, Рафтери был совсем слеп, но те, кто слеп, имеют способ видеть вещи, и имеют силу знать больше, и чувствовать больше, и делать больше, и угадывать больше, чем те, у кого есть зрение, и определенный ум, и определенная мудрость даны им». Все, действительно, скажут вам, что он был очень мудр, ибо разве он был не только слеп, но и поэт? Ткач, чьи слова о Мэри Хайнс я уже привел, говорит: «Его поэзия была даром Всевышнего, ибо есть три вещи, которые являются даром Всевышнего — поэзия, танцы и принципы. Вот почему в старые времена невежественный человек, спускающийся с холма, вел себя лучше и имел лучшие знания, чем человек с образованием, которого вы встретили бы сейчас, ибо они получали это от Бога»; а человек в Куле говорит: «Когда он прикладывал палец к одной части головы, все приходило к нему, как будто это было написано в книге»; а старый пенсионер в Килтартане говорит: «Он стоял под кустом однажды, и он говорил с ним, и он ответил ему на ирландском. Некоторые говорят, что это куст говорил, но это должен был быть зачарованный голос в нем, и он дал ему знание обо всех вещах мира. Куст засох после этого, и его можно увидеть на обочине дороги сейчас между этим местом и Рахасином». Есть его поэма о кусте, которую я никогда не видел, и она могла выйти из котла басни в этой форме.

Один мой знакомый встретил человека, который был рядом с ним в момент смерти, но в народе говорят, что он умер в одиночестве. Некий Мартен Гиллан рассказывал доктору Хайду, что всю ночь напролет из крыши дома, где он лежал, к небесам струился свет, и «это были ангелы, которые были с ним»; и всю ночь в лачуге стояло великое сияние, «и это были ангелы, которые совершали по нему поминовение. Они оказали ему такую честь, потому что он был таким добрым поэтом и пел такие благочестивые песни». Возможно, через несколько лет Сказание, которое в своем котле превращает смертное в бессмертное, превратит Мэри Хайнс и Рафтери в совершенные символы скорби о красоте, а также величия и нищеты мечтаний.

1900.

II

Некоторое время назад, будучи в одном северном городке, я долго беседовал с человеком, который в детстве жил в соседнем сельском округе. Он рассказал мне, что когда в семье, не отличавшейся красотой, рождалась очень красивая девочка, считалось, что красота эта досталась ей от сидов и что она принесет с собой несчастье. Он перебрал имена нескольких красавиц, которых знал, и сказал, что красота еще никому не приносила счастья. Это, по его словам, было то, чем можно гордиться и чего стоит опасаться. Жаль, что я не записал его слова в тот момент, ибо они были куда живописнее, чем мои воспоминания о них.

1902.

РЫЦАРЬ ОВЕЦ

К северу от Бен-Балбена и горы Коуп живет «крепкий фермер», рыцарь овец, как назвали бы его в гэльские времена. Гордясь своим происхождением из одного из самых воинственных кланов Средневековья, он — человек решительный как в словах, так и в делах. Лишь один человек ругается так же, как он, и живет тот далеко на горе. «Отец Небесный, чем я заслужил это?» — говорит он, когда теряет свою трубку; и никто, кроме того, кто живет на горе, не может сравниться с ним в красноречии в базарный день при заключении сделки. Он страстен и порывист в движениях, а когда сердится, то левой рукой теребит свою седую бороду.

Однажды я обедал у него, когда служанка объявила о приходе некоего мистера О’Доннелла. Старик и две его дочери внезапно умолкли. Наконец старшая дочь довольно сурово сказала отцу: «Пойди и пригласи его войти пообедать». Старик вышел, а затем вернулся, выглядя весьма облегченным, и сказал: «Он говорит, что не будет с нами обедать». «Сходи, — сказала дочь, — пригласи его в заднюю гостиную и дай ему виски». Отец, который только что закончил обед, угрюмо подчинился, и я услышал, как за мужчинами закрылась дверь задней гостиной — маленькой комнаты, где дочери сидели и шили по вечерам. Затем дочь повернулась ко мне и сказала: «Мистер О’Доннелл — сборщик налогов, в прошлом году он повысил нам налоги, и мой отец очень разозлился; когда тот пришел, он завел его в маслобойню, отослал маслобойщицу с поручением, а потом долго ругал его. “Я научу вас, сэр, — ответил О’Доннелл, — что закон может защитить своих чиновников”, но отец напомнил ему, что свидетелей нет. В конце концов отец устал, да и пожалел его, и сказал, что покажет ему короткую дорогу домой. Когда они были на полпути к главной дороге, они наткнулись на работника моего отца, который пахал землю, и это почему-то напомнило ему об обиде. Он отослал работника с поручением и снова начал ругать сборщика налогов. Когда я услышала об этом, мне стало противно, что он поднял такой шум из-за такого жалкого существа, как О’Доннелл; а когда несколько недель назад я узнала, что единственный сын О’Доннелла умер и оставил его с разбитым сердцем, я решила, что в следующий раз, когда он придет, заставлю отца быть с ним добрым».

Затем она ушла навестить соседку, а я неспешно направился к задней гостиной. Подойдя к двери, я услышал внутри сердитые голоса. Мужчины, очевидно, снова перешли к теме налогов, ибо я слышал, как они перебрасывались цифрами. Я открыл дверь; при виде моего лица фермер вспомнил о своих мирных намерениях и спросил, не знаю ли я, где виски. Я видел, как он убрал его в шкаф, и поэтому смог найти его и достать, глядя на худое, измученное горем лицо сборщика налогов. Он был несколько старше моего друга, гораздо более немощный и изнуренный, и совсем другого типа. Он не был, подобно ему, крепким, преуспевающим человеком, а скорее одним из тех, чьи ноги не находят покоя на земле. Я узнал в нем одного из детей грез и сказал: «Вы, несомненно, из рода старых О’Доннеллов. Я хорошо знаю ту яму в реке, где спрятаны их сокровища под охраной многоголового змея». «Да, сэр, — ответил он, — я последний из рода принцев».

Затем мы перешли к разговорам о самых обыденных вещах, и мой друг ни разу не дернул себя за бороду, а был очень дружелюбен. Наконец изможденный старый сборщик налогов поднялся, чтобы уйти, и мой друг сказал: «Надеюсь, в следующем году мы выпьем по стаканчику вместе». «Нет, нет, — последовал ответ, — в следующем году я буду мертв». «Я тоже потерял сыновей», — сказал другой совсем мягким голосом. «Но ваши сыновья были не такими, как мой сын». И тогда двое мужчин расстались с гневным румянцем и горечью в сердцах, и если бы я не вставил между ними какие-нибудь обычные слова, они, возможно, не разошлись бы, а впали бы в гневный спор о ценности своих умерших сыновей. Если бы я не испытывал жалости ко всем детям грез, я бы позволил им довести дело до драки и записал бы сейчас немало удивительных ругательств.

Рыцарь овец вышел бы победителем, ибо ни одна душа, носящая эту оболочку из крови и глины, не может превзойти его. Лишь однажды он был побежден; и вот его рассказ о том, как это было. Он и несколько батраков играли в карты в маленькой хижине, стоявшей у торца большого амбара. В этой хижине когда-то жила злая женщина. Внезапно один из игроков бросил туза и начал ругаться без всякой причины. Его ругань была настолько ужасной, что остальные вскочили, и мой друг сказал: «Здесь что-то не так; в нем дух». Они побежали к двери, ведущей в амбар, чтобы выбраться как можно скорее. Деревянный засов не двигался, тогда рыцарь овец взял пилу, стоявшую у стены неподалеку, и перепилил засов, и дверь тут же распахнулась с грохотом, словно кто-то ее удерживал, и они выбежали прочь.

НЕУГАСАЮЩЕЕ СЕРДЦЕ

Однажды мой друг делал набросок моего Рыцаря овец. Дочь старика сидела рядом, и когда разговор зашел о любви и ухаживаниях, она сказала: «Отец, расскажи ему о своем любовном приключении». Старик вынул трубку изо рта и сказал: «Никто никогда не женится на той, кого любит», а затем, усмехнувшись: «Было пятнадцать таких, которые мне нравились больше, чем та, на которой я женился», и он перечислил имена многих женщин. Он продолжил рассказывать, как в юности работал на своего деда, отца матери, и его называли (мой друг забыл почему) именем деда, которое мы назовем Доран. У него был лучший друг, которого я назову Джоном Бирном; и однажды он и его друг отправились в Квинстаун ждать эмигрантское судно, которое должно было увезти Джона Бирна в Америку. Прогуливаясь по набережной, они увидели девушку, сидевшую на скамье и горько плакавшую, а перед ней стояли двое мужчин и ссорились друг с другом. Доран сказал: «Кажется, я понимаю, в чем дело. Тот мужчина — ее брат, а этот — ее возлюбленный, и брат отправляет ее в Америку, чтобы разлучить с возлюбленным. Как она плачет! Но думаю, я мог бы утешить ее сам». Вскоре возлюбленный и брат ушли, и Доран начал ходить взад-вперед перед ней, говоря: «Мягкая погода, мисс» или что-то в этом роде. Через некоторое время она ответила ему, и они втроем разговорились. Эмигрантское судно не приходило еще несколько дней; и они втроем очень невинно и счастливо катались на экипажах, осматривая все, что можно было увидеть. Когда наконец корабль пришел и Дорану пришлось признаться ей, что он не едет в Америку, она плакала по нему больше, чем по первому возлюбленному. Доран прошептал Бирну, когда тот поднимался на борт: «Что ж, Бирн, я не держу на тебя зла из-за нее, но не женись слишком рано».

Когда история дошла до этого места, дочь фермера насмешливо добавила: «Полагаю, ты сказал это ради блага Бирна, отец». Но старик настаивал, что сказал это ради блага Бирна; и продолжил рассказывать, как, получив письмо о помолвке Бирна с той девушкой, он написал ему тот же совет. Прошли годы, и он ничего не слышал; и хотя он был уже женат, он не мог не задаваться вопросом, что она делает. Наконец он отправился в Америку, чтобы узнать, и хотя спрашивал многих людей, вестей получить не смог. Прошло еще несколько лет, его жена умерла, он сам был уже в летах, богатый фермер, у которого было немало важных дел. Он нашел предлог в виде какого-то смутного дела, чтобы снова поехать в Америку и возобновить поиски. Однажды в вагоне поезда он разговорился с ирландцем и, как было у него заведено, расспрашивал его об эмигрантах из тех или иных мест, и наконец спросил: «Слышали ли вы когда-нибудь о дочери мельника из Иннис-Рата?» — и назвал имя женщины, которую искал. «О да, — сказал тот, — она замужем за моим другом, Джоном Макьюингом. Она живет на такой-то улице в Чикаго». Доран отправился в Чикаго и постучал в ее дверь. Она сама открыла дверь и была «ничуть не изменившейся». Он назвал ей свое настоящее имя, которое снова взял после смерти деда, и имя человека, которого встретил в поезде. Она не узнала его, но пригласила остаться на обед, сказав, что ее муж будет рад встретить любого, кто знал того его старого друга. Они говорили о многом, но, несмотря на все их разговоры, я не знаю почему, и, возможно, он сам не знал почему, он так и не сказал ей, кто он такой. За обедом он спросил ее о Бирне, она опустила голову на стол и заплакала, и плакала так, что он испугался, как бы ее муж не рассердился. Он побоялся спросить, что случилось с Бирном, и вскоре ушел, чтобы никогда больше ее не видеть.

Когда старик закончил рассказ, он сказал: «Расскажи это мистеру Йейтсу, он, может быть, напишет об этом стихотворение». Но дочь сказала: «О нет, отец. Никто не смог бы написать стихотворение о такой женщине». Увы! Я так и не написал этого стихотворения, возможно, потому, что мое собственное сердце, любившее Елену и всех прекрасных и ветреных женщин мира, было бы слишком уязвлено. Есть вещи, над которыми лучше не размышлять слишком много, вещи, для которых лучше всего подходят простые слова.

1902.

КОЛДУНЫ

В Ирландии мы мало слышим о темных силах, и встречаем тех, кто их видел, еще реже, ибо воображение народа скорее обращено к фантастическому и причудливому, а фантазия и причуда утратили бы ту свободу, которая является их дыханием жизни, если бы они соединили себя со злом или с добром. И все же мудрые придерживаются мнения, что где бы ни был человек, там же присутствуют и темные силы, готовые питаться его алчностью, не меньше, чем светлые существа, которые хранят свой мед в сотах его сердца, и сумеречные существа, которые порхают туда-сюда, и что они окружают его страстным и меланхоличным множеством. Они также полагают, что тот, кто в силу долгого желания или по воле случая при рождении обладает способностью проникать в их скрытую обитель, может увидеть их там — тех, кто когда-то был мужчинами или женщинами, полными ужасного неистовства, и тех, кто никогда не жил на земле, движущихся медленно и с более тонким коварством. Темные силы, говорят, цепляются за нас день и ночь, как летучие мыши за старое дерево; и то, что мы слышим о них не так много, объясняется лишь тем, что темные виды магии практиковались мало. Я действительно встречал в Ирландии очень немногих людей, которые пытаются общаться со злыми силами, и те немногие, кого я встречал, держат свои цели и практику в полном секрете от тех, среди кого живут. В основном это мелкие клерки и им подобные, и для своих занятий они встречаются в комнате, обитой черными занавесями. Они не пустили меня в эту комнату, но, обнаружив, что я не совсем невежествен в тайных науках, с радостью показали в другом месте, что они могут делать. «Приходите к нам, — сказал их предводитель, клерк на большой мукомольной мельнице, — и мы покажем вам духов, которые будут говорить с вами лицом к лицу, в обликах столь же плотных и тяжелых, как наши собственные».

Теперь я знаю лучше. Темные силы у нас есть гораздо больше, чем я думал, но не в такой степени, как у шотландцев, и все же я думаю, что воображение народа действительно сосредоточено главным образом на фантастическом и причудливом.

Я говорил о способности общаться в состоянии транса с ангельскими и фейри-существами — детьми дня и сумерек, — а он утверждал, что мы должны верить только в то, что можем видеть и чувствовать в нашем обычном повседневном состоянии ума. «Да, — сказал я, — я приду к вам», или что-то в этом роде; «но я не позволю себе войти в транс и поэтому узнаю, являются ли эти образы, о которых вы говорите, более доступными для осязания и чувств обычными органами чувств, чем те, о которых говорю я». Я не отрицал способность других существ принимать на себя одеяние смертной субстанции, но лишь то, что простые призывания, о которых он говорил, вряд ли способны на что-то большее, чем погружение ума в транс, и тем самым приведение его в присутствие сил дня, сумерек и тьмы.

«Но, — сказал он, — мы видели, как они двигают мебель туда-сюда, и они исполняют наши приказы, и помогают или вредят людям, которые ничего о них не знают». Я передаю не точные слова, но настолько точно, насколько могу, суть нашего разговора.

В назначенный вечер я пришел около восьми и застал предводителя, сидящего в полном одиночестве в почти полной темноте в маленькой задней комнате. Он был одет в черную мантию, похожую на одеяние инквизитора на старинном рисунке, которая не оставляла ничего видимым, кроме его глаз, смотревших через два маленьких круглых отверстия. На столе перед ним стояло медное блюдо с горящими травами, большая чаша, череп, покрытый нарисованными символами, два скрещенных кинжала и некие инструменты, по форме напоминающие жернова, которые использовались для управления стихийными силами каким-то способом, который я не выяснил. Я тоже надел черную мантию и помню, что она сидела не идеально и значительно мешала моим движениям. Затем колдун достал из корзины черного петуха и перерезал ему горло одним из кинжалов, позволив крови стечь в большую чашу. Он открыл книгу и начал призывание, которое определенно не было английским и имело глубокий гортанный звук. Прежде чем он закончил, вошел другой колдун, мужчина лет двадцати пяти, и, также надев черную мантию, сел по мою левую руку. Призывающий находился прямо передо мной, и вскоре я почувствовал, что его глаза, сверкавшие через маленькие отверстия в капюшоне, воздействуют на меня странным образом. Я изо всех сил боролся против их влияния, и у меня начала болеть голова. Призывание продолжалось, и первые несколько минут ничего не происходило. Затем призывающий встал и погасил свет в прихожей, чтобы ни один луч не проникал через щель под дверью. Теперь не было никакого света, кроме как от трав на медном блюде, и никакого звука, кроме глубокого гортанного бормотания призывания.

Вскоре человек слева от меня начал раскачиваться и воскликнул: «О боже! О боже!» Я спросил его, что его мучает, но он не знал, что произнес это. Через мгновение он сказал, что видит огромного змея, движущегося по комнате, и сильно разволновался. Я не видел ничего с определенной формой, но подумал, что вокруг меня формируются черные облака. Я почувствовал, что должен впасть в транс, если не буду бороться с этим, и что влияние, вызывающее этот транс, находится в разладе с самим собой, иными словами, оно злое. После борьбы я избавился от черных облаков и смог снова наблюдать своими обычными чувствами. Два колдуна теперь начали видеть черные и белые колонны, движущиеся по комнате, и, наконец, человека в монашеском одеянии, и они были сильно озадачены тем, что я тоже не вижу этих вещей, ибо для них они были столь же реальны, как стол перед ними. Призывающий, казалось, постепенно обретал силу, и я начал чувствовать, как будто поток тьмы изливается из него и концентрируется вокруг меня; и теперь я также заметил, что человек по мою левую руку впал в смертный транс. Последним великим усилием я разогнал черные облака; но, чувствуя, что это единственные образы, которые я увижу, не впадая в транс, и не питая к ним большой любви, я попросил зажечь свет и после необходимого экзорцизма вернулся в обычный мир.

Я сказал более могущественному из двух колдунов: «Что бы произошло, если бы один из ваших духов овладел мной?» «Вы бы вышли из этой комнаты, — ответил он, — с его характером, добавленным к вашему собственному». Я спросил о происхождении его колдовства, но узнал мало важного, кроме того, что он научился ему у своего отца. Больше он мне не сказал, ибо, по-видимому, дал обет молчания.

Несколько дней я не мог отделаться от ощущения, что вокруг меня бродят какие-то деформированные и гротескные фигуры. Светлые Силы всегда прекрасны и желанны, а Тусклые Силы — то прекрасны, то причудливо гротескны, но Темные Силы выражают свои неуравновешенные натуры в формах уродства и ужаса.

ДЬЯВОЛ

Моя старая женщина из Мейо однажды сказала мне, что что-то очень плохое спустилось по дороге и вошло в дом напротив, и хотя она не хотела говорить, что это было, я прекрасно знал. В другой раз она рассказала мне о двух своих подругах, к которым приставал тот, кого они считали дьяволом. Одна из них стояла у обочины дороги, когда он проезжал верхом и предложил ей сесть позади него и прокатиться. Когда она отказалась, он исчез. Другая была на дороге поздно ночью, ожидая своего парня, когда что-то, хлопая и перекатываясь, прилетело по дороге к ее ногам. Это было похоже на газету, и вскоре оно захлопало у нее перед лицом, и по размеру она поняла, что это «Айриш Таймс». Внезапно оно превратилось в молодого человека, который предложил ей пойти с ним погулять. Она отказалась, и он исчез.

Я знаю также одного старика на склонах Бен-Балбена, который обнаружил, что дьявол звонит в колокольчик под его кроватью, и он пошел, украл церковный колокол и вызвонил его прочь. Может быть, это, как и другие случаи, был вовсе не дьявол, а какой-нибудь бедный лесной дух, чьи раздвоенные копыта доставили ему неприятности.

СЧАСТЛИВЫЕ И НЕСЧАСТНЫЕ БОГОСЛОВЫ

I

Одна женщина из Мейо как-то сказала мне: «Я знала служанку, которая повесилась из любви к Богу. Она тосковала по священнику и своему обществу, и повесилась на перилах с помощью шарфа. Не успела она умереть, как стала белой, как лилия, а если бы это было убийство или самоубийство, она стала бы черной, как сажа. Ей дали христианское погребение, и священник сказал, что, как только она умерла, она оказалась с Господом. Так что все, что ты делаешь из любви к Богу, не имеет значения». Я не удивляюсь тому удовольствию, с которым она рассказывает эту историю, ибо она сама любит все святое с таким пылом, что слова об этом быстро слетают с ее уст. Она однажды сказала мне, что никогда не слышит описания чего-либо в проповеди, чего бы потом не видела своими глазами. Она описывала мне врата Чистилища, какими они предстали перед ее взором, но я ничего не помню из этого описания, кроме того, что она не видела страдающих душ, а только врата. Ее ум постоянно пребывает в том, что приятно и красиво. Однажды она спросила меня, какой месяц и какой цветок самые красивые. Когда я ответил, что не знаю, она сказала: «месяц май, из-за Девы, и ландыш, потому что он никогда не грешил, а вышел чистым из скал», а затем спросила: «в чем причина трех холодных месяцев зимы?» Я не знал даже этого, и тогда она сказала: «грех человека и месть Божья». Сам Христос был в ее глазах не только благословенным, но и совершенным во всех мужских пропорциях, настолько красота и святость идут рука об руку в ее мыслях. Он один из всех людей был ростом ровно шесть футов, все остальные — чуть больше или чуть меньше.

Религиозное общество, к которому она принадлежала.

Ее мысли и видения народа фейри тоже приятны и красивы, и я никогда не слышал, чтобы она называла их Падшими Ангелами. Это люди, подобные нам, только красивее, и много-много раз она подходила к окну, чтобы посмотреть, как они везут свои повозки по небу, повозка за повозкой длинной вереницей, или к двери, чтобы услышать, как они поют и танцуют в Рате. Поют они, кажется, в основном песню под названием «Далекий водопад», и хотя однажды они сбили ее с ног, она никогда не думает о них плохо. Она видела их чаще всего, когда служила в Кингс-Каунти, и однажды утром, совсем недавно, она сказала мне: «Вчера вечером я ждала хозяина, было четверть двенадцатого. Я услышала удар прямо по столу. “Ну, это Кингс-Каунти во всей красе”, — сказала я и смеялась до упаду. Это было предупреждение, что я засиделась допоздна. Они хотели, чтобы место осталось за ними». Я однажды рассказал ей о ком-то, кто увидел фейри и упал в обморок, и она сказала: «Это не мог быть фейри, а какая-то злая вещь, никто не может упасть в обморок от фейри. Это был демон. Я не испугалась, когда они чуть не выставили меня вместе с кроватью через крышу. Я не испугалась и тогда, когда вы были заняты работой, а я услышала, как что-то шлепает по лестнице, как угорь, и визжит. Оно подходило ко всем дверям. Оно не могло войти туда, где я была. Я бы отправила его через всю вселенную, как вспышку огня. У нас был один человек, отчаянный парень, и он одного из них приструнил. Он вышел встретить его на дороге, но, должно быть, знал нужные слова. Но фейри — лучшие соседи. Если ты делаешь им добро, они ответят тебе добром, но они не любят, когда ты встаешь у них на пути». В другой раз она сказала мне: «Они всегда добры к бедным».

II

Однако в одной деревне в Голуэе есть человек, который не видит ничего, кроме порока. Некоторые считают его очень святым, другие — немного помешанным, но некоторые его речи напоминают старые ирландские видения о Трех Мирах, которые, как предполагается, дали Данте план «Божественной комедии». Но я не могу представить, чтобы этот человек увидел Рай. Он особенно зол на народ фейри и описывает фавньи ноги, столь распространенные среди них, — ведь они действительно дети Пана, — чтобы доказать, что они дети Сатаны. Он не признает, что «они уносят женщин, хотя многие так говорят», но он уверен, что они «кишат вокруг нас, как песок морской, и искушают бедных смертных».

Он говорит: «Один священник, которого я знаю, смотрел на землю, как будто искал что-то, и голос сказал ему: “Если хочешь их увидеть, увидишь их вдоволь”, и глаза его открылись, и он увидел, что земля ими кишит. Поют они иногда, и танцуют, но все время у них раздвоенные копыта». И все же он был настолько пренебрежителен к нехристианским вещам, несмотря на все их танцы и пение, что думает: «Тебе стоит только приказать им уйти, и они уйдут. Однажды ночью, — говорит он, — возвращаясь из Кинвары и проходя мимо леса, я почувствовал, что кто-то едет рядом со мной, и я мог чувствовать лошадь, на которой он ехал, и то, как она поднимала ноги, но они не издают звука, как копыта лошади. Поэтому я остановился, обернулся и сказал очень громко: “Прочь!” — и он ушел и больше меня не беспокоил. И я знал человека, который умирал, и один из них пришел к нему на кровать, и он закричал на него: “Убирайся отсюда, неестественное животное!” — и он оставил его. Падшие ангелы они, и после падения Бог сказал: “Да будет Ад”, и он появился в одно мгновение». Старуха, сидевшая у огня, присоединилась к нему, когда он сказал это: «Боже спаси нас, жаль, что Он произнес это слово, и в тот день Ада могло бы и не быть», но провидец не обратил внимания на ее слова. Он продолжил: «А потом он спросил дьявола, что тот возьмет за души всех людей. И дьявол сказал, что ничто не удовлетворит его, кроме крови сына девственницы, так он получил это, и тогда врата Ада открылись». Он понимал эту историю, кажется, как будто это какая-то загадочная старая народная сказка.

«Я сам видел Ад. Однажды я увидел его в видении. Вокруг него была очень высокая стена, вся из металла, и арка, и прямая дорожка внутрь, прямо как та, что ведет в сад джентльмена, но края были окаймлены не самшитом, а раскаленным металлом. А внутри стены были поперечные дорожки, и я не уверен, что было справа, но слева было пять огромных печей, и они полны душ, удерживаемых там огромными цепями. Поэтому я резко повернул и ушел, а поворачивая, снова посмотрел на стену и не увидел ей конца».

«А в другой раз я видел Чистилище. Оно казалось ровным местом, без стен вокруг, но все оно было одним ярким пламенем, и в нем стояли души. И они страдают почти так же, как в Аду, только там нет с ними дьяволов, и у них есть надежда на Рай».

«И я услышал призыв оттуда: “Помоги мне выбраться отсюда!” И когда я посмотрел, это был человек, которого я знал по армии, ирландец, из этого графства, и я верю, что он потомок короля О’Коннора из Атенрая».

«Сначала я протянул руку, но потом закричал: “Я сгорю в пламени, прежде чем смогу подойти к тебе на три ярда”. Тогда он сказал: “Ну, помоги мне своими молитвами”, и я так и делаю».

«И отец Коннеллан говорит то же самое, помогать мертвым своими молитвами, а он очень умный человек, умеет произносить проповеди, и совершил много исцелений святой водой, которую привез из Лурда».

1902.

ПОСЛЕДНИЙ ГЛИМЕН

Майкл Моран родился около 1794 года недалеко от Блэк-Питтс, в Либертиз, Дублин, в Фэддл-Элли. Через две недели после рождения он ослеп от болезни и стал тем самым благословением для своих родителей, которые вскоре смогли отправить его рифмовать и просить милостыню на углах улиц и у мостов через Лиффи. Они вполне могли желать, чтобы их колчан был полон таких, как он, ибо, свободный от помех зрения, его ум стал совершенной эхо-камерой, где каждое движение дня и каждая перемена общественных страстей нашептывали себе рифму или причудливую поговорку. К тому времени, как он стал взрослым, он был признанным ректором всех балладников Либертиз. Мэдден, ткач, Керни, слепой скрипач из Уиклоу, Мартин из Мита, Макбрайд из бог весть откуда, и тот Макгрейн, который в более поздние дни, когда настоящего Морана уже не было, щеголял в чужих перьях, или, вернее, в чужих лохмотьях, и разглагольствовал, что никогда не было никакого Морана, кроме него, и многие другие, отдавали ему дань уважения и считали его главой всего их племени. Несмотря на свою слепость, он не испытывал трудностей в поиске жены, а скорее мог выбирать, ибо был именно той смесью оборванца и гения, которая дорога сердцу женщины, которая, возможно, потому, что сама совершенно консервативна, любит неожиданное, кривое, сбивающее с толку. Не было у него недостатка, несмотря на лохмотья, и во многих отличных вещах, ибо помнят, что он всегда любил соус из каперсов, доходя в своем честном негодовании по поводу его отсутствия однажды до того, что швырнул баранью ногу в жену. Впрочем, он был не очень-то примечателен на вид, в своем грубом фризовом пальто с пелериной и фестончатым краем, старых вельветовых брюках и больших грубых башмаках, с крепкой палкой, привязанной к запястью кожаным ремешком: и он стал бы прискорбным потрясением для глимена Макконглинна, если бы тот друг королей мог увидеть его в пророческом видении с каменного столба в Корке. И все же, хотя короткого плаща и кожаного кошелька больше не было, он был настоящим глименом, будучи одновременно поэтом, шутом и газетчиком народа. Утром, когда он заканчивал завтрак, жена или кто-то из соседей читал ему газету, и читал до тех пор, пока он не прерывал: «Хватит — у меня медитации»; и из этих медитаций рождался дневной запас шуток и рифм. У него под фризовым пальто было целое Средневековье.

Однако у него не было ненависти Макконглинна к Церкви и духовенству, ибо когда плоды его медитаций созревали плохо, или когда толпа требовала чего-то более солидного, он читал или пел метрическую сказку или балладу о святом, мученике или библейском приключении. Он вставал на углу улицы, и когда собиралась толпа, начинал примерно так (я копирую запись того, кто его знал): «Собирайтесь вокруг меня, мальчики, собирайтесь вокруг меня. Мальчики, я стою в луже? я стою в мокром?» На это несколько мальчиков кричали: «А, нет! не стоишь! ты на хорошем сухом месте. Продолжай про Св. Марию; продолжай про Моисея» — каждый просил свою любимую сказку. Тогда Моран, с подозрительным ерзаньем тела и хватанием за лохмотья, разражался: «Все мои закадычные друзья стали злословами»; и после финального «Если вы не бросите свои шуточки и развлечения, я оставлю кого-то из вас в дураках», в качестве предупреждения мальчишкам, начинал свое чтение, или, возможно, еще медлил, чтобы спросить: «Есть ли вокруг меня толпа? Есть ли вокруг меня какой-нибудь негодяй-еретик?» Самой известной из его религиозных сказок была «Св. Мария Египетская», длинная поэма чрезвычайной торжественности, сокращенная из гораздо более длинного произведения некоего епископа Койла. В ней рассказывалось, как распутная женщина из Египта по имени Мария последовала за паломниками в Иерусалим не с добрыми намерениями, а затем, раскаявшись, обнаружив, что сверхъестественное вмешательство не пускает ее в Храм, бежала в пустыню и провела остаток жизни в уединенном покаянии. Когда она была уже при смерти, Бог послал епископа Зосиму выслушать ее исповедь, дать ей последнее причастие и с помощью льва, которого Он также послал, вырыть ей могилу. Поэма имеет невыносимую каденцию восемнадцатого века, но была настолько популярна и ее так часто просили исполнить, что Морана вскоре прозвали Зосимой, и под этим именем его и помнят. У него также была собственная поэма под названием «Моисей», которая была немного ближе к поэзии, не будучи при этом очень близкой. Но он плохо переносил торжественность и вскоре спародировал свои собственные стихи в следующей оборванческой манере:

В земле Египетской, прилегающей к Нилу, дочь фараона пошла купаться со стилем. Она окунулась, затем вышла на берег, чтобы высушить свою королевскую шкуру, она побежала вдоль берега. Камыш споткнулся о нее, после чего она увидела улыбающегося младенца в охапке соломы. Она подняла его и сказала мягким акцентом: «Черт возьми, девочки, кто из вас владеет этим ребенком?»

Его юмористические рифмы, однако, чаще были остротами и насмешками за счет современников. Ему, например, доставляло удовольствие напоминать некоему сапожнику, известному как демонстрацией богатства, так и личной нечистоплотностью, о его незнатном происхождении в песне, от которой до нас дошла лишь первая строфа:

На грязном конце Грязного переулка жил грязный сапожник, Дик Маклейн; его жена была в правление старого короля крепкой храброй оранжевой торговкой. На Эссекском мосту она напрягала горло, и шесть пенсов за штуку была ее цена. Но Дикки носил совершенно новый сюртук, он попал в ряды йоменов. Он был фанатиком, как и его клан, и на улицах он дико пел: О Роли, толи, толи рейд, со своей старой клячей.

У него были неприятности разного рода и многочисленные самозванцы, с которыми приходилось сталкиваться и которых приходилось подавлять. Однажды назойливый полицейский арестовал его как бродягу, но был триумфально разгромлен под смех суда, когда Моран напомнил его чести о прецеденте, созданном Гомером, который также, заявил он, был поэтом, слепым человеком и нищим. По мере роста его славы ему пришлось столкнуться с более серьезной трудностью. Со всех сторон появились различные подражатели. Некий актер, например, заработал столько же гиней, сколько Моран шиллингов, имитируя его высказывания, его песни и его внешний вид на сцене. Однажды вечером этот актер ужинал с друзьями, когда возник спор о том, не переигрывает ли он в своей имитации. Договорились решить это обращением к толпе. Ставкой был ужин на сорок шиллингов в знаменитой кофейне. Актер занял позицию на Эссекском мосту, излюбленном месте Морана, и вскоре собрал небольшую толпу. Он едва закончил «В земле Египетской, прилегающей к Нилу», как подошел сам Моран, сопровождаемый другой толпой. Толпы встретились в большом возбуждении и смехе. «Добрые христиане, — закричал самозванец, — возможно ли, чтобы кто-то так издевался над бедным темным человеком?»

«Кто это? Это какой-то самозванец», — ответил Моран.

«Убирайся, негодяй! это ты самозванец. Не боишься ли ты, что свет небесный будет выбит из твоих глаз за насмешки над бедным темным человеком?»

«Святые и ангелы, неужели нет защиты от этого? Ты самый бесчеловечный негодяй, пытающийся лишить меня честного хлеба таким образом», — ответил бедный Моран.

«А ты, негодяй, не даешь мне продолжать прекрасную поэму. Христиане, ради милосердия, не прогоните ли вы этого человека? он пользуется моей темнотой».

Самозванец, видя, что он берет верх, поблагодарил людей за сочувствие и защиту и продолжил поэму, а Моран некоторое время слушал в ошеломленном молчании. Через некоторое время Моран снова запротестовал:

«Неужели никто из вас не может узнать меня? Разве вы не видите, что это я; а то — кто-то другой?»

«Прежде чем я смогу продолжить эту прекрасную историю, — прервал самозванец, — я призываю вас внести свои благотворительные пожертвования, чтобы помочь мне продолжить».

«Нет ли у тебя души для спасения, насмешник небес?» — закричал Моран, совершенно выйдя из себя от этой последней обиды. — «Ты хочешь грабить бедных, а также обманывать мир? О, разве была известна такая злоба?»

«Я оставляю на ваше усмотрение, друзья мои, — сказал самозванец, — дать настоящему темному человеку, которого вы все так хорошо знаете, и спасти меня от этого интригана», и с этими словами он собрал немного пенни и полпенни. Пока он это делал, Моран начал свою «Марию Египетскую», но возмущенная толпа, схватив его палку, собиралась избить его, когда они снова отступили, ошеломленные его поразительным сходством с самим собой. Самозванец теперь позвал их «просто дать ему схватить этого злодея, и он бы быстро дал ему знать, кто здесь самозванец!» Они подвели его к Морану, но вместо того, чтобы сцепиться с ним, он сунул ему в руку несколько шиллингов и, повернувшись к толпе, объяснил им, что он действительно всего лишь актер, и что он только что выиграл пари, и так удалился под бурные восторги, чтобы съесть выигранный ужин.

В апреле 1846 года священнику сообщили, что Майкл Моран умирает. Он нашел его на Патрик-стрит, 15 (ныне 14 1/2), на соломенной постели, в комнате, полной оборванных балладников, пришедших подбодрить его последние минуты. После его смерти балладники со множеством скрипок и тому подобным пришли снова и устроили ему отличные поминки, каждый добавляя к веселью все, что знал в виде ранна, сказки, старой поговорки или причудливой рифмы. Он прожил свой день, прочитал свои молитвы и исповедался, и почему бы им не проводить его сердечно? Похороны состоялись на следующий день. Хорошая компания его поклонников и друзей села в катафалк с гробом, ибо день был сырой и противный. Они не успели далеко уехать, как один из них выпалил: «Жестоко холодно, не так ли?» «Гарра», — ответил другой, — «мы все будем жесткими, как труп, когда доберемся до кладбища». «Плохая участь ему», — сказал третий; «хотел бы я, чтобы он продержался еще месяц, пока погода не станет приличной». Человек по имени Кэрролл тут же достал полпинты виски, и все они выпили за душу усопшего. К несчастью, однако, катафалк был перегружен, и они не доехали до кладбища, как пружина сломалась, а вместе с ней и бутылка.

Моран, должно быть, чувствовал себя странно и не на своем месте в том другом королевстве, в которое он входил, возможно, в то время, когда его друзья пили в его честь. Будем надеяться, что для него нашлась какая-то добрая средняя область, где он может созывать вокруг себя растрепанных ангелов с помощью какой-то новой и более ритмичной формы своего старого

Собирайтесь вокруг меня, мальчики, хотите ли вы собраться вокруг меня? И услышать, что я должен сказать, прежде чем старая Салли принесет мне мой хлеб и кувшин чая;

и бросать возмутительные остроты и насмешки в херувимов и серафимов. Возможно, он нашел и собрал, будучи оборванцем, Лилию Высокой Истины, Розу Далеко искомой Красоты, из-за отсутствия которой так много писателей Ирландии, знаменитых или забытых, были тщетны, как сдутая пена на берегу.

REGINA, REGINA PIGMEORUM, VENI

Однажды ночью мужчина средних лет, всю жизнь проживший вдали от шума кэбов, молодая девушка, его родственница, о которой говорили, что она достаточно прозорлива, чтобы уловить проблеск необъяснимых огней, движущихся по полям среди скота, и я прогуливались по далекому западному песчаному берегу. Мы говорили о Забывчивом Народе, как иногда называют народ фейри, и в разгар нашего разговора подошли к их примечательному месту обитания — неглубокой пещере среди черных скал, с ее отражением под ней на влажном морском песке. Я спросил девушку, видит ли она что-нибудь, ибо у меня было немало вопросов к Забывчивому Народу. Она замерла на несколько минут, и я увидел, что она погружается в своего рода транс наяву, в котором холодный морской бриз больше не беспокоил ее, а глухой гул моря не отвлекал ее внимания. Затем я громко выкрикнул имена великих фейри, и через мгновение или два она сказала, что слышит музыку глубоко внутри скал, а затем звук сбивчивого разговора и людей, топающих ногами, как будто аплодируя какому-то невидимому исполнителю. До этого мой другой друг ходил взад-вперед в нескольких ярдах, но теперь он прошел близко к нам и, проходя, внезапно сказал, что нас сейчас прервут, ибо он слышит смех детей где-то за скалами. Однако мы были совершенно одни. Духи этого места начали оказывать свое влияние и на него. Через мгновение его слова подтвердила девушка, сказав, что к музыке, сбивчивому разговору и шуму ног начали примешиваться взрывы смеха. Затем она увидела яркий свет, струящийся из пещеры, которая, казалось, стала намного глубже, и множество маленьких людей в разноцветных платьях, среди которых преобладал красный, танцующих под мелодию, которую она не узнала.

Народ и фейри в Ирландии иногда бывают такими же большими, как мы, иногда больше, а иногда, как мне говорили, около трех футов ростом. Старая женщина из Мейо, которую я так часто цитирую, думает, что это что-то в наших глазах заставляет их казаться большими или маленькими.

Затем я велел ей позвать королеву маленького народа, чтобы та пришла и поговорила с нами. Однако на ее приказ не последовало ответа. Поэтому я повторил слова вслух сам, и через мгновение из пещеры вышла очень красивая высокая женщина. Я тоже к этому времени впал в своего рода транс, в котором то, что мы называем нереальным, начало принимать властную реальность, и смог увидеть слабый блеск золотых украшений, призрачное цветение тусклых волос. Затем я велел девушке сказать этой высокой королеве, чтобы она построила своих последователей в соответствии с их естественными делениями, чтобы мы могли их увидеть. Я обнаружил, как и прежде, что мне пришлось повторить приказ самому. Существа затем вышли из пещеры и выстроились, если я правильно помню, в четыре группы. Одна из этих групп держала в руках ветви рябины, а у другой были ожерелья, сделанные, по-видимому, из чешуи змей, но их одежду я не могу вспомнить, ибо был совершенно поглощен этой сияющей женщиной. Я попросил ее сказать провидице, являются ли эти пещеры величайшими местами обитания фейри в округе. Ее губы шевельнулись, но ответ был неразборчив. Я велел провидице положить руку на грудь королевы, и после этого она услышала каждое слово совершенно отчетливо. Нет, это не величайшее место обитания фейри, ибо есть большее, немного дальше. Затем я спросил ее, правда ли, что она и ее народ уносят смертных, и если да, то помещают ли они другую душу на место той, которую забрали? «Мы меняем тела», — был ее ответ. «Рождается ли кто-нибудь из вас когда-нибудь в смертной жизни?» «Да». «Знаю ли я кого-то, кто был среди вашего народа до рождения?» «Знаете». «Кто они?» «Вам не положено знать». Затем я спросил, не являются ли она и ее народ «драматизациями наших настроений»? «Она не понимает, — сказал мой друг, — но говорит, что ее народ очень похож на людей и делает большинство вещей, которые делают люди». Я задавал ей другие вопросы, о ее природе и ее цели во вселенной, но, казалось, только озадачил ее. Наконец она, по-видимому, потеряла терпение, ибо написала для меня на песке — песке видения, а не скрипучем песке под нашими ногами — такое послание: «Будь осторожен и не пытайся узнать о нас слишком много». Видя, что я обидел ее, я поблагодарил ее за то, что она показала и рассказала, и позволил ей снова удалиться в свою пещеру. Через некоторое время девушка очнулась от транса, снова почувствовала холодный ветер мира и начала дрожать.

Я рассказываю об этих вещах настолько точно, насколько могу, не прибегая к теориям, которые могли бы исказить историю. Теории в лучшем случае — вещь никчемная, и большинство моих давно канули в Лету. Я люблю звук Врат Слоновой Кости, поворачивающихся на своих петлях, больше любой теории, и верю, что лишь тот, кто прошел через усыпанный розами порог, может уловить далекое мерцание Врат Рога. Возможно, всем нам было бы лучше, если бы мы просто воззвали, как астролог Лилли в Виндзорском лесу: «Regina, Regina Pigmeorum, Veni», и помнили вместе с ним, что Бог посещает Своих детей в сновидениях. Высокая, мерцающая королева, подойди ближе, и дай мне снова увидеть призрачный цветок твоих тусклых волос.

«И ПРЕКРАСНЫЕ, СВИРЕПЫЕ ЖЕНЩИНЫ»

Однажды знакомая мне женщина лицом к лицу столкнулась с героической красотой — той высшей красотой, которая, по словам Блейка, меньше всего меняется с юности до старости, красотой, которая исчезает из искусства с тех пор, как упадок, называемый нами прогрессом, заменил ее красотой сладострастной. Она стояла у окна, глядя на Нокнарею, где, как полагают, похоронена королева Мэв, когда увидела, как она мне рассказывала, «самую прекрасную женщину, какую вы когда-либо видели, идущую прямо с горы к ней». У женщины был меч на боку и кинжал, поднятый в руке; она была одета в белое, с обнаженными руками и ногами. Она выглядела «очень сильной, но не злой», то есть не жестокой. Старуха видела ирландского великана, и, «хотя он был статным мужчиной», он не шел ни в какое сравнение с этой женщиной, «ибо он был грузным и не мог ступать так по-солдатски»; «она была похожа на миссис...» — величественную даму из их округи, — «но у нее не было живота, она была стройной, широкоплечей и красивее всех, кого вы когда-либо видели; на вид ей было около тридцати». Старуха закрыла глаза руками, а когда открыла их, видение исчезло. Соседи «разозлились на нее», рассказывала она мне, потому что она не подождала, чтобы узнать, нет ли какого послания, ибо они были уверены, что это королева Мэв, которая часто является лоцманам. Я спросил старуху, видела ли она других, подобных королеве Мэв, и она ответила: «У некоторых из них волосы распущены, но выглядят они совсем иначе, как сонные дамы, которых видишь в газетах. Те, у кого волосы подобраны, похожи на эту. У других длинные белые платья, а у тех, что с подобранными волосами, платья короткие, так что видны ноги до самых икр». После тщательных расспросов я выяснил, что они носили нечто очень похожее на полусапожки; она продолжала: «Они выглядят статно и лихо, как мужчины, которых видишь скачущими на лошадях по двое-трое по склонам гор с позвякивающими мечами». Она снова и снова повторяла: «Сейчас нет такой расы, никто не сложен так прекрасно», или что-то в этом роде, а затем добавила: «Нынешняя королева[FN#7] — милая, приятная на вид женщина, но она не похожа на ту. Что заставляет меня так низко ценить нынешних дам, так это то, что я не вижу ни одной такой, какими они должны быть», имея в виду духов. «Когда я думаю о ней и о нынешних дамах, они кажутся мне маленькими детьми, бегающими вокруг и не знающими, как правильно одеться. Разве это дамы? Я бы вообще не назвала их женщинами». На днях мой друг расспрашивал старуху в работном доме в Голуэе о королеве Мэв, и ему сказали, что «королева Мэв была красива и одолела всех своих врагов с помощью ореховой палки, ибо орешник благословен и является лучшим оружием, какое только можно найти. С ним можно обойти весь мир», но в конце она стала «очень неприятной — о, очень неприятной. Лучше об этом не говорить. Лучше оставить это между книгой и читателем». Мой друг подумал, что старуха наслушалась сплетен о Фергусе, сыне Роя, и Мэв.

[FN#7] Королева Виктория.

А я сам однажды встретил на холмах Баррен молодого человека, который помнил старого поэта, слагавшего стихи на ирландском языке. По словам юноши, в молодости поэт встретил ту, что назвалась Мэв и сказала, что она королева «среди них», и спросила его, хочет ли он денег или удовольствий. Он ответил, что хочет удовольствий, и она дарила ему свою любовь некоторое время, а затем ушла от него, и с тех пор он был очень печален. Молодой человек часто слышал, как он пел сложенную им плачевную песнь, но мог вспомнить лишь то, что она была «очень печальной» и что он называл ее «красотой всех красот».

1902.

ЗАКОЛДОВАННЫЕ ЛЕСА

I

Прошлым летом, закончив дневную работу, я часто бродил по определенным просторным лесам, где нередко встречал старого крестьянина и беседовал с ним о его труде и о лесах. Пару раз со мной приходил друг, которому он открывал сердце охотнее, чем мне. Всю свою жизнь он провел, обрезая вяз, орешник, бирючину и граб вдоль тропинок, и много размышлял о естественных и сверхъестественных обитателях леса. Он слышал ежа — «grainne oge», как он его называет, — который «хрюкает, как христианин», и уверен, что тот ворует яблоки, катаясь под яблоней, пока к каждой его иголке не прилипнет по яблоку. Он также уверен, что у кошек, которых в лесу много, есть свой собственный язык — какой-то древнеирландский. Он говорит: «Кошки были змеями, и их превратили в кошек во время какого-то великого изменения в мире. Вот почему их трудно убить и почему опасно с ними связываться. Если разозлить кошку, она может оцарапать или укусить так, что отравит тебя, и это будет змеиный зуб». Иногда он думает, что они превращаются в диких кошек, и тогда на конце их хвостов вырастает коготь; но эти дикие кошки — не то же самое, что куницы, которые всегда водились в лесах. Лисы когда-то были ручными, как сейчас кошки, но они убежали и одичали. Он говорит обо всех диких существах, кроме белок — которых ненавидит, — с тем, что кажется нежным интересом, хотя порой его глаза блестят от удовольствия, когда он вспоминает, как в детстве заставлял ежей разворачиваться, подкладывая под них пучок горящей соломы.

Я не уверен, что он четко различает естественное и сверхъестественное. На днях он сказал мне, что лисы и кошки больше всего любят бывать в «ратах» и «лиссах» после наступления темноты; и он, безусловно, переходит от истории о лисе к истории о духе с меньшим изменением голоса, чем когда собирается говорить о кунице — редком нынче звере. Много лет назад он работал в саду, и однажды его положили спать в садовом домике, где на чердаке было полно яблок, и всю ночь он слышал, как люди гремят тарелками, ножами и вилками у него над головой. Однажды, во всяком случае, он видел в лесу неземное зрелище. Он говорит: «Как-то раз я рубил лес в Инчи, и около восьми часов утра, когда я пришел туда, я увидел девушку, собирающую орехи; ее каштановые волосы свисали на плечи, лицо было добрым и чистым, она была высокой, с непокрытой головой, а платье ее было не броским, а простым. Когда она почувствовала, что я приближаюсь, она собралась и исчезла, словно земля поглотила ее. Я последовал за ней и искал ее, но с того дня и до сих пор больше никогда не видел, никогда больше». Он использовал слово «чистый» так, как мы использовали бы слова «свежий» или «пригожий».

Другие тоже видели духов в Заколдованных лесах. Один рабочий рассказал нам о том, что видел его друг в той части лесов, которая называется Шанвалла, по имени какой-то старой деревни, существовавшей еще до того, как все заросло сорняками. Он сказал: «Однажды вечером я расстался с Лоуренсом Манганом во дворе, и он ушел по тропинке в Шанваллу, пожелав мне спокойной ночи. А через два часа он вернулся во двор и попросил меня зажечь свечу, которая была в конюшне. И он рассказал мне, что, когда он вошел в Шанваллу, маленький человечек ростом ему по колено, но с головой размером с человеческую, подошел к нему, увел его с тропинки, поводил кругами и, наконец, привел к известковой печи, после чего исчез и оставил его».

Одна женщина рассказала мне о зрелище, которое она и другие видели у глубокого омута в реке. Она сказала: «Я перешла через перелаз от часовни, а со мной и другие; вдруг налетел сильный порыв ветра, два дерева согнулись, сломались и упали в реку, а брызги воды взлетели до небес. И те, кто был со мной, видели много фигур, но я сама видела только одну, сидящую там на берегу, где упали деревья. На нем была темная одежда, и он был без головы».

Один человек рассказал мне, что однажды, когда он был мальчиком, он и другой мальчик пошли ловить лошадь на поле, полном валунов, кустов орешника, стелющегося можжевельника и скальных роз, там, где берег озера немного свободен от леса. Он сказал мальчику, который был с ним: «Держу пари на пуговицу, что если я брошу камешек в тот куст, он на нем задержится», имея в виду, что куст был таким густым, что камешек не смог бы пройти сквозь него. Он взял «камешек коровьего навоза», и как только тот ударился о куст, из него донеслась самая прекрасная музыка, какую только можно было услышать. Они убежали, а когда отошли на двести ярдов, оглянулись и увидели женщину в белом, ходившую вокруг куста. «Сначала она приняла форму женщины, а потом мужчины, и все ходила вокруг куста».

II

Я часто запутываюсь в спорах, более сложных, чем даже те тропинки в Инчи, о том, какова истинная природа привидений, но в другое время я говорю, как Сократ, когда ему изложили ученое мнение о нимфе Илисса: «Мне достаточно общего мнения». Я верю, когда я в настроении, что вся природа полна людей, которых мы не видим, и что некоторые из них уродливы или гротескны, некоторые злы или глупы, но очень многие прекрасны, как никто из тех, кого мы когда-либо видели, и что они недалеко, когда мы гуляем в приятных и тихих местах. Даже когда я был мальчиком, я никогда не мог гулять в лесу, не чувствуя, что в любой момент могу найти перед собой кого-то или что-то, что давно искал, не зная, что именно. И теперь я порой исследую каждый уголок какой-нибудь бедной рощи почти тревожными шагами, так глубоко это воображение овладело мной. Вы тоже, несомненно, встречаетесь с подобным воображением где-то, где бы ваши правящие звезды ни пожелали: Сатурн гонит вас в леса, или Луна, может быть, к кромке моря. Я ни за что не поверю, что в закате, где наши предки представляли мертвых, следующих за своим пастырем — солнцем, нет ничего, или что там лишь некое смутное присутствие, столь же неподвижное, как ничто. Если красота — не врата из сети, в которую мы были пойманы при рождении, она недолго будет красотой, и нам лучше сидеть дома у огня и откармливать ленивое тело или бегать туда-сюда в какой-нибудь глупой забаве, чем смотреть на самое прекрасное зрелище, которое когда-либо создавали свет и тень среди зеленых листьев. Я говорю себе, когда выбираюсь из этих зарослей споров, что они, несомненно, там, божественные люди, ибо только мы, лишенные простоты и мудрости, отрицали их, а простые люди всех времен и мудрецы древности видели их и даже говорили с ними. Они живут своей страстной жизнью недалеко, как я думаю, и мы будем среди них, когда умрем, если только сохраним наши натуры простыми и страстными. Может ли быть так, что смерть соединит нас со всей романтикой, и однажды мы будем сражаться с драконами среди синих холмов или придем к тому, чем является вся романтика

Предвестия, смешанные с образами
Человеческих злодеяний в лучшие времена, чем эти,

как думали старики в «Земном рае», когда были в хорошем настроении.

1902

ЧУДЕСНЫЕ СУЩЕСТВА

В Заколдованных лесах есть куницы, барсуки и лисы, но, несомненно, есть и более могущественные существа, и озеро скрывает то, чего не взять ни сетью, ни острогой. Эти существа — из расы белого оленя, который мелькает в легендах об Артуре, и злого кабана, убившего Диармуйда там, где Бен-Балбен встречается с морским ветром. Это волшебные существа надежды и страха, они из тех, кто летает, и из тех, кто следует по зарослям, что вокруг Врат Смерти. Один знакомый мне человек помнит, что его отец однажды ночью был в лесу Инчи, «где парни из Горта воровали прутья. Он сидел у стены, а рядом собака, и услышал, как что-то бежит от плотины Оубан, и ничего не видел, но звук его ног по земле был похож на звук ног оленя. И когда оно прошло мимо, собака забилась между ним и стеной и скребла ее, словно испугалась, но он все равно ничего не видел, только слышал звук копыт. Поэтому, когда оно прошло, он развернулся и пошел домой. В другой раз, — говорит человек, — мой отец рассказывал мне, что был в лодке на озере с двумя или тремя мужчинами из Горта, и у одного из них была острога для угря, и он вонзил ее в воду, и она ударила во что-то, и человек упал в обморок, и им пришлось нести его из лодки на берег, а когда он пришел в себя, то сказал, что то, во что он ударил, было похоже на теленка, но что бы это ни было, это была не рыба!» Мой друг убежден, что эти ужасные существа, столь обычные в озерах, были помещены туда в старые времена искусными чародеями, чтобы охранять врата мудрости. Он думает, что если бы мы отправили наши души в воду, мы сделали бы их одной субстанцией со странными настроениями экстаза и силы и, возможно, отправились бы на завоевание мира. Однако, полагает он, нам пришлось бы сначала встретить лицом к лицу и, возможно, низвергнуть странные образы, полные более мощной жизни, чем если бы они были действительно живыми. Может быть, мы будем смотреть на них без страха, когда перенесем последнее приключение, то есть смерть.

1902.

АРИСТОТЕЛЬ КНИЖНЫЙ

Друг, который может заставить лесоруба говорить охотнее, чем кто-либо другой, недавно ходил навестить его старую жену. Она живет в коттедже недалеко от края леса и так же полна старых преданий, как и ее муж. В этот раз она начала рассказывать о Гобане, легендарном каменщике, и его мудрости, но вскоре сказала: «Аристотель Книжный тоже был очень мудр и имел большой опыт, но разве пчелы не одолели его в конце концов? Он хотел узнать, как они упаковывают соты, и потратил лучшую часть двух недель, наблюдая за ними, но не мог увидеть, как они это делают. Тогда он сделал улей со стеклянной крышкой и накрыл их, думая, что увидит. Но когда он подошел и приложил глаза к стеклу, они все заклеили воском, так что оно стало черным, как горшок; и он остался таким же слепым, как и прежде. Он сказал, что никогда не был так посрамлен, как тогда. Они его в тот раз точно провели!»

1902.

СВИНЬИ БОГОВ

Несколько лет назад один мой друг рассказал мне о том, что случилось с ним, когда он был молодым человеком и был на учениях с фениями Коннахта. Их была полная повозка, и они ехали по склону холма, пока не добрались до тихого места. Они оставили повозку, поднялись выше на холм со своими винтовками и немного поупражнялись. Возвращаясь, они увидели очень тощую, длинноногую свинью старой ирландской породы, и свинья начала следовать за ними. Один из них в шутку крикнул, что это волшебная свинья, и все они побежали, чтобы поддержать шутку. Свинья тоже побежала, и вскоре, никто не знал как, этот притворный ужас стал настоящим, и они побежали, спасая свои жизни. Когда они добрались до повозки, они заставили лошадь скакать как можно быстрее, но свинья все равно следовала за ними. Тогда один из них поднял винтовку, чтобы выстрелить, но, посмотрев вдоль ствола, ничего не увидел. Вскоре они повернули за угол и вышли к деревне. Они рассказали жителям деревни, что случилось, и те взяли вилы, лопаты и тому подобное и пошли по дороге вместе с ними, чтобы прогнать свинью. Когда они повернули за угол, они ничего не нашли.

1902.

ГОЛОС

Однажды я шел по болотистой местности недалеко от леса Инчи, когда внезапно, всего на секунду, почувствовал эмоцию, которую, как я сказал себе, была корнем христианского мистицизма. Меня охватило чувство слабости, зависимости от великого личного Существа, где-то далеко, но в то же время близко. Никакие мои мысли не подготовили меня к этой эмоции, ибо я был поглощен Энгусом и Эдайн, и Маннананом, сыном моря. Той ночью я проснулся, лежа на спине, и услышал голос, говорящий надо мной: «Ни одна человеческая душа не похожа на другую, и поэтому любовь Бога к любой человеческой душе бесконечна, ибо никакая другая душа не может удовлетворить ту же потребность в Боге». Через несколько ночей я проснулся и увидел самых прекрасных людей, которых когда-либо видел. Молодой человек и молодая девушка, одетые в оливково-зеленые одежды, скроенные как древнегреческие, стояли у моей постели. Я посмотрел на девушку и заметил, что ее платье собрано у шеи в некое подобие цепочки или, возможно, в какую-то жесткую вышивку, изображающую листья плюща. Но что наполнило меня изумлением, так это чудесная мягкость ее лица. Сейчас таких лиц нет. Оно было прекрасно, как мало какие лица бывают прекрасны, но в нем не было, можно подумать, света, который есть в желании, или в надежде, или в страхе, или в размышлении. Оно было мирным, как лица животных, или как горные озера вечером, настолько мирным, что это было немного грустно. Я на мгновение подумал, что она может быть возлюбленной Энгуса, но как у этого затравленного, манящего, счастливого, бессмертного существа могло быть такое лицо? Несомненно, она была из детей Луны, но кто именно из них — я никогда не узнаю.

1902.

ПОХИТИТЕЛИ

Немного севернее города Слайго, на южной стороне Бен-Балбена, на несколько сотен футов выше равнины, есть маленький белый квадрат в известняке. Ни один смертный никогда не касался его рукой; ни одна овца или коза никогда не паслась рядом с ним. Нет на земле места более недоступного и немногих, окруженных таким благоговением у глубоко мыслящих людей. Это дверь в страну фейри. Посреди ночи она распахивается, и неземной отряд вырывается наружу. Всю ночь веселая толпа проносится туда-сюда по земле, невидимая для всех, если только, возможно, где-то в более чем обычно «добром» месте — Драмклиффе или Драмахире — головы «врачевателей фейри» в ночных колпаках не высовываются из дверей, чтобы увидеть, какие проказы творят «джентльмены». Для их натренированных глаз и ушей поля покрыты всадниками в красных шапках, а воздух полон пронзительных голосов — звук, похожий на свист, как записал древний шотландский провидец, и совершенно отличный от речи ангелов, которые «говорят много в горло, как ирландцы», как мудро заметил астролог Лилли. Если в округе есть новорожденный ребенок или новобрачная, «врачеватели» в ночных колпаках будут всматриваться с особым вниманием, ибо неземной отряд не всегда возвращается с пустыми руками. Иногда новобрачная или новорожденный уходят с ними в их горы; дверь захлопывается, и новорожденный или новобрачная отныне живут в бескровной стране Фейри; достаточно счастливые, но обреченные растаять на Страшном суде, как яркий пар, ибо душа не может жить без печали. Через эту дверь из белого камня и другие двери той земли, где geabheadh tu an sonas aer pighin («можно купить счастье за пенни»), прошли короли, королевы и принцы, но так сильно угасла сила Фейри, что в этих моих печальных хрониках нет никого, кроме крестьян.

Где-то в начале прошлого века на западном углу Маркет-стрит в Слайго, там, где сейчас мясная лавка, появился не дворец, как в «Ламии» Китса, а аптека, которой управлял некий необъяснимый доктор Опендон. Откуда он пришел, никто никогда не знал. В те дни в Слайго жила женщина по фамилии Ормсби, чей муж таинственно заболел. Врачи ничего не могли с ним сделать. Вроде бы ничего плохого с ним не было, но он становился все слабее и слабее. Жена отправилась к доктору Опендону. Ее проводили в аптечную гостиную. Черная кошка сидела прямо перед огнем. У нее было время только заметить, что сервант завален фруктами, и сказать себе: «Фрукты должны быть полезны, раз у доктора их так много», прежде чем вошел доктор Опендон. Он был одет во все черное, так же как и кошка, а его жена шла за ним, тоже одетая в черное. Она дала ему гинею и получила взамен маленький пузырек. Ее муж в тот раз поправился. Тем временем черный доктор вылечил многих людей; но однажды богатый пациент умер, и кошка, жена и доктор исчезли на следующую ночь. Через год муж Ормсби снова заболел. Он был красивым мужчиной, и жена была уверена, что «джентльмены» положили на него глаз. Она пошла и вызвала «врачевателя фейри» из Кэрнсфута. Как только он выслушал ее рассказ, он зашел за заднюю дверь и начал бормотать, бормотать, бормотать — творить заклинания. Ее муж поправился и в этот раз. Но через некоторое время он снова заболел, в роковой третий раз, и она снова отправилась в Кэрнсфут, и врачеватель фейри вышел за свою заднюю дверь и начал бормотать, но вскоре вернулся и сказал ей, что это бесполезно — ее муж умрет; и, конечно же, мужчина умер, и с тех пор, когда она говорила о нем, миссис Ормсби качала головой, говоря, что хорошо знает, где он, и это не рай, не ад и не чистилище. Вероятно, она верила, что вместо него оставили полено, но так заколдованное, что оно казалось мертвым телом ее мужа.

Она сама теперь мертва, но многие до сих пор помнят ее. Она была, я полагаю, некоторое время служанкой или своего рода пенсионеркой у некоторых моих родственников.

Иногда тем, кого унесли, позволяют спустя много лет — обычно семь — последний раз взглянуть на своих друзей. Много лет назад женщина внезапно исчезла из сада в Слайго, где гуляла с мужем. Когда ее сын, который тогда был младенцем, вырос, он каким-то образом, не передаваемым словами, получил весть, что его мать околдована фейри и заточена на время в доме в Глазго, и тоскует по встрече с ним. Глазго в те времена парусных судов казался крестьянскому уму почти краем известного мира, но он, будучи послушным сыном, отправился в путь. Долго он бродил по улицам Глазго; наконец, в подвале он увидел свою мать за работой. Она была счастлива, сказала она, и у нее была самая лучшая еда, и не хочет ли он поесть? И с этими словами она разложила на столе всякую еду; но он, хорошо зная, что она пытается наложить на него чары, дав ему пищу фейри, чтобы удержать его с собой, отказался и вернулся домой к своим в Слайго.

Милях в пяти к югу от Слайго находится мрачный, окаймленный деревьями пруд, большое место сбора водоплавающих птиц, называемый из-за своей формы Сердечным озером. В нем обитают более странные существа, чем цапля, бекас или дикая утка. Из этого озера, как и из белого квадратного камня в Бен-Балбене, выходит неземной отряд. Однажды люди начали осушать его; внезапно один из них закричал, что видит свой дом в огне. Они обернулись, и каждый человек там увидел, что его собственный коттедж горит. Они поспешили домой, чтобы обнаружить, что это лишь чары фейри. До сих пор на берегу озера показывают полувырытую траншею — знак их нечестия. Недалеко от этого озера я услышал прекрасную и печальную историю о похищении фейри. Я услышал ее от маленькой старушки в белом чепце, которая напевает себе под нос по-гэльски и переступает с ноги на ногу, словно вспоминая танцы своей юности.

Молодой человек, идущий в сумерках к дому своей только что обвенчанной невесты, встретил по дороге веселую компанию, а с ними и свою невесту. Это были фейри, и они украли ее в жены для предводителя своей группы. Ему они казались лишь компанией веселых смертных. Его невеста, увидев свою старую любовь, приветствовала его, но очень боялась, как бы он не съел пищу фейри и не был околдован из мира земного в ту бескровную тусклую страну, поэтому она усадила его играть в карты с тремя из кавалькады; и он играл, ничего не осознавая, пока не увидел, как предводитель группы уносит его невесту на руках. Он немедленно вскочил и понял, что это фейри; ибо медленно вся эта веселая компания растаяла в тени и ночи. Он поспешил к дому своей возлюбленной. Когда он приблизился, до него донесся плач плакальщиц. Она умерла незадолго до его прихода. Какой-то безвестный гэльский поэт превратил это в забытую балладу, странные стихи из которой моя подруга в белом чепце помнила и спела для меня.

Иногда слышишь о похищенных людях, действующих как добрые гении для живых, как в этой истории, услышанной также у заколдованного пруда, о Джоне Кирване из Касл-Хэкета. Кирваны[FN#8] — семья, о которой много говорят в крестьянских историях и которую считают потомками человека и духа. Они всегда славились красотой, и я читал, что мать нынешнего лорда Клонкерри была из их рода.

[FN#8] С тех пор я слышал, что это были не Кирваны, а их предшественники в Касл-Хэкете, Хэкеты, кажется, которые происходили от человека и духа и были известны своей красотой. Я полагаю, что мать лорда Клонкерри происходила из Хэкетов. Вполне может быть, что во всех этих историях имя Кирван заняло место более старого имени. Легенда смешивает все в своем котле.

Джон Кирван был большим любителем скачек и однажды прибыл в Ливерпуль с прекрасной лошадью, собираясь участвовать в скачках где-то в центральной Англии. В тот вечер, когда он гулял по докам, к нему подошел мальчишка и спросил, где он ставит свою лошадь. В таком-то месте, ответил он. «Не ставь ее туда, — сказал мальчишка, — эта конюшня сегодня ночью сгорит». Он ответил, что переведет лошадь в другое место, и, конечно же, конюшня сгорела. На следующий день мальчик пришел и попросил в награду быть его жокеем в предстоящей скачке, а затем исчез. Настало время скачек. В последний момент мальчик подбежал и вскочил в седло, сказав: «Если я ударю его хлыстом левой рукой, я проиграю, но если правой — ставь все, что у тебя есть». Ибо, сказал Пэдди Флинн, который рассказал мне эту историю, «левая рука ни на что не годится. Я мог бы продолжать креститься ею и все такое, прийти на Рождество, а Банши или кто-то подобный не обратил бы на это больше внимания, чем если бы это была метла». Что ж, мальчишка ударил лошадь правой рукой, и Джон Кирван обошел всех. Когда скачка закончилась, «Что я могу сделать для тебя теперь?» — сказал он. «Ничего, кроме этого, — сказал мальчик: — у моей матери есть коттедж на твоей земле — они украли меня из колыбели. Будь добр к ней, Джон Кирван, и куда бы ни пошли твои лошади, я буду следить, чтобы с ними не случилось беды; но ты больше никогда меня не увидишь». С этими словами он превратился в воздух и исчез.

Иногда похищают животных — по-видимому, утонувших животных чаще других. В Клэрморрисе, Голуэй, рассказывал мне Пэдди Флинн, жила бедная вдова с одной коровой и теленком. Корова упала в реку и была унесена течением. Там был человек, который пошел к рыжеволосой женщине — ибо такие считаются мудрыми в этих делах, — и она велела ему отвести теленка к краю реки, спрятаться и наблюдать. Он сделал так, как она велела, и с наступлением вечера теленок начал мычать, а через некоторое время корова подошла к краю реки и начала кормить его. Тогда, как ему было сказано, он схватил корову за хвост. Они помчались с огромной скоростью через изгороди и канавы, пока не добрались до «королевства» (название для маленьких круглых канав, обычно называемых ратами или фортами, которыми покрыта Ирландия со времен язычества). Там он увидел идущими или сидящими всех людей, которые умерли из его деревни в его время. Женщина сидела на краю с ребенком на коленях и крикнула ему, чтобы он помнил то, что сказала рыжеволосая женщина, и он вспомнил, что она говорила: «Пусти корове кровь». Он вонзил нож в корову и пустил кровь. Это разрушило чары, и он смог повернуть ее домой. «Не забудь путы, — сказала женщина с ребенком на коленях, — возьми внутренние». На кусте было трое пут; он взял одни, и корова была благополучно пригнана домой к вдове.

Едва ли найдется долина или склон горы, где люди не могли бы рассказать вам о ком-то, похищенном из их среды. В двух или трех милях от Сердечного озера живет старуха, которую похитили в юности. Через семь лет ее вернули домой по той или иной причине, но у нее не осталось пальцев на ногах. Она их отплясала. Многих рядом с дверью из белого камня в Бен-Балбене похитили.

Гораздо легче быть разумным в городах, чем во многих сельских местах, о которых я мог бы вам рассказать. Когда идешь по этим серым дорогам вечером мимо благоухающих кустов бузины у белых коттеджей, наблюдая, как неясные горы собирают облака на своих вершинах, слишком легко обнаруживаешь за тонкой паутинной завесой чувств тех существ, гоблинов, спешащих от двери из белого квадратного камня на севере или от Сердечного озера на юге.

НЕУТОМИМЫЕ

Одна из великих бед жизни в том, что мы не можем испытывать никаких не смешанных эмоций. В нашем враге всегда есть что-то, что нам нравится, а в возлюбленной — что-то, что нам не нравится. Именно эта запутанность настроений делает нас старыми, морщит наши лбы и углубляет складки вокруг глаз. Если бы мы могли любить и ненавидеть с таким же добрым сердцем, как фейри, мы могли бы стать долгожителями, как они. Но до того дня их неутомимые радости и печали всегда будут составлять половину их очарования. Любовь у них никогда не устает, и круги звезд не могут утомить их танцующие ноги. Крестьяне Донегола помнят об этом, когда склоняются над лопатой или сидят, полные тяжести полей, у плиты с наступлением ночи, и рассказывают об этом истории, чтобы это не было забыто. Не так давно, говорят они, два фейри, маленькие существа, одно похожее на юношу, другое на девушку, пришли в дом фермера и провели ночь, подметая очаг и наводя порядок. На следующую ночь они пришли снова, и пока фермера не было, перенесли всю мебель наверх в одну комнату и, расставив ее вдоль стен, для пущего величия, кажется, начали танцевать. Они танцевали и танцевали, проходили дни за днями, и вся округа приходила посмотреть на них, но их ноги никогда не уставали. Фермер не осмеливался жить дома все это время; и через три месяца он решил больше этого не терпеть, пошел и сказал им, что идет священник. Маленькие существа, услышав это, вернулись в свою страну, и там их радость продлится столько, сколько коричневые кончики камыша, говорят люди, а это до тех пор, пока Бог не сожжет мир поцелуем.

Но не только фейри знают неутомимые дни, ибо были мужчины и женщины, которые, попав под их чары, обрели, возможно, по праву своих данных Богом душ, даже большее, чем у фейри, изобилие жизни и чувств. Кажется, что когда смертные оказывались среди тех бедных счастливых листьев Неувядающей Розы Красоты, гонимых туда-сюда ветрами, что пробудили звезды, тусклое королевство признавало их право по рождению, возможно, немного печально, и давало им лучшее из того, что имело. Такая смертная родилась давным-давно в деревне на юге Ирландии. Она спала в колыбели, и ее мать сидела рядом, качая ее, когда вошла женщина из Сидов (фейри) и сказала, что ребенок избран в невесты принцу тусклого королевства, но так как его жене никак нельзя стареть и умирать, пока он еще в первом пылу своей любви, она будет одарена жизнью фейри. Мать должна была взять горящее полено из огня и закопать его в саду, и ее ребенок будет жить, пока оно не сгорит. Мать закопала полено, и ребенок вырос, стал красавицей и вышел замуж за принца фейри, который приходил к ней с наступлением ночи. Через семьсот лет принц умер, и другой принц стал править вместо него и, в свою очередь, женился на прекрасной крестьянской девушке; и через семьсот лет он тоже умер, и другой принц и другой муж пришли на его место, и так далее, пока у нее не было семь мужей. Наконец, однажды священник прихода зашел к ней и сказал, что она — позор для всей округи со своими семью мужьями и долгой жизнью. Она очень сожалела, сказала она, но она не виновата, и тогда она рассказала ему о полене, и он пошел прямо на улицу и копал, пока не нашел его, а потом они сожгли его, и она умерла, и была похоронена как христианка, и все были довольны. Такой смертной была и Клут-на-баре[FN#9], которая обошла весь мир в поисках озера, достаточно глубокого, чтобы утопить свою жизнь фейри, от которой она устала, прыгая с холма на озеро и с озера на холм, и воздвигая груду камней везде, где ступали ее ноги, пока наконец не нашла самую глубокую воду в мире в маленьком Лох-Иа, на вершине Птичьей горы в Слайго.

[FN#9] Несомненно, Клут-на-баре должна быть Кайлех Баре, что означало бы Старуха Баре. Баре, или Бере, или Вера, или Дера, или Дхера была очень известной особой, возможно, самой матерью Богов. Мой друг нашел ее, как он думает, часто посещающей Лох-Лит, или Серое озеро на горе Фьюс. Возможно, Лох-Иа — это мое ослышание или неправильное произношение рассказчика Лох-Лит, ибо существует много Лох-Литов.

Два маленьких существа могут продолжать танцевать, а женщина с поленом и Клут-на-баре спать в мире, ибо они знали безудержную ненависть и не смешанную любовь и никогда не утомляли себя «да» и «нет» и не запутывали свои ноги в печальной сети «может быть» и «возможно». Великие ветры пришли и забрали их в себя.

ЗЕМЛЯ, ОГОНЬ И ВОДА

Какой-то французский писатель, которого я читал в детстве, сказал, что пустыня вошла в сердце евреев во время их странствий и сделала их такими, какие они есть. Я не могу вспомнить, каким аргументом он доказал, что они до сих пор являются неразрушимыми детьми земли, но вполне может быть, что у стихий есть свои дети. Если бы мы лучше знали огнепоклонников, мы могли бы обнаружить, что их столетия благочестивого соблюдения были вознаграждены и что огонь дал им немного своей природы; и я уверен, что вода, вода морей, озер, тумана и дождя, почти создала ирландцев по своему образу. Образы постоянно формируются в наших умах, как будто они отражаются в каком-то омуте. В старые времена мы предавались мифологии и видели Богов повсюду. Мы говорили с ними лицом к лицу, и историй об этом общении так много, что, я думаю, они превосходят все подобные истории всей остальной Европы. Даже сегодня наши сельские жители говорят с мертвыми и с теми, кто, возможно, никогда не умирал в нашем понимании смерти; и даже наши образованные люди без особого труда переходят в состояние покоя, которое является состоянием видения. Мы можем сделать наш ум похожим на тихую воду, чтобы существа собирались вокруг нас, чтобы они могли увидеть, может быть, свои собственные образы и так жить на мгновение более ясной, возможно, даже более свирепой жизнью благодаря нашему покою. Разве мудрый Порфирий не думал, что все души рождаются из-за воды и что «даже порождение образов в уме происходит от воды»?

1902.

СТАРЫЙ ГОРОД

Однажды ночью, лет пятнадцать назад, я попал под то, что казалось властью фейри.

Я пошел с молодым человеком и его сестрой — моими друзьями и родственниками — чтобы собрать истории у старого крестьянина; и мы возвращались домой, обсуждая то, что он нам рассказал. Было темно, наше воображение было возбуждено его рассказами о привидениях, и это могло привести нас, сами того не зная, к порогу между сном и явью, где сфинксы и химеры сидят с открытыми глазами и где всегда слышны ропот и шепот. Я не могу думать, что то, что мы видели, было воображением бодрствующего разума. Мы подошли к деревьям, которые делали дорогу очень темной, когда девушка увидела яркий свет, медленно движущийся через дорогу. Ее брат и я ничего не видели и не видели ничего, пока не прошли около получаса вдоль края реки и вниз по узкой тропинке к полям, где была разрушенная церковь, покрытая плющом, и фундаменты того, что называлось «Старым городом», который, как говорили, был сожжен во времена Кромвеля. Мы стояли несколько минут, насколько я помню, глядя на поля, полные камней, ежевики и кустов бузины, когда я увидел маленький яркий свет на горизонте, как казалось, медленно поднимающийся к небу; затем мы увидели другие слабые огни на минуту или две, и, наконец, яркое пламя, похожее на пламя факела, быстро движущееся над рекой. Мы видели все это как во сне, и все это кажется таким нереальным, что я никогда не писал об этом до сих пор и почти никогда не говорил, и даже когда думал, из-за какого-то неразумного импульса избегал придавать этому вес в споре. Возможно, я чувствовал, что мои воспоминания о вещах, увиденных, когда чувство реальности было ослаблено, должны быть недостоверными. Несколько месяцев назад, однако, я обсудил это с двумя моими друзьями и сравнил их несколько скудные воспоминания со своими. Это чувство нереальности было тем более удивительным, что на следующий день я услышал звуки, столь же необъяснимые, как и те огни, и без всякого чувства нереальности, и я помню их с полной отчетливостью и уверенностью. Девушка сидела и читала под большим старомодным зеркалом, а я читал и писал в паре ярдов от нее, когда услышал звук, как будто горсть гороха была брошена в зеркало, и пока я смотрел на него, я услышал звук снова, и вскоре, когда я был один в комнате, я услышал звук, как будто что-то гораздо большее, чем горошина, ударилось о панель рядом с моей головой. А после этого несколько дней были другие зрелища и звуки, не мне, а девушке, ее брату и слугам. Был ли это яркий свет, были ли это огненные буквы, которые исчезали, прежде чем их можно было прочитать, был ли это тяжелый шаг, движущийся по кажущемуся пустым дому. Задается вопросом, последовали ли за нами из руин старого города существа, которые, как верят сельские жители, живут везде, где люди жили в прежние времена? или они пришли с берегов реки у деревьев, где на мгновение сиял первый свет?

1902.

ЧЕЛОВЕК И ЕГО САПОГИ

В Донеголе был один скептик, который не хотел слышать о призраках или шиогах, и в Донеголе был дом, который был населен привидениями, сколько человек себя помнил, и это история о том, как дом одержал верх над человеком. Человек вошел в дом, разжег огонь в комнате под той, что была с привидениями, снял сапоги, поставил их на очаг, вытянул ноги и согрелся. Некоторое время он преуспевал в своем неверии; но вскоре после того, как наступила ночь и все стало очень темно, один из его сапог начал двигаться. Он поднялся с пола и сделал своего рода медленный прыжок к двери, а затем другой сапог сделал то же самое, и после этого первый сапог снова прыгнул. И тут его осенило, что невидимое существо забралось в его сапоги и теперь уходит в них. Когда сапоги достигли двери, они медленно поднялись наверх, и затем человек услышал, как они топают, топают по комнате с привидениями над его головой. Прошло несколько минут, и он снова услышал их на лестнице, а после этого в коридоре снаружи, и затем один из них вошел в дверь, а другой прыгнул мимо него и тоже вошел. Они прыгали к нему, а затем один поднялся и ударил его, а потом другой ударил его, и снова первый ударил его, и так далее, пока они не выгнали его из комнаты, а затем и из дома. Таким образом, он был вышвырнут собственными сапогами, и Донегол отомстил своему скептику. Не записано, было ли невидимое существо призраком или одним из Сидов, но фантастический характер мести похож на работу Сидов, которые живут в самом сердце фантазии.

ТРУС

Однажды я был в доме моего друга, крепкого фермера, который живет за Бен-Балбеном и горой Коупа, и встретил там молодого парня, который, казалось, не нравился двум дочерям. Я спросил, почему они его не любят, и мне сказали, что он трус. Это заинтересовало меня, ибо некоторые, кого суровые дети природы считают трусами, — это лишь мужчины и женщины с нервной системой, слишком тонко устроенной для их жизни и работы. Я посмотрел на парня; но нет, это розово-белое лицо и сильное тело не имели ничего от чрезмерной чувствительности. Через некоторое время он рассказал мне свою историю. Он жил дикой и безрассудной жизнью, пока однажды, два года назад, возвращаясь домой поздно ночью, внезапно не почувствовал, что погружается, так сказать, в призрачный мир. На мгновение он увидел лицо умершего брата, возникшее перед ним, а затем повернулся и побежал. Он не останавливался, пока не добежал до коттеджа почти в миле от дороги. Он с такой силой бросился на дверь, что сломал толстый деревянный засов и упал на пол. С того дня он оставил свою дикую жизнь, но стал безнадежным трусом. Ничто не могло заставить его посмотреть, ни днем, ни ночью, на то место, где он видел лицо, и он часто делал двухмильный крюк, чтобы избежать его; и, сказал он, «самая красивая девушка в округе» не могла убедить его проводить ее домой после вечеринки, если он был один. Он боялся всего, ибо посмотрел на лицо, которое никто не может увидеть, не изменившись — невообразимое лицо духа.

ТРИ О’БЕРНА И ЗЛЫЕ ФЕЙРИ

В том сумрачном царстве великое изобилие всяких дивных вещей. Там больше любви, чем на земле; там больше танцев, чем на земле; и там больше сокровищ, чем на земле. Быть может, в начале мир был создан, чтобы исполнить желания человека, но теперь он состарился и пришел в упадок. Стоит ли удивляться, что мы пытаемся украсть сокровища того иного царства!

Один мой знакомый как-то раз был в деревне неподалеку от Слив-Лиг. Однажды он бродил вокруг рата под названием «Кашел-Нор». В рат вошел человек с изможденным лицом, всклокоченными волосами и в лохмотьях и принялся копать. Мой знакомый обратился к крестьянину, работавшему поблизости, и спросил, кто этот человек. «Это третий О’Берн», — был ответ. Через несколько дней он узнал эту историю: в языческие времена в рате было зарыто великое множество сокровищ, и охранять их поставили злых фейри; но когда-нибудь они должны были быть найдены и отойти семье О’Бернов. До того дня трое О’Бернов должны были найти их и умереть. Двое уже сделали это. Первый копал и копал, пока наконец не увидел каменный гроб, в котором они лежали, но тут же нечто, похожее на огромную косматую собаку, спустилось с горы и разорвало его на куски. На следующее утро сокровища снова ушли глубоко в землю. Пришел второй О’Берн, копал и копал, пока не нашел ларец, поднял крышку и увидел сияющее внутри золото. В следующее мгновение он увидел нечто ужасное, лишился рассудка и вскоре умер. Сокровища снова исчезли из виду. Сейчас копает третий О’Берн. Он верит, что умрет какой-то страшной смертью, как только найдет сокровища, но заклятие будет снято, и семья О’Бернов снова станет богатой, как в былые времена.

Один местный крестьянин однажды видел эти сокровища. Он нашел на траве заячью берцовую кость. Поднял ее, в ней оказалась дырка; он посмотрел в эту дырку и увидел золото, грудами лежащее под землей. Он поспешил домой за заступом, но когда снова пришел к рату, то не смог найти то место, где видел их.

ДРАМКЛИФ И РОССЕС

Драмклиф и Россес были, есть и всегда будут, дай Бог, местами неземных явлений. Я жил рядом с ними и в них самих, раз за разом, и так собрал немало крупиц преданий о фейри. Драмклиф — это широкая зеленая долина, лежащая у подножия Бен-Балбена, горы, в склоне которой с наступлением темноты отворяется квадратная белая дверь, чтобы выпустить на волю всадников-фейри. Сам великий святой Колумба, строитель многих старинных руин в долине, в один памятный день взошел на горы, чтобы молитвами приблизиться к небесам. Россес — это небольшая песчаная равнина, разделяющая море, покрытая короткой травой, словно зеленый скатерть, и лежащая в пене посредине между увенчанной курганом Нокнареей и «Бен-Балбеном, славным своими ястребами»:

Но будь не Бен-Балбен и Нокнарея, / Погибло б немало бедных моряков,

как говорится в стишке.

На северном углу Россеса есть небольшой мыс из песка, камней и травы: печальное, заколдованное место. Ни один разумный крестьянин не станет спать под его низким утесом, ибо тот, кто здесь уснет, может проснуться «глупым», так как «добрый народ» унес его душу. Нет более короткого пути в сумрачное царство, чем этот мыс, где водятся ржанки, ибо там, теперь скрытая и засыпанная песчаными холмами, уходит вглубь длинная пещера, «полная золота и серебра, с прекраснейшими гостиными и залами». Однажды, до того как ее занесло песком, туда забрела собака, и было слышно, как она беспомощно визжит глубоко под землей в форте далеко в глубине суши. Эти форты, или раты, построенные еще до начала современной истории, покрывают весь Россес и весь Колумкилл. В том, где визжала собака, как и в большинстве других, посредине есть подземная камера в форме улья. Однажды, когда я там копался, необычайно умный и «читающий» крестьянин, который пришел со мной и ждал снаружи, опустился на колени у входа и прошептал робким голосом: «С вами все в порядке, сэр?» Я пробыл под землей некоторое время, и он испугался, что меня унесли, как ту собаку.

Неудивительно, что он испугался, ибо форт давно окружен дурными слухами. Он находится на гребне небольшого холма, на северном склоне которого стоит несколько заброшенных хижин. Однажды ночью молодой сын фермера вышел из одной из них, увидел, что форт весь в огне, и побежал к нему, но «чары» пали на него, и он вскочил на изгородь, сидя верхом, и начал бить ее палкой, воображая, что изгородь — это лошадь, и что всю ночь напролет он совершает чудесную поездку по стране. Утром он все еще бил свою изгородь, и его отнесли домой, где он оставался простаком три года, прежде чем пришел в себя. Чуть позже один фермер попытался сровнять форт с землей. Его коровы и лошади подохли, на него обрушились всяческие беды, и в конце концов его самого привели домой, и он остался калекой, «сидя у огня с головой на коленях до самого дня своей смерти».

В нескольких сотнях ярдов к югу от северного угла Россеса есть другой угол, где тоже есть пещера, хотя эта не засыпана песком. Около двадцати лет назад неподалеку потерпел крушение бриг, и троих или четверых рыбаков поставили сторожить покинутый остов в темноте. В полночь они увидели, как на камне у входа в пещеру сидят два скрипача в красных шапках и играют изо всех сил. Люди в ужасе бежали. Толпа деревенских жителей бросилась к пещере, чтобы увидеть скрипачей, но существа исчезли.

Для мудрого крестьянина зеленые холмы и леса вокруг него полны неувядающей тайны. Когда пожилая крестьянка стоит вечером у своей двери и, по ее собственным словам, «смотрит на горы и думает о благости Божьей», Бог становится еще ближе, потому что языческие силы недалеко: потому что на севере, в Бен-Балбене, славном своими ястребами, белая квадратная дверь отворяется на закате, и эти дикие нехристианские всадники вырываются на поля, в то время как на юге Белая Дама, которая, несомненно, сама Мэв, бродит под широкой облачной шапкой Нокнареи. Как она может сомневаться в этих вещах, даже если священник качает головой, глядя на нее? Разве не видел пастушок, совсем недавно, Белую Даму? Она прошла так близко, что подол ее платья коснулся его. «Он упал и был мертв три дня». Но это лишь мелкие сплетни мира фейри — те маленькие стежки, что соединяют этот мир с иным.

Однажды ночью, когда я сидел и ел содовый хлеб миссис Х——, ее муж рассказал мне длинную историю, пожалуй, лучшую из всех, что я слышал в Россесе. У многих бедняков, от Финна Мак Кула до наших дней, случались подобные приключения, ибо эти существа, «добрый народ», любят повторяться. Во всяком случае, рассказчики любят. «В те времена, когда мы ездили по каналу, — сказал он, — я возвращался из Дублина. Когда мы доехали до Маллингара, канал закончился, и я пошел пешком, и был я скован и утомлен после этой медлительности. Со мной были друзья, и время от времени мы шли пешком, а иногда ехали в телеге. Так мы дошли до того, что увидели девушек, доящих коров, и остановились пошутить с ними. Через некоторое время мы попросили их дать нам попить молока. „Нам не во что его налить здесь, — сказали они, — но пойдемте с нами в дом“. Мы пошли с ними домой и сели вокруг огня, разговаривая. Через некоторое время остальные ушли, а я остался, не желая уходить от хорошего огня. Я попросил девушек чего-нибудь поесть. На огне стоял котел, они вынули мясо, положили его на тарелку и сказали мне есть только то мясо, что было с головы. Когда я поел, девушки вышли, и я больше их не видел. Становилось все темнее и темнее, а я все сидел там, не желая уходить от хорошего огня, и через некоторое время вошли двое мужчин, неся между собой труп. Увидев их, я спрятался за дверью. Говорит один другому, насаживая труп на вертел: „Кто будет крутить вертел?“ Говорит другой: „Майкл Х——, выходи и крути мясо“. Я вышел весь дрожа и начал крутить вертел. „Майкл Х——, — говорит тот, что заговорил первым, — если дашь ему подгореть, нам придется вместо него посадить на вертел тебя“; и с этими словами они вышли. Я сидел там, дрожа и крутя труп, до самой полуночи. Мужчины пришли снова, и один сказал, что оно подгорело, а другой — что все сделано как надо. Но поспорив из-за этого, они оба сказали, что на этот раз не причинят мне вреда; и, сидя у огня, один из них крикнул: „Майкл Х——, можешь рассказать мне историю?“ „Ни одной“, — сказал я. На что он схватил меня за плечо и выставил вон как пулю. Была дикая, ветреная ночь. Никогда в жизни я не видел такой ночи — самой темной ночи, что когда-либо сходила с небес. Я понятия не имел, где нахожусь. И вот, когда один из мужчин пошел за мной и коснулся меня за плечо со словами: „Майкл Х——, теперь можешь рассказать историю?“ — „Могу“, — говорю я. Он привел меня обратно; усадил у огня и говорит: „Начинай“. „У меня нет другой истории, — говорю я, — кроме той, что я сидел здесь, а вы двое принесли труп, посадили его на вертел и заставили меня крутить“. „Сойдет, — говорит он, — можешь пойти туда и лечь на кровать“. И я пошел, не заставив себя просить; а утром где я оказался, как не посреди зеленого поля!»

«Драмклиф» — великое место для предзнаменований. Перед удачным сезоном рыбной ловли посреди грозовой тучи появляется бочка из-под сельди; а в месте под названием Берег Колумкиллы, месте болот и топей, в лунную ночь с моря приплывает древняя лодка с самим святым Колумбой: предвестие славной жатвы. У них есть и свои страшные предзнаменования. Несколько сезонов назад один рыбак увидел на горизонте знаменитый Хай-Бразил, где тот, кто коснется его, не узнает больше ни труда, ни забот, ни циничного смеха, а будет бродить под тенистой сенью деревьев и наслаждаться беседой с Кухулином и его героями. Видение Хай-Бразила предвещает национальные беды.

Драмклиф и Россес полным-полны призраков. У болот, дорог, ратов, на склонах холмов, у морского побережья они собираются во всех обличьях: безголовые женщины, люди в доспехах, призрачные зайцы, гончие с огненными языками, свистящие тюлени и так далее. На днях свистящий тюлень потопил корабль. В Драмклифе есть очень древнее кладбище. В «Анналах четырех мастеров» есть такой стих о солдате по имени Денадхах, который умер в 871 году: «Благочестивый воин из рода Кона лежит под ореховыми крестами в Драмклифе». Не так давно одна старуха, повернув, чтобы войти ночью на кладбище помолиться, увидела стоящего перед ней человека в доспехах, который спросил ее, куда она идет. Это был «благочестивый воин из рода Кона», говорит местная мудрость, все еще несущий дозор со своим древним благочестием над кладбищем. Опять же, здесь до сих пор распространен обычай кропить порог кровью цыпленка после смерти совсем маленького ребенка, тем самым (как гласит поверье) втягивая в кровь злых духов из слишком слабой души. Кровь — великий собиратель злых духов. Говорят, что порезать руку о камень при входе в форт очень опасно.

Нет более любопытного призрака в Драмклифе или Россесе, чем призрак бекаса. Есть куст за домом в одной деревне, которую я хорошо знаю: по веским причинам я не скажу, в Драмклифе ли это, в Россесе, на склоне Бен-Балбена или даже на равнине вокруг Нокнареи. Существует история, связанная с этим домом и кустом. Там когда-то жил человек, который нашел на набережной Слайго пакет с тремя сотнями фунтов банкнотами. Его обронил иностранный морской капитан. Мой человек знал об этом, но промолчал. Это были деньги за фрахт, и морской капитан, не осмелившись предстать перед судовладельцами, покончил с собой в открытом океане. Вскоре после этого мой человек умер. Его душа не могла найти покоя. Во всяком случае, вокруг его дома слышались странные звуки, хотя с тех пор, как появились деньги за фрахт, он разросся и процветал. Те, кто еще жив, часто видели, как жена молится в саду у того самого куста, о котором я говорил, ибо тень умершего человека время от времени появлялась там. Куст стоит по сей день: когда-то часть живой изгороди, теперь он стоит сам по себе, ибо никто не осмеливается прикоснуться к нему заступом или садовыми ножницами. Что касается странных звуков и голосов, то они не прекращались до тех пор, пока несколько лет назад, во время ремонта, из цельной штукатурки не вылетел бекас и не улетел; встревоженный призрак, говорят соседи, того, кто нашел банкноты, был наконец изгнан.

Мои предки и родственники жили рядом с Россесом и Драмклифом много лет. В нескольких милях к северу я совершенно чужой и ничего не могу найти. Когда я прошу рассказать истории о фейри, мой ответ — нечто вроде того, что дала мне женщина, живущая возле белого каменного форта — одного из немногих каменных в Ирландии — под обращенным к морю углом Бен-Балбена: «Они всегда занимаются своими делами, а я всегда своими»: ибо опасно говорить об этих существах. Только дружба к вам или знание ваших предков развяжет эти осторожные языки. Мой друг, «сладкая Струна Арфы» (я не называю его ирландского имени из страха перед акцизными чиновниками), обладает наукой развязывать самые упрямые сердца, но ведь он снабжает изготовителей потина зерном со своих собственных полей. К тому же он потомок известного гэльского мага, который вызывал «злого духа» в столетие великой Элизы, и у него есть своего рода преимущественное право слышать рассказы обо всех видах существ иного мира. Они почти его родственники, если все, что люди говорят о происхождении магов, — правда.

ТОЛСТЫЙ ЧЕРЕП СЧАСТЛИВЦА

I

Однажды исландские крестьяне нашли очень толстый череп на кладбище, где был похоронен поэт Эгиль. Его большая толщина заставила их быть уверенными, что это череп великого человека, несомненно, самого Эгиля. Чтобы убедиться наверняка, они положили его на стену и нанесли по нему сильные удары молотком. Он побелел там, куда пришлись удары, но не разбился, и они убедились, что это действительно череп поэта, достойный всяческого почета. В Ирландии у нас много общего с исландцами, или «датчанами», как мы называем их и всех других жителей скандинавских стран. В некоторых наших горных и бесплодных местах, а также в наших приморских деревнях мы до сих пор испытываем друг друга почти так же, как исландцы испытывали голову Эгиля. Возможно, мы переняли этот обычай от тех древних датских пиратов, чьи потомки, как говорят мне жители Россеса, до сих пор помнят каждое поле и холмик в Ирландии, которые когда-то принадлежали их предкам, и способны описать сам Россес не хуже любого местного жителя. Есть один приморский район, известный как Рафли, где мужчины, как известно, никогда не бреются и не подстригают свои дикие рыжие бороды, и где всегда идет драка. Я видел, как на лодочных гонках они ссорились друг с другом и после громких криков на гэльском языке били друг друга веслами. Первая лодка села на мель, и силой ударов длинными веслами они не давали второй лодке пройти, только чтобы отдать победу третьей. Однажды, как говорят жители Слайго, человека из Рафли судили в Слайго за разбитый в драке череп, и он привел защиту, не неизвестную в Ирландии, что некоторые головы настолько тонки, что вы не можете нести за них ответственность. Повернувшись с выражением страстного презрения к адвокату, который выступал обвинителем, и крикнув: «череп этого маленького человечка, если бы ты ударил его, разлетелся бы как яичная скорлупа», он просиял на судью и сказал вкрадчивым голосом: «но по вашей светлости можно было бы колотить две недели».

II

Я написал все это много лет назад, основываясь на том, что даже тогда было старыми воспоминаниями. На днях я был в Рафли и нашел его очень похожим на другие пустынные места. Возможно, я думал о Могороу, гораздо более диком месте, ибо воспоминания детства — хрупкие вещи, на которые стоит опираться.

1902.

РЕЛИГИЯ МОРЯКА

Морской капитан, когда стоит на мостике или смотрит из своей рубки, много думает о Боге и о мире. Там, в долине, среди хлебов и маков, люди могут забыть обо всем, кроме тепла солнца на лице и доброй тени под изгородью; но тот, кто путешествует сквозь шторм и тьму, должен думать и думать. В июле, пару лет назад, я ужинал с капитаном Мораном на борту парохода «Маргарет», который зашел в западную реку неизвестно откуда. Я нашел его человеком со множеством идей, все из которых были приправлены его личностью, как это бывает у моряков. Он говорил в своей странной морской манере о Боге и мире, и сквозь все его слова прорывалась жесткая энергия его призвания.

«Сэр, — сказал он, — вы когда-нибудь слышали о молитве морского капитана?»

«Нет, — сказал я, — какая она?»

«Она такая, — ответил он, — „О Господи, дай мне твердую верхнюю губу“».

«И что это значит?»

«Это значит, — сказал он, — что когда они придут ко мне ночью, разбудят и скажут: „Капитан, мы тонем“, я не буду выставлять себя дураком. Знаете, сэр, мы были посреди Атлантики, и я стоял на мостике, когда третий помощник подошел ко мне, выглядя смертельно плохо. Говорит: „Капитан, нам конец“. Я говорю: „Разве ты не знал, когда нанимался, что определенный процент тонет каждый год?“ „Да, сэр“, — говорит он; и я говорю: „Разве тебе не платят за то, чтобы ты утонул?“ „Да, сэр“, — говорит он; и я говорю: „Тогда тони как мужчина, и будь ты проклят!“»

О БЛИЗОСТИ НЕБА, ЗЕМЛИ И ЧИСТИЛИЩА

В Ирландии этот мир и мир, в который мы уходим после смерти, недалеко друг от друга. Я слышал о призраке, который много лет жил на дереве и много лет в арке моста, а моя старая женщина из Мейо говорит: «У меня дома есть куст, и люди говорят, что под ним две души несут свое покаяние. Когда ветер дует в одну сторону, у одного есть укрытие, а когда с севера — у другого. Он весь скручен от того, как они роются под ним в поисках укрытия. Я не верю в это, но многие не прошли бы мимо него ночью». Действительно, бывают времена, когда миры так близки друг к другу, что кажется, будто наши земные пожитки — не более чем тени вещей запредельных. Одна знакомая мне леди однажды увидела деревенского ребенка, бегающего в длинной волочащейся юбке, и спросила это создание, почему она не укоротит ее. «Она была моей бабушки, — сказала девочка; — неужели вы хотите, чтобы она ходила там с юбкой до колен, а ведь она умерла всего четыре дня назад?» Я читал историю о женщине, чей призрак преследовал ее родных, потому что они сделали ее погребальную одежду такой короткой, что огни чистилища жгли ей колени. Крестьяне ожидают, что за гробом будут дома, очень похожие на их земные жилища, только там соломенная крыша никогда не будет протекать, белые стены не потеряют своего блеска, а в молочной никогда не будет пусто — всегда будет хорошее молоко и масло. Но время от времени мимо будет проходить помещик, агент или акцизный чиновник, просящий хлеба, чтобы показать, как Бог отделяет праведных от неправедных.

1892 и 1902.

ПОЖИРАТЕЛИ ДРАГОЦЕННЫХ КАМНЕЙ

Иногда, когда я оказываюсь отрезанным от обычных интересов и на время забываю о беспокойстве, меня посещают видения наяву, то слабые и призрачные, то яркие и выглядящие твердыми, как материальный мир под моими ногами. Будь они слабыми или яркими, они всегда вне власти моей воли, чтобы их изменить. У них есть своя воля, они носятся туда-сюда и меняются согласно ее велениям. Однажды я смутно увидел огромную яму тьмы, вокруг которой шла круглая ограда, и на этой ограде сидели бесчисленные обезьяны, поедающие драгоценные камни с ладоней своих рук. Камни сверкали зеленым и малиновым, и обезьяны пожирали их с ненасытным голодом. Я знал, что вижу кельтский ад, и свой собственный ад, ад художника, и что все, кто искал прекрасные и чудесные вещи со слишком алчной жаждой, теряли покой и форму и становились бесформенными и обыденными. Я заглядывал и в ады других людей, и видел в одном адского Петра, у которого было черное лицо и белые губы, и который взвешивал на странных двойных весах не только совершенные злые дела, но и добрые дела, оставшиеся невыполненными, некоторых невидимых теней. Я видел, как весы поднимались и опускались, но не видел теней, которые, как я знал, толпились вокруг него. В другой раз я видел множество демонов всех видов форм — рыбоподобных, змееподобных, обезьяноподобных и собакоподобных — сидящих вокруг черной ямы, такой же, как в моем собственном аду, и смотрящих на луноподобное отражение Небес, которое сияло из глубин ямы.

НАША ГОСПОЖА ХОЛМОВ

Когда мы были детьми, мы не говорили «на таком-то расстоянии от почты» или «так далеко от мясной или бакалейной лавки», а измеряли все крытым колодцем в лесу или норой лисы в холме. Мы принадлежали тогда Богу и Его делам, и вещам, пришедшим из древних дней. Мы бы не очень удивились, если бы встретили сияющие ноги ангела среди белых грибов на горах, ибо мы знали в те дни безмерное отчаяние, бездонную любовь — каждое вечное настроение, — но теперь волочащаяся сеть у наших ног. В нескольких милях к востоку от озера Гилл молодая протестантка, которая была и сама хороша собой, и красиво одета в синее и белое, бродила среди тех горных грибов, и у меня есть ее письмо, в котором она рассказывает, как встретила отряд детей и стала частью их сна. Когда они впервые увидели ее, они бросились ничком в заросли камыша, словно в великом страхе; но через некоторое время другие дети подошли к ним, и они встали и почти храбро последовали за ней. Она заметила их страх и вскоре остановилась и протянула руки. Маленькая девочка бросилась в них с криком: «Ах, ты Дева с картинки!» «Нет, — сказала другая, тоже подойдя ближе, — она небесная фейри, потому что у нее цвет неба». «Нет, — сказала третья, — она фейри из наперстянки, которая выросла большой». Остальные дети, однако, настаивали, что она действительно Дева, ибо она была одета в цвета Девы. Ее доброе протестантское сердце было сильно встревожено, и она усадила детей вокруг себя и попыталась объяснить, кто она такая, но они не хотели слушать ее объяснений. Поняв, что объяснения бесполезны, она спросила, слышали ли они когда-нибудь о Христе? «Да, — сказала одна; — но мы не любим Его, потому что Он убил бы нас, если бы не Дева». «Скажи Ему, чтобы Он был добр ко мне», — прошептала другая ей на ухо. «Мы бы не позволили мне подойти к Нему, потому что папа говорит, что я дьявол», — выпалила третья.

Она долго говорила с ними о Христе и апостолах, но ее прервала пожилая женщина с палкой, которая, приняв ее за какую-то предприимчивую охотницу за новообращенными, прогнала детей, несмотря на их объяснения, что это великая Царица Небесная пришла погулять по горе и быть доброй к ним. Когда дети ушли, она пошла своей дорогой и прошла около полумили, когда ребенок, которого назвали «дьяволом», спрыгнул с высокой насыпи у переулка и сказал, что поверит, что она «обычная леди», если у нее «две юбки», потому что «у леди всегда две юбки». «Две юбки» были показаны, и ребенок ушел пристыженным, но через несколько минут снова спрыгнул с насыпи и сердито закричал: «Папа — дьявол, мама — дьявол, и я — дьявол, а ты только обычная леди», и, бросив горсть грязи и гальки, убежала, рыдая. Когда моя хорошенькая протестантка пришла домой, она обнаружила, что потеряла кисточки от своего зонтика. Год спустя она случайно оказалась на горе, но теперь была в простом черном платье, встретила ребенка, который первым назвал ее Девой с картинки, увидела кисточки, висящие на шее ребенка, и сказала: «Я та леди, которую ты встретила в прошлом году, которая рассказывала тебе о Христе». «Нет, это не ты! нет, это не ты! нет, это не ты!» — был страстный ответ. И в конце концов, это была не моя хорошенькая протестантка, а Мария, Звезда Моря, все еще идущая в печали и красоте по многим горам и многим берегам, кто бросила те кисточки к ногам ребенка. Действительно, подобает человеку молиться той, кто есть мать мира, мать снов и мать чистоты, оставить им еще хоть на часок время делать добро и зло, и наблюдать, как старое Время перебирает четки звезд.

ЗОЛОТОЙ ВЕК

Некоторое время назад я ехал в поезде и приближался к Слайго. В последний раз, когда я был там, меня что-то беспокоило, и я жаждал послания от тех существ или бестелесных настроений, или кем бы они ни были, кто населяет мир духов. Послание пришло, ибо однажды ночью я увидел с ослепительной отчетливостью черное животное, наполовину ласку, наполовину собаку, движущееся по верху каменной стены, и вскоре черное животное исчезло, а с другой стороны вышла белая, похожая на ласку собака, ее розовая плоть просвечивала сквозь белую шерсть, и вся она была в сиянии света; и я вспомнил приятное поверье о двух собаках-фейри, которые ходят, олицетворяя день и ночь, добро и зло, и был утешен этим прекрасным предзнаменованием. Но теперь я жаждал послания другого рода, и случай, если случай существует, принес его, ибо в вагон вошел человек и начал играть на скрипке, сделанной, по-видимому, из старой коробки из-под ваксы, и хотя я совершенно не музыкален, звуки наполнили меня страннейшими эмоциями. Мне показалось, что я слышу голос плача из Золотого Века. Он говорил мне, что мы несовершенны, неполны и больше не похожи на прекрасную тканую ткань, а похожи на связку узловатых веревок, брошенных в угол. Он говорил, что мир когда-то был весь совершенным и добрым, и что добрый и совершенный мир все еще существует, но погребен, как груда роз, под многими лопатами земли. Фейри и более невинные из духов обитали внутри него и оплакивали наш падший мир в плаче колеблемого ветром тростника, в песне птиц, в стоне волн и в сладком крике скрипки. Он говорил, что у нас красивые не умны, а умные не красивы, и что лучшие из наших моментов испорчены капелькой вульгарности или уколом печального воспоминания, и что скрипка должна вечно оплакивать все это. Он говорил, что если бы только те, кто живет в Золотом Веке, могли умереть, мы могли бы быть счастливы, ибо печальные голоса умолкли бы; но увы! увы! они должны петь, а мы должны плакать, пока не распахнутся Вечные врата.

Мы уже въезжали на большой терминал со стеклянной крышей, и скрипач убрал свою старую коробку из-под ваксы, протянул шляпу за медяком, а затем открыл дверь и исчез.

УВЕЩЕВАНИЕ ШОТЛАНДЦАМ ЗА ТО, ЧТО ОНИ ИСПОРТИЛИ НРАВ СВОИХ ПРИЗРАКОВ И ФЕЙРИ

Не только в Ирландии вера в фейри все еще существует. Только на днях я слышал о шотландском фермере, который верил, что озеро перед его домом населено водяной лошадью. Он боялся ее, прочесывал озеро сетями, а затем пытался выкачать из него воду. Плохо пришлось бы водяной лошади, если бы он нашел ее. Ирландский крестьянин давно бы договорился с этим существом. Ибо в Ирландии есть нечто вроде робкой привязанности между людьми и духами. Они обижают друг друга только в меру. Каждый признает, что другая сторона имеет чувства. Есть пределы, за которые ни один не перейдет. Ни один ирландский крестьянин не стал бы обращаться с пойманной фейри так, как человек, о котором рассказывает Кэмпбелл. Он поймал келпи и привязал ее позади себя на своей лошади. Она была свирепа, но он держал ее в покое, вонзая в нее шило и иглу. Они подошли к реке, и она стала очень беспокойной, боясь переходить воду. Он снова вонзил в нее шило и иглу. Она закричала: «Прокалывай меня шилом, но держи этого тонкого, похожего на волос раба (иглу) подальше от меня». Они подошли к гостинице. Он направил на нее свет фонаря; она тут же упала, как падающая звезда, и превратилась в комок желе. Она была мертва. И они не стали бы обращаться с фейри так, как с ней обращаются в старой горской поэме. Фейри полюбил маленького ребенка, который обычно резал дерн на краю холма фейри. Каждый день фейри высовывал руку из холма с заколдованным ножом. Ребенок обычно резал дерн этим ножом. Это не занимало много времени, так как нож был заговорен. Ее братья удивлялись, почему она так быстро справляется. Наконец они решили проследить и узнать, кто ей помогает. Они увидели маленькую руку, показавшуюся из земли, и маленького ребенка, берущего из нее нож. Когда весь дерн был срезан, они увидели, как она трижды постучала рукояткой по земле. Маленькая рука показалась из холма. Выхватив нож у ребенка, они одним ударом отсекли руку. Фейри больше никогда не видели. Он втянул свою кровоточащую руку в землю, думая, как записано, что потерял руку из-за предательства ребенка.

В Шотландии вы слишком теологичны, слишком мрачны. Вы сделали даже Дьявола религиозным. «Где ты живешь, добрая женщина, и как поживает пастор?» — сказал он ведьме, когда встретил ее на большой дороге, как выяснилось на суде. Вы сожгли всех ведьм. В Ирландии мы оставили их в покое. Конечно, «лояльное меньшинство» выбило глаз одной из них капустной кочерыжкой 31 марта 1711 года в городе Каррикфергус. Но ведь «лояльное меньшинство» наполовину шотландское. Вы обнаружили, что фейри — язычники и злодеи. Вы хотели бы всех их привлечь к суду. В Ирландии воинственные смертные ходили среди них и помогали им в их битвах, а они, в свою очередь, учили людей великому искусству траволечения и позволяли немногим слышать их мелодии. Кэролан спал на рате фейри. С тех пор их мелодии звучали у него в голове и сделали его великим музыкантом, каким он был. В Шотландии вы проклинали их с кафедры. В Ирландии священники разрешали им советоваться с ними о состоянии своих душ. К несчастью, священники решили, что у них нет душ, что они высохнут, как яркий пар, в последний день; но они говорили это скорее с печалью, чем с гневом. Католическая религия любит поддерживать хорошие отношения со своими соседями.

Эти два разных взгляда на вещи повлияли в каждой стране на весь мир духов и гоблинов. За их веселыми и изящными делами нужно ехать в Ирландию; за их ужасными деяниями — в Шотландию. В наших ирландских ужасах фейри есть что-то от игры. Когда крестьянин забредает в заколдованную лачугу и его заставляют всю ночь крутить труп на вертеле перед огнем, мы не чувствуем тревоги; мы знаем, что он проснется посреди зеленого поля, с росой на своем старом пальто. В Шотландии все совсем иначе. Вы испортили естественно превосходный нрав призраков и гоблинов. Волынщик МакКриммон с Гебридских островов закинул волынку на плечо и зашагал в морскую пещеру, громко играя, а за ним бежала его собака. Долгое время люди могли слышать волынку. Он, должно быть, прошел почти милю, когда они услышали звук борьбы. Затем игра внезапно прекратилась. Прошло некоторое время, и из пещеры вышла его собака, полностью содранная с кожи, слишком слабая, чтобы даже выть. Больше ничего из пещеры не выходило. Затем есть история о человеке, который нырнул в озеро, где, как полагали, были сокровища. Он увидел большой железный ларец. Рядом с ларцом лежал монстр, который предупредил его вернуться туда, откуда он пришел. Он поднялся на поверхность; но присутствующие, услышав, что он видел сокровища, убедили его нырнуть снова. Он нырнул. Через некоторое время его сердце и печень всплыли, окрашивая воду в красный цвет. Никто никогда не видел остальной части его тела.

Эти водяные гоблины и водяные монстры обычны в шотландском фольклоре. У нас они тоже есть, но мы относимся к ним гораздо менее устрашающе. Наши сказки превращают все их дела в пользу и прелесть или безнадежно юморизируют этих существ. Дыра в реке Слайго населена одним из таких монстров. Многие искренне верят в него, но это не мешает крестьянам играть с этой темой и окружать ее сознательными фантазиями. Когда я был маленьким мальчиком, я однажды ловил конгеров в дыре монстра. Возвращаясь домой с огромным угрем на плече, голова которого болталась спереди, а хвост подметал землю сзади, я встретил знакомого рыбака. Я начал рассказ об огромном конгере, в три раза больше того, что я нес, который порвал мою леску и сбежал. «Это был он, — сказал рыбак. — Ты когда-нибудь слышал, как он заставил моего брата эмигрировать? Мой брат был водолазом, знаешь ли, и добывал камни для Управления гавани. Однажды зверь подходит к нему и говорит: „Что ты ищешь?“ „Камни, сэр“, — говорит он. „Не думаешь ли ты, что тебе лучше уйти?“ „Да, сэр“, — говорит он. И вот почему мой брат эмигрировал. Люди говорили, что это потому, что он обеднел, но это неправда».

Вы — вы не пойдете ни на какие условия с духами огня, земли, воздуха и воды. Вы сделали Тьму своим врагом. Мы — мы обмениваемся любезностями с миром запредельным.

ВОЙНА

Когда некоторое время назад ходили слухи о войне с Францией, я встретил одну бедную женщину из Слайго, вдову солдата, которую я знаю, и прочитал ей предложение из письма, которое только что получил из Лондона: «Люди здесь безумствуют из-за войны, но Франция, кажется, склонна решать дела мирно», или какое-то подобное предложение. Ее мысли были сильно заняты войной, которую она представляла себе отчасти по тому, что слышала от солдат, а отчасти по преданиям о восстании 98-го года, но слово «Лондон» удвоило ее интерес, ибо она знала, что в Лондоне очень много людей, а сама она когда-то жила в «перенаселенном районе». «В Лондоне слишком много людей друг на друге. Они устали от мира. Им хочется, чтобы их убили. Это не будет иметь значения; но, конечно, французы хотят только мира и спокойствия. Люди здесь не против того, что война приближается. Хуже, чем они есть, они быть не могут. Им так же хорошо умереть по-солдатски перед Богом. Конечно, они получат пристанище на небесах». Затем она начала говорить, что было бы тяжело видеть детей, подброшенных на штыках, и я понял, что ее мысли заняты преданиями о великом восстании. Вскоре она сказала: «Я никогда не знала человека, который был в битве, чтобы он любил говорить об этом потом. Они предпочли бы бросать сено со стога». Она рассказала мне, как она и ее соседи обычно сидели у огня, когда она была девушкой, говоря о войне, которая приближается, а теперь она боялась, что она приближается снова, ибо ей приснилось, что весь залив «выброшен на берег и покрыт морскими водорослями». Я спросил ее, было ли это во времена фениев, когда она так боялась приближения войны. Но она воскликнула: «Никогда у меня не было столько веселья и удовольствия, как во времена фениев. Я была в доме, где обычно останавливались некоторые офицеры, и днем я ходила за солдатским оркестром, а ночью спускалась в конец сада, наблюдая за солдатом в красном мундире, который обучал фениев в поле за домом. Однажды ночью парни привязали печень старой лошади, которая была мертва три недели, к дверному молотку, и я нашла ее, когда открыла дверь утром». И вскоре наш разговор о войне перешел, как это у него было заведено, к битве Черного Поросенка, которая кажется ей битвой между Ирландией и Англией, а мне — Армагеддоном, который снова погасит все вещи в Первобытной Тьме, и от этого к поговоркам о войне и мести. «Знаешь ли ты, — сказала она, — что такое проклятие Четырех Отцов? Они посадили младенца мужского пола на копье, и кто-то сказал им: „Вы будете прокляты в четвертом поколении после вас“, и именно поэтому болезнь или что-то еще всегда приходит в четвертом поколении».

1902.

КОРОЛЕВА И ДУРАК

Я слышал, как один Херн, знахарь, живущий на границе Клэр и Голуэя, сказал, что в «каждом доме» фейри «есть королева и дурак», и что если вы «тронуты» кем-то из них, вы никогда не поправитесь, хотя можете поправиться от прикосновения любого другого в мире фейри. Он сказал о дураке, что он «может быть, самый мудрый из всех», и говорил о нем как об одетом, как один из «ряженых, которые обычно ходили по стране». С тех пор друг собрал для меня несколько историй о нем, и я слышал, что он известен также в высокогорье. Я помню, как видел длинного, худого, оборванного человека, сидящего у очага в хижине старого мельника недалеко от того места, где я сейчас пишу, и мне сказали, что он дурак; и из историй, которые собрал мой друг, я узнаю, что считается, будто он ходит к фейри во сне; но становится ли он Амадан-на-Брина, дураком из форта, и прикреплен ли он к дому там, я не могу сказать. Это была старуха, которую я хорошо знаю и которая сама бывала у фейри, кто говорила о нем. Она сказала: «Среди них есть дураки, и дураки, которых мы видим, как тот Амадан из Баллили, уходят с ними ночью, так же как и женщины-дуры, которых мы называем Ойнсеах (обезьяны)». Женщина, которая является родственницей знахаря на границе Клэр и которая может лечить людей и скот заклинаниями, сказала: «Есть некоторые исцеления, которые я не могу сделать. Я не могу помочь никому, кто получил удар от королевы или дурака из форта. Я знала женщину, которая видела королеву однажды, и она выглядела как любая христианка. Я никогда не слышала ни о ком, кто видел дурака, кроме одной женщины, которая гуляла недалеко от Горта, и она закричала: „Вон дурак из форта идет за мной“. Так что ее друзья, которые были с ней, закричали, хотя они ничего не видели, и я полагаю, он ушел после этого, ибо она не получила никакого вреда. Он был похож на большого сильного мужчину, сказала она, и полуголый, и это все, что она сказала о нем. Я никогда не видела никого сама, но я двоюродная сестра Херна, и мой дядя отсутствовал двадцать один год». Жена старого мельника сказала: «Говорят, они в основном добрые соседи, но от удара дурака нет исцеления; любой, кто получает его, пропал. Амадан-на-Брина мы его называем!» А старуха, которая живет на болоте Килтартан и очень бедна, сказала: «Это правда, нет исцеления от удара Амадан-на-Брина. Был один старик, которого я знала давно, у него была лента, и он мог сказать, какие болезни у тебя, измеряя тебя; и он знал много вещей. И он сказал мне однажды: „Какой месяц года самый худший?“ — и я сказала: „Месяц май, конечно“. „Нет, — сказал он, — а месяц июнь, ибо это месяц, когда Амадан наносит свой удар!“ Говорят, он выглядит как любой другой человек, но он леатан (широкий) и не умный. Я знала одного мальчика, который однажды сильно испугался, ибо ягненок посмотрел на него через стену с бородой, и он знал, что это Амадан, ибо это был месяц июнь. И они привели его к тому человеку, о котором я рассказывала, у которого была лента, и когда он увидел его, он сказал: „Пошлите за священником и закажите мессу над ним“. И так они и сделали, и что бы вы сказали, но он жив до сих пор и у него есть семья! Некий Рейган сказал: «Они, другой сорт людей, могут проходить мимо вас здесь близко, и они могут коснуться вас. Но любой, кто получает прикосновение Амадан-на-Брина, покончен». Это правда, что именно в июне он скорее всего даст прикосновение. Я знала одного, кто получил его, и он рассказал мне об этом сам. Он был мальчиком, которого я хорошо знала, и он рассказал мне, что однажды ночью к нему пришел джентльмен, который был его лендлордом и который был мертв. И он сказал ему идти вместе с ним, ибо он хотел, чтобы он сразился с другим человеком. И когда он пошел, он нашел два больших отряда их, и в другом отряде тоже был живой человек, и его поставили сражаться с ним. И у них была великая битва, и он одержал верх над другим человеком, и тогда отряд на его стороне издал великий крик, и его оставили дома снова. Но примерно через три года после этого он рубил кусты в лесу и увидел, что Амадан идет на него. У него был большой сосуд в руках, и он сиял, так что мальчик не мог видеть ничего другого; но он положил его за спину тогда и побежал, и мальчик сказал, что он выглядел диким и широким, как склон холма. И мальчик побежал, и он бросил сосуд вслед за ним, и он разбился с великим шумом, и что бы ни вышло из него, его голова была потеряна тут же. Он жил некоторое время после и рассказывал нам много вещей, но его разум был потерян. Он думал, что им могло не понравиться, что он победил другого человека, и он боялся, что что-то случится с ним». А старуха в работном доме Голуэя, которая имела некоторые небольшие знания о королеве Мэв, сказала на днях: «Амадан-на-Брина меняет свой облик каждые два дня. Иногда он приходит как юноша, а потом он придет как худший из зверей, пытаясь дать прикосновение, которое он обычно дает. Я слышала, говорили в последнее время, что он был застрелен, но я сама думаю, что было бы трудно застрелить его».

Я знал человека, который пытался вызвать в своем воображении образ Энгуса, старого ирландского бога любви, поэзии и экстаза, который превратил четыре своих поцелуя в птиц, и внезапно образ человека в колпаке с бубенцами пронесся перед его мысленным взором, стал ярким, заговорил и назвал себя «посланником Энгуса». И я знал другого человека, поистине великого провидца, который видел белого дурака в призрачном саду, где было дерево с павлиньими перьями вместо листьев и цветы, которые открывались, показывая маленькие человеческие лица, когда белый дурак касался их своим шутовским жезлом, и он видел в другой раз белого дурака, сидящего у пруда, улыбающегося и наблюдающего за образами многих прекрасных женщин, всплывающих из пруда.

Чем иным может быть смерть, как не началом мудрости, силы и красоты? А глупость может быть своего рода смертью. Я не нахожу удивительным, что многие видят дурака с сияющим сосудом, полным некоего волшебства, мудрости или мечты, слишком могущественной для смертного разума, в «каждом их доме». Естественно и то, что в каждом их доме должна быть королева, и что мало кто слышит об их королях, ибо женщины легче мужчин приходят к той мудрости, которую древние народы, да и все дикие народы по сей день, считают единственно верной. «Я», которое является фундаментом нашего познания, разбивается на куски глупостью и забывается в мгновенных женских эмоциях, и потому дураки могут получить, а женщины определенно получают проблески многого из того, что святость обретает в конце своего мучительного пути. Человек, видевший белого дурака, сказал об одной женщине, не крестьянке: «Если бы у меня была ее прозорливость, я бы познал всю мудрость богов, но ее видения ее не интересуют». И я знаю другую женщину, тоже не крестьянку, которая во сне переносилась в страны неземной красоты, но никогда не заботилась ни о чем, кроме хлопот по дому и о детях; и вскоре травник вылечил ее, как он это называл. Мудрость, красота и сила, как мне кажется, иногда приходят к тем, кто умирает каждый день, пока живет, хотя их умирание может быть не таким, о каком говорил Шекспир. Между живыми и мертвыми идет война, и ирландские предания постоянно твердят об этом. Они настаивают на том, что когда картофель, пшеница или любые другие плоды земли гниют, они созревают в мире фейри, что наши сны теряют свою мудрость, когда в деревьях поднимается сок, что наши сны могут заставить деревья засохнуть, что в ноябре слышно блеяние ягнят фейри, и что слепые глаза видят больше, чем другие. Поскольку душа всегда верит в это или в нечто подобное, келья и пустыня никогда не будут долго пустовать, и в мир не придут влюбленные, которые не поймут этих строк —

Не слышал ли ты сладких слов среди
Того небесно-звучного песнопения?
Не слышал ли ты, что те, кто умирает,
Пробуждаются в мире экстаза?
Как любовь, когда сплелись тела,
И сон, когда ночь жизни рассечена,
И мысль, цепляющаяся за тусклые границы мира,
И музыка, когда поет возлюбленная,
Есть смерть?

1901.

ДРУЗЬЯ НАРОДА ФЕЙРИ

Те, кто видит народ фейри чаще всего и потому обладает большей частью их мудрости, часто очень бедны, но часто также считается, что они обладают силой, превосходящей человеческую, словно человек, переступив порог транса, приходит к тем сладким водам, где Маэлдун видел, как взъерошенные орлы купаются и вновь становятся молодыми.

Жил один старик, Мартин Роланд, неподалеку от болота за Гортом, который видел их часто с юных лет и до самого конца своей жизни, хотя я бы вряд ли назвал его их другом. За несколько месяцев до смерти он сказал мне, что «они» не дают ему спать по ночам, выкрикивая что-то по-ирландски и играя на своих дудках. Он спросил совета у друга, что ему делать, и тот посоветовал купить флейту и играть на ней, когда они начнут кричать или играть на дудках, и, может быть, они перестанут его беспокоить; он так и сделал, и они всегда уходили в поле, когда он начинал играть. Он показал мне дудку, дунул в нее, издав шум, но играть не умел; а потом показал, где разобрал дымоход, потому что один из них имел обыкновение сидеть на нем и играть на дудке. Наша общая с ним знакомая навещала его недавно, так как услышала, что «трое из них» сказали ему, что он должен умереть. Он сказал, что они ушли после предупреждения, и что дети (дети, которых они «забрали», полагаю), которые приходили с ними и играли вокруг дома, «ушли в другое место», потому что «может, им в доме было слишком холодно»; и он умер через неделю после того, как рассказал это.

Соседи не были уверены, что в старости он действительно что-то видел, но все были уверены, что он видел это в молодости. Его брат говорил: «Он стар, и все, что он видит, — у него в голове. Если бы он был молодым, мы могли бы ему поверить». Но он был нерасчетлив и никогда не ладил с братьями. Одна соседка сказала: «Бедняга, говорят, теперь они у него в основном в голове, но ведь он был крепким, здоровым мужчиной двадцать лет назад, в ту ночь, когда увидел их, идущими парами, как молодые девушки, гуляющие вместе. Это была та самая ночь, когда они забрали маленькую девочку Фэллона». И она рассказала, как девочка Фэллона встретила женщину «с рыжими волосами, яркими, как серебро», которая увела ее. Другая соседка, которой одна из них «дала по уху» за то, что та зашла в рат, где они были, сказала: «Я думаю, они у него в основном в голове; и когда он стоял вчера вечером в дверях, я сказала: «У меня в ушах вечно стоит ветер, и его шум не прекращается», чтобы он подумал, что у него то же самое; но он отвечает: «Я слышу, как они поют и играют музыку все время, и один из них только что достал маленькую флейту и играет на ней для них». И вот что я знаю: когда он разобрал дымоход, где, по его словам, сидел и играл дудочник, он поднимал камни — он, старик, — которые я не смогла бы поднять, когда была молодой и сильной».

Друг прислал мне из Ольстера рассказ об одной женщине, которая была в настоящей дружбе с народом фейри. Он был записан точно, ибо моя подруга, которая слышала историю старухи еще до того, как я о ней узнал, попросила ее рассказать снова и тут же записала. Она начала с того, что сказала старухе, что не любит оставаться в доме одна из-за призраков и фейри; и старуха ответила: «Нечего бояться фейри, милочка. Я сама много раз разговаривала с женщиной, которая была фейри, или кем-то в этом роде, во всяком случае, не меньше и не больше, чем смертная. В мои молодые годы она часто приходила к дому твоего деда — деда твоей матери, то есть. Но ты, должно быть, слышала о ней». Моя подруга сказала, что слышала о ней, но очень давно, и хочет услышать снова; и старуха продолжила: «Ну, милая, в первый раз я услышала о том, что она приходит, когда твой дядя — дядя твоей матери, то есть — Джозеф женился и строил дом для своей жены, ведь сначала он привел ее к своему отцу, в дом у озера. Мой отец и мы жили рядом с тем местом, где должен был строиться новый дом, чтобы присматривать за рабочими. Мой отец был ткачом и принес свои станки и все остальное в коттедж неподалеку. Фундамент был размечен, строительные камни лежали вокруг, но каменщики еще не пришли; и однажды я стояла с матерью перед домом, как вдруг видим: к нам через ручей по полю идет ладная маленькая женщина. Я тогда была еще девчонкой, играла и резвилась, но помню ее так, будто вижу сейчас!» Моя подруга спросила, как была одета женщина, и старуха сказала: «На ней был серый плащ, юбка из зеленого кашемира и черный шелковый платок, повязанный вокруг головы, как деревенские женщины носили в те времена». Моя подруга спросила: «Насколько маленькой она была?» И старуха ответила: «Ну, если подумать, она вовсе не была маленькой, хотя мы и называли ее Маленькой Женщиной. Она была крупнее многих, но при этом не то чтобы высокая. Она была похожа на женщину лет тридцати, с каштановыми волосами и круглым лицом. Она была похожа на мисс Бетти, сестру твоей бабушки, а Бетти была не похожа ни на кого из остальных, ни на твою бабушку, ни на кого-либо еще. У нее было круглое, свежее лицо, она никогда не была замужем и не хотела ни одного мужчину; и мы говорили, что Маленькая Женщина — раз уж она похожа на Бетти — была, может быть, одной из их народа, которую забрали до того, как она выросла, и поэтому она всегда ходила за нами, предупреждала и предсказывала. В тот раз она идет прямо туда, где стояла моя мать. «Иди к озеру сию минуту!» — приказывает она ей так — «Иди к озеру и скажи Джозефу, что он должен перенести фундамент этого дома туда, где я покажу тебе напротив куста терновника. Вот где он должен быть построен, если он хочет иметь удачу и процветание, так что делай, что я говорю тебе сию минуту». Дом строился на «пути», я полагаю — пути, которым пользовался народ фейри в своих путешествиях, и моя мать приводит Джозефа вниз и показывает ему, и он меняет фундамент, как ему было велено, но не перенес его точно туда, где было указано, и кончилось тем, что, когда он пришел в дом, его собственная жена погибла в результате несчастного случая с лошадью, которой не хватило места развернуться с бороной между кустом и стеной. Маленькая Женщина была очень сердита, когда пришла в следующий раз, и говорит нам: «Он не сделал, как я велела, но он еще увидит, что увидит»». Моя подруга спросила, откуда женщина пришла в этот раз и была ли она одета так же, как прежде, и женщина сказала: «Всегда одинаково, через поле за ручьем. Летом на ней была тонкая шаль, а зимой плащ; и много-много раз она приходила, и всегда давала моей матери добрые советы, предупреждая, чего не делать, если хочешь удачи. Никто из других наших детей никогда не видел ее, кроме меня; но я всегда радовалась, когда видела, как она идет вверх по ручью, выбегала, хватала ее за руку и плащ и кричала матери: «Вот Маленькая Женщина!» Ни один мужчина ее никогда не видел. Мой отец хотел увидеть, сердился на мать и на меня, думая, что мы лжем и говорим глупости. И вот однажды, когда она пришла и сидела у очага, разговаривая с матерью, я выскользнула в поле, где он копал. «Иди сюда, — говорю, — если хочешь увидеть ее. Она сидит сейчас у очага, разговаривает с матерью». Он входит со мной, оглядывается сердито, ничего не видит, хватает метлу, что была под рукой, и дает мне тумака. «Получай теперь! — говорит он, — за то, что делаешь из меня дурака!» — и уходит так быстро, как только мог, очень сердитый на меня. Маленькая Женщина говорит мне тогда: «Получила за то, что привела людей посмотреть на меня. Ни один мужчина никогда не видел меня, и никто никогда не увидит».

«Был, однако, день, когда она все же напугала его, видел он ее или нет. Он был среди скота, когда это случилось, и пришел к дому весь дрожащий. «Не дай мне услышать от тебя ни слова больше о твоей Маленькой Женщине. С меня хватило ее на этот раз». В другой раз, однако, он поехал в Гортин продавать лошадей, и перед тем как он уехал, заходит Маленькая Женщина и говорит моей матери, протягивая какой-то сорняк: «Твой муж уехал в Гортин, и на обратном пути его ждет сильный испуг, но возьми это и зашей ему в пальто, и это не причинит ему вреда». Моя мать берет траву, но думает про себя: «Да ерунда все это», — и бросает ее на пол, и вот поди ж ты, и в самом деле! Возвращаясь из Гортина, мой отец получил такой сильный испуг, какого никогда в жизни не испытывал. Что это было, я точно не помню, но, во всяком случае, он сильно пострадал. Моя мать была в ужасе от Маленькой Женщины после того, что она сделала, и, конечно, в следующий раз та была сердита. «Ты не поверила мне, — сказала она, — и бросила траву, которую я дала, в огонь, а я ведь далеко за ней ходила». Был еще случай, когда она пришла и рассказала, что Уильям Хирн умер в Америке. «Иди, — говорит, — к озеру и скажи, что Уильям умер, и умер счастливо, и вот последняя глава Библии, которую он читал», — и с этими словами она назвала стих и главу. «Иди, — говорит, — и скажи им прочитать их на следующем собрании, и что я держала его голову, пока он умирал». И действительно, позже пришло известие, что Уильям умер в тот самый день, который она назвала. И, сделав так, как она сказала насчет главы и гимна, они никогда не проводили такого молитвенного собрания. Однажды мы с матерью стояли и разговаривали, и она предупреждала ее о чем-то, как вдруг говорит: «Вот идет мисс Летти во всем своем наряде, пора мне уходить». И с этими словами она крутанулась на месте, поднялась в воздух, кружилась и кружилась, и поднималась все выше и выше, словно по винтовой лестнице, только гораздо быстрее. Она поднималась все выше, пока не стала не больше птицы на фоне облаков, распевая и распевая все это время прекраснейшую музыку, которую я когда-либо слышала в жизни с того дня и до сих пор. Это был не гимн, а поэзия, прекрасная поэзия, а мы с матерью стоим, разинув рты, и дрожим. «Кто она такая, мама? — говорю я. — Ангел она, или женщина-фейри, или кто?» Тут подходит мисс Летти, это была твоя бабушка, дорогая, но тогда она была просто мисс Летти, и ни о чем другом речи не было, и она удивилась, увидев, что мы так смотрим вверх, пока мы с матерью не рассказали ей. Она тогда была нарядно одета и выглядела прекрасно. Она была на дорожке, где никто из нас не мог видеть, как она приближается, когда Маленькая Женщина поднялась таким странным образом, говоря: «Вот идет мисс Летти во всем своем наряде». Кто знает, в какую дальнюю страну она отправилась или кого умирающего видела?»

«Она никогда не приходила после наступления темноты, всегда при дневном свете, насколько я помню, кроме одного раза, и это было в ночь Хэллоуина. Мать была у огня, готовила ужин; у нее была утка и яблоки. Входит Маленькая Женщина: «Я пришла провести свой Хэллоуин с вами», — говорит она. «Хорошо», — говорит мать и думает про себя: «Я могу хорошо ее угостить». Она посидела немного у огня. «Теперь я скажу, куда принести мой ужин, — говорит она. — В комнату там, рядом со станком — поставь туда стул и тарелку». «Раз уж ты проводишь вечер, не лучше ли тебе сесть за стол и поесть вместе с нами?» «Делай, что велено, и поставь то, что дашь мне, в комнату там. Я буду есть там и нигде больше». Мать ставит ей тарелку с уткой и яблоками, что было, туда, куда она велела, и мы сели ужинать, а она — за свой; и когда мы встали, я зашла, и вот поди ж ты, ее тарелка с ужином была немного поедена от каждой порции, а ее самой и след простыл!»

1897.

СНЫ, В КОТОРЫХ НЕТ МОРАЛИ

Подруга, которая слышала о Мэв и ореховой палке, в другой раз пошла в работный дом. Она нашла стариков холодными и жалкими, «как мухи зимой», сказала она; но они забывали о холоде, когда начинали говорить. Только что ушел человек, который играл в карты в рате с народом фейри, которые играли «очень честно»; а один старик видел однажды ночью заколдованную черную свинью, и были двое стариков, которых моя подруга слышала спорящими о том, кто лучший поэт — Рафтери или Калланан. Один сказал о Рафтери: «Он был великим человеком, и его песни разлетелись по всему миру. Я хорошо его помню. У него был голос, как ветер»; но другой был уверен, «что ты будешь стоять на снегу, чтобы послушать Калланана». Вскоре старик начал рассказывать моей подруге историю, и все слушали с восторгом, время от времени разражаясь смехом. История, которую я собираюсь рассказать в точности так, как она была рассказана, была одной из тех старых, бессвязных, лишенных морали сказок, которые являются утешением для бедных и обездоленных, везде, где жизнь сохранила свою естественную простоту. Они рассказывают о временах, когда ничто не имело последствий, когда даже если тебя убивали, стоило иметь доброе сердце, и кто-нибудь возвращал тебя к жизни прикосновением жезла, и когда, если ты был принцем и случайно выглядел в точности как твой брат, ты мог лечь в постель с его королевой, а потом лишь немного поссориться. Мы тоже, если бы были настолько слабы и бедны, что все грозило бы нам несчастьем, вспоминали бы, если бы глупые люди оставили нас в покое, каждый старый сон, который был достаточно силен, чтобы сбросить тяжесть мира со своих плеч.

Жил однажды король, который был очень расстроен тем, что у него нет сына, и в конце концов пошел посоветоваться со своим главным советником. И главный советник сказал: «Это легко устроить, если сделаешь, как я скажу. Пошли кого-нибудь, — говорит он, — в такое-то место поймать рыбу. А когда рыбу принесут, отдай ее королеве, своей жене, чтобы она ее съела».

Король послал, как было велено, рыбу поймали и принесли, он отдал ее кухарке и велел поставить перед огнем, но быть осторожной и не дать подняться ни одному пузырю или волдырю. Но невозможно приготовить рыбу перед огнем, чтобы кожа ее не вздулась в каком-нибудь месте, и вот на коже появился пузырь, и кухарка приложила палец, чтобы разгладить его, а потом сунула палец в рот, чтобы охладить, и так попробовала рыбу. А потом ее подали королеве, она съела ее, а то, что осталось, выбросили во двор, а во дворе были кобыла и борзая, и они съели выброшенные кусочки.

И не прошло и года, как у королевы родился сын, у кухарки родился сын, у кобылы родилось два жеребенка, а у борзой — два щенка.

И двух маленьких сыновей отправили на время куда-то на воспитание, а когда они вернулись, они были так похожи друг на друга, что никто не мог узнать, кто сын королевы, а кто сын кухарки. Королева была раздосадована этим, пошла к главному советнику и сказала: «Скажи мне, как я могу узнать, кто мой собственный сын, ибо мне не нравится давать ту же еду и питье сыну кухарки, что и своему». «Это легко узнать, — сказал главный советник, — если сделаешь, как я скажу. Выйди наружу и встань у двери, в которую они будут входить, и когда они увидят тебя, твой собственный сын склонит голову, а сын кухарки только рассмеется».

Она так и сделала, и когда ее собственный сын склонил голову, слуги поставили на нем метку, чтобы она могла узнать его снова. И когда они сидели за обедом после этого, она сказала Джеку, который был сыном кухарки: «Тебе пора уходить отсюда, ибо ты не мой сын». А ее собственный сын, которого мы назовем Биллом, сказал: «Не прогоняй его, разве мы не братья?» Но Джек сказал: «Я бы давно ушел из этого дома, если бы знал, что не мой отец и мать владеют им». И что бы Билл ни говорил ему, он не остался. Но перед уходом они были у колодца в саду, и он сказал Биллу: «Если со мной когда-нибудь случится беда, вода наверху колодца будет кровью, а вода внизу — медом».

Затем он взял одного из щенков и одну из двух лошадей, которая родилась после того, как кобыла съела рыбу, и ветер, который был позади него, не мог его догнать, а он догонял ветер, который был впереди. И он шел, пока не пришел к дому ткача, и попросил ночлега, и тот дал его ему. А потом он шел дальше, пока не пришел к дому короля, и постучал в дверь, чтобы спросить: «Не нужен ли слуга?» «Все, что мне нужно, — сказал король, — это мальчик, который будет каждое утро выгонять коров в поле, а вечером приводить их обратно, чтобы подоить». «Я буду это делать для вас», — сказал Джек; и король нанял его.

Утром Джека отправили с двадцатью четырьмя коровами, а место, куда ему велели их гнать, не имело для них ни травинки, а было полно камней. Джек огляделся, нет ли места, где трава получше, и через некоторое время увидел поле с хорошей зеленой травой, принадлежавшее великану. Он сломал часть стены, загнал их туда, а сам залез на яблоню и начал есть яблоки. Тут на поле пришел великан. «Фи-фай-фо-фам, — говорит он, — я чую кровь ирландца. Вижу тебя там, где ты есть, на дереве, — сказал он, — ты слишком велик для одного укуса и слишком мал для двух, и я не знаю, что с тобой сделаю, если не разотру тебя и не сделаю нюхательный табак для своего носа». «Раз уж ты силен, будь милосерден», — говорит Джек с дерева. «Спускайся оттуда, маленький карлик, — сказал великан, — а не то я разорву тебя и дерево на части». Джек спустился. «Что бы ты предпочел: вонзать раскаленные ножи друг другу в сердца, — сказал великан, — или сражаться друг с другом на раскаленных плитах?» «Сражаться на раскаленных плитах — это то, к чему я привык дома, — сказал Джек, — и твои грязные ноги будут проваливаться в них, а мои — подниматься». И они начали бой. Землю, которая была твердой, они делали мягкой, а землю, которая была мягкой, делали твердой, и они заставили бить ключи сквозь зеленые плиты. Они были в таком состоянии весь день, никто не мог взять верх над другим, и наконец маленькая птичка села на куст и сказала Джеку: «Если ты не покончишь с ним до заката, он покончит с тобой». Тогда Джек собрал всю свою силу и повалил великана на колени. «Даруй мне жизнь, — говорит великан, — и я дам тебе три лучших дара». «Какие?» — сказал Джек. «Меч, перед которым ничто не устоит, костюм, надев который, ты увидишь всех, а тебя никто не увидит, и пару обуви, которая заставит тебя бежать быстрее, чем дует ветер». «Где их найти?» — сказал Джек. «В той красной двери, что видишь там, в холме». Джек пошел и достал их. «На чем мне испытать меч?» — говорит он. «Испытай его на том уродливом черном пне дерева», — говорит великан. «Я не вижу ничего чернее и уродливее твоей собственной головы», — говорит Джек. И с этими словами он нанес один удар и отсек голову великана так, что она взлетела в воздух, и он поймал ее на меч, когда она падала, и разрубил на две половины. «Хорошо для тебя, что я не соединил тело снова, — сказала голова, — а то ты никогда не смог бы отсечь ее снова». «Я не дал тебе шанса на это», — сказал Джек. И забрал великий костюм с собой.

Вечером он пригнал коров домой, и все удивлялись, сколько молока они дали в ту ночь. А когда король сидел за обедом с принцессой, своей дочерью, и остальными, он сказал: «Мне кажется, я слышу сегодня вечером только два рева вместо трех».

На следующее утро Джек снова вышел с коровами, увидел другое поле, полное травы, сломал стену и впустил коров. Все случилось так же, как и накануне, но великан, который пришел на этот раз, был двухголовым, они сразились, и маленькая птичка прилетела и заговорила с Джеком, как прежде. И когда Джек повалил великана, тот сказал: «Даруй мне жизнь, и я дам тебе лучшую вещь, что у меня есть». «Что это?» — говорит Джек. «Это костюм, который ты можешь надеть, и ты увидишь всех, но никто не сможет увидеть тебя». «Где он?» — сказал Джек. «Внутри той маленькой красной двери сбоку холма». Джек пошел и принес костюм. А потом отсек великану две головы, поймал их, когда они падали, и сделал из них четыре половины. И они сказали, что хорошо для него, что он не дал им времени соединиться с телом.

В ту ночь, когда коровы вернулись домой, они дали столько молока, что все сосуды, которые можно было найти, были наполнены.

На следующее утро Джек снова вышел, и все случилось, как прежде, а у великана на этот раз было четыре головы, и Джек сделал из них восемь половин. А великан велел ему идти к маленькой синей двери в боку холма, и там он получил пару обуви, которая, если ее надеть, будет двигаться быстрее ветра.

В ту ночь коровы дали столько молока, что сосудов не хватило, чтобы вместить его, и его раздавали арендаторам и бедным людям, проходящим по дороге, а остальное выплеснули в окна. Я сам проходил той дорогой и получил глоток.

В ту ночь король сказал Джеку: «Почему коровы дают так много молока в эти дни? Ты водишь их на какую-то другую траву?» «Нет, — сказал Джек, — но у меня есть хорошая палка, и всякий раз, когда они останавливаются или ложатся, я даю им удары ею, так что они прыгают и скачут через стены, камни и канавы; вот как нужно заставлять коров давать много молока».

И в ту ночь за обедом король сказал: «Я не слышу никаких ревов вообще».

На следующее утро король и принцесса наблюдали в окно, что будет делать Джек, когда дойдет до поля. А Джек знал, что они там, взял палку и начал колотить коров, так что они прыгали и скакали через камни, стены и канавы. «В словах Джека нет лжи», — сказал тогда король.

В то время был великий змей, который приходил каждые семь лет, и ему нужно было отдавать дочь короля на съедение, если только не находился какой-нибудь добрый человек, чтобы сразиться за нее. И это была принцесса в том месте, где был Джек, которую нужно было отдать ему в тот раз, и король семь лет откармливал силача в подземелье, и можете поверить, он получал лучшее из всего, чтобы быть готовым сразиться с ним.

И когда пришло время, принцесса вышла, а силач с ней вниз к берегу, и когда они добрались туда, что он сделал, как не привязал принцессу к дереву, чтобы змей мог легко проглотить ее без промедления, а сам пошел и спрятался на плющевом дереве. А Джек знал, что происходит, ибо принцесса рассказала ему об этом и просила помочь, но он сказал, что не будет. Но теперь он вышел, надел костюм, который взял у первого великана, и подошел к месту, где была принцесса, но она не узнала его. «Разве это правильно для принцессы — быть привязанной к дереву?» — сказал Джек. «Конечно, нет», — сказала она и рассказала ему, что случилось и как змей идет, чтобы забрать ее. «Если ты позволишь мне поспать немного с головой у тебя на коленях, — сказал Джек, — ты сможешь разбудить меня, когда он будет приближаться». Так он и сделал, и она разбудила его, когда увидела приближающегося змея, и Джек встал, сразился с ним и загнал его обратно в море. А потом он перерезал веревку, которая связывала ее, и ушел. Силач спустился тогда с дерева, привел принцессу туда, где был король, и сказал: «Я попросил своего друга прийти и сразиться со змеем сегодня, так как я был немного напуган после того, как так долго был заперт под землей, но завтра я буду сражаться сам».

На следующий день они снова вышли, и случилось то же самое: силач привязал принцессу там, где змей мог легко и просто добраться до нее, и сам полез спрятаться на плющевом дереве. Тогда Джек надел костюм, который взял у второго великана, и вышел, и принцесса не узнала его, но она рассказала ему все, что случилось вчера, и как какой-то молодой джентльмен, которого она не знала, пришел и спас ее. Джек спросил, можно ли ему прилечь и поспать с головой у нее на коленях, чтобы она могла разбудить его. И все случилось так же, как накануне. И силач отдал ее королю и сказал, что привел еще одного своего друга сразиться за нее в тот день.

На следующий день ее снова привели к берегу, как прежде, и собралось много людей посмотреть на змея, который шел, чтобы забрать дочь короля. А Джек принес костюм, который забрал у третьего великана, и она не узнала его, и они разговаривали, как прежде. Но когда он спал в этот раз, она подумала, что хочет убедиться, что сможет найти его снова, достала ножницы, отрезала кусочек его волос, сделала из них маленький пакетик и спрятала. И она сделала еще одну вещь: сняла одну из туфель, которая была у него на ноге.

И когда она увидела приближающегося змея, она разбудила его, и он сказал: «В этот раз я сделаю так, что змей больше не будет есть дочерей короля». Он достал меч, который получил от великана, и вонзил его в затылок змея, так что кровь и вода хлынули фонтаном, который прошел на пятьдесят миль вглубь страны, и покончил с ним. А потом он скрылся, и никто не видел, куда он пошел, а силач привел принцессу к королю и заявил, что спас ее, и именно его чествовали, и он стал правой рукой после этого.

Но когда пир был готов к свадьбе, принцесса достала кусочек волос, который у нее был, и сказала, что не выйдет ни за кого, кроме того человека, чьи волосы подойдут к этому, и она показала туфлю и сказала, что не выйдет ни за кого, чья нога не подойдет к этой туфле. И силач попытался надеть туфлю, но даже палец его не влез в нее, а что касается волос, они совсем не подошли к кусочку волос, который она отрезала у человека, спасшего ее.

Тогда король дал большой бал, чтобы собрать всех главных людей страны и попробовать, подойдет ли туфля кому-нибудь из них. И они все ходили к плотникам и столярам, отрезая кусочки своих ног, чтобы попробовать, смогут ли они носить туфлю, но все было бесполезно, никто из них не мог ее надеть.

Тогда король пошел к своему главному советнику и спросил, что ему делать. И главный советник велел ему дать еще один бал, и в этот раз он сказал: «Пригласи бедных так же, как и богатых».

Бал был дан, и многие стекались на него, но туфля не подошла никому из них. И главный советник сказал: «Все ли здесь, кто принадлежит к дому?» «Все здесь, — сказал король, — кроме мальчика, который присматривает за коровами, и я бы не хотел, чтобы он приходил сюда».

Джек был внизу во дворе в то время, он услышал, что сказал король, и был очень сердит, пошел, взял свой меч и побежал вверх по лестнице, чтобы отсечь голову королю, но человек, который охранял ворота, встретил его на лестнице, прежде чем он смог добраться до короля, и успокоил его, а когда он добрался до верха лестницы и принцесса увидела его, она вскрикнула и бросилась в его объятия. И они попробовали туфлю, и она подошла ему, и его волосы подошли к кусочку, который был отрезан. Так они поженились, и был дан великий пир на три дня и три ночи.

И в конце этого времени, однажды утром, за окном появился олень с колокольчиками, и они звенели. И он позвал: «Вот охота, где охотник и гончая?» Когда Джек услышал это, он встал, взял свою лошадь и гончую и отправился охотиться на оленя. Когда он был в низине, олень был на холме, а когда он был на холме, олень был в низине, и так продолжалось весь день, а когда наступила ночь, он ушел в лес. Джек пошел в лес вслед за ним, и все, что он мог видеть, — это хижина из глиняных стен, он вошел и увидел там старуху лет двухсот, сидящую у огня. «Ты не видел, олень проходил здесь?» — говорит Джек. «Нет, — говорит она, — но уже слишком поздно тебе следовать за оленем, оставайся на ночь здесь». «Что мне делать с моей лошадью и гончей?» — сказал Джек. «Вот два волосяных ребра, — говорит она, — привяжи их ими». Джек вышел и привязал лошадь и гончую, а когда он вернулся, старуха сказала: «Ты убил моих трех сыновей, и я убью тебя сейчас», — и надела пару боксерских перчаток, каждая весом в девять стоунов, а ногти на них были пятнадцать дюймов длиной. Они начали драться, и Джек начал проигрывать. «Помоги, гончая!» — закричал он, затем «Сжимай, волос!» — закричала старуха, и волосяное ребро, которое было на шее гончей, задушило его до смерти. «Помоги, лошадь!» — закричал Джек, затем «Сжимай, волос!» — закричала старуха, и волосяное ребро, которое было на шее лошади, начало затягиваться и душить его до смерти. Тогда старуха покончила с Джеком и выбросила его за дверь.

Вернемся теперь к Биллу. Он был однажды в саду, взглянул на колодец и что же увидел: вода наверху была кровью, а внизу — медом. Он снова вошел в дом и сказал матери: «Я никогда не сяду за второй обед за один стол и не лягу во вторую ночь в одну постель, пока не узнаю, что происходит с Джеком».

Он взял другую лошадь и гончую и отправился в путь, через холмы, где петух никогда не поет, рог никогда не звучит, а дьявол никогда не трубит в свой горн. И наконец он пришел к дому ткача, и когда вошел, ткач говорит: «Добро пожаловать, и я могу оказать тебе лучший прием, чем в прошлый раз, когда ты приходил ко мне», — ибо она думала, что это Джек, они были так похожи. «Это хорошо, — сказал Билл про себя, — мой брат был здесь». И он дал ткачу полную чашу золота утром перед уходом.

Затем он пошел дальше, пока не пришел к дому короля, и когда он был у двери, принцесса сбежала по лестнице и сказала: «Добро пожаловать обратно». И все люди сказали: «Удивительно, что ты ушел на охоту через три дня после свадьбы и так долго отсутствовал». Он остался на ночь с принцессой, и она все время думала, что это ее собственный муж.

А утром пришел олень, и колокольчики звенели на ней под окнами, и позвали: «Охота здесь, где охотники и гончие?» Тогда Билл встал, взял свою лошадь и гончую и последовал за ней через холмы и низины, пока они не пришли к лесу, и там он не увидел ничего, кроме хижины из глиняных стен и старухи, сидящей у огня, и она велела ему остаться на ночь там и дала ему два волосяных ребра, чтобы привязать лошадь и гончую. Но Билл был хитрее Джека, и перед тем как выйти, он тайно бросил волосяные ребра в огонь. Когда он вошел, старуха сказала: «Твой брат убил моих трех сыновей, и я убила его, и я убью тебя вместе с ним». Она надела перчатки, они начали драться, и тогда Билл закричал: «Помоги, лошадь». «Сжимай, волос», — закричала старуха; «Не могу сжать, я в огне», — сказал волос. И лошадь вошла и ударила ее копытом. «Помоги, гончая», — сказал Билл тогда. «Сжимай, волос», — сказала старуха; «Не могу, я в огне», — сказал второй волос. Тогда гончая вцепилась в нее зубами, Билл повалил ее, и она стала молить о пощаде. «Даруй мне жизнь, — сказала она, — и я скажу, где ты найдешь своего брата, его гончую и лошадь». «Где это?» — сказал Билл. «Видишь тот жезл над огнем? — сказала она. — Возьми его, выйди за дверь, где увидишь три зеленых камня, и ударь их жезлом, ибо это твой брат, его лошадь и гончая, и они оживут». «Я сделаю это, но сначала сделаю зеленым камнем тебя», — сказал Билл и отсек ей голову своим мечом.

Затем он вышел и ударил камни, и действительно, там были Джек, его лошадь и гончая, живые и здоровые. И они начали ударять другие камни вокруг, и из них выходили люди, которые были превращены в камни, сотни и тысячи их.

Затем они отправились домой, но по дороге у них возник какой-то спор или аргумент, ибо Джек был не очень доволен, узнав, что Билл провел ночь с его женой, и Билл рассердился, ударил Джека жезлом и превратил его в зеленый камень. Он пошел домой, но принцесса увидела, что он чем-то обеспокоен, и он сказал тогда: «Я убил своего брата». И он вернулся тогда и оживил его, и они жили долго и счастливо, и у них было детей полные корзины, и они выбрасывали их лопатами. Я сам проходил однажды, они позвали меня и дали чашку чая.

1902.

НА ОБОЧИНЕ

Вчера вечером я пошел на широкое место на Килтартанской дороге, чтобы послушать ирландские песни. Пока я ждал певцов, старик пел о той деревенской красавице, которая умерла так много лет назад, и рассказывал о певце, которого знал, который пел так прекрасно, что ни одна лошадь не проходила мимо, а обязательно поворачивала голову и прядала ушами, чтобы послушать. Вскоре около двадцати мужчин, мальчиков и девушек с шалями на головах собрались под деревьями, чтобы послушать. Кто-то спел «Sa Muirnin Diles», а затем кто-то другой — «Jimmy Mo Milestor», печальные песни о разлуке, смерти и изгнании. Затем некоторые мужчины встали и начали танцевать, пока другой напевал мелодию, под которую они танцевали, а потом кто-то спел «Eiblin a Ruin», ту радостную песню о встрече, которая всегда трогала меня больше других песен, потому что влюбленный, который сочинил ее, пел ее своей возлюбленной в тени горы, на которую я смотрел каждый день в своем детстве. Голоса растворялись в сумерках и смешивались с деревьями, и когда я думал о словах, они тоже растворялись и смешивались с поколениями людей. То это была фраза, то склад ума, эмоциональная форма, которая уносила мою память к более старым стихам или даже к забытым мифологиям. Меня унесло так далеко, что казалось, я пришел к одной из четырех рек и последовал за ней под стеной Рая к корням деревьев познания и жизни. Нет песни или истории, передаваемой из уст в уста в коттеджах, у которой не было бы слов и мыслей, чтобы унести вас так же далеко, ибо хотя можно знать лишь немного об их восхождении, знаешь, что они восходят, подобно средневековым генеалогиям, через неразрывные достоинства к началу мира. Народное искусство — это, поистине, старейшая из аристократий мысли, и поскольку оно отвергает то, что преходяще и тривиально, просто умное и красивое, так же верно, как вульгарное и неискреннее, и поскольку оно вобрало в себя самые простые и незабываемые мысли поколений, оно является почвой, в которой укоренено все великое искусство. Везде, где его произносят у очага, или поют на обочине, или вырезают на притолоке, признание искусств, которым отдельный ум придает единство и замысел, распространяется быстро, когда приходит его час.

В обществе, которое изгнало образную традицию, лишь немногие люди — три или четыре тысячи из миллионов — благодаря своему собственному характеру и счастливым обстоятельствам, и только после большого труда, обладают пониманием образных вещей, и все же «воображение — это сам человек». Церкви в Средние века привлекли все искусства на свою службу, потому что люди понимали, что когда воображение обеднело, главный голос — некоторые сказали бы, единственный голос — для пробуждения мудрой надежды, прочной веры и понимающей милосердия, может говорить лишь прерывистыми словами, если не умолкает вовсе. И поэтому мне всегда казалось, что мы, желающие пробудить образную традицию, заставляя старые песни жить снова или собирая старые истории в книги, принимаем участие в споре Галилеи. Те, кто является ирландцами и желает распространять чужеземные обычаи, которые для всех, кроме немногих, являются путями духовной нищеты, также принимают участие. Их роль — с теми, кто был из Иудеи, но кричал: «Если ты отпустишь его, ты не друг Цезаря».

1901.

В СУМЕРКИ

Изношенное сердце, в изношенное время,
Выйди чистым из сетей добра и зла;
Смейся, сердце, снова в серых сумерках;
Вздыхай, сердце, снова в росе утра.
Твоя мать Эйре всегда молода,
Роса всегда сияет, и сумерки серы,
Хотя надежда покинет тебя или любовь увянет,
Сгорая в огне клеветнического языка.
Приди, сердце, туда, где холм нагроможден на холм,
Ибо там мистическое братство
Пустого леса и холмистого леса
И меняющейся луны вершат свою волю.
И Бог стоит, трубя в свой одинокий рог;
И Время и Мир всегда в бегстве,
И любовь менее добра, чем серые сумерки,
И надежда менее дорога, чем роса утра.