Примечание переводчика: В связи с ошибкой в нумерации глав в оригинале (отсутствует глава II и нет номера у главы «О МОДЕ»), главы были перенумерованы следующим образом: I->I, III->II, IV->III, V->IV, VI->V, VII->VI, VIII->VII, IX->VIII, X->IX, XI->X, XII->XI, XIII->XII, (О МОДЕ)->XIII, XV->XIV, XVI->XV, XVII->XVI. Изображение на обложке создано переводчиком и является общественным достоянием.

«ХАРАКТЕРЫ»

ЖАНА

ДЕ ЛАБРЮЙЕРА

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ.

Для Англии напечатано триста экземпляров этой книги, и двести экземпляров с американским выходными данными — для продажи в этой стране. Дополнительные тиражи печататься не будут.

№ 13

ЖАН ДЕ ЛАБРЮЙЕР

«ХАРАКТЕРЫ»

ЖАНА

ДЕ ЛАБРЮЙЕРА

В НОВОМ ПЕРЕВОДЕ НА АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК АНРИ ВАН ЛАНА

С введением, биографическим очерком и примечаниями

ИЛЛЮСТРИРОВАНО ДВАДЦАТЬЮ ЧЕТЫРЬМЯ ОФОРТАМИ Б. ДАММАНА И В. ФУЛЬКЬЕ

ЛОНДОН JOHN C. NIMMO 14, КИНГ-УИЛЬЯМ-СТРИТ, СТРЭНД, W.C. 1885

СОДЕРЖАНИЕ.

 PAGE
INTRODUCTION11
BIOGRAPHICAL MEMOIR26
PREFACEi
OF WORKS OF THE MIND7
OF PERSONAL MERIT39
OF WOMEN58
OF THE AFFECTIONS86
OF SOCIETY AND OF CONVERSATION100
OF THE GIFTS OF FORTUNE132
OF THE TOWN164
OF THE COURT183
OF THE GREAT221
OF THE SOVEREIGN AND THE STATE245
OF MANKIND271
OF OPINIONS328
OF FASHION377
OF CERTAIN CUSTOMS403
OF THE PULPIT442
OF FREETHINKERS459

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ.

Офорты — Портреты.

 PAGE
JEAN DE LA BRUYÈREFrontispiece
MONTAIGNE23
DESCARTES151
LE BRUN236
LOUIS XIV.270
WILLIAM III.374
BOSSUET453
Офорты — Виньетки.

 PAGE
THE AUTHORi
STUDY7
TIRED OUT39
THE TOILETTE58
AFFECTION86
SOCIETY100
RUSTIC COURTSHIP132
THE TUILERIES164
THE COURT183
THE GREAT221
10THE PRICE OF GLORY245
THE CONSULTATION271
DIFFERENT OPINIONS328
THE BIRD-FANCIER377
NOBLE AND CITIZEN403
MONK PREACHING442
BELIEF459

ВВЕДЕНИЕ.

У переводчиков принято заверять публику, что автор, которого они собираются представить — а порой и исказить, — один из величайших людей эпохи и что уже давно существует всеобщее желание познакомиться с таким выдающимся умом. Было бы оскорблением для французских ученых говорить так о Лабрюйере, ибо достоинства его «Характеров» общеизвестны; однако для тех, кто не столь хорошо знаком с нашим автором, я могу заметить, что он не столь сжат, афористичен, возвышен или глубок, как Паскаль или Ларошфуко, но зато он бесконечно более легок для чтения, поскольку всегда стремится угодить своим читателям и временами жертвует даже известной глубиной мысли ради достижения этой цели.

Лабрюйер тщательно подчеркивает, что никого не имитировал; Паскаль «подчиняет метафизику религии, объясняет природу души, ее страсти и пороки; рассуждает о великих и серьезных побуждениях, ведущих к добродетели, и стремится сделать человека христианином»; ум Ларошфуко, «просвещенный знанием общества и обладающий тонкостью, равной его проницательности, заметил, что себялюбие в человеке является причиной всех его заблуждений, и непрестанно атаковал его, где бы оно ни обнаруживалось; и эта единственная мысль, умноженная, так сказать, тысячью различных способов благодаря выбору слов и разнообразию выражений, всегда обладает прелестью новизны». Наш автор, напротив, открыто заявляет: «Я не хотел писать никаких максим, ибо они подобны моральным законам, и я признаю, что не обладаю ни достаточным авторитетом, ни гением законодателя».

Каков же замысел и идея книги «Характеры»? Пусть Лабрюйер ответит на это сам: «Из шестнадцати глав, составляющих ее, пятнадцать целиком посвящены выявлению заблуждений и нелепостей, присущих объектам человеческих страстей и склонностей, и разрушению тех препятствий, которые сначала ослабляют, а затем и вовсе гасят в людях познание Бога; поэтому данные главы являются лишь подготовительными к шестнадцатой, последней, в которой атакован и, возможно, разгромлен атеизм, в которой представлены доказательства существования Бога — по крайней мере, такие, какие способен воспринять слабый человек; в которой провидение Божие защищено от оскорблений и жалоб вольнодумцев».

Лабрюйер — не умозрительный моралист, а наблюдатель нравов, или, как он любит называть себя, философ, и прежде всего — философ-христианин, каким и подобает быть другу Боссюэ. Он первым сделал мораль привлекательной и стал рисовать характеры в литературной и утонченной манере; он не догматизирует и, прежде всего, не выказывает ни личной ненависти, ни яда; иными словами, пользуясь его собственными выражениями, он «возвращает публике то, что она ему одолжила».

За литературным образом люди часто ищут самого человека со всеми его страстями, симпатиями и антипатиями; отсюда и множество «Ключей» к «Характерам», опубликованных при жизни автора и после его смерти, в которых предпринимались попытки всякого рода аллюзий и высказывались всевозможные гипотетические объяснения.

О составителях «Ключей» Лабрюйер отзывается следующим образом:

«Они берут себе за правило, если возможно, обнаружить, к кому из их друзей или врагов могут относиться эти портреты; они пренебрегают всем, что кажется здравым замечанием или серьезным размышлением, хотя почти вся книга состоит из них; они не останавливаются ни на чем, кроме портретов или характеров, и, объяснив их на свой лад и вообразив, что нашли оригиналы, публикуют для всего мира длинные списки, или, как они их называют, “Ключи”, которые на самом деле являются “отмычками” и столь же бесполезны для них, сколь вредны для лиц, чьи имена расшифрованы, и для писателя, который является причиной этого, хотя и невольной».

И все же некоторые из этих «Ключей» оказались весьма полезны современным комментаторам и послужили для прояснения нескольких черт в «Характерах», которые в противном случае не были бы обнаружены.

Было бы нелепо отрицать, что Лабрюйер никогда не имел в виду конкретное лицо, очерчивая тот или иной характер, но, как он сам говорит: «Если бы мне позволили быть немного тщеславным, я был бы склонен полагать, что мои “Характеры” довольно хорошо изобразили людей вообще, поскольку они напоминают столь многих в частности; и поскольку каждый думает, что находит там своего соседа или соотечественника. Я действительно писал с натуры, но не всегда намеревался изобразить в своей книге “Характеры” того или иного индивида. Я не нанимался публике рисовать только такие портреты, которые были бы правдивы и похожи на оригиналы, опасаясь, что иногда их сочтут невероятными и покажутся они вымышленными или воображаемыми. Становясь еще более требовательным, я пошел дальше и брал одну черту у одного человека, другую — у другого, и из этих нескольких черт, которые могли бы встретиться в одном и том же лице, я рисовал правдоподобные портреты, стремясь не столько угодить читателю описанием характеров определенных людей или, как сказали бы недовольные, высмеиванием их, сколько показать ему, каких пороков следует избегать и каким примерам следовать».

Наш автор, следовательно, не желал изображать индивидов, но людей вообще; ибо человек одинаков во все времена и сезоны, и им движут одни и те же мотивы и страсти, хотя они оказывают различное влияние в разные эпохи, приводят к разным результатам у многих народов и даже действуют не совсем одинаково в разных столетиях, климатах и при неоднородных обстоятельствах. Он не имел намерения представлять ряд исторических событий, но стремился изобразить французов конца XVII века такими, какими они жили, дышали и двигались; не движимыми яростными симпатиями и антипатиями, как участники Лиги или Фронды, и не наполненными важностью своих собственных чрезмерных индивидуальностей. Читая его, мы видим перед своим мысленным взором покорных подданных Людовика XIV, рабски повинующихся «Королю-Солнцу», признающих, что Король не может ошибаться, становящихся набожными, чтобы угодить Его Величеству и мадам де Ментенон, открывающих эпоху придворного лицемерия, принимающих принцип «одна религия в одном государстве» и видящих, как королевское солнце постепенно клонится к закату, а звезда Вильгельма III восходит.

Примечания к настоящему изданию, полагаю, необходимы, чтобы помочь проиллюстрировать жизнь ушедшей эпохи, ибо «никакие обычаи или нравы не вечны, но меняются со временем... Ничто не может быть более чуждым нашим нравам, чем все эти вещи; но расстояние во времени заставляет нас ценить их». Сами «Характеры», как и примечания, представляют собой «историю... времен», когда обычным делом была «продажа должностей; то есть власть защищать невинность, наказывать виновных и вершить правосудие в мире покупалась за наличные деньги, как ферма». Они также познакомят моих читателей с «великим городом», который в конце XVII века был «лишен каких-либо общественных мест, бань, фонтанов, амфитеатров, галерей, портиков или общественных прогулок, и это столица могущественного королевства; им расскажут о людях, вся жизнь которых проходила в хождении из одного дома в другой; о порядочных женщинах, которые не держали ни лавок, ни гостиниц, но чьи дома были открыты для тех, кто платил за вход, и где они могли выбирать между костями, картами и другими играми, где шло пиршество и которые были весьма удобны для всякого рода общения. Им сообщат, что люди толпились на улице только для того, чтобы казаться занятыми; что не было ни разговоров, ни сердечности, но что они были сбиты с толку и, так сказать, встревожены грохотом карет, которых им приходилось избегать и которые мчались по улицам, словно за приз на скачках. Люди узнают, без особого удивления, что во времена общественного мира и спокойствия жители ходили в церковь и посещали дам и своих друзей, нося при этом наступательное оружие; и что едва ли нашелся бы хоть один, у кого не болталось бы на боку то, чем можно убить другого человека одним ударом».

Лабрюйер, хотя и проницательный наблюдатель, обладает дерзостью новатора, но всегда остается очень осторожным в своем языке. Когда время от времени чувства берут над ним верх, он выражает свое мнение как мужчина и атакует пороки своего века с такой смелостью, которую не превзошел никто из его современников. Почти вся его глава «О благах фортуны» — это атака на финансистов; в главе «О сильных мира сего» он, безусловно, не льстит придворным, в то время как сам никогда не претендует на то, чтобы быть кем-то иным, кроме как «плебеем», и почти всегда встает на сторону своего класса. Если он и льстит королю, то потому, что считает его необходимым для государства, и, возможно, также потому, что желает иметь защитника от множества врагов, которых нажила его книга. Он был, кроме того, очень осторожен, и в бесконечных изменениях, которые он вносил в различные издания «Характеров», опубликованные при его жизни, он лишь изредка отравлял жало, которое выпустил, или хвастался этим, если делал так. Хотя он затронул все человеческие страсти, он не натравливал один класс на другой — задача, которая была оставлена так называемым философам XVIII века.

Стиль Лабрюйера был воспет компетентными судьями за его лаконичность и живописность; он всегда использует нужное слово в нужном месте, точен в своих выражениях, разнообразен в мыслях, обладает богатым воображением и, следовательно, может быть назван совершенным литературным художником. Несколько слов и выражений, которые я заметил, устарели или изменили свое значение, но «Характеры», я думаю, будут читаться еще многие века, будут казаться весьма занимательными и, что нельзя сказать о произведениях каждого классического французского автора, будут нравиться тем больше, чем чаще их перечитывают. Если иногда один из характеров изображен с излишними деталями, то это потому, что он взят не с одного человека, а составлен из ряда проницательных и умных наблюдений, сделанных над разными лицами; и поэтому наш автор называет их «Характерами», а не «портретами».

После смерти Лабрюйера появилось много изданий «Характеров»; я сверил и сравнил лучшие из них, среди которых те, что были отредактированы г-ном Г. Сервуа и г-ном А. Шассаном, обязали меня многим. Я обязан этим двум изданиям многими примечаниями, а несколькими — изданиям г-д Дестайера и Эмарденкера.

Было опубликовано также несколько подражаний «Характерам», среди прочих «Маленький Лабрюйер, или Характеры и нравы детей этого века» и «Лабрюйер для слуг, предваряемый соображениями о состоянии домашнего служения в целом», оба за авторством того плодовитого автора, мадам де Жанлис, «Лабрюйер для молодежи» и аналогичная работа для «юных девиц», которые привлекают внимание странностью своих названий.

«Характеры» Лабрюйера также несколько раз переводились на английский язык.

1. Перевод, по-видимому, был опубликован в Лондоне еще в 1698 году.

2. «Характеры Теофраста», переведенные с французской версии г-на Лабрюйера Юстасом Баджеллом, эсквайром, Лондон, 1699; и другое издание той же работы, опубликованное в 1702 году.

3. «Характеры Теофраста» вместе с «Характерами века» Лабрюйера, с предисловием и ключом: Лондон, 1700.

4. «Характеры, или Нравы века» господина де Лабрюйера из Французской академии, переведенные на английский язык несколькими авторами, с «Характерами Теофраста», переведенными с греческого, и предисловием к ним господина де Лабрюйера, третье издание, исправленное и дополненное, с Ключом, вставленным на полях: Лондон, Лич, 1702.

5. Сочинения господина де Лабрюйера, содержащие: I. Моральные характеры Теофраста; II. Характеры, или Нравы настоящего века; III. Речь г-на Лабрюйера при вступлении во Французскую академию; IV. Отчет о жизни и сочинениях г-на Лабрюйера, написанный господином Костом, с оригинальной главой «Об образе жизни с великими людьми», написанной по методу г-на Лабрюйера Н. Роу, эсквайром. Этот перевод, по-видимому, был очень успешным, ибо шестое издание, единственное, которое я видел, было опубликовано в двух томах в 1713 году: Лондон, Э. Керлл.

6. Моральные характеры Теофраста, Г. Гейли: Лондон, 1725.

7. Сочинения г-на де Лабрюйера в двух томах, к которым добавлены Характеры Теофраста, а также «Образ жизни с великими людьми», написанный по методу Лабрюйера Н. Роу, эсквайром: Лондон, Дж. Белл, 1776.

Я ознакомился с изданием, упомянутым в № 2 и напечатанным в 1702 году, в котором нападки Лабрюйера на Вильгельма III в главе «О мнениях», §§ 118 и 119, опущены; шестым изданием «Характеров», указанным в № 5 и опубликованным в 1713 году; и изданием, упомянутым в № 7.

В «Объявлении о новом издании» 1713 года, напечатанном вместе с «Характерами», говорится: «Мы добились того, чтобы последнее английское издание было сверено дословно с последним парижским изданием (которое является девятым), и... все Дополнительные размышления... мы перевели и добавили к настоящему изданию; и чтобы оно было как можно более полным, мы не побоялись перевести даже те части, которые на первый взгляд могут, возможно, не понравиться некоторым, кто питает справедливое почтение к памяти нашего Славного Избавителя, покойного короля Вильгельма». Речь Лабрюйера при вступлении во Французскую академию была в этом издании «переведена на английский язык М. Озеллом».

В издании 1776 года «части», отражающие Вильгельма III, снова опущены. Оно сильно отличается от издания 1713 года и посвящено достопочтенному Генри, графу Линкольну, аудитору Казначейства, рыцарю благороднейшего ордена Подвязки и т. д.

В старых переводах можно найти много ошибок, но я постарался их исправить; и я никогда не стеснялся заимствовать любые выражения, обороты мысли или даже страницы из любого или всех переводов моих предшественников, когда обнаруживал, что не могу их улучшить.

Переводы «Характеров» появлялись на нескольких других языках; четыре из них были опубликованы на немецком языке, последний напечатан в 1872 году, в то время как заключительная глава книги Лабрюйера «О вольнодумцах» уже вышла в немецком облачении в 1739 году; более того, книга Лабрюйера была переведена дважды на итальянский язык, один раз на испанский и один раз на русский.

Подражания «Характерам» на английском языке — это:

1. «Английский Теофраст, или Нравы века, будучи современными Характерами Двора, Города и Столицы», Бойер: Лондон, 1692 и 1702.

2. Глава «Об образе жизни с великими людьми», написанная по методу г-на Лабрюйера Н. Роу, уже упомянутая.

3. Подражания Характерам Теофраста: Лондон, 1774.

Я полагаю, что автором «Английского Теофраста» был г-н Абель Бойер, составитель известного словаря, родившийся в Кастре в 1664 году, который бежал в Англию после отмены Нантского эдикта и умер в Челси в 1729 году.

Прямое влияние сочинений Лабрюйера на английскую литературу проследить нелегко. Свифт, возможно, изучал его, хотя никогда не упоминает его, как, возможно, и Энтони Купер, третий граф Шефтсбери, «который говорил по-французски так бегло и с таким совершенным акцентом, что во Франции его часто принимали за уроженца». Я рискну предположить, что Аддисон и Стил также были знакомы с нашим французом; но английский автор, который по выражению, обороту мысли, искусству изображения характера и по своему сочетанию серьезности и фамильярности наиболее похож на него, — это доктор богословия Р. Саут, пребендарий Вестминстера и каноник Крайст-Черч, и все же он писал до Лабрюйера и, следовательно, не мог ему подражать.

Я не знаю, знал ли Лабрюйер английский, хотя его преемник во Французской академии утверждает, что он говорил на нескольких иностранных языках; он был хорошо знаком с немецким, итальянским и, думаю, также с испанским; не знаю также, были ли какие-либо проповеди доктора Саута опубликованы отдельно до того, как Лабрюйер написал свою книгу, и мог ли он их видеть. Я бы предположил, что он никогда не читал ни одной из них.

Шесть портретов, украшающих эти тома, были специально выгравированы для этого издания г-ном Б. Дамманом, в то время как портрет Лабрюйера и виньетки в начале каждой главы были нарисованы и выгравированы г-ном В. Фулькье.

В биографическом очерке о Лабрюйере я изложил только то, что о нем известно, а известно очень мало.

АНРИ ВАН ЛАН.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

О

ЖАНЕ ДЕ ЛАБРЮЙЕРЕ.

Долгое время считалось само собой разумеющимся, что наш автор впервые увидел свет в Дурдане, небольшом городке в департаменте Сена и Уаза, но лишь недавно было обнаружено, что он родился в Париже в августе 1645 года. Его отец, Луи де Лабрюйер, был контролером городских рент, своего рода сборщиком городских налогов, в то время как его мать, Элизабет Амонен, принадлежала к почтенной семье парижских буржуа. Его дед и прадед по отцовской линии, убежденные сторонники Лиги, были изгнаны из Франции, когда Генрих IV взошел на престол. Возможно, поэтому чувства, которые наш автор питал к народу, можно объяснить атавизмом. Младший брат его отца и крестный отец нашего автора, очень богатый человек и, скорее всего, ростовщик, а также заинтересованный в откупе определенных налогов, по-видимому, не произвел благоприятного впечатления на своего крестника, ибо последний всегда нападает на откупщиков доходов.

Жан де Лабрюйер получил образование у ораторианцев в Париже и за два года до смерти отца, в июне 1664 года, получил степень лиценциата права в Орлеанском университете. Он стал адвокатом, но в 1673 году, в возрасте двадцати восьми лет, оставил адвокатуру и купил примерно за 24 000 ливров должность казначея финансов в округе Кан в Нормандии. В Кане было пятнадцать казначеев, из которых лишь некоторые были обязаны проживать там, но все становились дворянами в силу своей должности и получали как нерезиденты ежегодное жалованье около 2500 ливров. Лабрюйер купил это казначейство у некоего Жозефа Метезо, который, как говорят, был родственником Боссюэ по браку, но это совсем не доказано; и в 1686 году, примерно за два года до того, как он собирался опубликовать «Характеры», и когда он уже некоторое время был одним из учителей герцога де Бурбона, внука принца Луи де Конде, он снова продал свою должность за 18 000 ливров Шарлю-Франсуа де ла Бонду, сеньору д'Ибервилю.

По рекомендации Боссюэ Лабрюйер в 1684 году был назначен учителем истории герцога де Бурбона и оставался у Конде двенадцать лет, до самой своей смерти. Он обучал своего ученика не только истории, но также географии, литературе и философии; однако его уроки, по-видимому, не произвели большого впечатления, и, кроме того, они длились недолго, ибо юный герцог женился в 1685 году на дочери мадам де Монтеспан и Людовика XIV, и Лабрюйер получил тогда назначение на должность дворянина при Анри Жюле, герцоге де Бурбоне, отце своего бывшего ученика.

Почему Лабрюйер когда-либо принял должность учителя, а впоследствии «дворянина при особе», в настоящее время выяснить невозможно; возможно, он претерпел превратности судьбы, которые вынудили его зарабатывать на жизнь, но в любом случае он наилучшим образом использовал свое пребывание в знатной семье, изучая персонажей, чьи пороки и нелепости он так восхитительно изобразил. Живя у Конде в их особняке в Париже, в их загородных резиденциях в Шантийи и Сен-Море, или когда они посещали Двор, в Версале, Марли, Фонтенбло или Шамборе, среди знатных и высокородных людей страны, не считаясь одним из них, он имел лучшую возможность проникнуть в характеры тех людей, которые расхаживали в ярких нарядах и господствовали над простой толпой, выпрашивая должности или достоинства; и наблюдать, что эти люди не превосходили «простой народ» ни чувствами, ни интеллектом.

Все свои размышления и наблюдения он расположил под определенным количеством заголовков, назвал все это «Характерами» и прочитал некоторые отрывки нескольким своим друзьям, которые, по-видимому, не были ими сильно впечатлены. Но это не обескуражило Лабрюйера; он перевел на французский язык «Характеры» Теофраста, греческого философа перипатетической школы, преемника Аристотеля на посту главы Академии, который, по-видимому, жил примерно до 285 года до н. э., написал к ним предисловие, в котором проявил больше сатирической силы, чем в любом из других своих произведений, и решил опубликовать свой перевод, напечатав в качестве своего рода приложения свои собственные «Характеры» в конце. Однажды, когда Лабрюйер сидел в лавке некоего книготорговца по имени Мишалле, которую посещал почти ежедневно, и играл с маленькой дочерью лавочника, он вынул из кармана рукопись «Характеров» и сказал Мишалле, что тот может напечатать ее, если хочет, и оставить себе прибыль, если таковая будет, в качестве приданого для ребенка. Книготорговец некоторое время колебался, но в конце концов опубликовал ее, и продажа была настолько большой, что он выпускал одно издание за другим так быстро, как только мог.

Несомненно, публикация «Характеров» в 1688 году нажила автору много врагов, но он спокойно продолжал свой путь и увеличивал количество своих параграфов в течение оставшейся части жизни.

В 1691 году он попытался быть избранным членом Французской академии и стать преемником Бенсерада, но потерпел неудачу благодаря количеству своих врагов, среди которых, вероятно, Фонтенель и Тома Корнель, племянник и брат великого поэта Пьера Корнеля, были наиболее активны; однако в 1693 году он был избран, не совершив обычных визитов к академикам, чтобы выпросить их голоса, хотя его друзья, Расин, Буало, государственный секретарь де Поншартрен и другие, использовали все свое влияние, чтобы обеспечить его выдвижение.

Речь, которую он произнес при своем приеме, по-видимому, не вызвала всеобщего удовлетворения, ибо Лабрюйер защищал сторонников классической школы и нападал на сторонников современной, провозгласил Буало рассудительным критиком и едва ли признал Корнеля равным Расину. Эта речь, предваряемая очень сатирическим предисловием, в котором он высмеивал своих врагов под именем «Теобальдов», была опубликована в восьмом издании «Характеров».

Но если у него были злейшие враги, то были и верные друзья, среди которых, помимо уже названных мною прославленных людей, следует считать: Фелипо, сына де Поншартрена; маркиза де Терма; Боссюэ и его племянника аббата Боссюэ; Фенелона; де Мальзье; Ренодо; де Валинкура; Ренье-Демаре; Ла Лубера и Буйе, почти всех нынешних или будущих членов Французской академии; поэта Сантейя и историка Катона де Кура.

Мы почти ничего не знаем наверняка о характере Лабрюйера, кроме тех проблесков, которые мы получаем время от времени в его книге, или того, что рассказывается о нем в некоторых письмах и сочинениях его друзей и врагов. Он был холост и, по-видимому, был человеком скромного нрава, любившим свои книги и своих друзей, вежливым в обращении и готовым помочь. Я полагаю, ему должно было быть иногда тяжело зависеть от такого фантастического, подозрительного, полубезумного человека, каким был отец его бывшего ученика, особенно после смерти великого Конде, которая произошла 8 декабря 1686 года, а также не нравилось быть время от времени мишенью для придворных, его интеллектуальных подчиненных, но аристократических начальников; поэтому он часто молчал из страха, что над ним будут смеяться.

Ему было едва пятьдесят, когда, согласно некоторым сообщениям, он внезапно оглох; несколько дней спустя, в ночь на 10 мая 1696 года, он скончался от апоплексического удара в особняке Конде в Версале.

В 1699 году были опубликованы некоторые «Диалоги о квиетизме», приписываемые Лабрюйеру; но поскольку редактор, аббат дю Пен, признал, что частично изменил их, а также добавил некоторые свои, трудно судить, какова была первоначальная доля нашего автора в их сочинении.

Существует только двадцать одно подлинное письмо Лабрюйера, из которых семнадцать находятся в коллекции герцога д'Омаля в Туикенеме.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

«Admonere voluimus, non mordere; prodesse, non lædere; consulere moribus hominum, non officere».

Предмет этой работы заимствован у публики, и теперь я возвращаю ей то, что она мне одолжила; справедливо, что, закончив всю работу с величайшим вниманием к истине, на которое я способен и которого она от меня заслуживает, я должен вернуть ее. Мир может не спеша рассматривать свой портрет, написанный с натуры, и может исправить любые недостатки, которые я затронул, если осознает их. Это единственная цель, которую человек должен ставить перед собой в писательстве, хотя он ни в коем случае не должен ожидать успеха; однако, пока люди не испытывают отвращения к пороку, мы также никогда не должны уставать увещевать их; они, возможно, стали бы хуже, если бы не порицание или упрек, и отсюда необходимость проповедовать и писать. Ни ораторы, ни авторы не могут скрыть радости, которую они испытывают, когда им аплодируют, тогда как они должны краснеть, если не стремятся ни к чему иному, кроме похвалы в своих речах или сочинениях; кроме того, самое верное и наименее сомнительное одобрение — это изменение и возрождение в нравах их читателей и слушателей. Мы не должны ни писать, ни говорить иначе, как для того, чтобы наставлять; однако, если нам случается понравиться, мы не должны сожалеть об этом, поскольку таким образом мы делаем эти поучительные истины более приятными и приемлемыми. Когда, следовательно, в книгу проскальзывают мысли или размышления, которые не столь остроумны, хорошо написаны или ярки, как другие, хотя они, кажется, были вставлены ради разнообразия, как отдых для ума или чтобы привлечь его внимание к тому, что последует, читатель должен отвергнуть их, а автор — удалить, если только они не привлекательны, привычны, поучительны и приспособлены к способностям обычных людей, которыми мы ни в коем случае не должны пренебрегать.

Это один из способов уладить дела; есть другой, на который надеется мой собственный интерес; и это — не упускать из виду мое заглавие и всегда помнить, всякий раз, когда читается эта книга, что я описываю «Характеры или Нравы века»; ибо, хотя я часто беру их из французского двора и у людей моей собственной нации, они не могут быть ограничены каким-либо одним двором или страной, не нанося большого ущерба охвату и полезности моей книги и не отступая от замысла работы, который состоит в том, чтобы изобразить человечество в целом, а также от причин порядка моих глав и даже от определенной постепенной связи между размышлениями в каждой из этих глав. После этой столь необходимой предосторожности, последствия которой достаточно очевидны, я думаю, я могу протестовать против всякого негодования, жалоб, злонамеренной интерпретации, ложного применения и порицания, против безвкусных хулителей и сварливых читателей. Люди должны уметь читать, а затем держать язык за зубами, если не способны пересказать то, что прочли, и не более и не менее того, что прочли, что они иногда могут сделать; но этого недостаточно — они должны также желать сделать это. Без этих условий, которые внимательный и щепетильный автор имеет право требовать от некоторых людей в качестве единственной награды за свой труд, я сомневаюсь, должен ли он продолжать писать, если, по крайней мере, он предпочитает свое личное удовлетворение общественному благу и своему рвению к истине. Признаюсь, более того, что с 1690 года и до публикации пятого издания я разрывался между нетерпением придать своей книге более полную и лучшую форму, добавив новые Характеры, и страхом, как бы некоторые люди не сказали: «Неужели этим Характерам никогда не будет конца, и неужели мы никогда не увидим ничего другого от этого автора?» С одной стороны, несколько человек со здравым смыслом говорили мне: «Предмет солиден, полезен, приятен, неисчерпаем; дай Бог вам жить долго и трактовать его без перерыва, пока вы живы! что вы можете сделать лучше? Глупости человечества обеспечат вам том каждый год». Другие, опять же, с большим основанием заставляли меня опасаться непостоянства толпы и нестабильности публики, которой, однако, у меня есть веские причины быть довольным; они всегда внушали мне, что последние тридцать лет немногие читают иначе, как ради удовольствия от чтения, а не для того, чтобы совершенствоваться, и что, чтобы развлечь человечество, нужны свежие главы и новое заглавие; что эта вялость заполнила лавки и переполнила мир скучными и утомительными книгами, написанными в плохом стиле и без всякого ума, порядка или малейшей правильности, вопреки всякой морали или приличию, написанными в спешке и прочитанными таким же образом, и то лишь ради новизны; и что если я не могу сделать ничего иного, кроме как расширить разумную книгу, мне было бы гораздо лучше отдохнуть. Я принял нечто от обоих этих советов, хотя они и противоречили друг другу, и соблюдал беспристрастность, которая не вступала в конфликт ни с одним из них. Я не колебался добавить несколько свежих замечаний к тем, что уже удвоили объем первого издания моей книги; но, чтобы не обязывать публику читать снова то, что было напечатано ранее, чтобы добраться до нового материала и позволить им немедленно обнаружить то, что они только желали прочесть, я позаботился выделить эти вторые дополнения особым знаком ((¶)); я также подумал, что было бы не бесполезно выделить первые приращения другим и более простым знаком (¶), чтобы показать прогресс моих «Характеров», а также направить читателя в выборе, который он, возможно, пожелает сделать. И чтобы он не боялся, что я никогда не покончу с этими дополнениями, я добавил ко всей этой заботе искреннее обещание не предпринимать ничего подобного. Если кто-то обвиняет меня в нарушении слова, потому что я вставил в три последних издания изрядное количество новых замечаний, он может заметить, по крайней мере, что, добавляя новые к старым и полностью подавляя те различия, на которые указано на полях, я стремился не столько развлечь мир новинками, сколько, возможно, оставить потомкам книгу морали, более полную, более законченную и более правильную. В заключение, я не хотел писать никаких максим, ибо они подобны моральным законам, и я признаю, что не обладаю ни достаточным авторитетом, ни гением законодателя. Я также знаю, что преступил обычный стандарт максим, которые, подобно оракулам, должны быть короткими и сжатыми. Некоторые из моих замечаний таковы, другие более пространны; мы не всегда думаем о вещах одинаково, и мы описываем их столь же различным образом — фразой, аргументом, метафорой или какой-либо другой фигурой; параллелью или простым сравнением; рассказом, отдельной чертой, описанием или картиной; что и является причиной длины или краткости моих размышлений. Наконец, те, кто пишет максимы, хотят казаться непогрешимыми; я, напротив, позволяю любому сказать, что мои замечания не всегда верны, при условии, что он сам сделает лучшие.

I. О ПРОИЗВЕДЕНИЯХ УМА.

(1.) Спустя более семи тысяч лет, в течение которых жили люди, полагавшие, что мы приходим слишком поздно, чтобы сказать что-либо, что не было сказано ранее, самые тонкие и прекрасные идеи о морали и нравах были выметены до наших времен, и нам не остается ничего, кроме как собирать колосья после древних и самых способных среди современников.

(2.) Мы должны лишь стремиться сами думать и говорить правильно, не желая склонять других к нашему вкусу и мнениям; это было бы слишком великим предприятием.

(3.) Создать книгу — такое же ремесло, как сделать часы; чтобы стать автором, требуется нечто большее, чем интеллект. Некий магистрат собирался благодаря своим заслугам подняться до высшего юридического достоинства; он был человеком тонкого ума и опыта, но ему непременно нужно было напечатать трактат о морали, который был быстро раскуплен из-за своей нелепости.

(4.) Не так легко получить репутацию совершенным произведением, как повысить ценность посредственного благодаря уже приобретенной репутации.

(5.) Сатирическое произведение или книга анекдотов, распространяемая в частном порядке в рукописи из рук в руки, сходит за шедевр, даже когда она лишь посредственна; печать губит ее репутацию.

(6.) Уберите из большинства наших работ по морали «Обращение к читателю», «Посвятительное послание», «Предисловие», «Оглавление» и «Разрешение на печать», и едва ли останется достаточно страниц, чтобы заслужить название книги.

(7.) В некоторых вещах посредственность невыносима, как в поэзии, музыке, живописи и красноречии. Как мы мучаемся, когда слышим скучный монолог, произносимый напыщенным тоном, или посредственные стихи, прочитанные со всем пафосом жалкого поэта!

(8.) Некоторые поэты в своих трагедиях используют изрядное количество громко звучащих стихов, которые кажутся сильными, возвышенными и наполненными высокими чувствами. Их слушают с тревогой, с поднятыми глазами и разинутыми ртами, и думают, что они нравятся публике; и там, где их понимают меньше всего, ими восхищаются больше всего; у людей нет времени перевести дыхание, у них едва хватает времени воскликнуть и поаплодировать. Раньше, когда я был совсем молод, я воображал, что эти отрывки ясны и понятны актерам, партеру и галерке; что сами авторы понимают их, и что я, должно быть, очень туп, раз не понимаю, о чем идет речь. Но теперь я разочарован.

(9.) До настоящего времени существует едва ли какой-либо литературный шедевр, который был бы совместным трудом нескольких человек. Гомер написал «Илиаду», Вергилий — «Энеиду», Ливий — «Декады», а римский оратор — свои «Речи».

(10.) В искусстве есть высшая точка совершенства, как в Природе — точка доброты и завершенности. Тот, кто чувствует это и любит искусство, обладает совершенным вкусом; но тот, кто не чувствителен к этому и любит то, что ниже или выше этой точки, лишен вкуса. Таким образом, существует хороший и плохой вкус, и мы правы, обсуждая разницу между ними.

(11.) Люди вообще обладают большей живостью, чем суждением; или, говоря точнее, существует мало людей, чей интеллект сочетается с правильным вкусом и рассудительной критикой.

(12.) Жизни героев обогатили историю, а история украсила деяния героев; и поэтому я не могу сказать, больше ли обязаны историки тем, кто предоставил им столь благородные материалы, или те великие люди — своим историкам.

(13.) Куча эпитетов — лишь жалкая похвала. Только действия и манера их изложения говорят о похвале человеку.

(14.) Весь гений автора состоит в том, чтобы давать точные определения и хорошо рисовать. Только Моисей, Гомер, Платон, Вергилий, Гораций превосходят всех других писателей в своих выражениях и образах: выражать истину — значит писать естественно, сильно и тонко.

(15.) Люди были вынуждены сделать со стилем то, что они сделали с архитектурой; они полностью отказались от готического стиля, который варвары ввели в своих дворцах и храмах, и вернули дорический, ионический и коринфский ордера. То, что можно было увидеть только среди руин древнего Рима и почтенной Греции, стало модернизированным и теперь сияет в наших портиках и колоннадах. Так и в письме мы никогда не сможем достичь совершенства и, если возможно, превзойти древних, иначе как подражая им.

Сколько веков прошло, прежде чем люди смогли вернуться к вкусу древних в искусствах и науках и, наконец, снова взяли простой и естественный стиль.

Человек питается древними и умными современниками; он выжимает и осушает их, насколько это возможно; он пичкает ими свои работы; и когда, наконец, становится автором и думает, что может ходить самостоятельно, он возвышает голос против них и плохо обращается с ними, подобно тем крепким детям, выросшим сильными благодаря здоровому молоку, на котором они вскормлены, и которые бьют своих кормилиц.

Автор современных времен обычно доказывает, что древние уступают нам, двумя способами: разумом и примерами. Разум — это его собственное мнение, а примеры — его собственные сочинения.

Он признает, что древние, хотя они неравномерны и неточны, имеют много прекрасных отрывков; он цитирует их, и они настолько хороши, что его критика читается только ради них.

Некоторые способные люди высказываются в пользу древних против современных; но мы сомневаемся в них, так как они кажутся судьями в своем собственном деле, ибо их работы написаны настолько точно по образцу древности, что мы не можем принять их авторитет.

(16.) Мы должны любить читать наши работы тем, кто умеет их исправлять и ценить.

Тот, кто не хочет слушать никаких советов и не желает быть исправленным в своих писаниях, — законченный педант.

Автор должен с одинаковой умеренностью принимать все похвалы и все критические замечания в адрес своих произведений.

(17.) Среди всех различных выражений, которые могут передать наши мысли, есть только одно, которое является правильным. Нам не всегда так везет, чтобы попасть в него при письме или разговоре, но, тем не менее, такое, несомненно, существует, а все остальные слабы и не удовлетворяют культурного человека, который желает быть понятым.

Хороший автор, который пишет тщательно, часто обнаруживает, что выражение, которое он искал некоторое время и которого не знал, оказывается, когда наконец найдено, самым простым, самым естественным и тем, которое с наибольшей вероятностью могло прийти ему на ум спонтанно вначале.

Причудливые авторы часто подправляют свои работы. Поскольку их темперамент не всегда одинаков и варьируется при каждом случае, они вскоре становятся равнодушными к тем самым выражениям и терминам, которые им так нравились вначале.

(18.) Тот же здравый смысл, который заставляет автора писать хорошие вещи, заставляет его опасаться, что они недостаточно хороши, чтобы заслужить прочтение.

Поверхностный ум считает его сочинения божественными; человек здравомыслящий полагает, что пишет сносно.

(19.) Арист говорит: «Меня уговорили прочесть мои сочинения Зоилу, и я это сделал. Сначала они ему понравились, пока у него не было досуга их осудить; в моем присутствии он хвалил их холодно, а с тех пор не сказал о них ни единого доброго слова никому. Я извиняю его и не жду большего ни от одного автора; я даже жалею его за то, что он выслушал столько прекрасных вещей, которые не были его собственными».

Те люди, которые в силу своего положения избавлены от авторской ревности, имеют либо иные страсти, либо иные нужды, отвлекающие их и делающие равнодушными к чужим замыслам. Почти никто, будь то по складу характера, склонности или воле случая, не желает вкусить наслаждение, которое может дать совершенное произведение.

(20.) Удовольствие от критики отнимает у нас удовольствие быть глубоко тронутыми по-настоящему прекрасными вещами.

(21.) Многие люди осознают достоинства рукописи, которую им читают, но не решаются высказаться в ее пользу, пока не увидят, какой успех она возымеет в свете после публикации или что скажут о ней умные люди. Они не любят рисковать своим мнением и хотят, чтобы их увлекла толпа, чтобы их потащило за собой множество. Тогда они говорят, что были в числе первых, кто одобрил это произведение, и широкая публика разделяет их мнение.

Такие люди упускают лучшие возможности убедить нас в том, что они умны, проницательны и являются первоклассными критиками, способными действительно отличить хорошее от лучшего. Прекрасное произведение попадает им в руки; это первая книга автора, еще не успевшего приобрести громкое имя; нет ничего, что заранее располагало бы к нему, и, аплодируя его сочинениям, не заискиваешь и не льстишь сильным мира сего. Зелот, от тебя не требуется кричать: «Это шедевр; человеческий разум никогда не заходил дальше; человеческая речь не может воспарить выше; отныне мы будем судить о чьем-либо вкусе лишь по тому, что он думает об этой книге». Столь преувеличенные и оскорбительные выражения используют лишь просители пенсий или бенефиций, и они даже вредят тому, что действительно заслуживает похвалы и что хочется превознести. Почему бы просто не сказать: «Это хорошая книга»? Правда, вы говорите это тогда, когда вся Франция одобрила ее, равно как и иностранцы, а также ваши соотечественники, когда она напечатана по всей Европе и переведена на несколько языков, но тогда уже слишком поздно.

(22.) Некоторые люди, прочитав книгу, цитируют определенные отрывки, которых они не понимают до конца, и, более того, полностью меняют их характер тем, что привносят от себя. Эти отрывки, столь изуродованные и обезображенные, что они представляют собой не что иное, как их собственные выражения и мысли, они подвергают порицанию, утверждают, что они плохи, и мир соглашается с ними; но отрывок, который такие критики думают, что цитируют, а на деле нет, ничуть не становится от этого хуже.

(23.) «Каково ваше мнение о книге Гермодора?» — «Что она скверно написана», — отвечает Антим. — «Скверно написана! Что вы имеете в виду, сударь?» — «Именно то, что говорю, — продолжает он, — это не книга, по крайней мере, она не заслуживает того, чтобы о ней говорили». — «Вы ее читали?» — «Нет», — отвечает Антим. Почему он не добавляет, что Фульвия и Мелания осудили ее, не читая, и что он друг этих двух дам?

(24.) Арсен с высоты собственной мудрости созерцает людей и с той вершины, с которой он их обозревает, кажется, пугается их ничтожности. Хвалимый, превозносимый и вознесенный до небес некими лицами, которые взаимно пообещали восхищаться друг другом, он воображает, хотя и обладает некоторыми достоинствами, что обладает ими в той мере, в какой может обладать любой человек, чего никогда не будет; его ум, занятый и наполненный возвышенными идеями, едва находит время, чтобы изрекать некие оракулы; возвышенный своим характером над людскими суждениями, он оставляет вульгарным душам достоинство вести размеренную и однообразную жизнь, будучи ответственным за свои перемены лишь перед кругом друзей, которые им поклоняются. Только они знают, как судить, мыслить, писать, и только они должны писать; нет такого литературного произведения, как бы хорошо оно ни было принято миром и как бы всецело ни нравилось людям культуры, которое он бы одобрил, более того, которое он снизошел бы прочесть; он не способен исправиться под влиянием этого портрета, который даже не будет им прочитан.

(25.) Теокрины знает немало бесполезных вещей; он своеобразен в своих суждениях и менее глубок, чем методичен; он упражняет только свою память, рассеян, презрителен и кажется постоянно посмеивающимся про себя над теми, кого считает ниже себя. Случайно я однажды прочел ему кое-что из своего: он выслушал до конца, а затем заговорил о некоторых своих собственных сочинениях. «Но что он сказал о ваших?» — спросите вы меня. «Я уже сказал вам; он говорил со мной только о своих».

(26.) Самое совершенное литературное произведение было бы сведено к нулю придирчивой критикой, если бы автор прислушивался ко всем критикам и позволял каждому вычеркнуть отрывок, который ему меньше всего нравится.

(27.) Опыт говорит нам, что если найдется десять человек, которые вычеркнули бы мысль или выражение из книги, мы легко найдем такое же число тех, кто будет настаивать на том, чтобы их вернули обратно. Последние воскликнут: «Зачем подавлять такую мысль? Она нова, прекрасна и удивительно хорошо выражена». Первые, напротив, будут утверждать, «что они опустили бы такую идею или выразили бы ее иначе». «В вашей работе, — говорят первые, — есть очень удачная фраза, которая наиболее естественно передает то, что вы хотели сказать». Вторые утверждают, «что некое слово рискованно и, более того, не передает точного смысла, который вы, возможно, желали придать». Именно об одной и той же мысли и об одном и том же слове спорят эти люди; и все же они все критики или слывут таковыми. Что же тогда остается делать автору, как не рискнуть, в таком затруднении, последовать совету тех, кто одобряет отрывок.

(28.) Серьезный автор не обязан ломать голову над всеми глупыми высказываниями, непристойными замечаниями и дурными словами, которые произносятся, или над глупыми толкованиями, которые некоторые люди придают определенным отрывкам его сочинений; тем более он не должен их подавлять. Он убежден, что как бы осторожен ни был человек в своих писаниях, плоские шутки жалких шутов — зло неизбежное, поскольку они часто лишь превращают лучшее в посмешище.

(29.) Если верить некоторым людям быстрого и решительного ума, слова были бы даже излишни для выражения чувств; знаков было бы достаточно, чтобы обратиться к ним, или мы могли бы быть поняты, не говоря ни слова. Как бы вы ни старались писать сжато и лаконично, и какой бы репутацией вы ни обладали, они сочтут вас многословным. Вы должны позволить им самим все додумывать и писать только для них. Они понимают целую фразу, прочитав первое слово, и целую главу по одной фразе. Им достаточно услышать лишь кусочек вашей работы, они знают все и понимают целое. Множество загадок было бы для них забавным чтением; они сожалеют, что жалкий стиль, который их восхищает, становится редким и что так мало авторов его используют. Сравнения с рекой, текущей быстро, хотя спокойно и равномерно, или с пожаром, который, раздуваемый ветрами, распространяется вдалеке в лесу, где он пожирает дубы и сосны, не дает им ни малейшего представления о красноречии. Покажите им фейерверк, чтобы изумить их, или вспышку молнии, чтобы ослепить их, и они обойдутся без чего-либо прекрасного или красивого.

(30.) Какая колоссальная разница между прекрасным произведением и тем, что совершенно или правильно. Я не знаю, существует ли еще хоть одно из последних. Возможно, необыкновенным умам менее трудно натолкнуться на великое и возвышенное, чем избежать всякого рода ошибок. «Сид» при своем первом появлении был встречен всеобщим восхищением; он поднялся вопреки власти и политике, которые тщетно пытались его подавить. Люди знатные и широкая публика, хотя и всегда разделенные в своих мнениях и чувствах, были на его стороне; они учили его наизусть, чтобы опережать актеров, которые его исполняли. «Сид», короче говоря, — одна из прекраснейших поэм, когда-либо написанных, и одна из лучших критических статей на любую тему — это статья о «Сиде».

(31.) Когда после прочтения произведения в вашем уме возникают более возвышенные мысли и вас воодушевляют благородные и искренние чувства, не ищите никакого другого правила, чтобы судить о нем; оно прекрасно и написано мастерски.

(32.) Капис, который претендует на роль судьи стиля и воображает, что пишет как Буур и Рабютен, не согласен с общественным мнением и является единственным человеком, который говорит, что Дамис — не хороший автор. Дамис придерживается того же мнения, что и множество людей, и простодушно говорит, как и публика, что Капис — скучный писатель.

(33.) Дело новостника — информировать нас, когда выходит какая-либо книга; напечатана ли она у Крамуази и каким шрифтом; хорошо ли она переплетена, на какой бумаге и по какой цене продается; он должен даже знать, какова вывеска книготорговца; но глупо с его стороны претендовать на ее критику.

Высшая точка, которой может достичь новостник, — это рассуждать в расплывчатой манере о политике.

Новостник ложится спать ночью спокойно, получив некоторую информацию, но за ночь она портится, и он вынужден выбросить ее, когда просыпается утром.

(34.) Философ тратит свою жизнь на наблюдение за людьми и изнуряет себя, разоблачая пороки и глупость. Если он облекает свои мысли в слова, то не столько из тщеславия автора, сколько для того, чтобы полностью осветить некую истину, которую он открыл, дабы она произвела желаемое впечатление. Однако некоторые читатели думают, что вознаграждают его с лихвой, если говорят с важным видом, «что они читали его книгу и что в ней есть смысл»; но его не волнует их похвала, ибо он трудился и провел много бессонных ночей не ради нее: у него более высокие цели, и он действует из более благородных побуждений: он требует от человечества больших и более необычных результатов, чем пустая похвала, и даже чем награды; он ожидает, что они будут жить лучше.

(35.) Глупец читает книгу и не понимает ее; человек обыкновенного ума читает ее и воображает, что прекрасно понимает; человек умный иногда не понимает ее полностью; он воспринимает то, что действительно неясно, и то, что действительно ясно, в то время как остроумцы воображают неясными те отрывки, которые таковыми не являются, и думают, что не понимают того, что действительно понятно.

(36.) Тщетно автор стремится добиться восхищения своими работами. Глупец может иногда восхищаться им, но тогда он всего лишь глупец; умный человек имеет в себе зародыши всей истины и всех чувств; ничто не ново для него; он восхищается немногими вещами, но находит, что многие вещи заслуживают некоторой похвалы.

(37.) Я сомневаюсь, возможно ли писать более умные письма в более приятной манере и в лучшем стиле, чем письма Бальзака или Вуатюра; но они лишены тех чувств, которые владели нами с их времени и зародились благодаря дамам. Этот пол превосходит наш в такого рода письме; из-под их пера естественно вытекают те обороты и выражения, которые часто для нас являются следствием утомительного труда и хлопотливых изысканий; они счастливы в выборе формулировок, которые используют так ловко, что, хотя они и не новы, они обладают всей прелестью новизны и кажутся предназначенными только для того применения, которое они им находят; только они могут выразить целое чувство в одном слове и передать тонкую мысль столь же тонко; их аргументы связаны неподражаемым образом, следуют один за другим естественно и связаны между собой только смыслом. Если бы дамы всегда писали правильно, я мог бы утверждать, что, возможно, письма некоторых из них были бы среди лучших в нашем языке.

(38.) Теренцию не хватало лишь того, чтобы быть менее холодным. Какая чистота! какая точность! какая отточенность! какая элегантность! какие характеры! Мольеру не хватало лишь того, чтобы избегать вульгарного языка и варваризмов и писать элегантно. Какой огонь! какая простота! какие оригинальные и хорошие шутки! как хорошо он подражает нравам! какая образность! и как он бичует то, что смешно! Но какой автор мог бы получиться из этих двух комических писателей!

(39.) Я читал Малерба и Теофиля. Они оба понимали природу, с той разницей: первый, в энергичном и однообразном стиле, являет в одно и то же время все, что есть прекрасного, благородного, простодушного и простого, и изображает или описывает это; другой, без выбора и точности, со свободным и неровным пером, иногда перегружает свои описания, вдается в слишком многие детали и слишком много анализирует; иногда он воображает некие вещи, преувеличивает, опережает то, что есть истинного в природе, и становится сочинителем романов.

(40.) И у Ронсара, и у Бальзака, каждого в своем роде, найдено достаточное количество хороших и плохих вещей, чтобы сформировать после них очень великих людей, будь то в стихах или в прозе.

(41.) Маро, по своей фразеологии и стилю, кажется, писал после того, как писал Ронсар; очень мало разницы, за исключением нескольких слов, между стилем первого и нашим нынешним стилем.

(42.) Ронсар и его современники принесли больше вреда, чем пользы стилю; они задержали его прогресс к совершенству и подвергли его опасности быть всегда дефектным и никогда не стать совершенным снова. Удивительно, что произведения Маро, столь естественные и легкие, не сделали из Ронсара, столь полного восторга и энтузиазма, поэта более великого, чем были он или Маро; и что, напротив, за Белло, Жоделлем и дю Бартасом вскоре последовали Ракан и Малерб, и что французский язык не успел испортиться, как восстановился.

МИШЕЛЬ ДЕ МОНТЕНЬ

(43.) Маро и Рабле непростительны за то, что разбрасывают столько грязи в своих сочинениях: они оба обладали достаточным гением и оригинальностью, чтобы суметь обойтись без этого, даже для тех, кто ищет в авторе скорее комическое, чем достойное восхищения. Рабле, прежде всего, непостижим: его книга — тайна, сущая химера; у нее лицо прекрасной женщины, с ногами и хвостом змеи или какого-то более отвратительного животного; это чудовищная смесь тонкой и остроумной морали и грязного разврата. Там, где она плоха, она намного превосходит худшее и годится лишь для того, чтобы радовать чернь; а там, где она хороша, она изысканна и превосходна и может развлечь самых утонченных.

(44.) Два писателя осудили Монтеня в своих работах. Я придерживаюсь их мнения и считаю его не всегда свободным от вины; но кажется, что никто из этих двоих не может видеть в нем ничего хорошего. Один из них мыслит слишком мало, чтобы наслаждаться автором, который мыслит очень много; другой мыслит с излишней тонкостью, чтобы быть довольным мыслями, которые естественны.

(45.) Серьезный, торжественный и правильный стиль пойдет далеко. Амио и Коэффетё читают, но кто еще из их современников? Фразеология и выражение Бальзака стали менее устаревшими, чем у Вуатюра; но если стиль, ум и оригинальность последнего не современны и ни в чем не напоминают наших нынешних писателей, то это потому, что легче не обращать на него никакого внимания, чем подражать ему, и потому, что немногие, кто следует за ним, никогда не могли его догнать.

(46.) H... G... определенно меньше, чем ничто, и есть немало работ, подобных ей. Нужно столько же хитрости, чтобы разбогатеть на глупой книге, сколько глупости в том, чтобы купить ее; человек никогда не узнал бы вкуса народа, если бы не рискнул иногда на какую-нибудь большую глупость.

(47.) Мы осознаем, что опера — это набросок великолепного зрелища, о котором она служит для того, чтобы дать представление.

Я не могу понять, как опера, с такой совершенной музыкой и поистине королевскими расходами, смогла утомить меня.

В опере есть некоторые отрывки, которые заставляют нас желать других; иногда случается, что мы хотим, чтобы все это закончилось: это вина декораций или недостаток действия или интереса.

Опера и по сей день не является поэмой, ибо она содержит лишь стихи; не является она и зрелищем, поскольку машинерия исчезла благодаря ловкому управлению Амфиона и его сородичей; это концерт голосов, поддерживаемый инструментами. Мы обманываем себя и приобретаем дурной вкус, когда утверждаем, как это делалось, что машинерия — лишь развлечение, подходящее для детей и пригодное для кукольных представлений. Машины увеличивают и украшают поэтическую выдумку и поддерживают среди зрителей ту нежную иллюзию, в которой заключается все удовольствие театра, к чему она также добавляет чувство удивления. Нет нужды в полетах, или колесницах, или переменах, когда представлены «Береника» или «Пенелопа», но они необходимы в опере, так как характеристика такого зрелища — очаровывать ум, а также слух и зрение.

(48.) Некоторые суетливые люди воздвигли театр и машинерию, сочинили балеты, стихи и музыку; их все зрелище, вплоть до помещения, где проводилось представление, от крыши до самого фундамента четырех стен. Кто сомневается, что охота на воде, прелести «Стола», чудеса Лабиринта были также изобретены ими? Я так думаю, по крайней мере, по той суете, в которой они находятся, и по самодовольному виду, с которым они аплодируют своему успеху. Если я не ошибаюсь, они не внесли никакого вклада в фестиваль столь блестящий, столь великолепный и столь долго поддерживаемый, который один человек спланировал и оплатил; так что я восхищаюсь двумя вещами: легкостью и спокойствием того, кто всем руководил, и суетой и жестикуляцией тех, кто ничего не сделал.

(49.) Критики, или те, кто, считая себя таковыми, решают преднамеренно и решительно обо всех публичных представлениях, группируются и делятся на разные партии, каждая из которых восхищается определенной поэмой или определенной музыкой и проклинает все остальные, движимые совершенно иным мотивом, чем общественный интерес или справедливость. Пыл, с которым они защищают свои предрассудки, вредит противоположной партии, а также их собственной группе. Эти люди обескураживают поэтов и музыкантов тысячей противоречий и задерживают прогресс искусств и наук, лишая их преимуществ, которые можно получить благодаря тому соревнованию и свободе, которые многие превосходные мастера, каждый по-своему и согласно своему собственному гению, могли бы проявить при исполнении некоторых очень прекрасных работ.

(50.) Какова причина того, что мы так свободно смеемся в театре, но стыдимся плакать? Менее ли естественно быть растроганным тем, что вызывает жалость, чем разразиться смехом от того, что комично? Изменение ли наших черт сдерживает нас? Оно более заметно при неумеренном смехе, чем при самом страстном горе; и мы отворачиваемся, когда смеемся или плачем в присутствии людей знатных или всех тех, кого мы уважаем. Потому ли, что мы не хотим показывать, что мы нежны сердцем, или показывать какое-либо волнение, особенно по поводу воображаемого предмета, которым, кажется, мы обмануты? Но не цитируя тех суровых людей или тех, кто не заботится о мнениях мира, которые думают, что чрезмерный смех или слезы выдают слабость, и которые запрещают и то, и другое, что мы ищем в трагедии? Смеяться? Разве истина не изображена там так же ярко, как в комедии? И разве мы не должны чувствовать, что эти вещи являются реальностью в любом случае, прежде чем мы будем тронуты? Или так легко быть довольным, и не нужно никакого правдоподобия? Не считается странным слышать, как весь театр звенит от смеха над каким-то отрывком комедии, но, напротив, это подразумевает, что это было смешно и очень естественно исполнено; поэтому крайняя сдержанность, которую каждый налагает на себя, чтобы не пролить слезы, и притворный смех, с помощью которого пытаются их скрыть, ясно доказывают, что естественным результатом высокой трагедии должно быть то, чтобы заставить нас всех плакать без сокрытия и публично, и без какого-либо другого препятствия, кроме вытирания глаз; более того, после того, как мы согласились предаться нашей страсти, будет обнаружено, что часто меньше оснований бояться, что мы будем плакать в театре, чем того, что мы будем там утомлены.

(51.) Трагедия с самого своего начала подавляет чувства зрителя и, пока ее играют, едва позволяет ему свободу дышать и досуг оправиться, или, если она оставляет ему некоторую передышку, это лишь для того, чтобы снова быть погруженным в новые бездны и новые тревоги. Через жалость он ведом к ужасу, или взаимно через ужас к жалости; она ведет его через слезы, рыдания, неуверенность, ожидание, страх, сюрпризы и ужас к катастрофе. Она не должна, следовательно, быть собранием красивых чувств, нежных признаний, галантных разговоров, приятных картин, мягких слов или чего-то комичного настолько, чтобы вызвать смех, за которым, по правде, следует финальная сцена, в которой «мятежники» не слушают доводов разума и в которой ради приличия в конце концов проливается немного крови и отнимается жизнь какого-то несчастного человека.

(52.) Недостаточно, чтобы нравы сцены не были плохими; они должны быть приличными и поучительными. Некоторые комические сюжеты настолько низки, настолько подлы или даже настолько скучны и настолько незначительны, что поэту не должно быть позволено писать о них, и аудитория ни в коем случае не могла бы быть ими развлечена. Крестьянин или пьяный человек могут предоставить некоторые сцены для автора фарса; но они едва ли могут быть персонажами истинной комедии; ибо как они могут быть основой главного действия комедии? Возможно, можно сказать, что «такие характеры естественны». Тогда, согласно подобному правилу, внимание всей аудитории может быть занято лакеем, который свистит, или больным человеком на его кресле-каталке, или пьяным человеком, который храпит и его тошнит; ибо может ли быть что-то более естественное? Жизнерадостный денди встает поздно, проводит часть дня за своим туалетом, смотрит на себя в зеркало, душится, накладывает пластыри на лицо, получает свои письма и отвечает на них. Но такой характер, выведенный на сцену, заставленный останавливаться на любое время, в течение одного или двух актов, и изображенный как можно более естественно и похоже на оригинал, будет настолько скучным и настолько утомительным, насколько это вообще возможно.

(53.) Пьесы и романы, на мой взгляд, могут быть сделаны столь же полезными, сколь они пагубны. Они являют так много великих примеров постоянства, добродетели, нежности и бескорыстия; так много прекрасных и совершенных характеров, что когда молодые люди бросают взгляд на то, что видят вокруг себя, и не находят ничего, кроме недостойных объектов, намного уступающих тем, которыми они только что восхищались, неудивительно, что они не могут иметь ни малейшей склонности к ним.

(54.) Корнелю нет равных там, где он превосходен; он являет тогда оригинальные и неподражаемые характеристики, но он неровен. Его первые пьесы неинтересны и тяжелы, и не заставляли нас ожидать, что он впоследствии воспарит на такую высоту, точно так же, как его последние пьесы заставляют нас удивляться его падению с такой вершины. В некоторых из его лучших произведений есть непростительные ошибки в характерах драмы — декламационный стиль, который останавливает действие и задерживает его, и такая небрежность в его версификации и в его выражениях, что мы едва можем понять, как столь великий человек мог быть виновен в них. Его высшее индивидуальное качество — его возвышенный гений, которому он обязан некоторыми из самых красивых стихов, когда-либо прочитанных; сюжетами его пьес, в которых он иногда рискует нарушить правила древних; и, наконец, своими катастрофами. В этом он не всегда следует вкусу греков и их великой простоте; напротив, он любит переполнять сцену событиями, которые он почти всегда распутывает успешно; и прежде всего его следует восхищаться за его большое разнообразие и малое сходство его сюжетов в большом количестве драм, которые он написал. Кажется, что пьесы Расина более похожи одна на другую и что они ведут немного больше к одному и тому же концу; но он однороден, возвышен в стиле и везде одинаков, как в сюжетах и инцидентах своих пьес, которые здравы, правильны, рациональны и естественны, так и в своей версификации, которая правильна, богата своим ритмом, элегантна, мелодична и гармонична. Он точный подражатель древних, которых он тщательно следует в их отчетливости и простоте действия, и, как Корнель, не лишен возвышенного и чудесного, трогательного и патетического. Где мы можем найти большую нежность, разлитую, чем в «Сиде», «Полиевкте» и «Горациях»? Какое величие мы не наблюдаем в «Митридате», «Ипполите» и «Бурре»! Оба поэта были хорошо знакомы с ужасом и жалостью, теми любимыми страстями древних, которые драматические авторы любили производить на сцене; как Орест в «Андромахе» Расина, «Федра» того же автора, а также «Эдип» и «Горации» Корнеля ясно доказывают. Если, однако, позволительно провести некоторое сравнение между ними и различить, каковы особенности каждого из них, как это обычно обнаруживается в их сочинениях, я бы, вероятно, сказал: Корнель пленяет нас своими характерами и идеями; Расина — совпадают с нашими; один представляет людей такими, какими они должны быть, другой — такими, какие они есть. В первом больше того, чем мы восхищаемся и чему должны даже подражать; а во втором больше того, что мы замечаем в других или чувствуем внутри себя. Корнель возвышает, удивляет, контролирует и наставляет нас; Расин радует, затрагивает, волнует и проникает в нас. Первый использует самые красивые, самые благородные и самые повелевающие аргументы; второй изображает самые похвальные и самые утонченные страсти. Один полон максим, правил и предписаний; другой — вкуса и чувства. Наш ум больше занят трагедиями Корнеля, но трагедиями Расина мы больше смягчены и взволнованы. Корнель более морален, Расин более естественен. Один кажется подражающим Софоклу, другой — Еврипиду.

(55.) То, что народ называет красноречием, — это легкость, с которой некоторые лица говорят в одиночестве и в течение долгого времени, подкрепляемая экстравагантными жестами, громким голосом и мощными легкими. Педанты также не признают красноречия, кроме как в публичных речах, и не видят никакой разницы между ним и кучей фигур, использованием громких слов и плавных периодов.

Кажется, что логика — это искусство заставить восторжествовать некую истину, а красноречие — это дар души, который делает нас хозяевами сердец и умов других людей, так что мы внушаем им или убеждаем их делать все, что нам угодно.

Красноречие может быть найдено в разговорах и во всех видах сочинений; оно редко встречается, когда его ищут, и иногда обнаруживается там, где его меньше всего ожидают.

Красноречие относится к возвышенному так, как целое относится к своей части.

Что такое возвышенное? Похоже, оно не было определено. Является ли оно фигурой речи? Происходит ли оно от фигур или, по крайней мере, от некоторых фигур речи? Входит ли возвышенное во все виды сочинений, или только великие предметы подходят для него? Может ли эклога показать что-либо, кроме прекрасной простоты, а фамильярные письма, так же как и разговор, что-либо, кроме великой деликатности? Не являются ли простота и деликатность возвышенным тех работ, совершенством которых они являются? Что это за возвышенное? Где оно начинается?

Синонимы — это несколько слов или различные фразы, которые являются точными эквивалентами друг друга. Антитеза — это противопоставление двух истин, которые проливают свет друг на друга. Метафора или сравнение заимствует из иностранного материала чувственный и естественный образ истины. Гипербола преувеличивает истину, чтобы позволить уму лучше понять ее. Возвышенное рисует только истину, и только в благородных предметах; оно изображает все ее причины и следствия; это самое достойное выражение или образ этой истины. Обыкновенные умы не могут найти единственно правильное выражение и поэтому используют синонимы. Молодые люди ослеплены блеском антитезы и используют ее. Здравомыслящие люди, которые наслаждаются точной образностью, конечно, увлечены сравнениями и метафорами. Острые люди, полные огня и увлеченные живым воображением за все границы и точность, не могут насытиться гиперболами. Что касается возвышенного, даже среди величайших гениев только самые высокие могут достичь его.

(56.) Каждый автор, который желает писать ясно, должен поставить себя на место своих читателей, изучить свою собственную работу как нечто новое для него, что он читает впервые, нисколько не заинтересован в ней и что было представлено на его критику; и затем быть убежденным, что никто не поймет то, что написано, только потому, что автор понимает это сам, а потому, что это действительно понятно.

(57.) Люди пишут только для того, чтобы быть понятыми, но они должны, по крайней мере, в своих сочинениях производить очень красивые вещи. Они должны иметь чистый стиль и, по правде, использовать подходящую фразеологию; более того, их фразы должны выражать благородные, интенсивные и солидные мысли и содержать очень прекрасный смысл. Чистый и ясный стиль пропадает впустую на сухом, бесплодном предмете, без духа, пользы или новизны. Что толку любому читателю понимать легко и без всякого труда какой-то легкомысленный и детский предмет, нередко скучный и обычный, когда он меньше сомневается в смысле автора, чем утомлен его работой?

Если мы стремимся быть глубокими в определенных сочинениях, если мы притворяемся вежливым оборотом и иногда слишком большой деликатностью, это только потому, что мы имеем хорошее мнение о наших читателях.

(58.) Недостаток чтения книг, написанных людьми, принадлежащими к определенной партии или определенной группе, заключается в том, что они не всегда содержат истину. Факты замаскированы, аргументы с обеих сторон не представлены во всей своей силе, и они не совсем точны; и что изматывает величайшее терпение, так это то, что мы должны читать большое количество резких и бранных размышлений, бросаемых туда и сюда серьезными людьми, которые считают себя лично оскорбленными, когда оспаривается какой-либо пункт доктрины или какой-либо сомнительный вопрос. Такие работы обладают этой особенностью, что они не заслуживают ни колоссального успеха, который они имеют в течение определенного времени, ни глубокого забвения, в которое они впадают впоследствии, когда ярость и раздоры прекратились и они становятся похожими на устаревшие альманахи.

(59.) Это слава и достоинство некоторых людей — писать хорошо, а других — не писать вовсе.

(60.) Некоторые лица регулярно пишут последние двадцать лет; они верно соблюдали все правила композиции, обогатили язык новыми словами, сбросили иго латинизма и придали стилю чистую французскую фразеологию; они почти восстановили ту гармонию, которую Малерб и Бальзак впервые открыли и которую с тех пор так много авторов позволили потерять; они, короче говоря, придали нашему стилю всю ясность, на которую он способен, и это постепенно приведет к тому, что он станет легко понятным.

(61.) Есть некоторые художники или люди способные, чей ум так же обширен, как искусство или наука, которые они исповедуют; они вознаграждают с лихвой, благодаря своему гению и изобретательным силам, то, что они заимствовали из него и из его первых принципов; они отклоняются от искусства, чтобы облагородить его, и отклоняются от его правил, если не используют их для достижения великого и возвышенного; они ходят одни и без сопровождения, но они воспаряют очень высоко и очень проницательны, всегда уверенные в преимуществах, которые иногда можно получить благодаря нерегулярности, и уверенные в своем успехе. Осторожные, боязливые и спокойные умы не только никогда не получают этих преимуществ, но они не восхищаются ими и даже не понимают их, и гораздо менее вероятно, что они будут подражать им; они живут мирно в пределах своего круга, доходят до определенной точки, которая является пределом их способностей и знаний, но не проникают дальше, потому что не видят ничего за ее пределами; они в лучшем случае лишь первые из второго класса и преуспевают в посредственности.

(62.) Если я осмелюсь так сказать, есть определенные низшие или второсортные умы, которые кажутся пригодными только для того, чтобы стать вместилищем, регистром или складом всех произведений других талантов; они плагиаторы, переводчики, компиляторы; они никогда не мыслят, но говорят вам то, что думали другие авторы; и поскольку выбор мыслей требует некоторых изобретательных сил, их выбор сделан плохо и неточно, что побуждает их скорее сделать его большим, чем отличным. У них нет оригинальности, и они не обладают ничем своим; они знают только то, чему научились, и учатся только тому, чего остальной мир не хочет знать; бесполезная и сухая наука, без всякого очарования или выгоды, непригодная для разговора, не подходящая для общения, как монета, которая не имеет хождения. Мы удивлены, когда читаем их, а также утомлены их разговором или их работами. Знать и простонародье принимают их за людей ученых, но умные люди причисляют их к педантам.

(63.) Критика часто не наука, а ремесло, требующее больше здоровья, чем ума, больше трудолюбия, чем способностей, больше практики, чем гения. Если она осуществляется человеком с меньшей проницательностью, чем культурой, и касается определенных предметов, она испортит суждение читателя, а также суждение критикуемого автора.

(64.) Я бы посоветовал автору, который может только подражать и который достаточно скромен, чтобы идти по стопам других людей, выбирать в качестве своих моделей сочинения, полные ума, воображения или даже знаний: если он не дотягивает до своих оригиналов, он может, по крайней мере, приблизиться к ним и быть прочитанным. Он должен, напротив, избегать, как скалы впереди, подражания тем авторам, которые имеют естественную склонность к письму, используют фразы и фигуры речи, которые исходят из сердца, и которые черпают, если можно так сказать, из своих сокровенных чувств все, что они выражают на бумаге. Они опасные модели и побуждают тех, кто пытается следовать им, принять холодный, вульгарный и смешной стиль. Действительно, я бы посмеялся над человеком, который серьезно подражал бы моему тону голоса или пытался бы быть похожим на меня лицом.

(65.) Человек, рожденный христианином и французом, скован, когда использует сатиру, ибо ему запрещено упражнять ее на великих предметах; иногда он начинает писать о них, но затем переходит к пустяковым темам, которые он усиливает блеском своего гения и стиля.

(66.) Напыщенного и детского стиля Дориласа и Хандбурга следует всегда избегать. В некоторых сочинениях, напротив, человек иногда может быть смелым в своих выражениях и использовать метафорические фразы, которые ярко изображают его предмет, в то же время жалея тех, кто не чувствует удовольствия, которое есть в использовании и понимании их.

(67.) Тот, кто пишет только для того, чтобы соответствовать вкусу века, считает себя больше, чем свои сочинения. Мы должны всегда стремиться к совершенству, и тогда потомство воздаст нам ту справедливость, которую иногда отказывают нам наши современники.

(68.) Мы никогда не должны превращать в посмешище предмет, который не поддается ему; это портит наш вкус, портит наше суждение, а также суждение других людей; но мы должны воспринимать насмешку там, где она действительно существует, показывать ее деликатно и в манере, которая одновременно радует и учит.

(69.) «Гораций или Буало сказали такую вещь до вас». — «Я верю вам на слово, но я использовал ее как свою собственную. Разве я не могу иметь ту же правильную мысль после них, как другие могут иметь после меня?»

II. О ЛИЧНОМ ДОСТОИНСТВЕ.

(1.) Какой человек не убежден в своей неэффективности, хотя и наделен редчайшими талантами и самыми необыкновенными достоинствами, когда он рассматривает, что после своей смерти он оставляет мир, который не почувствует его потери и где так много людей готовы занять его место?

(2.) Вся ценность некоторых людей заключается в их имени; при более близком рассмотрении она сводится к нулю, но издалека она обманывает нас.

(3.) Хотя я убежден, что те, кто выбран для исполнения различных должностей, каждый человек согласно своим талантам и своей профессии, выполняют свои обязанности хорошо, все же я осмелюсь сказать, что, возможно, в этом мире есть много людей, известных или неизвестных, которые не заняты и выполняли бы эти обязанности также очень хорошо. Я склонен так думать из-за удивительного успеха некоторых людей, которые только благодаря случаю получили место и от которых до тех пор не ожидали великих вещей.

Сколько замечательных людей, обладающих очень большим талантом, умирают, о них никогда не говорят! И сколько их живет еще, о которых не говорят и никогда не будут говорить!

(4.) Человек без панегиристов и без круга друзей, который не связан ни с какой кликой, стоит один и не имеет других рекомендаций, кроме большого достоинства, имеет очень большие трудности в том, чтобы выйти из своей безвестности и подняться так высоко, как тщеславный болван, который имеет большое влияние!

(5.) Никто почти никогда не думает о достоинствах других, если на них не указывают ему. Люди слишком поглощены собой, чтобы иметь досуг проникать или различать характер, так что человек большого достоинства и большей скромности может томиться долгое время в безвестности.

(6.) Гения и великих талантов часто не хватает, но иногда только возможностей. Некоторые люди заслуживают похвалы за то, что они сделали, а другие — за то, что они сделали бы.

(7.) Не так уж редко можно встретить ум, как людей, которые используют его, или которые хвалят ум других лиц и используют его.

(8.) Инструментов больше, чем рабочих, а из последних больше плохих, чем хороших. Что бы вы подумали о человеке, который использовал бы рубанок, чтобы пилить, а свою пилу, чтобы строгать?

(9.) Нет в этом мире дела более утомительного, чем погоня за славой: жизнь заканчивается, прежде чем вы едва начали свою работу.

(10.) Что делать с Эгесиппом, который просит о какой-то работе? Должен ли он получить пост в финансах или в армии? Это не имеет большого значения, и интерес один может решить это, ибо он так же способен обращаться с деньгами или составлять счета, как и быть солдатом. «Он пригоден для всего», — говорят его друзья, что всегда означает, что у него нет больше таланта для одного дела, чем для другого, или, другими словами, что он пригоден ни для чего. Так обстоит дело с большинством людей; в молодости они заняты только собой, испорчены праздностью или удовольствием, а затем ошибочно воображают, когда становятся старше, что им достаточно быть бесполезными или бедными, чтобы государство было обязано дать им место или помочь им. Они редко извлекают пользу из той важной максимы, что люди должны использовать первые годы своей жизни, чтобы квалифицировать себя своими исследованиями и трудом так, чтобы само государство, нуждаясь в их трудолюбии и их знаниях как в необходимых материалах для своего созидания, могло быть побуждено, ради своей собственной выгоды, сделать их состояние или улучшить его.

Наш долг — трудиться, чтобы сделать себя достойными исполнения какой-либо должности: остальное нас не касается, но это дело других людей.

(11.) Максимально использовать себя через вещи, которые зависят не от других, а только от нас самих, или отказаться от всех идей максимально использовать себя — это бесценная максима и бесконечного преимущества, когда она применяется на практике, полезная для слабых, добродетельных и умных, которых она делает хозяевами своей судьбы или своего спокойствия; вредная для великих, так как она уменьшила бы число их прислужников, или, скорее, их рабов, уменьшила бы их гордость и отчасти их власть, и почти свела бы их к удовольствиям стола и блеску их карет; она лишила бы их удовольствия, которое они чувствуют, когда их умоляют, когда им льстят, когда их просят; позволения людям танцевать вокруг них или отказа в любой просьбе; обещания и невыполнения; она помешала бы склонности, которую они иногда имеют, выдвигать глупцов и подавлять достоинство, когда им случается его разглядеть; она изгнала бы из судов заговоры, партии, хитрость, низость, лесть и обман; она сделала бы двор, полный суеты, шума и интриг, похожим на комедию или даже трагедию, где мудрые — только зрители; она восстановила бы достоинство нескольким условиям людей, безмятежность их взглядам, расширила бы их свободу и пробудила бы в них их естественные таланты, а также привычку к работе и к упражнениям; она побудила бы их к соревнованию, к желанию славы, любви к добродетели; и вместо подлых, беспокойных, бесполезных придворных, часто обременительных для государства, сделала бы их умными администраторами, образцовыми главами семей, честными судьями или хорошими финансистами, великими полководцами, ораторами или философами; и все неудобство, которое любой из них испытал бы из-за этого, было бы, возможно, оставить своим наследникам меньше сокровищ, но отличные примеры.

(12.) Во Франции требуется много решимости, а также широко развитый интеллект, чтобы отказаться от постов и должностей и таким образом согласиться остаться в уединении и ничего не делать. Почти никто не обладает достаточным достоинством, чтобы играть эту роль достойным образом, или достаточной солидностью, чтобы проводить свои часы досуга без того, что вульгарно называют «делами». Однако праздности философа не хватает лишь лучшего имени, и того, чтобы медитация, разговор и чтение назывались «работой».

(13.) Человек достоинства и на должности никогда не бывает обременительным из-за тщеславия. Пост, который он занимает, не возвышает его сильно, потому что он думает, что заслуживает более важного, который он не занимает, и это его удручает. Он более склонен быть беспокойным, чем высокомерным или презрительным; он неудобен только самому себе.

(14.) Человеку достоинства постоянно танцевать вокруг противно, но по причине, совершенно противоположной той, которую некоторые могли бы вообразить. Сами его достоинства делают его скромным, так что он далек от мысли, что доставляет малейшее удовольствие, показываясь, когда проходит принц, помещаясь прямо перед ним и позволяя ему посмотреть на свое лицо; он более склонен бояться быть назойливым, и ему нужно много аргументов, основанных на обычае и долге, чтобы убедить себя появиться; в то время как, напротив, человек, который имеет хорошее мнение о себе и которого обычно называют тщеславным человеком, любит показывать себя и ведет свой суд с тем большей уверенностью, что ему никогда не приходит в голову, что великие люди, которыми он видим, могут думать о нем иначе, чем он думает о себе.

(15.) Порядочный человек вознаграждает себя за рвение, с которым исполняет свой долг, удовольствием, которое получает от самого этого исполнения, и не сетует на отсутствие похвал, уважения и благодарности, которых он порой не удостаивается.

(16.) Если бы я осмелился провести сравнение между двумя столь различными жизненными уделами, я бы сказал, что храбрый солдат исполняет свой долг почти так же, как кровельщик свою работу; ни тот, ни другой не стремятся подставить свою жизнь под удар и не отвлекаются на опасность, ибо для них смерть — лишь издержка ремесла, но никак не препятствие. И первый едва ли больше гордится тем, что побывал в траншеях, взял передовые укрепления или форсировал какой-либо редут, нежели второй тем, что взобрался на высокую крышу или на самый шпиль колокольни. Оба лишь старались исполнить свое дело хорошо, тогда как тщеславный человек из кожи вон лезет, чтобы о нем сказали, будто он его исполнил.

(17.) Скромность для достоинства — то же, что тень для фигур на картине: она придает им силу и рельефность. Простота облика — подобающий наряд для обыкновенных людей; она им к лицу и впору, но она же украшает тех, чья жизнь отмечена великими деяниями; я сравниваю их с красавицей, которая наиболее прелестна в неглиже.

Иные люди, довольные собой, поскольку их поступки или труды имели сносный успех, и прослышав, что скромность подобает великим мужам, притворяются простодушными и естественными, подобно людям среднего роста, которые пригибаются, проходя в дверной проем, из страха удариться головой.

(18.) Ваш сын заикается — не думайте позволять ему произносить речи; ваша дочь, напротив, словно создана для света, так никогда не запирайте ее среди весталок. Ксанф, ваш вольноотпущенник, слаб и боязлив; не медлите же, пусть он немедленно оставит армию и солдат. Вы говорите, что хотите возвысить его, осыпать богатствами, завалить землями, титулами и владениями: не теряйте времени, ибо в нынешний век они принесут ему куда больше чести, чем добродетель. «Но это обойдется мне слишком дорого», — отвечаете вы. «Ах, Красс, вы говорите серьезно? Да ведь для вас обогатить Ксанфа, которого вы любите, — все равно что взять каплю воды из Тибра; и тем самым вы предотвратите дурные последствия того, что он вступил на поприще, к которому был не пригоден».

(19.) Лишь добродетель должна направлять нас в выборе друзей, без всяких расспросов об их бедности или богатстве; и поскольку мы твердо решили не оставлять их в несчастье, мы можем смело и открыто поддерживать их дружбу даже в пору их величайшего процветания.

(20.) Если принято сильно впечатляться вещами редкими, почему же мы так мало впечатляемся добродетелью?

(21.) Если счастье — быть благородного происхождения, то не меньшее счастье — обладать столь великими достоинствами, что никто не спрашивает, благородны мы или плебеи.

(22.) Время от времени в мире появляются люди необыкновенные и достойные восхищения, сияющие своими добродетелями, чьи выдающиеся качества блещут с поразительным великолепием, подобно тем редким звездам, о которых мы не знаем, почему они появляются, и еще меньше знаем, что с ними сталось после того, как они исчезли. У этих людей нет ни предков, ни потомков; они сами по себе — целый род.

(23.) Здравый ум указывает нам наш долг и обязательство, которое мы несем, исполняя его, а если это сопряжено с опасностью — исполнять его вопреки опасности; он внушает нам мужество или восполняет его недостаток.

(24.) Тот, кто преуспел в своем искусстве настолько, что довел его до высочайшего совершенства, в некотором смысле выходит за его пределы и становится равным всему самому благородному и трансцендентному: так V... — художник, C... — музыкант, а автор «Пирама» — поэт; но Миньяр есть Миньяр, Люлли есть Люлли, а Корнель есть Корнель.

(25.) Человек холостой и независимый, обладающий некоторым умом, может подняться выше своего состояния, вращаться в свете и считаться равным лучшим кругам, чего не так легко достичь, будучи обремененным. Брак, по-видимому, ставит каждого на подобающее ему место в жизни.

(26.) Нужно признать, что после личных достоинств именно высокие звания и громкие титулы придают людям наибольшее отличие и блеск; и потому человек, который никогда не станет Эразмом, прав, когда подумывает стать епископом. Иные, чтобы распространить свою славу, копят звания, знаки отличия, епископства, становятся кардиналами и, возможно, жаждут тиары; но к чему Трофиму становиться кардиналом?

(27.) Вы говорите мне, что одежда Филимона сияет золотом, но этот металл сиял и тогда, когда она была в лавке портного. Его одежда сшита из тончайших материалов; но разве те же материалы менее тонки на складе или в целом куске? Но ведь вышивка и отделка делают ее еще великолепнее. Хвалю, стало быть, мастерство его портного. Спросите его, который час, и он вынет часы — шедевр работы; рукоять его шпаги — из оникса, а на пальце он носит крупный бриллиант, который слепит нам глаза и не имеет изъяна. Ему не нужно всех этих любопытных безделушек, которые носят скорее для вида, чем для пользы, и он столь же расточителен на всякого рода украшения, как юнец, женившийся на богатой старухе. Что ж, наконец вы возбудили мое любопытство: я хотел бы, по крайней мере, увидеть все это убранство: пришлите мне одежду и драгоценности Филимона; но видеть его самого я не желаю.

Вы ошибаетесь, Филимон, если думаете, что вас будут хоть сколько-нибудь больше уважать за ваш щегольской экипаж, за толпу негодяев, следующих за вами, и за тех шестерых лошадей, что вас везут; мы мысленно отбрасываем весь блеск, который не принадлежит вам по праву, чтобы добраться до вас лично, и обнаруживаем, что вы — всего лишь самодовольный дурак.

Не то чтобы нельзя было простить человека, который из-за своей пышной свиты, богатой одежды и великолепного экипажа считает себя более благородного происхождения и более умным, чем есть на самом деле; ведь он видит это мнение, выраженное на лицах и в глазах тех, кто с ним говорит.

(28.) При дворе, а зачастую и в городе, человека в длинной шелковой сутане или сутане из очень тонкого сукна, с широким поясом, завязанным высоко на животе, в туфлях из тончайшей сафьяновой кожи и маленькой скуфейке из того же материала, с хорошо сделанными и накрахмаленными брыжами, с гладко причесанными волосами и румяным цветом лица; который, к тому же, помнит некоторые метафизические тонкости, объясняет, что такое lumen gloriae и что значит созерцать Бога лицом к лицу, называют доктором. Человек смиренного ума, запертый в своем кабинете, который всю жизнь размышлял, искал, сравнивал, сопоставлял, читал или писал, — это ученый муж.

(29.) У нас солдат храбр, юрист учен; дальше мы не идем. У римлян юрист был храбр, а солдат учен; римлянин был и солдатом, и юристом.

(30.) У героя, кажется, лишь одно призвание — быть солдатом, тогда как великий муж принадлежит ко всем призваниям: он юрист, солдат, политик или придворный; сложите их вместе, и они не будут стоить одного честного человека.

(31.) На войне очень трудно провести различие между героем и великим мужем, ибо оба обладают военными добродетелями. Кажется, однако, что первый должен быть молод, дерзок, невозмутим среди опасностей и бесстрашен, тогда как другой должен обладать необычайным умом, великой проницательностью, высокими способностями и долгим опытом. Возможно, Александр был лишь героем, а Цезарь — великим мужем.

(32.) Эмилий родился с теми качествами, которые величайшие люди не приобретают без наставничества, долгого изучения и практики. В ранние годы ему оставалось лишь показать себя достойным своих врожденных талантов и отдаться влечению своего гения. Он совершал и исполнял деяния прежде, чем узнал что-либо; или, вернее, он знал то, чему его никогда не учили. Осмелюсь сказать: многие победы были забавой его детства. Жизнь, сопровождаемая как великой удачей, так и долгим опытом, снискала бы славу одними лишь деяниями его юности. Он использовал все возможности для завоеваний, которые ему представлялись, в то время как его мужество и его удача создавали те, которых не существовало; им восхищались как за то, что он сделал, так и за то, что мог бы сделать. На него смотрели как на человека, неспособного уступить врагу или отступить перед числом или трудностями; как на высший разум, никогда не испытывающий недостатка в находчивости или знаниях и видящий то, чего не мог видеть никто другой; как на того, кто наверняка приведет к победе, возглавляя армию, и кто один стоил больше многих батальонов; как на того, кто был велик в процветании и еще более велик, когда фортуна была против него — вынужденность снять осаду или отступить принесли ему больше чести, чем победа, и они стоят выше, чем выигранные им сражения или взятые города, — как на человека, полного славы и скромности. Слышали, как он говорил: «Я бежал», — так же спокойно, как говорил: «Мы разбили врага»; он был человеком, преданным государству, своей семье, главе этой семьи; искренним перед Богом и людьми, столь же великим почитателем достоинств, как если бы сам не был с ними так хорошо знаком; истинным, непритворным и великодушным человеком, в котором недоставало лишь добродетелей низшего порядка.

(33.) Порождения богов, если можно так выразиться, стоят вне законов природы и являются, так сказать, исключением из них. Они почти ничего не ждут от времени или возраста; ибо достоинство в них предшествует годам. Они рождаются уже знающими и достигают зрелости прежде, чем обычные люди выходят из младенчества.

(34.) Близорукие люди, я имею в виду тех, чей ум ограничен и никогда не выходит за пределы их собственного маленького мирка, не могут понять той универсальности таланта, которую иногда наблюдаешь в одном и том же лице. Они не допускают, чтобы кто-то обладал твердыми качествами, будучи при этом приятным; или, когда им кажется, что они заметили в человеке некоторые телесные привлекательные черты, такие как ловкость, гибкость и сноровка, они не припишут ему обладание дарами ума: проницательностью, суждением и мудростью; они не поверят тому, что рассказано в истории Сократа, что он когда-либо танцевал.

(35.) Едва ли найдется человек столь совершенный или столь необходимый своей собственной семье, чтобы у него не было какого-либо изъяна, который уменьшил бы их скорбь при его утрате.

(36.) Умный человек с простым и прямодушным характером может попасть в какую-нибудь ловушку, ибо он не думает, что кто-то станет расставлять ее для него или выберет его, чтобы обмануть. Эта уверенность делает его менее осторожным, и он попадается в сети некоторых негодяев из-за этого недостатка. Но последним не так повезет, когда они попытаются сделать это во второй раз; такого человека можно обмануть лишь однажды.

Если я человек справедливый, я буду остерегаться кого-либо обидеть, но прежде всего — не обидеть умного человека, если я хоть сколько-нибудь пекусь о собственных интересах.

(37.) Не существует ничего столь тонкого, столь простого и столь незаметного, что не открывалось бы нам через нечто в своем составе. Тупица не может войти в комнату, ни выйти из нее, ни сесть, ни встать, ни молчать, ни стоять на ногах так, как умный человек.

(38.) Я познакомился с Мопсом благодаря визиту, который он нанес мне, не будучи знакомым со мной ранее; он просит людей, которых не знает, представить его другим, которым он столь же неизвестен; он пишет дамам, которых знает лишь в лицо. Он внедряется в компанию весьма почтенных людей, хотя он для них совершенно чужой, и, не дожидаясь, пока к нему обратятся, или не чувствуя, что прерывает их, он часто говорит, причем в нелепой манере. В другой раз он входит на публичное собрание, садится где попало, не обращая никакого внимания ни на других, ни на себя; и если его удаляют с места, предназначенного для государственного министра, он идет и садится на место герцога и пэра королевства; он — посмешище всей компании, однако единственный, кто сохраняет невозмутимость. Он подобен собаке, которую сгоняют с королевского кресла, а она запрыгивает на кафедру. Он смотрит с безразличием, без всякого смущения или стыда, на мнение мира; у него и у тупицы одинаковое чувство скромности.

(39.) Цельс не очень высокого происхождения, но ему позволено посещать величайших людей в стране; он не учен, но знаком с некоторыми учеными людьми; у него нет больших достоинств, но он знает людей, у которых их много; у него нет способностей, но у него есть язык, который служит ему, чтобы быть понятым, и ноги, которые носят его с одного места на другое. Он человек, созданный бегать взад и вперед, выслушивать предложения и говорить о них, делать это официально, превышать обязанности своего поста и даже быть отрешенным; мирить людей, которые ссорятся при первой же встрече; преуспевать в одном деле и терпеть неудачу в тысяче; приписывать всю честь успеха себе, а всю вину за неудачу возлагать на других. Он знает все скандалы и сплетни города; он ничего не делает, а только повторяет и слушает, что делают другие; он разносчик новостей, он даже знаком с семейными тайнами и занимается величайшими мистериями; он рассказывает вам причину, почему такой-то человек был изгнан, а другой отозван; он знает, почему и зачем поссорились два брата и почему рассорились два министра. Разве он не предсказывал первым печальные последствия их недопонимания? Разве он не говорил вторым, что их союз не продлится долго? Разве он не присутствовал, когда были сказаны определенные слова? Разве он не вступал в какие-то переговоры? Поверили бы они ему? Прислушались ли они к тому, что он сказал? С кем вы говорите об этих вещах? Кто имел большую долю во всех придворных интригах, чем Цельс? И если бы это было не так, или если бы он не выдумал или не вообразил, что это так, стал бы он думать о том, чтобы заставить вас поверить в это? Стал бы он принимать важный и таинственный вид человека, только что вернувшегося из посольства?

(40.) Менипп — птица, украшенная чужими перьями. Он ничего не говорит и не чувствует, а повторяет чувства и слова других; для него так естественно пользоваться чужим умом, что он сам первый обманывается этим и часто верит, что высказывает свое собственное мнение или выражает свои собственные мысли, когда он лишь эхо человека, с которым только что расстался. Он сносен в течение четверти часа, но мгновение спустя он выдыхается, вырождается, теряет тот небольшой лоск, который дает ему поверхностная память, и показывает, что у него больше ничего не осталось. Он один не знает, как далеко он от возвышенного и героического; и, не имея представления о пределах своего ума, простодушно верит, что обладает им в той мере, в какой это возможно для любого человека, и, соответственно, принимает вид и манеры того, кому больше нечего желать и нечему завидовать. Он часто разговаривает сам с собой и так мало это скрывает, что прохожие видят его и думают, что он всегда принимает решение или окончательно решает какое-то дело. Если вы поклонитесь ему в определенное время, вы приведете его в замешательство, должен ли он ответить на поклон или нет; и пока он раздумывает, вы уже скрылись из виду. Его тщеславие, которое сделало его джентльменом, подняло его над самим собой и сделало тем, кем он по природе не является. Когда вы созерцаете его, вы можете судить, что ему нечего делать, кроме как разглядывать себя, чтобы заметить, что все, что на нем надето, ему идет и что его наряд не нелеп; он воображает, что все глаза устремлены на него и что люди приходят посмотреть на него один за другим.

(41.) Человек, у которого есть собственный дворец с апартаментами для летнего и зимнего сезона, и который все же спит в антресоли в Лувре, поступает так не из скромности; другой, который ради сохранения своей изящной фигуры воздерживается от вина и ест лишь раз в день, не является ни трезвым, ни умеренным; тогда как о третьем, который, будучи докучливо просим каким-то бедным другом, наконец оказывает ему некоторую помощь, можно сказать, что он покупает свое спокойствие, но отнюдь не то, что он щедр. Именно мотив придает достоинство человеческим поступкам, а бескорыстие доводит их до совершенства.

(42.) Ложное величие нелюдимо и недоступно; поскольку оно чувствует свою слабость, оно скрывается, или, по крайней мере, не показывает себя открыто, и позволяет видеть лишь столько, сколько нужно для поддержания обмана, чтобы не казаться тем, что оно есть на самом деле, а именно — несомненно ничтожным. Истинное величие, напротив, свободно, мягко, фамильярно и популярно; оно позволяет себя трогать и брать в руки, ничего не теряет от того, что его рассматривают вблизи, и тем больше вызывает восхищение, чем лучше его знают. По доброте душевной оно склоняется к низшим и без усилий обретает свой истинный характер; иногда оно расслабляется, становится небрежным, откладывает в сторону все свое превосходство, но никогда не теряет способности возобновить его и поддерживать; среди смеха, игр и шуток оно сохраняет свое достоинство, и мы приближаемся к нему свободно, но все же с некоторой робостью. Оно благородно, но отзывчиво, внушая при этом уважение и доверие, и заставляет нас видеть в принцах людей высокого, даже очень высокого ранга, не заставляя нас чувствовать, что мы низшего состояния.

(43.) Мудрый человек излечивается от амбиций самими амбициями; его цель столь возвышенна, что богатство, должность, фортуна и милость не могут удовлетворить его. Он не видит ничего хорошего и достаточно эффективного в таком жалком превосходстве, чтобы привлечь его привязанности и сделать его достойным его забот и желаний; ему приходится приложить некоторое усилие, чтобы не презирать его слишком сильно. Единственное, что могло бы его искусить, — это тот род чести, который должен сопутствовать совершенно чистой и непритворной добродетели; но люди редко даруют ее, поэтому он обходится без нее.

(44.) Человек добр, если приносит пользу другим: если он страдает за добро, которое делает, он еще лучше; и если он страдает от тех, кому сделал добро, он достиг такой высоты совершенства, что ничто, кроме увеличения его страданий, не может добавить к ней; если он умирает от их рук, его добродетель не может стоять выше; она героическая, она полная.

III. О ЖЕНЩИНАХ.

(1.) Мужской и женский пол редко соглашаются относительно достоинств женщины, так как их интересы слишком разнятся. Женщины не любят в других те же прелести, которые делают их приятными для мужчин: многие способы и средства, которые разжигают в последних величайшие страсти, вызывают среди них отвращение и антипатию.

(2.) Существует среди некоторых женщин искусственное величие, зависящее от определенного способа движения глаз, вскидывания головы и от их манеры ходить, которое не идет дальше; оно подобно ослепительному остроумию, которое обманчиво и вызывает восхищение лишь потому, что поверхностно. В немногих других можно найти простодушное, естественное величие, не обязанное жестам и движению, которое исходит из сердца и является, так сказать, результатом их благородного происхождения; их достоинство, столь же невозмутимое, сколь и эффективное, сопровождается тысячей добродетелей, которые, вопреки всей их скромности, прорываются наружу и проявляют себя всем, кто может их разглядеть.

(3.) Я слышал, как некоторые люди говорили, что хотели бы быть девушкой, и притом красивой девушкой, от тринадцати до двадцати двух лет, а после этого возраста снова стать мужчиной.

(4.) Некоторые молодые леди не осознают преимуществ счастливого нрава и того, насколько полезно было бы для них отдаться ему; они ослабляют эти редкие и хрупкие дары, которые дало им Небо, жеманством и дурным подражанием; сам их голос и походка становятся жеманными; они формируют свой облик, украшают себя, советуются со своими зеркалами, чтобы увидеть, достаточно ли они изменили свой естественный вид, и берут на себя труд сделать себя менее приятными.

(5.) Для женщины краситься в красный или белый цвет — это, признаю, меньшее преступление, чем говорить одно, а думать другое; это также нечто менее невинное, чем маскироваться или ходить на маскарад, если она не претендует на то, чтобы сойти за ту, кем кажется, а лишь думает о том, чтобы скрыть свою личность и остаться неузнанной; это попытка обмануть глаза, желание казаться внешне тем, чем она не является; это своего рода «белая ложь».

Мы должны судить о женщине, не принимая в расчет ее туфли и головной убор, и почти так же, как мы измеряем рыбу — от головы до хвоста.

(6.) Если амбиция женщин состоит лишь в том, чтобы казаться красивыми в собственных глазах и нравиться самим себе, они, несомненно, правы, следуя своим собственным вкусам и причудам в том, как им следует украшать себя, а также в выборе одежды и украшений; но если они желают нравиться мужчинам, если именно для них они красятся и мажутся, я могу сказать им, что все мужчины, или почти все, согласились, что белая и красная краска делает их отвратительными и пугающими; что одна лишь красная краска старит и маскирует их, и что эти мужчины ненавидят видеть белила на их лицах так же, как видеть фальшивые зубы во рту или восковые шарики, чтобы наполнить щеки; что они торжественно протестуют против всех ухищрений, которые женщины используют, чтобы сделать себя уродливыми; что они не несут за это ответственности перед Небом, но, напротив, что это кажется последним и безошибочным средством отвратить мужчин от любви к ним.

Если бы женщины были по природе такими, какими они делают себя с помощью искусства; если бы они внезапно потеряли всю свежесть своего цвета лица, а их лица стали бы такими же огненными и свинцовыми, какими они делают их с помощью румян и краски, которыми они мажутся, они сочли бы себя самыми несчастными существами на земле.

(7.) Кокетка — это женщина, которая никогда не уступает страсти, которую она питает к тому, чтобы нравиться, ни хорошему мнению, которое она имеет о своей собственной красоте; она рассматривает время и годы лишь как вещи, которые морщат и уродуют других женщин, и забывает, что возраст написан на ее лице. Тот же наряд, который прежде подчеркивал ее красоту, когда она была молода, теперь уродует ее и тем больше выявляет недостатки старости; выигрышные манеры и жеманство цепляются за нее даже в печали и болезни; она умирает, одетая в лучшее свое платье и украшенная лентами ярких цветов.

(8.) Лиза слышит, что люди смеются над какой-то кокеткой за то, что она притворяется молодой и носит платья, которые больше не подходят женщине сорока лет. Лизе столько же лет, но годы для нее имеют менее двенадцати месяцев; и они не прибавляют ей возраста; она так думает, и, глядя в зеркало, накладывает румяна на лицо и приклеивает мушки, признает, что есть время жизни, когда неприлично притворяться молодой, и, действительно, что Кларисса с ее краской и мушками смешна.

(9.) Женщины готовятся к приему своих любовников, но если те застают их врасплох, они забывают, в каком виде они находятся, и больше не думают о себе. Они не испытывают такого замешательства с людьми, до которых им нет дела; они замечают, что плохо одеты, прихорашиваются в их присутствии или же исчезают на мгновение и возвращаются прекрасно наряженными.

(10.) Красивое лицо — самое прекрасное из всех зрелищ, а самая сладкая музыка — это звук голоса женщины, которую мы любим.

(11.) Очарование деспотично; красота — нечто более осязаемое и независимое от мнения.

(12.) Мужчина может почувствовать, как его сердце тронуто определенными женщинами столь совершенной красоты и столь выдающихся достоинств, что он довольствуется лишь тем, что видит их и беседует с ними.

(13.) Красивая женщина, которая обладает также качествами культурного человека, — самое приятное знакомство, которое может иметь мужчина, ибо она соединяет в себе достоинства обоих полов.

(14.) Молодая леди случайно говорит много маленьких вещей, которые ясно убеждают и сильно льстят тем, к кому они обращены. Мужчины почти ничего не говорят случайно; их ласки преднамеренны; они говорят, действуют и стремятся понравиться, но убеждают меньше.

(15.) Красивые женщины более или менее капризны; эти капризы служат противоядием, чтобы их красота могла причинить меньше вреда мужчинам, которые без такого средства никогда не излечились бы от своей любви.

(16.) Женщины привязываются к мужчинам через милости, которые они им оказывают, но мужчины излечиваются от своей любви через те же самые милости.

(17.) Когда женщина больше не любит мужчину, она забывает даже те милости, которые ему оказывала.

(18.) Женщина с одним поклонником думает, что она не кокетка; та, у которой их несколько, считает себя лишь кокеткой.

Женщина избегает быть кокеткой, если она твердо любит определенного человека, но ее не считают в здравом уме, если она упорствует в дурном выборе.

(19.) Бывший поклонник имеет так мало значения, что должен уступить место новому мужу; а последний длится так недолго, что новый поклонник вытесняет его.

Бывший поклонник либо боится, либо презирает нового соперника, в зависимости от характера дамы, которой он оказывает знаки внимания.

Часто бывшему поклоннику не нужно ничего, кроме имени, чтобы быть мужем женщины, которую он любит; если бы не это обстоятельство, его бы выставили тысячу раз.

(20.) Галантность у женщины, по-видимому, добавляет к кокетству. Мужчина-кокет, напротив, — нечто худшее, чем галант. Мужчина-кокет и женщина легкого поведения стоят примерно на одном уровне.

(21.) Мало интриг являются тайными; многие женщины известны не столько под именами своих мужей, сколько под именами своих поклонников.

(22.) Женщина легкого поведения сильно желает быть любимой; кокетке достаточно, чтобы ее считали милой и красивой. Эта стремится к тому, чтобы завязать отношения; та довольствуется тем, что нравится. Первая переходит последовательно от одних отношений к другим; вторая имеет в одно и то же время множество развлечений на руках. Страсть и удовольствие преобладают у первой; тщеславие и легкомыслие — у второй. Галантность — это слабость сердца, или, возможно, конституционный дефект; кокетство — это нерегулярность ума. Женщину легкого поведения боятся; кокетку ненавидят. Из двух таких характеров можно было бы сформировать третий, худший, чем любой из них.

(23.) Слабая женщина — это та, которую винят за проступок, за который она винит себя сама; чьи чувства борются с разумом и которая хотела бы излечиться от своего безумия, но никогда не излечивается, или не до очень позднего возраста.

(24.) Непостоянная женщина — это та, которая больше не влюблена; ветреная женщина — это та, которая уже влюблена в другого человека; легкомысленная женщина не знает, любит ли она или кого она любит; а равнодушная женщина — это та, которая никого не любит.

(25.) Вероломство, если можно так выразиться, — это ложь, сказанная всем телом; у женщины это искусство подбирать слова или действия с целью обмануть нас, а иногда и использовать клятвы и обещания, нарушить которые ей стоит не больше, чем дать.

Неверная женщина, если она известна таковой заинтересованному лицу, — лишь неверна; если же ее считают верной, она вероломна.

Польза, которую мы получаем от вероломства женщин, заключается в том, что оно излечивает нас от ревности.

(26.) Некоторые женщины в течение своей жизни имеют двойные обязательства, которые столь же трудно нарушить, сколь и скрыть; в одних не хватает лишь законного освящения, а в других — лишь сердца.

(27.) Если бы мы судили о некой женщине по ее красоте, ее юности, ее гордости и ее высокомерию, мы могли бы почти утверждать, что никто, кроме героя, однажды не завоюет ее. Она предпочла влюбиться в маленького монстра, лишенного ума.

(28.) Есть женщины, вышедшие из возраста расцвета, которые из-за своей конституции или дурного нрава естественно являются ресурсом для молодых людей, не обладающих достаточным богатством. Я не знаю, кого больше жаль: женщину в годах, которой нужен молодой человек, или молодого человека, которому нужна старая женщина.

(29.) Человек, на которого при дворе смотрят с презрением, принимается среди модных людей в городе, где он торжествует над магистратом во всем его блеске, а также над горожанином, носящим шпагу; он побеждает их всех и становится хозяином положения; к нему относятся с уважением, и он любим; нет возможности долго сопротивляться человеку, носящему расшитый золотом шарф и белые перья; человеку, который говорит с королем и посещает министров. Он разжигает ревность как среди мужчин, так и среди женщин; им восхищаются и завидуют; но в Версале, в четырех лье от Парижа, его презирают.

(30.) Горожанин для женщины, которая никогда не покидала свою родную провинцию, — то же, что придворный для женщины, рожденной и воспитанной в городе.

(31.) Человек тщеславный, нескромный, большой болтун и озорной шутник, который высокомерно говорит о себе и презрительно о других, который шумен, надменен, нахален, без морали, честности или здравого смысла и который черпает факты из своего воображения, не нуждается ни в чем другом, чтобы быть обожаемым многими женщинами, кроме красивых черт лица и хорошей фигуры.

(32.) Ради секретности или из-за какой-то эксцентричности некая дама любит своего лакея, а Доринна — своего врача?

(33.) Росций ступает по сцене с восхитительной грацией: да, Лелия, так оно и есть; и я позволю вам также, что его конечности хорошо сложены, что он хорошо играет, и очень длинные роли, и что для того, чтобы декламировать совершенно, ему не нужно ничего другого, как говорят, кроме как открыть рот. Но разве он единственный актер, который очарователен во всем, что делает? Или его профессия — самая благородная и почетная в мире? Более того, Росций не может быть вашим; он принадлежит другой, или, если бы не принадлежал, он уже занят. Клавдия ждет его, пока он не насытится Мессалиной. Возьмите Батилла, тогда, Лелия. Где вы найдете, я не говорю среди рыцарей, которых вы презираете, но среди самих актеров, того, кто сравнится с ним в том, чтобы так высоко взлетать во время танца или выделывать антраша? Или что вы думаете о Кобусе, акробате, который, выбрасывая ноги вперед, кружится в воздухе, прежде чем приземлиться на землю? Но, возможно, вы знаете, что он уже не молод? Что касается Батилла, вы скажете, толпа вокруг него все еще слишком велика, и он отказывает большему числу дам, чем удовлетворяет. Что ж, вы можете иметь Дракона, флейтиста; никто из всей его профессии не раздувает щеки с таким приличием, как он, играя на гобое или флейте; ибо он может играть на большом количестве инструментов; и он такой комичный, что заставляет смеяться даже детей и молодых женщин. Кто ест или пьет больше за едой, чем Дракон? Он приводит всю компанию в состояние опьянения и последним остается сравнительно трезвым. Вы вздыхаете, Лелия. Это потому, что Дракон уже сделал свой выбор, или потому, что, к несчастью, вас опередили? Он наконец помолвлен с Цезонией, которая так долго преследовала его и которая принесла ему в жертву такое большое количество любовников, я мог бы даже сказать, весь цвет Рима? с Цезонией, сама принадлежащей к патрицианской семье, такой молодой, такой красивой и с таким благородным видом? Я жалею вас, Лелия, если вы заразились этой новой причудой, которая овладела столь многими римскими дамами в отношении так называемых публичных людей, чье призвание выставляет их на всеобщее обозрение. Какой курс вы выберете тогда, раз лучшие из них уже заняты? Однако Бронт, палач, все еще остался; все говорят о его силе и его мастерстве; он молод, широкоплеч и мускулист, и, более того, негр, черный человек.

(34.) Модная женщина смотрит на садовника как на садовника, а на каменщика как на каменщика; но другие женщины, которые живут более уединенно, смотрят на каменщика и садовника как на мужчин. Все что угодно является искушением для тех, кто его боится.

(35.) Некоторые дамы щедры как к Церкви, так и к своим любовникам; и, будучи одновременно галантными и благотворительными, они обеспечены местами и молельнями внутри алтарной ограды, где они могут читать свои любовные письма и где никто не может видеть, читают ли они свои молитвы или нет.

(36.) Что за женщина та, которая «духовно окормляется»? Становится ли она более любезной к своему мужу, добрее к своим слугам, заботливее о своей семье и своем хозяйстве, более ревностной и искренней к своим друзьям? меньше ли она подвержена капризам, меньше ли управляется интересом и меньше ли любит свой покой? Я не спрашиваю, делает ли она подарки своим детям, которые уже богаты, но если, имея богатства в избытке, она обеспечивает их предметами первой необходимости и, по крайней мере, дает им то, что им причитается? Более ли она свободна от эгоизма, меньше ли она не любит других и имеет ли она меньше мирских привязанностей? «Нет», — говорите вы, — «ничего из этого». Я повторяю свой вопрос снова: «Что за женщина та, которая “духовно окормляется”?» «О! Я понимаю вас теперь; это женщина, у которой есть духовный наставник».

(37.) Если отец-исповедник и духовный наставник не могут договориться о своей линии поведения, какое третье лицо должна взять женщина в качестве арбитра?

(38.) Не обязательно, чтобы женщина обеспечивала себя духовным наставником, но она должна вести такую регулярную жизнь, чтобы не нуждаться в нем.

(39.) Если бы женщина рассказала своему отцу-исповеднику, среди других своих слабостей, о тех, которые она питает к своему наставнику, и о времени, которое она тратит в его компании, возможно, ей могли бы назначить в качестве епитимьи оставить его.

(40.) Хотел бы я иметь свободу кричать, так громко, как только могу, тем святым людям, которые прежде страдали от женщин: «Бегите от женщин; не становитесь их духовными наставниками, но пусть другие заботятся об их спасении!»

(41.) Слишком много для мужа иметь жену, которая является кокеткой и к тому же ханжой; она должна выбрать только одно из этих качеств.

(42.) Я откладывал это долгое время, но после всего, что я выстрадал, это должно выйти наружу наконец; и я надеюсь, что моя откровенность может быть полезной тем дамам, которые, не считая одного исповедника достаточным для своего руководства, не проявляют никакой разборчивости в выборе своих наставников. Я не могу не восхищаться и не изумляться, созерцая некоторых людей, имена которых я не буду называть; я широко открываю глаза, когда вижу их; я смотрю на них; они говорят, а я слушаю; затем я навожу справки и мне рассказывают определенные вещи, которые я не забываю. Я не могу понять, как люди, которые кажутся мне полной противоположностью умным, рассудительным или опытным, и без всякого знания человечества, или какого-либо изучения религии и морали, могут предполагать, что Небо в настоящее время должно возобновить чудеса апостольства и совершить чудо над ними, делая такие простые и маленькие умы пригодными для служения душам, самого трудного и самого возвышенного из всех призваний. Мне еще более непостижимо, если, напротив, они воображают себя предопределенными выполнять функцию столь благородную и столь трудную, и для которой лишь немногие люди квалифицированы, и убеждают себя, что, берясь за нее, они лишь упражняют свои природные таланты и следуют обычному призванию.

Я замечаю, что склонность быть доверенным лицом в семейных тайнах, быть полезным в достижении примирений, в получении различных назначений или в обеспечении мест людям, в нахождении всех дверей домов вельмож открытыми, в частом питании за хорошими столами, в езде по городу в частных экипажах, в совершении приятных поездок в очаровательные загородные дома, в видении того, как несколько лиц ранга и качества заботятся о нашей жизни и здоровье, и в использовании для других и себя всякого мирского интереса, — я замечаю, говорю я снова, что ради этих вещей исключительно было изобретено благовидное и безобидное притворство заботы о душах и посажен неисчерпаемый питомник духовных наставников в этом мире.

(43.) Набожность у некоторых людей, но особенно у женщин, — это либо страсть, либо немощь возраста, либо мода, которой нужно следовать. Раньше такие женщины делили неделю на дни для азартных игр, для похода в театр, на концерт, на бал-маскарад или на хорошую проповедь. По понедельникам они шли и проигрывали свои деньги у Исмены; по вторникам — свое время у Климены, а по средам — свою репутацию у Селимены; они знали с вечера, какие развлечения будут на следующий день и через день после этого; они таким образом наслаждались настоящим и знали, какие удовольствия их ждут; они хотели бы, чтобы можно было объединить их все в один день, ибо это была тогда единственная причина их беспокойства и все, о чем они должны были думать; и если они иногда ходили в Оперу, они жалели, что не пошли в какой-нибудь другой театр. Но с другими временами пришли другие нравы; теперь они преувеличивают свою строгость и свое уединение; они больше не открывают глаза, которые были даны им, чтобы видеть; они не пользуются своими чувствами, и что почти невероятно, но мало пользуются своими языками; и все же они думают, и довольно хорошо о себе и достаточно плохо о других; они соревнуются друг с другом в добродетели и исправлении в своего рода ревнивой манере; им не претит быть первыми в своем новом образе жизни, как они были в карьере, которую недавно оставили из политики или отвращения. Они весело проклинали себя через свои интриги, свою роскошь и лень, а теперь их самомнение и зависть проклянут их, хотя и не так весело.

(44.) Гермас, если бы я женился на скупой женщине, она наверняка не разорила бы меня; если на женщине, любящей азартные игры, она может обогатить меня; если на женщине, любящей учение, она может научить меня; или если на чопорной и точной, она не будет впадать в ярость; если на страстной, она будет упражнять мое терпение; если на кокетке, она будет стараться понравиться мне; если на женщине легкого поведения, она, возможно, будет настолько галантна, что полюбит меня; но скажи мне, Гермас, чего я могу ожидать, если бы я женился на набожной женщине, которая обманула бы Небо и которая на самом деле обманывает себя?

(45.) Женщиной легко управлять, если мужчина только возьмет на себя труд. Один человек часто управляет многими; он развивает их понимание и их память, устанавливает и определяет их религиозные чувства и берется даже регулировать их самые привязанности. Они не одобряют и не осуждают, не хвалят и не порицают, пока не посоветуются с его взглядом и его лицом. Он доверенное лицо их радостей и их печалей, их желаний, ревности, ненависти и любви; он заставляет их порвать со своими поклонниками, ссорит и мирит их с мужьями и полезен в промежутках. Он присматривает за их делами, хлопочет за них, когда у них судебные процессы, и ходит и видит судей; он рекомендует им своего врача, своих торговцев, своих рабочих; он пытается найти им жилье, обставить его, и он заказывает также их экипажи. Его видят с ними, когда они ездят по улицам, и во время их прогулок, а также в их скамье в церкви и их ложе в театре; он совершает тот же круг визитов, что и они, и сопровождает их, когда они ездят на воды, на курорты и в свои путешествия; у него самые удобные апартаменты в их загородном доме. Он стареет, но его авторитет не уменьшается; небольшого количества ума и траты большого количества свободного времени достаточно, чтобы сохранить его; дети, наследники, невестка, племянница и слуги — все зависят от него. Он начал с того, что заставил себя уважать, и заканчивает тем, что заставляет себя бояться. Этот старый и необходимый друг умирает наконец, не будучи оплаканным, и около десятка женщин, над которыми он тиранствовал, обретают свою свободу после его смерти.

(46.) Некоторые женщины пытались скрыть свое поведение под скромной внешностью; но максимум, чего кто-либо из них добился путем самого близкого и самого постоянного притворства, было то, что о ней говорили: «Можно было бы принять ее за весталку».

(47.) Это доказательство того, что женщина имеет незапятнанную и устоявшуюся репутацию, если она не осквернена даже близким общением с некоторыми дамами, которые не похожи на нее, и если, при всей склонности людей делать клеветнические замечания, они приписывают совершенно иную причину этой близости, нежели сходство нравов.

(48.) Актер переигрывает свою роль, когда на сцене; поэт усиливает свои описания; художник, который рисует с натуры, усиливает и преувеличивает страсти, контрасты и позы; и тот, кто копирует его, если не измеряет циркулем размеры и пропорции, сделает свои фигуры слишком большими, а все части композиции своей картины намного больше, чем они были в оригинале. Таким образом, подражание проницательности становится претенциозным жеманством.

Существует притворная скромность, которая есть тщеславие, притворная слава, которая есть легкомыслие, притворное величие, которое есть ничтожность, притворная добродетель, которая есть лицемерие, и притворная мудрость, которая есть жеманство.

Жеманная и претенциозная женщина — это сплошное поведение и слова; разумная женщина показывает свой ум своим поведением. Эта следует своему влечению и нраву, та — своему разуму и своим привязанностям; одна формальна и сурова, другая во всех случаях именно такова, какой она должна быть. Первая скрывает свои слабости под благовидной внешностью; вторая скрывает богатый запас добродетели под свободным и естественным видом. Жеманство и претензия сковывают ум, но не скрывают возраст или уродство, а часто подразумевают их; здравый смысл, напротив, сглаживает несовершенства тела, облагораживает ум, придает свежее очарование юности и делает красоту более опасной.

(49.) Почему следует винить мужчин в том, что женщины необразованны? Какие законы, указы или постановления запрещают им открывать глаза, читать и запоминать прочитанное, а также использовать это в своих беседах и сочинениях? Не кроется ли их невежество, напротив, в обычае, введенном ими самими; или в слабости их сложения, или в лености ума, или в заботе о своей красоте, или в некой ветрености, не позволяющей им заниматься систематическим изучением чего-либо, или в таланте и склонности, которые у них есть только к рукоделию, или в рассеянности, вызванной домашними хлопотами, или в естественном отвращении ко всему серьезному и трудному, или в любопытстве, совершенно отличном от того, что доставляет удовольствие уму, или в удовольствии, совершенно ином, нежели упражнение памяти? Но к какой бы причине мужчины ни приписывали это женское невежество, они могут считать себя счастливыми, что женщины, которые правят ими во столь многих вещах, уступают им в этом отношении.

Мы смотрим на образованную женщину так же, как на прекрасный доспех, искусно чеканный, изумительно отполированный и тонкой работы, который годится лишь для того, чтобы показывать его знатокам, не имеет никакого применения и не более пригоден для войны или охоты, чем лошадь из манежа, пусть даже она выезжена до совершенства.

Всякий раз, когда я нахожу ученость и проницательность, соединенные в одном и том же человеке, я не забочусь о том, какого он пола, я восхищаюсь; и если вы скажете мне, что здравомыслящая женщина едва ли помышляет о том, чтобы стать образованной, или что образованная женщина почти никогда не бывает здравомыслящей, вы уже забыли то, что только что прочли, а именно: что женщинам мешают изучать науки определенные несовершенства. Теперь вы можете сделать собственные выводы, а именно: что те, у кого меньше всего несовершенств, скорее всего, обладают наибольшим здравым смыслом, и что, таким образом, здравомыслящая женщина имеет больше шансов стать образованной; и что образованная женщина никогда не могла бы стать таковой, не преодолев множество несовершенств, и это лучшее доказательство ее ума.

(50.) Очень трудно оставаться нейтральным, когда две женщины, которые обе являются нашими подругами, ссорятся по какой-либо причине, которая нас вовсе не касается; мы часто должны принять сторону одной или потерять обеих.

(51.) Есть женщины, которые любят свои деньги больше, чем своих друзей, а своих любовников — больше, чем свои деньги.

(52.) Мы поражаемся, наблюдая у некоторых женщин страсти более сильные и неистовые, чем их любовь к мужчинам, я имею в виду честолюбие и азартные игры. Такие женщины делают мужчин целомудренными и не имеют от своего пола ничего, кроме одежды.

(53.) Женщины впадают в крайности; они либо лучше, либо хуже мужчин.

(54.) У большинства женщин почти нет принципов; ими руководят страсти, и они формируют свою мораль и манеры по тем, кого любят.

(55.) Женщины превосходят большинство мужчин в любви; но мужчины выше их в дружбе. Мужчины — причина того, что женщины не любят друг друга.

(56.) Есть некоторая опасность в том, чтобы высмеивать людей. Лиза, которая уже не первой молодости, пытаясь выставить молодую женщину смешной, изменилась настолько, что стала пугающей. Она делала столько гримас и корчила столько рож, подражая ей, и теперь стала такой уродливой, что та, кого она передразнивала, не могла бы иметь лучшего фона.

(57.) В городе многие глупцы и дуры имеют репутацию умных людей; при дворе многие очень умные люди считаются тупицами; и красивая женщина, обладающая некоторым умом, едва ли избежит того, чтобы другие женщины не назвали ее «глупой».

(58.) Мужчина хранит чужую тайну лучше, чем свою собственную; женщина, напротив, хранит свои секреты лучше, чем чужие.

(59.) Нет такой любви, какой бы неистовой она ни была в сердце молодой женщины, чтобы в нем не осталось места для интереса и честолюбия.

(60.) Наступает время, когда богатейшие женщины должны выходить замуж; они редко упускают первую возможность, не раскаиваясь в этом долгие дни; кажется, что репутация их богатства уменьшается в той же пропорции, что и их красота. Напротив, все благоприятствует молодым девушкам, даже мнение мужчин, ибо они приписывают им все достоинства, чтобы сделать их еще более желанными.

(61.) Скольким девушкам великая красота не принесла никакой иной пользы, кроме как заставила их ожидать большого состояния!

(62.) Красивые девушки склонны мстить любовникам, с которыми они дурно обошлись, отдавая свою руку уродливым, старым или недостойным мужьям.

(63.) Большинство женщин судят о достоинствах и внешности мужчины по тому впечатлению, которое он на них производит, и очень редко признают наличие этих качеств у человека, который к ним безразличен.

(64.) Человеку, который хочет знать, изменилась ли его внешность и не начинает ли он стареть, достаточно лишь заглянуть в глаза любой красавице, к которой он обращается, и прислушаться к тону ее голоса, когда она с ним беседует, и тогда он узнает то, что боится узнать. Но это будет для него суровым уроком!

(65.) Женщина, которая постоянно смотрит на одного и того же человека или которая вечно избегает смотреть на него, заставляет нас сделать лишь один и тот же вывод о ней.

(66.) Женщины не затрудняют себя тем, чтобы выразить то, чего не чувствуют; но мужчины еще меньше затрудняют себя тем, чтобы выразить то, что они чувствуют на самом деле.

(67.) Иногда случается, что женщина скрывает от мужчины любовь, которую к нему испытывает, в то время как он лишь притворяется, что испытывает страсть, которой нет.

(68.) Предположим, мужчина равнодушен, но намерен признаться женщине в страсти, которой не испытывает; можно усомниться, не легче ли ему обмануть женщину, которая его любит, чем ту, к которой он равнодушен.

(69.) Мужчина может обмануть женщину притворной склонностью, но тогда у него не должно быть настоящей склонности к другой.

(70.) Мужчина бушует и бранит женщину, которая больше не заботится о нем, но он находит утешение; женщина не так криклива, когда ее бросают, но она остается безутешной гораздо дольше.

(71.) Праздность у женщин лечится либо тщеславием, либо любовью; хотя у живых женщин это предвестие любви.

(72.) Несомненно, что женщина, пишущая письма, полные страсти, взволнована, хотя не так уж верно, что она влюблена. Глубокая и нежная страсть скорее склонна к унынию и молчанию; и величайший и самый волнующий интерес, который может испытывать женщина, чье сердце больше не свободно, состоит не столько в том, чтобы убедить своего любовника в собственной привязанности, сколько в том, чтобы удостовериться в его любви к ней.

(73.) Глицера не любит свой пол; она ненавидит их разговоры и визиты; она отдает приказы не принимать их, а часто и своих друзей-мужчин, которых у нее немного, с которыми она обращается очень резко, держит в рамках и которым никогда не позволяет переступать границы дружбы. Она рассеянна, когда они присутствуют, отвечает им односложно и, кажется, ищет любой возможности избавиться от них; она живет одна и ведет очень уединенную жизнь в своем доме; ее ворота охраняются лучше, а комнаты более недоступны, чем у Монторона или д’Эмери.

Только Коринну ждут и принимают в любое время, обнимают несколько раз, ласкают и обращаются к ней с придыханием, хотя они одни в маленькой комнате; все, что она говорит, внимательно выслушивается; Коринне изливают жалобы на другого человека; ей рассказывают все, хотя для нее нет ничего нового, ибо она обладает доверием и того другого человека. Глицеру видят с другой дамой и двумя джентльменами на балу, в театре, в общественных садах, на дороге в Венуз, где люди едят фрукты в начале сезона; иногда одну в паланкине по пути в большой пригород, где у нее великолепный фруктовый сад, или же у дверей Канидии, которая обладает столькими редкими секретами, обещает вторых мужей молодым женам, а также говорит им, когда и при каких обстоятельствах они их получат. Глицера обычно появляется в низкой и непритязательной прическе, в простом утреннем платье, без корсета и в туфлях; она очаровательна в этом наряде, и ей не хватает только немного румян. Люди, тем не менее, замечают, что она носит великолепную брошь, которую старается скрыть от глаз мужа. Она льстит ему и ласкает его, и каждый день придумывает для него новые милые имена; у «дорогого мужа» и его жены только одна спальня, и они не стали бы спать ни в какой другой комнате. Утро она проводит за туалетом и написанием срочных писем; входит слуга и говорит с ней наедине; это Парменион, ее любимец, которого она поддерживает вопреки неприязни своего господина и ревности его товарищей-слуг. Кто, в самом деле, передаст сообщение или принесет ответ лучше, чем Парменион? Кто меньше говорит о том, о чем не следует упоминать? Кто открывает частную дверь с меньшим шумом? Кто более искусный проводник по черной лестнице? Или более ловко выведет человека обратно тем же путем?

(74.) Я не могу понять, как муж, который потакает своим причудам и своему нраву, который, вместо того чтобы скрывать свои дурные качества, показывает, напротив, только худшие, который скуп, неряшлив в одежде, резок в ответах, невежлив, скучен и молчалив, может рассчитывать успешно защитить сердце молодой жены от нападок галантного кавалера, который берет свое одеждой, великолепием, любезностью, вежливостью, услужливостью, подарками и лестью.

(75.) У мужа редко бывает соперник, которого он не создал бы сам и которого он не представил бы своей жене в то или иное время; он всегда хвалит его перед ней за его прекрасные зубы и красивое лицо; он поощряет его любезности и позволяет ему посещать свой дом; и после продуктов собственного поместья он не ценит ничего больше, чем дичь и трюфели, которые присылает ему его друг. Он дает ужин и говорит своим гостям: «Позвольте порекомендовать вам это; прислано Леандром и не стоит мне ничего, кроме благодарности».

(76.) Одна жена, кажется, уничтожила или похоронила своего мужа, ибо о нем даже не упоминают в этом мире; сомневаются, жив ли такой человек или мертв. В его семье его единственная польза — быть образцом робкого молчания и безоговорочного подчинения. Он не имеет никакого отношения к совместному владению или поселению; если бы не это и не то, что он не рожает, можно было бы почти принять его за жену, а ее — за мужа. Они месяцами живут в доме вместе, не рискуя встретиться друг с другом; в действительности они лишь соседи. Хозяин дома платит повару и его помощникам, но ужин всегда подается в покои моей госпожи. Часто у них нет ничего общего: ни постели, ни стола, ни даже одной фамилии; они живут на греческий или римский манер; она сохраняет свое имя, а он — свое; и только спустя некоторое время, когда человек посвящается в городские сплетни, он наконец узнает, что господин Б... и мадам Л... являются мужем и женой уже двадцать лет.

(77.) Другая жена, которая не доставляет мужу никаких беспокойств своим беспорядочным поведением, восполняет это тем, что изводит его своим высоким происхождением, своими связями, приданым, которое она ему принесла, своей чарующей красотой, своими достоинствами и тем, что некоторые люди называют «ее добродетелью».

(78.) Мало найдется жен столь совершенных, чтобы не давать своим мужьям по крайней мере раз в день веской причины пожалеть о том, что они когда-либо женились, или, по крайней мере, позавидовать тем, кто не женат.

(79.) Немое и оцепенелое горе вышло из моды; женщины плачут, болтливы и так озабочены смертью своих мужей, что не забывают смаковать каждую деталь.

(80.) Неужели мужу невозможно открыть искусство заставить свою жену полюбить его?

(81.) Бесчувственная женщина — это та, которая еще не встретила человека, которого ей суждено полюбить. В Смирне жила очень красивая молодая леди по имени Эмира, более известная во всем городе своим строгим поведением, нежели красотой, и прежде всего — безразличием, которое она проявляла ко всем мужчинам, на которых, как она говорила, она смотрела без всякой опасности и без больших эмоций, чем в компании своих подруг и братьев. Она не могла поверить и в тысячную долю всех глупостей, приписываемых любви во все времена; и те, которые она видела сама, казались ей необъяснимыми. Дружба была единственным чувством, которое она знала, и ее первый опыт был связан с юной и очаровательной девушкой, которая так ей понравилась, что она думала лишь о том, как продолжить это, никогда не воображая, что какая-либо другая склонность может когда-либо ослабить то чувство уважения и доверия, в котором она теперь ликовала. Все ее разговоры были об Евфросинии, ибо это было имя ее верной подруги, и весь город говорил только о ней и Евфросинии; их дружба стала пословицей. У Эмиры было два брата, оба молодые и такие красивые, что все дамы города были влюблены в них, в то время как она сама любила их как истинная сестра. Один из жрецов Юпитера, который бывал в доме ее отца, влюбился в нее и осмелился признаться в своей страсти, но был отвергнут с презрением. Человек определенного возраста, который, полагаясь на свое благородное происхождение и большие поместья, имел такую же уверенность, получил такой же отпор. Она, однако, хвасталась этим; и даже в компании своих братьев, жреца и старого дворянина заявляла, что бесчувственна к любви. Казалось, Небеса приберегли для нее более суровые испытания; однако они не имели иного эффекта, кроме как сделать ее более тщеславной и укрепить ее репутацию девы, превосходящей любовь. Из трех любовников, пораженных ее чарами по очереди, и чьих чувств она не боялась, первый в порыве страсти заколол себя у ее ног; второй, отчаявшись когда-либо преуспеть в своем ухаживании, отправился искать смерти на войнах на Крите; а третий закончил свои дни в тоске и проводил ночи без сна. Человек, который должен был отомстить за них, еще не появился. Пожилой дворянин, который не был удачлив в своем ухаживании, излечился от любви, размышляя о своем возрасте и характере молодой леди, которой он оказывал знаки внимания; однако он хотел навещать ее иногда и получил на то ее разрешение. Однажды он представил ей своего юного сына, который сочетал в себе очаровательное лицо и манеры, полные достоинства. Эмира посмотрела на него с некоторым интересом; но так как он оставался молчаливым в присутствии отца, она подумала, что ему не хватает ума, и могла бы пожелать ему большего. Она видела его потом наедине и беседовала достаточно долго и умно; но так как он не смотрел на нее много и еще меньше говорил о ней и ее красоте, она была удивлена и несколько возмущена тем, что такой красивый и умный молодой человек может быть лишен галантности. Она говорила о нем своей подруге, которая выразила желание увидеть его. Он же смотрел только на Евфросинию и хвалил ее красоту. При этом бесчувственная Эмира стала ревновать; она поняла, что Ктесифон говорит то, что чувствует на самом деле, и что он способен не только на галантность, но даже на нежность. С того времени она охладела к своей подруге; однако она хотела увидеть пару вместе еще раз, чтобы окончательно убедиться, что ее подозрения обоснованы. Вторая встреча показала ей больше, чем она боялась увидеть, и превратила ее подозрения в уверенность. Теперь она избегала Евфросинии; она больше не видела в ней тех достоинств, которые очаровывали ее раньше; она потеряла всякое удовольствие от общения с ней; она больше не любила ее; и эта перемена дала ей понять, что любовь изгнала дружбу из ее сердца. Ктесифон и Евфросиния виделись каждый день, любили друг друга, договорились пожениться и, наконец, поженились. Новость распространилась по городу, и о ней говорили тем больше, что не часто случается, чтобы два человека, которые любят друг друга, поженились. Эмира услышала об этом и пришла в отчаяние; теперь она почувствовала всю силу любви; она снова посещала Евфросинию только ради удовольствия снова увидеть Ктесифона; но этот молодой муж все еще оставался любовником и в своей новой жене находил все прелести любовницы; он смотрел на Эмиру лишь как на подругу той, кто была ему дорога. Эта несчастная девушка больше не могла найти покоя и отказывалась принимать пищу; она слабела все больше и больше, и наконец ее рассудок помутился; она принимала своего брата за Ктесифона и говорила с ним как с любовником; она спохватывалась и краснела за свою ошибку, но вскоре впадала в большие ошибки, за которые не краснела, ибо больше не осознавала их. Теперь она боится мужчин, но уже слишком поздно; это причина ее безумия. У нее бывают просветления, но они для нее самые болезненные. Молодежь Смирны, которая видела ее прежде такой гордой и такой лишенной чувств, теперь думает, что боги наказали ее слишком сурово.

IV. О ЧУВСТВАХ.

(1.) Чистая дружба — это то, что люди низкого интеллекта никогда не смогут вкусить.

(2.) Дружба может существовать между лицами разного пола без каких-либо грубых или чувственных ощущений; однако женщина всегда смотрит на мужчину как на мужчину, и так же мужчина будет смотреть на женщину как на женщину. Такая связь — не любовь и не чистая дружба, а нечто из ряда вон выходящее.

(3.) Любовь возникает внезапно, без всякого предупреждения, в силу естественной склонности или слабости; один взгляд красавицы пронзает нас, определяет нас. Дружба, напротив, формируется постепенно, со временем, через близость и долгое знакомство. Сколько ума, доброты сердца и привязанности; сколько добрых услуг и любезностей требуется между друзьями, чтобы совершить за несколько лет то, что милое лицо или изящная рука делают за минуту.

(4.) Время, которое укрепляет дружбу, ослабляет любовь.

(5.) Пока длится любовь, она питается сама собой, и иногда теми самыми средствами, которые, казалось бы, скорее должны ее погасить, такими как каприз, строгость, отсутствие, ревность. Дружба, напротив, нуждается во всякой поддержке и умирает от недостатка внимания, доверия и доброты.

(6.) Не так трудно встретить чрезмерную любовь, как совершенную дружбу.

(7.) Любовь и дружба исключают друг друга.

(8.) Человек, который страстно влюблен, пренебрегает дружбой, а тот, чьи чувства всецело отданы дружбе, не имеет ничего для любви.

(9.) Любовь начинается с любви; и самая горячая дружба не может превратиться даже в самую холодную любовь.

(10.) Ничто так не похоже на самую пламенную дружбу, как те знакомства, которые мы поддерживаем ради нашей любви.

(11.) Мы никогда не любим всем сердцем и всей душой более одного раза, и это первый раз, когда мы любим. Последующие склонности менее инстинктивны.

(12.) Внезапная любовь дольше всего лечится.

(13.) Любовь, медленная и постепенная в своем росте, слишком похожа на дружбу, чтобы когда-либо стать неистовой страстью.

(14.) Человек, который любит так страстно, что хотел бы уметь любить еще тысячи раз больше, чем он это делает, уступает в любви лишь тому, кто любит более интенсивно, чем он мог бы пожелать.

(15.) Если бы я признал, что в порывах неистовой страсти можно любить другого человека больше, чем самого себя, кого бы я порадовал больше — тех, кто любит, или тех, кого любят?

(16.) Мужчины нередко склонны влюбляться, но не могут преуспеть в своем желании; они ищут любой возможности быть побежденными, но не находят ее, и, если можно так выразиться, вынуждены оставаться на свободе.

(17.) Те, кто любит слишком неистово вначале, вскоре индивидуально способствуют тому, что они любят друг друга меньше, и, наконец, тому, что они больше не любят друг друга. Не так легко решить, кто больше виноват в этом разрыве, мужчина или женщина. Женщины обвиняют мужчин в непостоянстве, а мужчины парируют, что женщины ветрены.

(18.) Как бы мы ни были придирчивы в любви, мы прощаем в любви больше ошибок, чем в дружбе.

(19.) Это сладкая месть для человека, который страстно любит, сделать неблагодарную любовницу еще более таковой своими собственными действиями.

(20.) Печальное обстоятельство — любить, когда у нас нет состояния, достаточно большого, чтобы сделать тех, кого мы любим, настолько счастливыми, чтобы им больше нечего было желать.

(21.) Если женщина, в которую мы были неистово влюблены и которая не ответила на нашу страсть, впоследствии оказывает нам какие-то важные услуги, она едва ли встретит что-либо, кроме неблагодарности.

(22.) Живая благодарность означает большое уважение и привязанность к человеку, который нас чем-то обязал.

(23.) Находиться в компании тех, кого мы любим, удовлетворяет нас; не имеет значения, мечтаем ли мы о них, говорим или не говорим с ними, думаем о них или думаем о безразличных вещах, пока мы рядом с ними.

(24.) Ненависть ближе к дружбе, чем антипатия.

(25.) Кажется, что антипатия чаще превращается в любовь, чем в дружбу.

(26.) Мы доверяем наш секрет другу, но в любви он вырывается у нас.

Можно пользоваться доверием некоторых людей, но не их привязанностью; тот, кто обладает ими, не нуждается в доверии, в уверенности; все открыто для него.

(27.) В дружбе мы видим только те недостатки, которые могут быть вредны для наших друзей; в тех, кого мы любим, мы не замечаем никаких недостатков, кроме тех, от которых страдаем сами.

(28.) Первая размолвка в любви, как и первая ошибка в дружбе, — единственная, которую мы способны использовать с пользой.

(29.) Мне кажется, что если несправедливое, эксцентричное и беспочвенное подозрение называют ревностью, то та другая ревность, которая справедлива, естественна, основана на разуме и опыте, заслуживает другого названия.

Наша естественная склонность играет немалую роль в ревности, которая не всегда проистекает из великой страсти. И все же парадокс, если неистовая любовь не является эзотерической.

Наша идиосинкразия часто не причиняет страданий никому, кроме нас самих; но в ревности мы страдаем сами и причиняем боль другим.

Те женщины, которые не уважают ни одно из наших чувств и дают нам так много поводов для ревности, не были бы достойны нашей ревности, если бы мы руководствовались скорее их чувствами и поведением, чем нашими привязанностями.

(30.) Охлаждение в дружбе и ослабление ее уз происходят не без причины; в любви почти нет другой причины для того, чтобы перестать любить, кроме как от того, что любили чрезмерно.

(31.) Мы не более властны любить всегда, чем не любить вовсе.

(32.) Любовь получает смертельную рану от отвращения, а забвение хоронит ее.

(33.) Мы замечаем, когда любовь начинается и когда она идет на спад, по нашей растерянности, когда мы одни.

(34.) Перестать любить — явное доказательство того, что силы человека ограничены, как и его привязанности.

Любить — слабость; иногда другая слабость — пытаться вылечиться от этого.

Мы излечиваемся так же, как нас утешают, ибо мы не можем всегда плакать или любить всем сердцем.

(35.) В сердце должны быть неисчерпаемые источники горя для определенных потерь. Редко бывает, чтобы мы преодолевали великое горе своей добродетелью или силой духа; мы горько плачем и глубоко тронуты, но впоследствии мы либо так слабы, либо так ветрены, что утешаемся.

(36.) Когда любят некрасивую женщину, это наверняка очень страстно; ибо либо ее влияние на любовника непреодолимо, либо она обладает какими-то тайными и более неотразимыми чарами, чем чары красоты.

(37.) Долгое время визиты между любовниками и признания в любви поддерживаются по привычке, после того как их поведение ясно доказало, что любви больше не существует.

(38.) Пытаться забыть кого-либо — верный способ ни о чем другом не думать. Любовь имеет общее с угрызениями совести то, что она становится острее от размышлений и мыслей, которые одолевают нас, чтобы освободиться. Если бы мы могли это сделать, единственным способом погасить нашу страсть было бы никогда не думать о ней.

(39.) Мы хотели бы, чтобы те, кого мы любим, получали все свое счастье, или, если это невозможно, все свое несчастье из наших рук.

(40.) Оплакивать потерю человека, которого мы любим, — счастье по сравнению с необходимостью жить с тем, кого мы ненавидим.

(41.) Как бы мы ни были бескорыстны по отношению к тем, кого любим, мы должны иногда сдерживать себя ради них и иметь великодушие принимать подарки.

Человек может свободно принять подарок, если он чувствует такое же удовольствие от его получения, какое его друг чувствовал, даря его ему.

(42.) Давать — значит действовать; мы не испытываем никаких страданий от нашей щедрости, ни от уступчивости просьбам или нужде просителей.

(43.) Если когда-либо мы были щедры к тем, кого любили, что бы ни случилось потом, нет повода думать о том, что мы дали.

(44.) На латыни было сказано, что ненавидеть стоит меньше, чем любить; или, другими словами, что дружба дороже ненависти. Правда, нам не нужно быть щедрыми по отношению к нашим врагам; но разве месть ничего не стоит? Или, если так приятно и естественно вредить тем, кого мы ненавидим, разве менее приятно делать добро тем, кого мы любим? Не было бы для нас неприятно и больно не делать этого?

(45.) Есть удовольствие во встрече взглядом с человеком, которого мы недавно чем-то обязали.

(46.) Я не знаю, не меняет ли свое название благодеяние, оказанное неблагодарному человеку, а значит, человеку, недостойному его, и заслуживает ли оно какой-либо благодарности.

(47.) Щедрость заключается не столько в том, чтобы давать много, сколько в том, чтобы давать вовремя.

(48.) Если верно, что, проявляя жалость и сострадание, мы думаем о себе, потому что боимся однажды оказаться в тех же обстоятельствах, что и те несчастные люди, которым мы сочувствуем, почему же мы так скупо помогаем им в их бедственном положении?

Лучше подвергнуть себя неблагодарности, чем пренебречь своим долгом перед нуждающимися.

(49.) Опыт доказывает нам, что если мы изнеженны и снисходительны к себе, а черствы к другим, мы проявляем лишь один и тот же порок.

(50.) Трудящийся, работающий человек, который не знает жалости к себе, снисходителен к другим только из избытка разума.

(51.) Хотя бремя содержания бедного человека может быть для нас очень обременительным, перемена судьбы, которая делает его больше не нашим иждивенцем, не доставляет нам большого удовольствия, точно так же, как наша радость по поводу повышения друга несколько омрачается небольшой обидой, которую мы питаем к нему за то, что он стал нашим начальником или равным. Таким образом, мы плохо ладим с самими собой, ибо мы хотели бы, чтобы другие зависели от нас, но это не должно нам ничего стоить; и мы хотели бы видеть наших друзей процветающими, но когда к ним приходит удача, первое, что мы делаем, — не всегда радуемся этому.

(52.) Люди посылают вам приглашения, просят прийти к ним в дом, предлагают вам даже стол и кров, более того, само свое состояние и свои услуги; все это ничего им не стоит; но будут ли они верны своему слову?

(53.) Одного верного друга достаточно для человека, и он очень счастлив, если встретит такого; однако он не может иметь слишком много друзей, которые могут быть полезны другим.

(54.) Когда мы сделали все, что могли, для определенных людей, чтобы приобрести их дружбу, и обнаружили, что потерпели неудачу, у нас остается еще один ресурс, а именно — больше ничего не делать.

(55.) Жить с нашими врагами так, как если бы они однажды могли стать нашими друзьями, и жить с нашими друзьями так, как если бы они когда-нибудь могли стать нашими врагами, одинаково противоречит самой природе ненависти, а также правилам дружбы. Это может быть политическая максима, но это, безусловно, не моральная.

(56.) Мы не должны делать своими врагами тех людей, которые могли бы стать нашими друзьями, если бы мы только знали их лучше. Мы должны выбирать друзей с таким высоким и благородным характером, чтобы даже после того, как они перестали быть нашими друзьями, они не злоупотребляли нашим доверием и не заставляли нас бояться их как наших врагов.

(57.) Приятно навещать наших друзей, потому что мы любим и уважаем их; пытка — часто посещать их, потому что они нам нужны; тогда мы становимся просителями.

(58.) Мы должны стараться завоевать привязанность тех, кому мы хотим сделать добро, а не тех, кто мог бы сделать добро нам.

(59.) Мы не используем те же средства для улучшения своего положения, что и в погоне за легкомысленными и причудливыми вещами. Мы чувствуем своего рода свободу, действуя по своему усмотрению, и, напротив, своего рода рабство, трудясь ради получения места. Естественно желать его страстно и прилагать мало усилий, чтобы получить его, ибо мы думаем, что заслуживаем его, не добиваясь его.

(60.) Тот, кто умеет ждать того, чего желает, не чувствует себя очень отчаянным, если терпит неудачу в его получении; и тот, напротив, кто очень нетерпелив в приобретении определенной вещи, прилагает столько усилий, что даже когда он преуспевает, он не считает себя достаточно вознагражденным.

(61.) Есть люди, которые так страстно и так пылко желают чего-то, что из страха потерять это они не оставляют ничего не сделанным, чтобы заставить себя потерять это.

(62.) Те вещи, которых мы желаем больше всего, никогда не случаются вовсе или не случаются в нужное время и при тех обстоятельствах, когда они доставили бы нам величайшее удовольствие.

(63.) Мы должны смеяться, прежде чем станем счастливыми, иначе мы можем умереть, так ни разу и не посмеявшись.

(64.) Жизнь коротка, если говорят, что мы живем, только когда наслаждаемся; и если бы мы просто подсчитали часы, которые провели приятно, большое количество лет едва ли составило бы жизнь в несколько месяцев.

(65.) Как трудно быть довольным кем-либо!

(66.) Мы воображаем, что было бы невозможно предотвратить наше чувство некоторого удовольствия, если бы мы присутствовали при смерти злого человека, ибо тогда мы могли бы пожать плоды нашей ненависти и получить от него все, что когда-либо могли надеяться получить, а именно — восторг, который вызывает его смерть. Но когда наконец этот человек действительно умирает, и в то время, когда наш интерес не позволяет нам радоваться, он умирает либо слишком рано, либо слишком поздно для нас.

(67.) Гордому человеку трудно когда-либо простить того, кто нашел его виноватым и у кого есть веские основания жаловаться на него; его гордость не утихает, пока он не вернет утраченные преимущества и не поставит другого человека в неловкое положение.

(68.) Как наша привязанность возрастает к тем, кому мы хотим помочь, так мы неистово ненавидим тех, кого сильно обидели.

(69.) Так же трудно сначала подавить негодование от причиненной нам обиды, как и сохранить его спустя много лет.

(70.) Именно слабость заставляет нас ненавидеть врага и искать мести, и именно праздность успокаивает нас и заставляет пренебречь ею.

(71.) Столь же от праздности, как и от слабости, мы позволяем собой управлять.

Никто не должен думать о том, чтобы управлять другим человеком сразу, без каких-либо прелюдий, в каком-то важном деле, которое может иметь большое значение для него и его семьи; такой человек сразу осознал бы власть и влияние, которые намереваются получить над ним, и сбросил бы иго из стыда или непоследовательности. Его следует испытать сначала на пустяках, и тогда успех обеспечен при попытке совершить нечто большее. Некоторые люди, которые поначалу едва решались заставить человека уехать в деревню или позволить ему вернуться в город, в конце концов получили такое влияние над ним, что он составил завещание, как они ему сказали, и оставил своему собственному сыну только то, что был обязан оставить.

Чтобы управлять человеком в течение любого времени и полностью, необходима легкая рука, чтобы он чувствовал свою зависимость как можно меньше.

Некоторые люди позволяют собой управлять до определенного момента, но после этого они неуступчивы и неуправляемы; внезапно всякое влияние на их чувства и ум теряется, и ни грубые, ни мягкие средства, ни сила, ни обращение не могут их сломить: с той лишь разницей, что одни действуют так, движимые рассуждением и убедительными доказательствами, а другие — по склонности и складу характера.

Есть люди, которые закрывают уши на разум и добрые советы и намеренно поступают неправильно из страха, что ими будут управлять.

Есть другие, которые позволяют своим друзьям управлять собой в пустяках, а затем берутся управлять ими в вещах весомых и важных.

Дранс хотел бы сойти за человека, который правит своим господином, хотя его господин и мир знают лучше. Для человека на службе постоянно говорить со своим работодателем, человеком высокого ранга, в неподходящее время и в неподходящих местах, постоянно шептаться или использовать определенные слова с таинственным намерением, громко смеяться в его присутствии, перебивать его, когда он говорит, вмешиваться, когда другие обращаются к нему, относиться с презрением к тем, кто приходит засвидетельствовать почтение его господину, или выражать нетерпение, пока они не уйдут, стоять рядом с ним в слишком непринужденной позе, опираться спиной о каминную полку, как это делает его господин, дергать его за сюртук, наступать ему на пятки, выказывать некую фамильярность и позволять себе такие вольности — признаки хвастуна, а не фаворита.

Умный человек ни позволяет собой управлять, ни пытается управлять другими; он хочет, чтобы правил только разум, и всегда.

Если бы у меня был друг, человек здравого смысла, я бы не возражал довериться ему и во всем, полностью и навсегда, быть под его началом. Я был бы тогда уверен, что поступаю правильно, не утруждая себя размышлениями об этом, наслаждаясь при этом всем спокойствием человека, движимого здравым смыслом.

(72.) Все страсти обманчивы; они скрываются как можно больше от других, а также и от самих себя. Не существует порока, который не притворялся бы более или менее похожим на какую-либо добродетель и который не пользовался бы этим предполагаемым сходством.

(73.) Мы открываем книгу благочестия, и она трогает нас; мы открываем книгу галантности, и она тоже впечатляет нас. Если можно так выразиться, только сердце примиряет вещи, столь противоположные друг другу, и допускает несовместимости.

(74.) Люди меньше стыдятся своих преступлений, чем своих слабостей и своего тщеславия. Тот же человек, который открыто несправедлив, жесток, коварен и клеветник, будет скрывать свою любовь или свое честолюбие только для того, чтобы скрыть это.

(75.) Редко случается, чтобы человек мог сказать, что он честолюбив, ибо если он был таковым однажды, он остается им; но наступает время, когда он признает, что был влюблен.

(76.) Люди начинают с любви и заканчивают честолюбием и редко бывают свободны от страсти, пока не умрут.

(77.) Нет ничего легче для страсти, чем преодолеть разум, но величайший триумф — победить собственные интересы человека.

(78.) Человек, который движим своими чувствами, более общителен и приятен в беседе, чем тот, кто движим своим интеллектом.

(79.) Есть определенные возвышенные чувства, определенные благородные и высокие действия, которыми мы обязаны скорее доброте нашего нрава, чем силе нашего ума.

(80.) Нет в мире излишества, столь похвального, как чрезмерная благодарность.

(81.) Человек должен быть полностью лишен интеллекта, если он не проявляет его, когда движим любовью, злобой или необходимостью.

(82.) Есть определенные места, которыми мы восхищаемся, другие, которые мы любим и где мы жаждем провести свои дни.

Кажется, что наш ум, наш нрав, страсти, вкус и чувства находятся под влиянием мест, где мы живем.

(83.) Доброжелательным людям следовало бы завидовать, если бы не было лучшего пути, открытого для нас, а именно — превзойти их; так мы можем приятно отомстить тем, кто нам не нравится.

(84.) Некоторые люди притворяются, что никогда не были влюблены и никогда не писали стихов; две слабости, в которых они не смеют признаться — одна сердца, другая ума.

(85.) В течение нашей жизни мы время от времени наслаждаемся некоторыми удовольствиями, столь заманчивыми, и имеем некоторые встречи столь нежного характера, что, хотя они запретны, вполне естественно желать, чтобы они были хотя бы дозволены. Ничто не может быть более восхитительным, если не считать того, чтобы отказаться от них ради добродетели.

V. ОБ ОБЩЕСТВЕ И О БЕСЕДЕ.

(1.) Человек должен быть очень инертным, чтобы совсем не иметь характера.

(2.) Глупец всегда утомителен, человек разумный чувствует, когда он нравится или когда он надоедает; он уходит в ту самую минуту, прежде чем можно было бы подумать, что он задержался слишком долго.

(3.) Озорные шутники — это своего рода насекомые, которые всем мешают и в изобилии водятся во всех странах. Настоящий остроумие редко встречается, и даже если оно врожденное, очень трудно поддерживать репутацию остроумного человека в течение долгого времени; ибо, как правило, тот, кто заставляет нас смеяться, не стоит высоко в нашем уважении.

(4.) Есть много непристойных умов, еще больше насмешливых и сатирических, но очень мало привередливых. Человек должен иметь хорошие манеры, быть очень вежливым и даже обладать большой долей оригинальности, чтобы быть способным шутить изящно и быть удачливым в своих замечаниях о пустяках; шутить таким образом и делать что-то из ничего — значит творить.

(5.) Если бы в обычной беседе мы уделяли большое внимание каждому скучному, тщеславному и ребяческому замечанию, нам было бы стыдно говорить или даже слушать, и мы, возможно, обрекли бы себя на вечное молчание, которое было бы более вредным для общества, чем пустая болтовня. Мы должны, следовательно, приспосабливаться ко всем интеллектам, терпеть как необходимое зло распространение ложных новостей, смутных размышлений о Правительстве или об интересах принцев, слушать изложение прекрасных чувств, которые всегда одни и те же, и даже позволять Аронтию изрекать мудрые сентенции, а Мелинде говорить о себе, своих нервах, своих головных болях и своем недостатке отдыха.

(6.) Мы встречаем людей, которые в своей беседе или в том небольшом общении, которое мы имеем с ними, вызывают у нас отвращение своими нелепыми выражениями, новизной и, если можно так выразиться, неуместностью фразеологии, которую они используют, а также связыванием вместе определенных слов, которые никогда не встречались вместе, кроме как в их устах, и никогда не предназначались их создателями иметь то значение, которое они им придают. В своей беседе они не следуют ни разуму, ни обычаю, а только своей собственной эксцентричности; и их желание всегда шутить, а возможно, и блистать, постепенно превращает ее в особый род диалекта, который в конце концов становится для них естественным; они сопровождают этот необычный язык аффектированной жестикуляцией и самодовольным произношением. Они все в высшей степени довольны собой и своим приятным остроумием, которого они, действительно, не совсем лишены; но мы жалеем их за то малое, что у них есть, и, что хуже, мы страдаем от этого.

(7.) Что вы говорите? Что? Я вас не понимаю. Будьте добры, повторите еще раз? Я понимаю вас еще меньше. О, я наконец догадываюсь, что вы имеете в виду; вы хотите сказать мне, Асис, что холодно! Почему вы так не говорите? Вы хотите дать мне знать, что идет дождь или снег; скажите сразу, что идет дождь или снег. Вы думаете, что я хорошо выгляжу, и хотите поздравить меня; скажите, что вы думаете, что я хорошо выгляжу. Но вы ответите, что это так просто и ясно, что любой мог бы это сказать. Что это значит, Асис? Разве так уж плохо быть понятным в речи и говорить так, как все? Есть одна вещь, Асис, которой вам и таким, как вы, кто изрекает высокопарную чепуху, очень не хватает; вы не имеете об этом ни малейшего подозрения, и я знаю, что собираюсь удивить вас. Знаете ли вы, что это за вещь? Это остроумие. Но это еще не все. В вас слишком много чего-то другого, а именно мнения, что у вас больше интеллекта, чем у других людей; это причина всей вашей напыщенной чепухи, вашей смешанной фразеологии и всех этих громких слов без всякого смысла. В следующий раз, когда я увижу, что вы обращаетесь к кому-либо или входите в комнату, я дерну вас за фалды сюртука и прошепчу вам: «Не притворяйтесь остроумным; будьте естественны, это вам больше подходит; используйте, если можете, простой язык, такой, на котором говорят те люди, которых вы считаете лишенными остроумия; тогда, возможно, мы подумаем, что у вас оно есть».

(8.) Кто из бывающих в обществе может избежать встречи с некими тщеславными, легкомысленными, фамильярными и самоуверенными людьми, которые монополизируют весь разговор и принуждают всех остальных слушать их? Их слышно еще в передней, и можно смело входить, не опасаясь прервать их; они продолжают свой рассказ, не обращая ни малейшего внимания на входящих и выходящих, или на ранг и положение своих слушателей; они заставляют замолчать того, кто начал рассказывать анекдот, чтобы самим поведать его на свой лад, который, разумеется, лучше; они слышали его от Заме, от Руччелаи или от Кончини, которых они не знают, с которыми никогда в жизни не говорили и к которым, если бы когда-нибудь обратились, то не иначе как «Ваше Превосходительство». Порой они подходят к человеку самого высокого ранга из присутствующих и шепчут ему на ухо некое обстоятельство, которое не знает никто другой и которое они ни за что на свете не открыли бы остальным; они скрывают некоторые имена, чтобы замаскировать рассказываемый анекдот и не дать обнаружить реальных лиц; вы просите их назвать эти имена, вы тщетно настаиваете. Есть вещи, которые они не должны рассказывать, и люди, которых они не могут назвать; они дали честное слово этого не делать; это тайна, загадка величайшей важности; более того, вы просите о невозможном. Вы могли бы пожелать узнать от них что-то, но они не знают ни фактов, ни лиц.

(9.) Арриас прочел и видел все, по крайней мере, он хочет, чтобы вы так думали; он человек универсальных знаний, или притворяется таковым, и скорее солжет, чем промолчит или покажет, что чего-то не знает. Кто-то за обедом в доме знатного человека говорит о северном дворе; он перебивает и не дает ему рассказать то, что тот знает; он расхаживает взад-вперед по той далекой стране, словно уроженец ее; он рассуждает о нравах ее двора, о местных женщинах, о законах и обычаях края; он рассказывает множество маленьких историй, которые там произошли, считает их весьма занимательными и первым громко смеется над ними. Кто-то осмеливается противоречить ему и ясно доказывает, что сказанное им неправда. Арриас не смущается; напротив, он сердится на прерывание и восклицает: «Я утверждаю и рассказываю только то, что знаю из превосходного источника; я слышал это от Сетона, французского посла при том дворе, который всего несколько дней назад вернулся в Париж и является моим близким другом; я задал ему несколько вопросов, и он ответил на все, ничего не скрывая». Он продолжает свой рассказ с большей уверенностью, чем начал, пока кто-то из присутствующих не сообщает ему, что джентльмен, которому он противоречил, и есть сам Сетон, только что прибывший из своего посольства.

(10.) В разговоре существует золотая середина между некой застенчивостью или своего рода рассеянностью, которая заставляет нас уклоняться от обсуждаемой темы, вынуждая задавать неуместные вопросы или давать глупые ответы, и между чрезмерным вниманием к каждому сказанному слову, чтобы развить его, пошутить над ним, обнаружить в нем некую скрытую от всех тайну, найти в нем нечто проницательное и тонкое, лишь бы показать, как мы умны.

(11.) Тот, кто влюблен в себя и вполне убежден в своем большом уме, лишь показывает, что обладает весьма малым интеллектом или вовсе им не наделен. Для человека несчастье слушать разговор такой особы. Сколько вычурных фраз ему приходится терпеть! Сколько тех причудливых слов, которые появляются внезапно, живут недолго, а затем о них больше никогда не слышат! Если такой человек рассказывает какое-то пустяковое событие, то не столько чтобы сообщить что-то слушателям, сколько ради чести рассказать это и рассказать умно. Он раздувает его, пока оно не превращается в роман; он заставляет людей, связанных с ним, думать так же, как он; он вкладывает в их уста свои собственные банальные выражения и делает их, подобно себе, очень болтливыми; затем он впадает в некие отступления, которые могут сойти за эпизоды, из-за чего рассказчик и слушатели забывают, о чем вообще была история. Трудно сказать, что могло бы с ними стать, если бы кто-то удачно не вошел, чтобы прервать компанию и положить конец повествованию.

(12.) Теодекта слышно еще в передней; чем ближе он подходит, тем громче становится его голос; он входит, смеется, кричит, вопит; все затыкают уши; он — сущий громовержец, и его следует опасаться не меньше из-за того, что он говорит, чем из-за громкого тона, которым он это произносит. Он умолкает и становится менее шумным, лишь чтобы пробормотать какую-нибудь праздную болтовню и чепуху. Столь мало уважения он проявляет к времени, людям или приличиям, что оскорбляет каждого, не желая того; не успев сесть, он уже успел оскорбить всю компанию. Когда подают обед, он первым садится за стол, и всегда на почетное место; дамы сидят справа и слева от него, но он ест, пьет, говорит, шутит и перебивает всех одновременно; он не уважает никого, ни хозяина, ни гостей, и пользуется тем, как глупо они на него смотрят. Он или Евтидем здесь хозяин? Он берет на себя всю власть за обедом; и лучше уступить ему, чем ссориться с ним из-за этого. Ни еда, ни питье не улучшают его нрава. Если идет игра, и он выигрывает, он подшучивает над противником и оскорбляет его; смеющиеся на его стороне, и нет такой глупости, которую они бы ему не простили. Наконец, я оставляю его и ухожу, не в силах дольше терпеть Теодекту и тех, кто его терпит.

(13.) Троилус полезен тем, у кого слишком много богатства; он избавляет их от обременительного излишка и бережет их от хлопот по накоплению денег, составлению контрактов, запиранию сундуков, ношению ключей и страху быть ограбленными слугами. Он помогает им в удовольствиях, а впоследствии способен служить им в их страстях; за короткое время он регулирует и диктует их поведение; он — оракул дома, чьих решений ждут с тревогой, более того, их предвосхищают и угадывают; он приказывает наказать раба, и того секут; другого — освободить, и тот получает свободу. Если паразит не заставляет его смеяться, он, возможно, не нравится ему и поэтому должен быть изгнан. Хозяин дома может считать себя счастливчиком, если Троилус оставляет ему жену и детей. Если за столом он объявляет, что некое блюдо превосходно, хозяин и гости, которые не обратили на него особого внимания, находят его также превосходным и не могут им насытиться; если, напротив, он говорит о другом блюде, что оно безвкусно, те, кто только начал им наслаждаться, не смеют проглотить кусок, который у них во рту, а бросают его на пол; все глаза устремлены на него, и каждый наблюдает за его взглядом и выражением лица, прежде чем высказать мнение о вине или блюдах перед ними. Не ищите его нигде, кроме дома богатого человека, чьим советником он является; там он ест, спит, переваривает пищу, ссорится со слугой, дает аудиенцию тем, кого нанимает, и откладывает выплаты кредиторам; он устанавливает законы в гостиной и принимает там лесть и почести от тех лиц, которые, будучи хитрее остальных, лишь хотят снискать расположение хозяина через заступничество Троилуса. Если входит кто-то, кому не повезло иметь лицо, которое Троилусу не нравится, он хмурится и отворачивается; если незнакомец обращается к нему, он сидит неподвижно, а если тот садится рядом, он покидает свое место; если он говорит с ним, он не отвечает, а если тот продолжает говорить, Троилус уходит в другую комнату; если незнакомец следует за ним, он направляется к лестнице и скорее будет карабкаться с этажа на этаж или выбросится из окна, чем встретится с человеком, чье лицо и голос ему неприятны. И то и другое очень привлекательно в Троилусе, и он хорошо этим воспользовался, чтобы втереться в доверие или преодолеть трудности. Наконец, он считает все недостойным своего внимания и пренебрегает тем, чтобы удерживать свое положение или продолжать нравиться, упражняясь в тех талантах, которыми он впервые привлек к себе внимание. Это снисхождение, если иногда он оставляет свои раздумья и молчаливость, чтобы противоречить, и удостаивает раз в день показать свой ум, хотя бы только для того, чтобы критиковать. Не ждите, что он будет слушать то, что вы можете сказать, будет любезен или похвалит вас, ибо вы даже не уверены, позволит ли он вам одобрить его или позволит вам быть вежливым.

(14.) Не перебивайте незнакомца, которого случайно встретили в дилижансе, на приеме или на любой публичной выставке; и если вы послушаете его, пройдет немного времени, прежде чем вы узнаете, кто он такой; он назовет вам свое имя, место жительства, родную страну, стоимость своего имущества, свое положение, семью своего отца, своей матери, своих родственников, свои семейные связи и даже свой герб; ибо он скоро даст вам понять, что он благородного происхождения и что у него есть замок с прекрасной обстановкой, подобающая свита и карета.

(15.) Некоторые люди говорят на мгновение раньше, чем подумают; другие утомительно изучают все, что говорят, и в разговоре утомляют нас так же мучительно, как были мучительны их умственные потуги; они словно состоят из фраз и вычурных выражений, в то время как их жесты столь же жеманны, как и их поведение. Они называют себя «пуристами» и не решаются произнести ни малейшего слова, не вошедшего в обиход, каким бы выразительным оно ни было. От них не исходит ничего стоящего запоминания, ничего спонтанного и непринужденного; они говорят правильно, но они очень утомительны.

(16.) Истинный дух разговора состоит скорее в том, чтобы раскрыть ум других, чем в том, чтобы показать много собственного; тот, кто уходит, довольный собой и своим собственным остроумием, также очень доволен вами. Большинство людей скорее хотят нравиться, чем восхищаться вами; они стремятся не столько быть наставленными и даже развлеченными, сколько быть восхваленными и обласканными; самое утонченное из удовольствий — это нравиться другому человеку.

(17.) В нашем разговоре и в наших сочинениях следует избегать чрезмерного воображения, так как оно часто порождает праздные и ребяческие идеи, не стремящиеся ни к совершенствованию нашего вкуса, ни к улучшению нашего поведения. Наши мысли должны исходить из здравого смысла и рассуждения и всегда быть результатом нашего суждения.

(18.) Печально, когда у людей нет ни достаточно ума, чтобы хорошо говорить, ни достаточно здравого смысла, чтобы держать язык за зубами; это корень всей дерзости.

(19.) Просто сказать, что некая вещь хороша или плоха, и изложить причины, почему это так, требует некоторого здравого смысла и способности к выражению, что не так легко найти. Гораздо более короткий путь — высказать свое мнение безапелляционно, что является убедительным доказательством того, что человек прав в своем утверждении, а именно, что вещь отвратительна или чудесна.

(20.) Нет ничего более неприятного для Небес и для людей, чем подтверждать все сказанное в разговоре, даже самые пустяковые темы, длинными и отвратительными клятвами. Если джентльмен просто говорит «Да» или «Нет», он заслуживает того, чтобы ему верили; его репутация клянется за него, придает вес его словам и внушает к нему полное доверие.

(21.) Тот, кто постоянно утверждает, что он человек чести и к тому же честный, что он никого не обижает, но желает, чтобы вред, который он причинил другим, пал на него самого, и выпаливает клятву, чтобы ему поверили, даже не знает, как подражать честному человеку.

Честный человек, при всей своей скромности, не может помешать людям говорить о нем то, что нечестный человек говорит о самом себе.

(22.) Клеон всегда говорит довольно грубо или неточно; он делает либо одно, либо другое; но он говорит, что не может с этим поделать и что это его естественная склонность — говорить именно то, что он думает.

(23.) Существуют такие вещи, как говорить хорошо, говорить легко, говорить правильно и говорить своевременно. Мы грешим против последнего способа речи, если упоминаем о роскошном угощении, на котором только что присутствовали, перед людьми, которым нечего было есть; если хвастаемся своим крепким здоровьем перед больными; если говорим о своих богатствах, своих доходах и своей прекрасной мебели человеку, у которого нет даже дохода или жилья; одним словом, если мы говорим о своем процветании перед людьми, которые несчастны; такой разговор слишком тяжел для них, и сравнение, которое они тогда проводят между своим положением и нашим, очень болезненно.

(24.) «Что касается вас, — говорит Евтифрон, — вы богаты или должны быть таковыми, ибо у вас годовой доход в десять тысяч ливров, все от земли. Я нахожу это великолепным! Очаровательно! И человек мог бы быть счастлив с гораздо меньшим». Человек, который говорит в такой манере, имеет пятьдесят тысяч ливров в год и думает, что у него нет и половины того, что он заслуживает. Он решает, что вы должны платить, оценивает, чего вы стоите, определяет, что вы должны тратить; и если бы он думал, что вы заслуживаете лучшей доли, и даже такой, к какой он сам стремится, он был бы уверен, что желает ее вам. Он не единственный человек, который делает такие жалкие оценки или такие отвратительные сравнения; мир полон Евтифронов.

(25.) Человек, склонный к обычной лести и привыкший к похвале и преувеличению, поздравляет

Теодема с проповедью, которую он не слышал и о которой никто еще не давал ему отчета. Он превозносит его гений, его манеру изложения и, прежде всего, его превосходную память, когда, по правде говоря, Теодем остановился посреди своей проповеди и забыл, что хотел сказать.

(26.) Некоторые резкие, беспокойные, самонадеянные люди, которые не заняты делом и у которых нет никаких дел, чтобы отвлечь их, отпустят вас из своего присутствия несколькими словами и думают только о том, чтобы избавиться от вас; вы все еще говорите с ними, а они уже ушли и исчезли. Они так же дерзки, как те люди, которые останавливают вас только для того, чтобы докучать вам; но первые, пожалуй, менее утомительны.

(27.) Говорить и оскорблять для некоторых людей — одно и то же; они язвительны и желчны; их слова пропитаны желчью и полынью; насмешки, а также дерзкие и оскорбительные замечания льются с их губ. Было бы лучше для них, если бы они родились немыми или глупыми; та малая живость и интеллект, которыми они обладают, вредят им больше, чем тупость другим; они не всегда довольствуются острыми ответами, они часто высокомерно нападают на присутствующих и портят репутацию отсутствующих; они бодаются во все стороны, как бараны, ибо бараны, конечно, должны использовать свои рога. Поэтому мы не надеемся нашим очерком о них изменить таких грубых, беспокойных и упрямых индивидов. Лучшее, что может сделать человек, — это дать деру, как только заметит их, даже не оглядываясь назад.

(28.) Есть люди такого склада или характера, что человек никогда не должен идти с ними на компромисс; на таких людей он должен жаловаться как можно меньше и ему даже не следует позволять побеждать их в спорах.

(29.) Когда два человека сильно поссорились, из которых один прав, а другой неправ, окружающие, из страха, что к ним обратятся, или из-за некой строптивости, которая всегда казалась мне неуместной, осуждают обоих. Это важный урок и веская и необходимая причина для того, чтобы уйти, даже когда видишь глупца совсем в другой стороне, дабы избежать участия в его позоре.

(30.) Я ненавижу человека, к которому не могу подойти или поздороваться, прежде чем он поклонится мне, не унижаясь в его глазах или не разделяя того высокого мнения, которое он имеет о себе. Монтень сказал бы: «Я хочу свободы действий: я буду любезен и приветлив по своему желанию, без страха и угрызений совести. Я не могу бороться со своей склонностью или идти против своего нрава, который побуждает меня обращаться к каждому, кого я встречаю. Если такой человек мне ровня и не враг, я предупреждаю его любезность; я спрашиваю его о настроении и здоровье, я предлагаю ему свои услуги без всякого торга и не всегда начеку, как говорят некоторые. Тот человек неприятен мне, кто своим знанием его привычек и поведения лишает меня такой свободы и независимости.

Как мне вспомнить, едва увидев его издалека, принять важный и серьезный вид и дать ему понять, что я считаю себя таким же хорошим, как он, и даже лучше? Чтобы сделать это, я должен вспомнить все свои хорошие качества и достоинства, а его плохие, чтобы сравнить их. Это слишком много хлопот для меня, и я совсем не способен проявить такое резкое и внезапное присутствие духа; даже если бы я преуспел вначале, я уверен, что уступил бы и потерял голову во второй раз, ибо я не могу сдерживать себя или принимать некую надменность ради кого бы то ни было».

(31.) Мы можем быть добродетельными, умными и воспитанными и все же быть невыносимыми. По нашим манерам, которые мы считаем не имеющими значения, мир часто формирует о нас хорошее или плохое мнение; небольшая забота о том, чтобы казаться любезными и вежливыми, предотвратит его осуждение нас. Самого малого достаточно, чтобы люди поверили, что мы горды, невежливы, надменны и нелюбезны; но, с другой стороны, нужно еще меньше, чтобы заставить их уважать нас.

(32.) Вежливость не всегда порождает доброту сердца, справедливость, любезность или благодарность, но она дает человеку, по крайней мере, видимость этого и заставляет его казаться внешне таким, каким он действительно должен быть.

Мы можем определить все основы вежливости, но мы не можем определить, как и где их следует использовать; они зависят от обычных привычек и обычаев, связаны со временем и местом и не одинаковы для обоих полов или для разных слоев жизни; один лишь интеллект не может этого обнаружить; вежливость приобретается и совершенствуется подражанием. Только некоторые люди естественно склонны быть вежливыми, как другие — в приобретении великих талантов и твердой добродетели. Вежливость, несомненно, способствует продвижению достоинств и делает их приятными; человек должен обладать очень выдающимися качествами, чтобы держаться, не будучи вежливым.

Сама суть вежливости, кажется, заключается в том, чтобы заботиться о том, чтобы своими словами и действиями мы заставляли других людей быть довольными нами, а также самими собой.

(33.) Оскорбление вежливости — расточать чрезмерную похвалу чьему-то пению или игре перед кем-то другим, кто пел или играл для вас, или хвалить другого поэта в присутствии тех, кто читал вам свои стихи.

(34.) Человек может давать приемы и пиры определенным лицам, может делать им подарки и позволять им наслаждаться, и он может делать это хорошо; но он сделает гораздо лучше, действуя в соответствии с их склонностями.

(35.) Более или менее грубо презирать без разбора все виды похвалы; мы должны гордиться той, которая исходит от честных людей, искренне хвалящих в нас то, что действительно достойно похвалы.

(36.) Умный человек, который от природы горд, ничуть не убавляет своей гордости и надменности из-за того, что он беден; напротив, если что-то и смягчит его и сделает более податливым и общительным, так это небольшое процветание.

(37.) Неспособность терпеть всех раздражительных людей, которыми переполнен мир, показывает, что у самого человека нет хорошего нрава: мелкая разменная монета так же необходима в делах, как и золотая.

(38.) Жить с людьми, которые ссорятся и чьи жалобы вы вынуждены слушать, — это все равно что быть в суде с утра до ночи, слушая тяжбы и иски.

(39.) Два человека всю жизнь были очень близки друг с другом; их доходы были общими, они жили вместе и никогда не упускали друг друга из виду. После восьмидесяти лет они решили, что пора расстаться и положить конец своей близости; у них оставался всего один день жизни, и они не осмелились попытаться провести его вместе: они поспешили расстаться до смерти, так как их любезность больше не могла продолжаться. Они были бы хорошими моделями, если бы не жили так долго, ибо, если бы они умерли на мгновение раньше, они все равно остались бы хорошими друзьями и оставили бы после себя редкий пример упорства в дружбе.

(40.) Семьи часто бывают встревожены недоверием, ревностью и антипатией, в то время как внешне они кажутся счастливыми, мирными и веселыми, и мы предполагаем, что они наслаждаются спокойствием, которого не существует; очень немногие могут выдержать проверку. Визит, который вы наносите, лишь прерывает семейную ссору, которая ждет только вашего ухода, чтобы вспыхнуть с новой силой.

(41.) Во всех обществах здравый смысл всегда уступает первым. Самые разумные люди часто поддаются влиянию самого глупого и эксцентричного персонажа; они изучают его слабости, его нрав, его причуды и мирятся с ними; они избегают перечить ему, и каждый уступает ему; когда его лицо выдает, что он весел, его хвалят; они благодарны ему за то, что он не всегда невыносим; его боятся, с ним считаются, ему подчиняются, а иногда и любят.

(42.) Никто, кроме тех, у кого были пожилые родственники, или тех, у кого они есть до сих пор и чьими наследниками они могут стать, не может сказать, что им приходилось или приходится терпеть.

(43.) Клеант — очень достойный человек; он взял в жены женщину, которая является самым лучшим и самым разумным человеком в мире; оба, по-своему, — душа и сердце компании, в которой они находятся; более прямого и более вежливого поведения, чем у них, нигде не встретить. Они расстаются завтра, и акт о раздельном проживании уже составлен у адвоката. Должно быть, они обладают определенными достоинствами, которые не гармонируют друг с другом, и определенными добродетелями, которые несовместимы.

(44.) Человек может быть уверен в приданом, вдовьей доле и своих брачных контрактах, но едва ли в договоре, который родители заключили о том, чтобы кормить и содержать молодую пару в течение определенного времени; ибо это зависит от хрупкой гармонии между свекровью и невесткой, которая часто заканчивается в первый же год брака.

(45.) Свекор любит и сына, и невестку, свекровь — своего сына, но не невестку; последняя платит ей той же монетой.

(46.) Что мачеха любит меньше всего на свете, так это детей своего мужа; чем больше она любит своего мужа, тем хуже мачехой она себя показывает.

Мачехи превращают города и деревни в полные пустыни и снабжают страну большим количеством нищих, бродяг, слуг и рабов, чем бедность.

(47.) Г... и Х... — соседи, живущие в деревне; их земли прилегают друг к другу; они живут в уединенном и отдаленном месте. Вдали от городов и всякого общения с людьми, мы могли бы подумать, что страх быть полностью отрезанными от мира и от всякого общества должен был поддерживать их взаимную близость; но трудно сказать, какое пустяковое обстоятельство стало причиной их разногласий, делает их непримиримыми и передает их ненависть потомкам. Родственники или даже братья никогда не ссорились из-за чего-то менее значительного.

Предположим, на этом обитаемом земном шаре было бы всего два человека, единственные его владельцы, которые разделили бы его между собой, даже тогда я убежден, что вскоре возникла бы какая-то причина для разногласий, пусть даже только из-за границ.

(48.) Часто легче, а также выгоднее приспособиться к мнениям других людей, чем склонить их к нашим.

(49.) Я сейчас приближаюсь к маленькому городку и уже нахожусь на холме, откуда открываю его. Он построен на склоне, река омывает его стены, а затем петляет через прекрасный луг; густой лес укрывает его от холодных ветров и северных бурь. Погода настолько ясна, что я могу сосчитать его башни и шпили, и он кажется словно нарисованным на склоне холма. Я восклицаю: «Как должно быть приятно жить под таким чистым небом и в таком восхитительном жилище!» Я вхожу в город и не провел там и двух-трех ночей, как чувствую, что я точно такой же, как его жители; мне хочется убраться оттуда.

(50.) Есть некая вещь, которую еще никогда не видели под небесным сводом и, по всей вероятности, никогда не увидят: это маленький город без различных партий, где все семьи объединены и все родственники посещают друг друга без стеснения, где брак не порождает гражданскую войну, где нет споров о старшинстве при подношении даров, несении кадила или даче пирога церкви для освящения и раздачи во время мессы, а также о процессиях и похоронах: откуда изгнаны сплетни, ложь и клевета; где бальи и председатель суда, выборные и асессоры в хороших отношениях друг с другом; где декан в ладах с канониками, каноники не презирают певчих, а певчие терпят мальчиков-певчих.

(51.) Деревенские жители и глупцы склонны сердиться и воображать, что вы насмехаетесь над ними или презираете их. Вам никогда не следует рисковать самой невинной и безобидной шуткой, если только это не люди культуры или интеллекта.

(52.) Человек не должен пытаться показать свои таланты в обществе людей высокого ранга; сам их ранг запрещает это; ни с людьми низшего сословия, которые отталкивают вас тем, что всегда настороже.

(53.) Люди достоинства открывают, распознают и находят друг друга взаимно; тот, кто хочет быть уважаемым, должен общаться с людьми, которые сами достойны уважения.

(54.) Тот, кто столь высокого ранга, что стоит выше острого словца, никогда не должен шутить в пикантной манере.

(55.) Есть некоторые маленькие недостатки, которые мы свободно отдаем на суд и по поводу которых мы не против, чтобы над нами подшучивали; когда мы подшучиваем над другими, мы должны выбирать недостатки того же рода.

(56.) Привилегия дурака — смеяться над умным человеком; он в обществе то же, что шут при дворе — не имеет никакого значения.

(57.) Насмешка часто является доказательством недостатка интеллекта.

(58.) Вы воображаете человека своим дураком, но если он только притворяется таковым, кто больший дурак, вы или он?

(59.) Если вы внимательно понаблюдаете за теми людьми, которые никого не хвалят, которые всегда находят недостатки и никогда никем не довольны, вы обнаружите, что это люди, которыми никто не доволен.

(60.) Гордые и презрительные найдут в обществе как раз противоположное тому, чего они ожидают, а именно — быть уважаемыми.

(61.) Удовольствие от общения между друзьями поддерживается сходством морали и манер, а также незначительными различиями во мнениях о науке; это укрепляет нас в наших чувствах, упражняет наши способности или наставляет нас через аргументы.

(62.) Два человека не будут долго друзьями, если они не склонны прощать друг другу маленькие недостатки.

(63.) Сколько прекрасных и бесполезных аргументов приводится человеку в великом горе, чтобы попытаться утешить его! Вещи извне, которые мы называем событиями, иногда слишком сильны для аргументов и природы. Ешьте, пейте, не убивайтесь горем, думайте только о том, чтобы жить, — это великолепные наставления, но и невыполнимые. Если мы говорим человеку, что неразумно так сильно расстраивать свой ум, не говорим ли мы ему в действительности, что он дурак, раз он так несчастен?

(64.) Совет, который необходим во всех деловых вопросах, иногда вреден в социальных делах для тех, кто его дает, и бесполезен для лиц, которым он дается. Вы замечаете, возможно, недостатки в манерах и морали, которые либо не признаются, либо, возможно, считаются добродетелями; вы вычеркиваете некоторые отрывки в сочинении, которые больше всего нравятся автору и в которых он думает, что превзошел самого себя. Этим вы теряете доверие своего друга, не делая его лучше или мудрее.

(65.) Не так давно некоторые лица обоих полов образовали общество для интеллектуального разговора и обмена идеями. Они оставили вульгарной толпе искусство говорить понятно; выражение, использованное ими и не очень ясное, сопровождалось другим, еще более неясным, которое улучшалось другими, еще более загадочными, которые всегда увенчивались продолжительными аплодисментами, так что в конце концов, тем, что им было угодно называть утонченностью, чувствами, поворотом и деликатностью выражения, им удалось стать непонятными для других и для самих себя. Здравый смысл, суждение, память или малейшая способность были ненужными в их разговоре; все, что требовалось, — это определенное количество интеллекта, и не того сорта, а ложного, в котором воображение было слишком доминирующим.

(66.) Я знаю это, Теобальд, вы постарели; но хотите ли вы, чтобы я думал, что вы угасаете, что вы больше не поэт и не остроумец, что вы теперь такой же плохой критик всякого рода писаний, как и жалкий автор, и что ваш разговор не является ни искренним, ни утонченным? Ваше беспечное и самонадеянное поведение успокаивает меня и убеждает в моей ошибке. Вы сегодня такой же, каким были всегда, и, возможно, лучше; ибо если вы так бодры и оживлены в своем возрасте, какого имени, Теобальд, вы заслуживали в своей юности, когда были любимцем и капризом некоторых дам, которые клялись только вами, верили каждому вашему слову, а затем восклицали: «Это восхитительно! Что он сказал?»

(67.) Мы часто говорим поспешно в разговоре, часто из тщеславия и естественной склонности, редко с необходимой осторожностью и только желая ответить на то, чего не слышали; мы следуем своим собственным идеям и объясняем их без малейшего уважения к аргументам других людей; мы очень далеки от того, чтобы найти истину, так как еще не договорились о том, что ищем. Если бы кто-то мог слышать такие разговоры и записывать их, он время от времени находил бы много хороших вещей, сказанных без малейшего результата.

(68.) Некоторое время назад был в моде своего рода безвкусный и ребяческий разговор, который вращался вокруг тривиальных вопросов о чувствах и о том, что люди любят называть страстью или нежностью. Чтение некоторых романов впервые ввело этот разговор среди самых джентльменских людей в городе и при дворе, но они вскоре отбросили его, а затем горожане подхватили его, как и каламбуры и игру слов.

(69.) Некоторые городские дамы настолько утонченны, что не знают или не смеют произносить названия улиц, площадей и общественных мест, которые, по их мнению, недостаточно благородны, чтобы быть известными. Они говорят о Лувре, Королевской площади, но используют определенные окольные пути и фразы, а не упоминают некоторые названия; и если, случайно, такое слово срывается у них, то не без некоторого изменения и после некоторых перемен, которые успокаивают их; они менее естественны в этом, чем дамы при дворе, которые, когда им случается говорить о Ле-Аль, Шатле или тому подобном, просто говорят Ле-Аль или Шатле.

(70.) Если люди иногда притворяются, что не помнят определенные имена, которые считают неясными, и делают вид, что портят их в произношении, то это из-за высокого мнения, которое они имеют о своих собственных именах.

(71.) Когда мы в хорошем настроении и когда можем говорить как хотим, мы часто говорим глупости, которые, по правде говоря, не претендуем считать чем-то иным и которые считаются очень хорошими, потому что они очень плохие. Этот низший вид шуток, подходящий только для толпы, уже заразил большую часть молодежи при дворе. Это правда, нам не нужно бояться, что он распространится дальше, ибо он действительно слишком безвкусен и груб, чтобы процветать в стране, которая является центром хорошего вкуса и вежливости. Однако его следует сделать неприятным для тех, кто его использует, ибо, хотя он никогда не используется серьезно, он постоянно занимает место лучших вещей в их уме и в их обычном разговоре.

(72.) Между тем, чтобы говорить плохие вещи или говорить такие хорошие вещи, которые все знают, и притворяться, что они совершенно новые, такая маленькая разница, что я не знаю, что выбрать.

(73.) «Лукан сказал хорошую вещь. Есть прекрасное выражение у Клавдиана. Есть определенный отрывок у Сенеки»; а затем следует множество латинских слов, часто цитируемых перед людьми, которые не знают, что они означают, хотя они притворяются, что понимают их. Правильно было бы иметь здравый смысл и интеллект самим, ибо тогда мы могли бы обойтись без древних, или, тщательно прочитав их, мы могли бы все же выбрать лучшее и цитировать их уместно.

(74.) Гермагор не знает, кто король Венгрии, и удивляется, что никто не говорит о короле Богемии. Не говорите ему о войнах во Фландрии или в Голландии, или, по крайней мере, вы должны извинить его от ответов на любые вопросы о них; он путает все даты; он не знает, когда они начались или закончились; битвы и осады для него все новы; но он очень хорошо начитан в войне Титанов и может рассказать вам о ее ходе и самых пустяковых деталях; ничто не ускользнуло от него; он распутывает таким же образом ужасный хаос вавилонской и ассирийской монархий; он близко знаком с египтянами и их династиями. Он никогда не видел Версаля и никогда не увидит; но он почти видел Вавилонскую башню и сосчитал ее ступени; он выяснил, сколько архитекторов было занято на том строительстве, и даже знает их имена назубок. Он верит, что Генрих IV — сын Генриха III, и пренебрегает тем, чтобы знать что-либо о правящих домах Франции, Австрии и Баварии. Он спрашивает, какая польза от изучения таких пустяков; но он может процитировать вам всех царей Мидии и Вавилона, и имена Апронала, Геригебала, Ноеснемордаха и Мардокампада ему так же знакомы, как нам имена Валуа и Бурбонов. Ему еще предстоит узнать, что Император женат, но он может сказать вам, что у Нина было две жены. Он слышит, что король наслаждается идеальным здоровьем, и это напоминает ему, что Тетмосис, царь Египта, был болезненным и что он унаследовал эту склонность от своего деда, Алифармутосиса. Чего он не знает? Что во всей почтенной древности скрыто от него? Он скажет вам, что Семирамида, или, как некоторые называют ее, Серимарис, говорила так похоже на своего сына Ниния, что их голоса нельзя было отличить друг от друга; но он не смеет решить, был ли у матери мужественный голос, как у сына, или у сына женственный голос, как у матери; он доверит вам, что Нимрод был левшой, а Сезострис — амбидекстром; что ошибка — воображать, будто одного из Артаксерксов называли Лонгиманус, потому что его руки достигали колен, а не потому, что одна из его рук была длиннее другой; он добавляет, что хотя некоторые серьезные авторы утверждают, что это была его правая рука, у него есть веские основания утверждать, что это была левая рука.

(75.) Асканий — скульптор, Гегион — литейщик, Эсхин — сукновал, а Сидий — остроумец, ибо это его профессия. У него есть вывеска, лавка, работа, которая заказана, и подмастерья, которые работают под его началом; он никак не может отдать вам те строфы, которые обещал, менее чем через месяц, если только не нарушит слово, данное Доситее, которая наняла его написать элегию; у него также есть идиллия на станке, которая предназначена для Крантора, который торопит его и обещал ему щедрое вознаграждение. Вы можете получить все, что хотите — прозу или стихи, ибо он одинаково хорош и в том, и в другом. Если вам нужно письмо с соболезнованиями или письмо по поводу чьего-то отсутствия, он напишет их; они у него даже есть готовые; заходите на его склад, и вы можете выбирать. У Сидия есть друг, которому больше нечего делать, кроме как обещать определенным людям задолго заранее, что он придет к ним, и который, наконец, представляет его в каком-нибудь обществе как человека, которого редко встретишь и который изыскан в разговоре. Затем, точно так же, как вокалист поет или лютнист касается своего инструмента в компании, где этого ожидали, Сидий, покашляв, поправляет свои манжеты, протягивает руку, разжимает пальцы и очень серьезно произносит свои переутонченные мысли и свои изощренные аргументы. В отличие от тех людей, чьи принципы согласуются и которые знают, что разум и истина — одно и то же, и выхватывают слова из уст друг друга, чтобы согласиться с чувствами друг друга, он никогда не открывает рта, кроме как чтобы противоречить: «Я думаю, — говорит он любезно, — это как раз противоположно тому, что вы говорите»; или: «Я совсем не вашего мнения», или же: «Раньше я был в таком же заблуждении, как вы сейчас; но...» и затем он продолжает: «Есть три вещи, которые следует рассмотреть», к которым он добавляет четвертую. Он безвкусный болтун; как только он получает доступ в какое-либо общество, он ищет дам, которых может очаровать, перед которыми может выставить свой ум или свою философию и произвести свои редкие концепции; ибо, говорит ли он или пишет, его никогда не следует подозревать в том, что он говорит правду или ложь, разумное или смешное; его единственная забота — не выражать те же чувства, что кто-то другой, и отличаться от всех. Поэтому в разговоре он часто ждет, пока каждый выскажет свое мнение по какому-то случайному предмету, или предмету, который нередко он сам ввел, чтобы догматически высказать вещи, которые совершенно новы, но которые он считает решающими и неоспоримыми. «Лукиан и Сенека, — говорит Сидий, — довольно близки ко мне; но что касается Платона, Вергилия и Феокрита, они совсем ниже меня», и его льстец заботится о том, чтобы каждое утро подтверждать его в этом мнении. Поскольку Сидий имеет тот же вкус и интерес, что и хулители Гомера, он спокойно ожидает, что человечество будет разочаровано и предпочтет современных поэтов слепому барду; тогда он поставит себя во главе этих поэтов и зарезервирует второе место для друга. Он, одним словом, смесь педантизма и формальности, чтобы им восхищались горожане и деревенщины, в которых, тем не менее, нет ничего великого, кроме мнения, которое он имеет о себе.

(76.) Глубокое невежество делает человека догматичным; тот, кто ничего не знает, думает, что может научить других тому, что только что узнал сам; в то время как тот, кто знает очень много, едва ли может представить, что кто-то может быть не знаком с тем, что он говорит, и поэтому говорит с большим безразличием.

(77.) Великие вещи требуют только простого изложения, ибо они портятся от акцентов; но маленькие вещи должны быть облачены в возвышенный язык, так как они поддерживаются только выражением, тоном голоса и стилем изложения.

(78.) Я думаю, мы обычно говорим вещи более деликатно, чем пишем их.

(79.) Едва ли кто-либо, кроме прирожденных джентльменов или людей культуры, способен хранить секрет.

(80.) Всякое доверие, оказанное другому, опасно, если оно не совершенно, ибо почти во всех случаях мы должны рассказывать все или скрывать все. Мы уже рассказали слишком много нашего секрета, если хотя бы одно обстоятельство должно быть утаено.

(81.) Некоторые люди обещают хранить ваш секрет и все же раскрывают его, не зная, что делают это; они не шевелят губами, и все же их понимают; это читается на их челе и в их глазах; это видно через их грудь; они прозрачны. Другие люди не совсем рассказывают вещь, которая была им доверена, но они говорят и действуют таким образом, что люди сами обнаруживают это. Наконец, есть некоторые, кто презирает ваш секрет, какой бы важности он ни был: «это нечто таинственное, что такой-то сообщил мне и запретил мне упоминать об этом», и тогда это выходит наружу.

Если секрет раскрыт, виноват тот, кто доверил его другому.

(82.) Никандр беседует с Элизой о мягком и любезном образе жизни, которым он жил со своей женой со дня их свадьбы до часа ее смерти; он уже сказал, как сожалеет, что у него не было детей от нее, и теперь повторяет это; он говорит о домах, которые у него есть в городе, а затем об имении, которое у него есть в деревне; он подсчитывает, что оно приносит ему, составляет план зданий, описывает его расположение, распространяется об удобстве квартир, а также о богатстве и элегантности мебели; он уверяет ее, что любит хорошее угощение и прекрасных лошадей и кареты, и жалуется, что его покойная жена не очень заботилась об игре и компании. «Вы так богаты, — сказал ему один из его друзей, — почему вы не купите официальную должность или почему не купите определенный участок земли, который расширил бы ваше имение?» «Люди думают, что я богаче, чем есть на самом деле», — отвечает Никандр. Он не забывает ни своего рождения, ни своих родственников и говорит о своем кузене, суперинтенданте финансов, или о своей родственнице, жене лорда-канцлера. Он информирует

Элизу о том, насколько недоволен он стал своими ближайшими родственниками и даже своими наследниками. «Я неправ, и есть ли у меня причина делать им добро?» — спрашивает он ее и просит ее высказать свое мнение. Затем он намекает, что находится в слабом и жалком состоянии здоровья, и говорит о склепе, где хочет быть похороненным. Он втирается в доверие и льстит всем тем, кто посещает даму, за которой он ухаживает. Но у Элизы не хватает мужества стать богатой ценой того, чтобы быть его женой. Пока он так беседует с ней, представляют военного, и одним своим присутствием он побеждает все планы достойного горожанина, который встает разочарованный и раздосадованный и уходит куда-то еще, чтобы сказать, что хочет жениться во второй раз.

(83.) Мудрецы порой избегают света, чтобы не пресытиться им.

VI. О БЛАГАХ ФОРТУНЫ.

(1.) Очень богатый человек может есть изысканные яства, украшать стены и ниши своего дома росписями, владеть дворцом в деревне и другим в городе, содержать огромную свиту, даже породниться через брак с герцогом и сделать своего сына знатным вельможей, и все это будет сочтено вполне правильным и подобающим; но жить счастливо — это, пожалуй, привилегия других людей.

(2.) Высокое происхождение или огромное состояние предвещают достоинства и заставляют замечать их скорее.

(3.) Амбиции пустозвона извинительны, ибо, как только он сколотит большое состояние, люди непременно отыщут в нем достоинства, которых у него отродясь не было, и притом столь великие, сколь велики они в его собственном представлении.

(4.) Когда милость и богатство покидают человека, мы обнаруживаем в нем глупость, которую они скрывали и которой никто прежде не замечал.

(5.) Мы никогда не смогли бы вообразить, какую странную диспропорцию вносят между людьми несколько или множество монет, если бы не видели этого каждый день собственными глазами.

Те несколько или множество монет — вот что определяет выбор людьми военного, юридического или духовного поприща, ибо иного призвания у них почти нет.

(6.) Два купца были соседями и занимались одним делом, но успех в жизни у них был совершенно разный. У каждого из них была дочь; они воспитывались вместе и были так близки, как только могут быть девушки одного возраста и одного положения; позже одна из них, движимая нуждой и нищетой, попыталась найти место и поступила на службу к знатной даме, одной из самых высокопоставленных при дворе; и эта самая дама прежде была ее закадычной подругой.

(7.) Если финансисту не удается провернуть удачное дельце, придворные говорят о нем: «Это просто мещанин, человек, вышедший из грязи, мужлан»; но если он преуспевает, они начинают домогаться руки его дочери.

(8.) Некоторые люди в юности проходят обучение одному ремеслу, чтобы всю оставшуюся жизнь заниматься совсем другим.

(9.) Человек этот весьма невзрачен, мал ростом и не блещет умом; но кто-то шепчет мне, что его годовой доход составляет пятьдесят тысяч ливров. Это касается только его, и мне от этого ни холодно ни жарко; но люди сочли бы меня безумцем, если бы я стал смотреть на такого человека иначе лишь потому, что он богат, и делал бы это невольно.

(10.) Тщетно пытаться высмеять очень богатого болвана, ибо смеющиеся будут на его стороне.

(11.) У Н. грубый и неотёсанный привратник, похожий на швейцара, огромный вестибюль и передняя, где люди вынуждены изнывать в ожидании; наконец он появляется с важным видом и торжественной походкой, выслушивает лишь несколько слов из того, что ему говорят, и выпроваживает людей, даже не проводив их до дверей. Каким бы ничтожным он ни казался в других местах, в собственном доме он внушает нечто очень похожее на уважение.

(12.) Ты нужен мне, Клитифон, и это заставило меня рано встать с постели и прийти к твоим дверям. О небо, если бы мне не нужно было просить тебя об одолжении или беспокоить тебя! Твои слуги говорят мне, что ты у себя в кабинете и что пройдет не меньше часа, прежде чем ты сможешь меня принять; я возвращаюсь через час, и они сообщают, что ты ушел. Что же удерживает тебя в самом дальнем углу твоего дома, Клитифон, и мешает тебе встретиться со мной? Ты подшиваешь какие-то бумаги, сверяешь реестры, ставишь подпись или инициалы на документах. У меня была лишь одна просьба, и тебе нужно было только сказать «да» или «нет». Если хочешь стать диковинкой, будь полезен тем, кто от тебя зависит, и таким поведением ты станешь куда большей диковинкой, чем оставаясь невидимым. Ты важная персона, заваленная делами, но если в свою очередь тебе понадобятся мои услуги, приходи в уединение моего кабинета, где философ всегда на месте и где тебя не заставят ждать до другого дня. Ты застанешь меня за чтением Платона «О духовности души и ее отличии от тела» или за расчетами расстояния между Сатурном и Юпитером с пером в руке; я восхищаюсь творениями Творца и стремлюсь, познавая истину, исправить свои суждения и улучшить нравы. Ты можешь войти; все мои двери открыты; ты не утомишься в моей передней, ожидая меня; тебе не нужно заранее извещать меня о своем приходе; ты приносишь мне нечто более драгоценное, чем серебро или золото, если это возможность быть тебе полезным. Просто скажи, что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал? Хочешь, чтобы я оставил свои книги, свои занятия, свои труды и дело, которое только что начал? Я рад прерваться, когда могу быть тебе полезен. Денежный человек, делец, подобен медведю, еще не прирученному; попасть к нему в берлогу можно лишь с величайшим трудом; или, вернее, его вовсе не увидишь, ибо поначалу он едва различим, а потом и вовсе исчезает. Человек же ученый, напротив, заметен, как столб на перекрестке; его видят все, всегда и во всяком состоянии: за столом, в постели, без одежды, одетым, в болезни или в здравии; он не важная персона и не желает ею быть.

(13.) Не будем завидовать определенному кругу людей из-за их огромных богатств; они заплатили за них такую цену, что нам она не подошла бы; они отдали за них свое душевное спокойствие, здоровье, честь и совесть; это слишком дорого, и такая сделка не сулит никакой выгоды.

(14.) Откупщики вызывают у нас все возможные чувства одно за другим: сначала мы презираем их за низкое происхождение, затем завидуем им, после боимся, ненавидим, а порой уважаем и чтим; мы часто живем достаточно долго, чтобы в конце концов начать их жалеть.

(15.) Созий был сначала лакеем, затем помощником откупщика и путем вымогательства, насилия и злоупотреблений поднялся до высокого поста на руинах нескольких семей. Он получил дворянство по должности, и единственное, чего ему не хватало, — это быть честным человеком; это чудо свершилось, когда он стал церковным старостой.

(16.) Арфурия прежде ходила одна пешком к главному входу в одну церковь, где издалека слушала проповедь монаха-кармелита или доктора богословия, у которого видела лишь профиль и не могла расслышать многих слов.

Ее добродетель не была очевидной, а набожность — столь же известной, как она сама. Ее муж стал откупщиком восьмой доли и сколотил баснословное состояние менее чем за шесть лет. Теперь она приходит в церковь только в карете, в платье с тяжелым шлейфом, который несут за ней: проповедник прерывается, пока она усаживается напротив него, так что ни единое слово и ни малейший жест не ускользают от нее. Священники интригуют между собой, кто станет ее духовником, ибо все хотят отпускать ей грехи, но победа остается за приходским викарием.

(17.) Креза несут на кладбище; и из всего огромного богатства, которое он нажил грабежом и вымогательством и которое расточал в роскоши и распутстве, не осталось даже на достойные похороны; он умер несостоятельным должником, без имущества и, следовательно, без всякого сопровождения; ни лекарств, ни подкрепляющих средств, ни врачей не было видно возле него, как и самого захудалого священника, чтобы исповедать его.

(18.) Шампань, встав из-за долгого обеда, совершенно объевшийся, с головой, полной приятных паров Авенэ или Силлери, подписывает указ о взимании налога, который вызвал бы голод в целой провинции, если бы не были приняты иные меры. Он извинителен; ибо как может человек, чье пищеварение только начинается, понять, что где-то люди могут умирать от голода.

(19.) Сильван купил на свои деньги титул и другое имя; он господин того самого поместья, где его предки платили талью; прежде он не годился даже в пажи к Клеобулу, а теперь он его зять?

(20.) Дора несут в носилках по Аппиевой дороге; его вольноотпущенники и рабы бегут впереди, чтобы расчищать путь и разгонять народ; ему не хватает только ликторов; он въезжает в Рим в сопровождении целой свиты, триумфальный контраст низости и бедности его отца Санги.

(21.) Никто не распоряжается своим состоянием лучше Периандра; оно дает ему определенный ранг, влияние и власть; люди больше не просят его быть их другом, но умоляют о его покровительстве. Поначалу он говорил о себе: «такой человек, как я», но вскоре стал говорить: «человек моего круга»; ибо он претендует на то, чтобы быть одним из них, и никто из тех, кто занимает у него деньги или ест его изысканные обеды, не смеет этому возразить. Его резиденция великолепна; снаружи она дорического стиля, и нет ворот, кроме портика. Частный ли это дом или храм? Люди теряются в догадках. Он полновластный хозяин всей округи; каждый завидует ему и был бы рад его падению; жемчужное ожерелье его жены сделало всех дам по соседству ее врагами. Все в нем выдержано в одном стиле, и ничто пока не опровергает того величия, которое он приобрел, за которое заплатил и за которое ничего не должен. Но почему его старый и немощный отец не умер двадцать лет назад, прежде чем имя Периандра было хоть раз упомянуто? Как может человек выносить эти ненавистные приглашения на похороны, которые всегда обнаруживают истинное происхождение покойного и часто заставляют вдов или наследников краснеть? Как скрыть их от глаз завистливого, злобного, проницательного города и не оскорбить тысячу людей, которые будут настаивать на том, чтобы занять подобающие им места на любых похоронах? К тому же, что вы хотите, чтобы он сделал? Должен ли он величать своего отца «благородным человеком», а может, и «почтенным», в то время как он сам именуется «милостивым господином»?

(22.) Сколько людей подобны деревьям, уже крепким и взрослым, которые пересаживают в сады, к изумлению тех, кто видит их в этих прекрасных местах, где они никогда не видели, как те растут, и кто не знает ни их начала, ни их развития!

(23.) Если бы некоторые мертвецы воскресли и увидели, кто носит их прославленные имена, и что их древние земли, их замки и их почтенные усадьбы принадлежат тем самым людям, чьи отцы, возможно, были их арендаторами, что бы они подумали о нашем веке?

(24.) Ничто не дает нам лучше понять, какие пустяки, по мнению Провидения, Оно дарует людям, наделяя их богатством, деньгами, достоинствами и другими преимуществами, чем то, как они распределяются и какие люди получают наибольшую долю.

(25.) Если бы вы вошли на кухню, где все, что могут сделать искусство и метод, используется, чтобы усладить ваш вкус и заставить вас съесть больше, чем вы хотите; если бы вы увидели, как готовятся яства, которые будут поданы на пир; если бы вы наблюдали, как их обрабатывают и каким различным изменениям они подвергаются, прежде чем стать первоклассными блюдами и обрести ту опрятность и элегантность, которые очаровывают ваши глаза, озадачивают ваш выбор и заставляют вас решиться попробовать их все; и затем увидели бы ингредиенты этого пира где-то еще, а не на хорошо накрытом столе, как бы вы были оскорблены и отвращены! Если бы вы заглянули за кулисы и пересчитали гири, колеса, веревки в «полетах» и в механизмах; если бы вы подумали, сколько людей занято выполнением этих движений, и как они напрягают руки и жилы, вы бы спросили, являются ли они главными двигателями и пружинами столь красивого и естественного зрелища, которое кажется таким полным жизни и таким интуитивным, и вы были бы крайне удивлены такими усилиями и такой энергией. Точно так же не вникайте слишком пристально в происхождение состояния любого откупщика.

(26.) Этот юноша, такой румяный, такой цветущий и такой дышащий здоровьем, является владельцем аббатства и десяти других бенефиций; они приносят ему в общей сложности сто двадцать тысяч ливров в год, которые выплачиваются ему золотой монетой. В другом месте есть сто двадцать нуждающихся семей, у которых нет огня, чтобы согреться зимой, нет одежды, чтобы прикрыться, и которые часто лишены хлеба; они находятся в жалком и плачевном состоянии нищеты. Какое неравенство? И не доказывает ли это ясно, что должна существовать загробная жизнь?

(27.) Хрисипп, выскочка и первый дворянин в своем роду, тридцать лет назад ограничивал свои цели двумя тысячами ливров в год; это был предел его желаний и вершина его амбиций; по крайней мере, он так говорил, как многие до сих пор помнят. Спустя некоторое время, не знаю каким образом, он смог дать одной из своих дочерей в качестве приданого столько денег, сколько прежде считал достаточным для всей своей жизни. Такая же сумма отложена для каждого из других его детей, а их у него немало; и это лишь аванс их доли в его наследстве, ибо после его смерти можно ожидать немалого богатства. Он все еще жив и, хотя уже в летах, тратит немногие оставшиеся ему дни на то, чтобы стать еще богаче.

(28.) Оставьте Эргаста в покое, и он потребует пошлину со всех, кто пьет воду из реки или ходит по твердой земле; он знает, как превратить тростник, камыш и крапиву в золото; он прислушивается ко всем проектам и предлагает все, что слышит. Принц дает что-либо кому-либо только за счет Эргаста и не оказывает никаких милостей, кроме тех, что причитаются ему, ибо его желание иметь и обладать никогда не утоляется. Он даже торговал бы искусствами и науками и отдал бы на откуп гармонию; если бы его послушали, народ, ради удовольствия видеть его богатым, со сворой гончих и конюшней, забыл бы музыку Орфея и довольствовался бы его музыкой.

(29.) Не имейте никаких дел с Критом, который заботится только о собственной выгоде; силки всегда расставлены для тех, кто хочет приобрести его должность, его поместье или что-либо, чем он владеет, ибо его условия будут непомерными. Не стоит ждать никакого внимания или уступок от того, кто так поглощен собственным интересом и так враждебен к вашему; он всегда обведет человека вокруг пальца, если сможет.

(30.) Бронтен, по общему мнению, удаляется от суетного мира и в течение целой недели не видит никого, кроме священников; они наслаждаются своими размышлениями, а он — своими.

(31.) Народ очень часто имеет удовольствие видеть разыгрываемую трагедию и наблюдать, как на мировой сцене испускают дух самые ненавистные персонажи, которые причиняли столько зла, сколько могли, всякий раз, когда появлялись, и которых они от всей души ненавидели.

(32.) Если разделить жизнь откупщиков на две части, то первая, бойкая и деятельная, целиком занята попытками угнетать народ, а вторая, граничащая со смертью, проходит в предательстве и разорении друг друга.

(33.) Человек, который сделал ваше состояние и состояние многих других, не смог сохранить свое собственное или обеспечить содержание своей жене и детям после своей смерти; они живут в безвестности и нищете. Вы осведомлены об их жалком положении, но не думаете облегчить его; в самом деле, вы не можете этого сделать, ибо даете много обедов, много строите; но из благодарности вы сохранили портрет своего благодетеля, который, правда, был перенесен из вашего личного кабинета в переднюю. Вы по крайней мере оказали ему некоторое уважение, ибо он мог бы отправиться в чулан.

(34.) Существует упрямство характера, а другое — ранга и положения, которые оба ожесточают наши сердца против несчастий других и, я бы даже сказал, мешают нам жалеть о бедах, постигающих нашу собственную семью. Настоящий финансист не скорбит ни о потере друзей, ни жены, ни детей.

(35.) «Прочь, лети; ты еще недостаточно далеко». «Вот, — говорите вы, — я под другим тропиком». «Перейди за полюс и в другое полушарие; поднимись к звездам, если возможно». «Я там». «Очень хорошо; тогда ты в относительной безопасности». Я смотрю вниз и обнаруживаю на этой земле алчного, ненасытного и неумолимого человека, который, несмотря на все, что встречается на его пути или может встретиться, и любой ценой для других, обеспечит себя, увеличит свое состояние и будет купаться в богатстве.

(36.) «Сделать состояние» — это такая прекрасная фраза и такого очаровательного значения, что она используется повсеместно; ее можно встретить на всех языках, она приятна чужеземцам и варварам, ее можно найти при дворе и в городе, она проложила себе путь в монастыри и перелезла через стены обителей для обоих полов; нет места столь священного, куда бы она не проникла, нет пустыни или уединения, где бы она была неизвестна.

(37.) Человек, который знает, как заключать выгодные сделки, или видит, как его деньги приумножаются в сундуках, тотчас думает, что у него много ума и он почти готов стать государственным деятелем.

(38.) Человек должен обладать определенным родом ума, чтобы сделать состояние, и прежде всего большое состояние; но это не хороший, не прекрасный, не великий, не возвышенный, не сильный и не тонкий интеллект. Я затрудняюсь точно сказать, что это такое, и буду рад, если кто-нибудь мне сообщит.

Обычай или опыт более полезны в создании нашего состояния, чем интеллект; мы думаем об этом слишком поздно, и когда наконец решаемся его сделать, мы начинаем с совершения некоторых ошибок, которые не всегда успеваем исправить; и это, возможно, причина, почему состояния далеко не обычное дело.

Человек с небольшим интеллектом хочет преуспеть в жизни; он пренебрегает всем, но с утра до вечера думает только об одном и мечтает об этом ночью, а именно — преуспеть в мире. Он начинает рано, с самой юности, погоню за богатством; если барьер перед ним преграждает путь, он естественно колеблется и идет направо или налево, в зависимости от того, видит ли он проход или считает это наиболее удобным; и если возникают новые препятствия, он возвращается на путь, который только что покинул, и решает, в зависимости от природы трудностей, иногда преодолеть их, иногда избежать их или принять другие меры, как подскажут ему его собственный интерес, обычай и возможность. Нужно ли какому-нибудь путешественнику иметь такую светлую голову и такие великие таланты, чтобы сначала отправиться по главной дороге, а если она переполнена или непроходима, пересечь поля, перепрыгнуть через изгороди и канавы, вернуться на прежнюю дорогу и следовать по ней до конца своего пути? Нужно ли ему так много интеллекта, чтобы достичь цели? Неужели так удивительно, что дурак когда-нибудь становится богатым или известным?

Есть некоторые глупые и, я могу даже сказать, слабоумные люди, которые занимают красивые посты и которые умирают богатыми, без того чтобы кто-либо когда-либо предполагал, что они способствовали этому хоть в малейшей степени каким-либо усердием или собственным трудом. Кто-то направил их к источнику, или, возможно, случай один привел их к нему; затем их спросили, не хотят ли они воды, и если да, то зачерпнуть ее; и они зачерпнули.

(39.) Когда мы молоды, мы часто бедны; либо мы еще ничего не приобрели, ни унаследовали. Мы становимся богатыми и старыми в один и тот же момент; ибо редко люди получают все преимущества в одно и то же время. Но даже если некоторые люди так удачливы, мы не должны завидовать им, поскольку они теряют со своей смертью достаточно, чтобы заслужить наше сострадание.

(40.) Человеку тридцать лет, прежде чем он думает о том, чтобы сделать свое состояние, но оно не завершено и в пятьдесят; он начинает строить в старости и умирает к тому времени, когда его дом готов к тому, чтобы его покрасили и остеклили.

(41.) Какая польза от большого состояния, если не наслаждаться тщеславием, усердием, трудом и расходами тех, кто был до нас, и самим трудиться, сажая, строя и копя для нашего потомства?

(42.) Люди открывают свои лавки и выставляют свой товар каждое утро, чтобы обмануть своих покупателей; и они закрывают их вечером, после того как обманывали весь день.

(43.) Торговец перебирает все свои товары, чтобы продать вам худший; у него есть определенная подготовка, чтобы придать им блеск, или же он держит эти товары в особом свете, чтобы скрыть их недостатки и сделать их привлекательными; он просит слишком большую цену за них, чтобы продать их дороже, чем они стоят; он подделал таинственные торговые марки, чтобы люди могли поверить, что получают полную стоимость за свои твердые наличные; он использует короткую меру, чтобы покупатель мог получить как можно меньше за свои деньги, и имеет пару весов, чтобы проверить, является ли золото, которое он получает, полновесным.

(44.) Во всех условиях жизни бедный человек — близкий сосед честного, а богатый человек не так уж далек от мошенника; такт и способности одни редко приносят большое богатство.

Видимость определенной честности — в любой профессии или бизнесе самый верный способ разбогатеть.

(45.) Самый короткий и лучший способ сделать свое состояние — это дать людям ясно понять, что в их интересах способствовать вашему.

(46.) Некоторые люди, стимулируемые жизненными потребностями, а иногда желанием получить деньги или славу, улучшают свои светские таланты или принимают профессию, далекую от респектабельной, и игнорируют ее опасность и последствия в течение значительного времени; они оставляют ее впоследствии по тайным и благочестивым причинам, которые никогда не волновали их, прежде чем они пожинают свой урожай и наслаждаются комфортным доходом.

(47.) Существуют страдания в этом мире, которые сжимают само сердце; некоторые люди хотят даже еды; они боятся зимы и боятся жить; другие едят фрукты из теплиц; земля и времена года вынуждены поставлять деликатесы; и простые граждане, просто потому что они стали богатыми, осмеливаются проглотить одним куском то, что прокормило бы сотню семей. Что бы ни выдвигалось против таких крайностей, пусть я не буду ни несчастным, ни счастливым, если смогу помочь этому; я нахожу убежище в посредственности.

(48.) Хорошо известно, что бедные печальны, потому что им не хватает всего и никто их не утешает; но если это правда, что богатые раздражительны, то это потому, что им может не хватать самой малости или что кто-то может им противостоять.

(49.) Человек богат, чей доход больше его расходов, и он беден, если его расходы больше его дохода.

Есть некоторые люди, которые с годовым доходом в два миллиона ежегодно все еще имеют пятьсот тысяч ливров задолженности.

Ничто не сохраняется дольше, чем среднее состояние, и ничто не тает быстрее, чем большое.

Большое богатство — это искушение для бедности.

Если это правда, что человек богат, которому ничего не нужно, то мудрый человек — очень богатый человек.

Если человек беден, который хочет иметь все, то честолюбивый и скупой человек томится в крайней нищете.

(50.) Страсти тиранят человечество, но честолюбие держит другие в подчинении и заставляет на время человека казаться обладающим всеми добродетелями.

Я когда-то верил, что Трифон, о котором я теперь знаю, что он практикует каждый порок, был трезв, целомудрен, либерален, скромен и даже благочестив; я мог бы верить в это до сих пор, если бы он не сделал своего состояния.

(51.) Все, чего желает человек, — это богатство и величие; он сильно заболевает, и смерть приближается, и хотя его лицо сморщено, а ноги дрожат, все же он все еще говорит о своем состоянии и своем посте.

(52.) Есть только два способа подняться в мире: либо собственным усердием, либо глупостью других.

(53.) Черты лица могут указывать на естественное расположение, привычки и нравы человека, но именно выражение всего лица обнаруживает его богатство; на лице человека написано, имеет ли он больше или меньше тысячи ливров в год.

(54.) Хризант, богатый и дерзкий человек, счел бы позором быть увиденным с Евгением, который является человеком достоинства, но бедным; Евгений питает те же чувства к Хризанту; так что нет шансов, что они когда-нибудь поссорятся.

(55.) Когда я вижу некоторых лиц, которые прежде были первыми, кто кланялся мне, ждут, напротив, пока я поприветствую их, и церемонятся со мной, я говорю себе: «Все это очень хорошо, и я очень рад, что дела идут так хорошо у них; совершенно точно, что эти господа живут в больших домах, имеют более красивую мебель и лучшие угощения, чем прежде, и что в последние несколько месяцев они имели долю в бизнесе, на котором они уже сделали очень хорошую прибыль. Молитесь Небу, чтобы они в скором времени пришли даже к тому, чтобы презирать меня!»

ДЕКАРТ

(56.) Если бы мысли, книги и их авторы зависели от богатых и от тех, кто сделал большое состояние, они все были бы изгнаны, и это без права на апелляцию. Такие люди действуют высокомерно и господствуют над учеными! Они сохраняют свое достоинство с теми бедными несчастными, чье достоинство не продвинуло или не обогатило их, и которые все еще думают и пишут разумно! Мы должны признать, что в настоящее время богатые преобладают, но будущее будет за добродетельными и изобретательными. Гомер живет до сих пор и будет всегда процветать, в то время как сборщики налогов и мытари больше не существуют и совершенно забыты, а их родная страна и сами их имена неизвестны в настоящее время. Были ли какие-нибудь откупщики в Греции? Что стало со всеми этими важными персонажами, которые презирали Гомера, которые были осторожны, чтобы избежать его, которые никогда не кланялись ему, или, если они делали это, никогда не называли его «сэр», которые не считали его достойным быть допущенным к их столам, которые смотрели на него как на человека, который не был богат и написал книгу? Что станет с Фоконе? Будут ли их имена переданы потомству, как имя Декарта, который, хотя и родился французом, умер в Швеции?

(57.) Та же самая гордость, которая заставляет человека высокомерно обращаться со своими подчиненными, заставляет его раболепно пресмыкаться перед теми, кто выше его. Это сама природа этого порока, который не основан ни на личных заслугах, ни на добродетели, но на богатстве, постах, влиянии и бесполезных знаниях, делать человека таким же высокомерным к тем, кто ниже его, как и переоценивать тех, кто более высокого ранга, чем они сами.

(58.) Существуют некоторые низкие умы, сформированные из слизи и грязи, для которых интерес и выгода — это то, чем слава и добродетель являются для высших душ; они не чувствуют другого удовольствия, кроме как приобретать деньги и никогда не терять их; они алчны и всегда хотят десять процентов; они занимаются только своими кредиторами; всегда боятся понижения или отзыва определенных денег; и поглощены и погружены в контракты, документы и пергаменты. Такие люди не являются ни родственниками, ни друзьями, ни гражданами, ни христианами, ни, возможно, людьми; у них есть деньги.

(59.) Давайте сначала исключим те благородные и мужественные умы, если они еще есть на этой земле, которые помогают тем, кто в нужде, придумывают делать добро, которых никакие потребности, ни неравенство ранга или состояния, ни интриги не могут отделить от тех, кого они однажды выбрали своими друзьями; и после того, как мы сделали это замечание, давайте смело заявим печальную истину, которая заставляет нас страдать, думая о ней, а именно, что нет человека в этом мире, как бы тесно ни был он связан с нами социальными узами или дружбой, который любит нас, наслаждается нашим обществом, много раз предлагал нам свои услуги, а иногда даже оказывал одну, который, будучи движим собственными интересами, не чувствовал бы себя внутренне склонным порвать с нами и стать нашим врагом.

(60.) В то время как Оронт увеличивается в годах, в богатстве и в доходе, девушка, родившаяся в определенной семье, процветает, растет, становится очень красивой и вступает в свой шестнадцатый год. Оронт, которому тогда пятьдесят, низкого происхождения, без интеллекта и малейшего достоинства, должен быть умоляем жениться на этой молодой, красивой и остроумной девушке, и его предпочитают всем его соперникам.

(61.) Брак, который должен быть источником всякого счастья, часто является для человека тяжелым бременем, которое сокрушает его из-за отсутствия состояния. Ради своей жены и детей он сильно искушаем совершать мошенничество, говорить неправду и получать незаконные доходы. Это должно быть ужасное положение для любого человека — выбирать между плутовством и нищетой.

To marry a widow means, in plain language,302 to
make oneʼs fortune, though this is not always the case.303

(62.) Человек, который унаследовал только достаточно денег, чтобы комфортно жить как юрист, желает вскоре стать чиновником, затем магистратом и, наконец, судьей. Так обстоит дело со всеми рангами и условиями людей, стесненных или ограниченных в своих средствах, которые, после того как попытались сделать несколько вещей сверх своих сил, форсируют, если можно так сказать, свою судьбу; у них нет достаточно ума, чтобы воздержаться от того, чтобы быть богатыми, ни чтобы продолжать быть богатыми.

(63.) Обедайте комфортно, Клеарх, хорошо ужинайте, положите немного дров в огонь, купите плащ, повесьте занавески вокруг своей комнаты, ибо у вас нет любви к своему наследнику; вы даже не знаете его; у вас его нет.

(64.) Когда мы молоды, мы копим на старость; когда мы стары, мы копим на смерть; расточительный наследник сначала устраивает нам великолепные похороны, а затем расточает любые деньги, которые остались ему.

(65.) После своей смерти скупой тратит больше денег за один день, чем он тратил за десять лет, когда был жив; и его наследник больше за десять месяцев, чем скупой мог найти в своем сердце расстаться в течение всей своей жизни.

(66.) Когда мы расточаем наши деньги, мы грабим нашего наследника; когда мы просто копим их, мы грабим себя. Средний путь — быть справедливым к себе и к другим.

(67.) Дети, возможно, были бы дороже своим родителям, а родители своим детям, если бы не последние, являющиеся их наследниками.

(68.) Как жалко состояние человека, и как оно заставляет устать от жизни! Мы должны трудиться и работать, наблюдать, уступать и быть зависимыми, чтобы приобрести немного денег, или иначе мы получаем их на последнем издыхании наших ближайших родственников. Тот, кто может овладеть своими чувствами настолько, чтобы не желать смерти своего отца, — честный человек.

(69.) Человек, который ожидает унаследовать что-то, становится чрезмерно вежливым; мы никогда не бываем лучше польщены, лучше послушны, сопровождаемы, ухаживаемы, посещаемы и обласканы, чем теми, кто надеется выиграть от нашей смерти и желает, чтобы она произошла скорее.

(70.) Что касается различных мест, титулов и наследств, все люди смотрят друг на друга как на наследников друг друга и, следовательно, тихо и скрытно желают всю свою жизнь смерти друг друга. Самый счастливый человек при таких обстоятельствах — тот, кто больше всего теряет от своей смерти и больше всего оставляет своему преемнику.

(71.) Говорят об азартных играх, что они делают все ранги равными; но часто существует такое странное неравенство и такая огромная, необъятная и глубокая пропасть между этим и тем условием, что нам больно видеть, как такие крайности встречаются вместе. Это как диссонанс в музыке, как цвета, которые не гармонируют, как слова, которые сталкиваются и режут наш слух, как те звуки и шумы, которые заставляют нас содрогаться. Одним словом, это подрыв всякого порядка и приличия. Если кто-то говорит мне, что азартные игры — это обычай во всем западном полушарии, я отвечаю, что, возможно, это одна из причин, почему нас считают варварами в другой части земного шара, и что восточные народы, которые путешествуют этим путем, особенно отмечают нас в своих журналах. Я не сомневаюсь, что такая чрезмерная фамильярность кажется им такой же отвратительной, как их зомбай и другие поклоны кажутся нам несообразными.

(72.) Собрание провинциальных штатов или парламент, встречающийся для обсуждения очень важного дела, не представляет ничего столь серьезного и важного, как стол, переполненный игроками, которые играют очень высоко; меланхолическая суровость изображена на каждом лице; непримиримые друг к другу и непримиримые враги, пока они вместе, они не обращают внимания ни на родство, ни на связи, ни на рождение, ни на социальные различия. Случай один, это слепое и суровое божество, председательствует на собрании и произносит свои мнения как суверен; люди показывают свое уважение к ней, оставаясь очень тихими и будучи более внимательными, чем они есть в других местах. Каждая страсть кажется на время в подчинении, чтобы уступить место только одной страсти, во время которой придворный не притворяется ни нежным, ни льстивым, ни вежливым, ни благочестивым.

(73.) Даже малейший след их прежнего состояния кажется совершенно стертым у тех, кто сделал свое состояние азартными играми; они теряют из виду своих равных и общаются только с лицами самого высокого ранга. Это правда, что удача кости или ланскнета часто ставит их на то же место, откуда она их взяла.

(74.) Я не удивлен, что существуют игорные дома, как так много силков, расставленных для человеческой алчности; как бездны, где деньги многих людей поглощаются и проглатываются без всякой надежды на возвращение; как страшные скалы, о которые игроки разбиваются и погибают; что определенные люди отправляются, чтобы выяснить точное время, когда кто-то высадился с недавно полученными призовыми деньгами, или кто выиграл судебный процесс, который принес ему хорошую сумму, или кто получил какие-то подарки, или у кого была очень удачная серия в игре; какой молодой человек из семьи только что вступил в большое наследство, или какой отчаянный клерк рискнет деньгами своей должности на повороте карты. Действительно, мошенничество — это подло и низко, но это старое и хорошо известное ремесло, и практикуется во все времена людьми, которых мы называем профессиональными игроками. У них есть вывеска снаружи их дверей, и это может быть надпись: «Здесь мошенничество делается честно»; ибо я полагаю, они не претендуют на то, чтобы быть безупречными. Каждый знает, что если человек играет в одном из этих домов, он обязательно проиграет. Что для меня необъяснимо, так это то, что всегда должно быть столько дураков, сколько нужно игрокам, чтобы зарабатывать на них на жизнь.

(75.) Тысячи были разорены азартными играми, и все же они говорят вам очень хладнокровно, что не могут без них обойтись. Какое праздное оправдание это! Существует ли какая-либо насильственная и постыдная страсть, к которой мы не можем применить тот же язык? Разрешили бы кому-нибудь сказать, что он не может жить без воровства, убийства или погружения во все виды излишеств? Допустимо играть в ужасной манере, без перерыва, стыда или предела; не иметь другой цели, кроме полного разорения вашего противника; быть унесенным желанием наживы, брошенным в отчаяние от проигрыша или поглощенным алчностью; рисковать на повороте карты или кости своим собственным будущим и будущим вашей жены и детей; или должны ли мы обойтись без этого еще? И не бывают ли иногда худшие последствия, чем эти, за игорным столом, когда люди полностью раздеты, вынуждены обходиться без одежды и еды и не могут обеспечить их для своих семей?

Я не позволяю никому быть мошенником, но я позволю мошеннику играть высоко, но не честному человеку, ибо слишком глупо подвергать себя тяжелой потере.

(76.) Существует только одна печаль, которая длится, и это та, которая вызвана потерей имущества; время, которое облегчает все другие, обостряет эту; мы чувствуем ее каждый момент в течение всей нашей жизни, когда мы упускаем состояние, которое мы потеряли.

(77.) Человек, который тратит свое состояние, не выдавая замуж своих дочерей, не выплачивая свои долги или не одалживая его под хорошее обеспечение, может быть вполне любим всеми, кроме своей жены и детей.

(78.) Ни неприятности, Зенобия, которые нарушают вашу империю, ни война, которую со дня смерти короля, вашего мужа, вы так героически вели против могущественной нации, не уменьшают ваше великолепие в малейшей степени. Вы предпочли берега Евфрата любой другой стране для возведения великолепного здания; воздух здоровый и умеренный, ситуация восхитительная; священный лес затеняет его на западе; сирийские боги, которые иногда посещают землю, не могли выбрать лучшего жилища; прилегающая страна населена людьми, которые постоянно заняты формированием и резкой, приходя и уходя, катя или увозя древесину горы Ливан, латунь и порфир; воздух звенит от шума кранов и механизмов; и этот шум вселяет надежду в грудь тех, кто проходит мимо, чтобы отправиться в Аравию, что по возвращении домой они могут увидеть этот дворец законченным, со всем великолепием, которое вы планируете даровать ему, прежде чем вы или принцы, ваши дети, сделаете его своим жилищем. Не жалейте ничего, великая королева; используйте свое золото и лучшее мастерство первоклассных художников; пусть Фидии и Зевксисы вашего века проявят максимум своего мастерства на ваших стенах и потолках; разбейте дорогие и восхитительные сады, столь очаровательные, что они не кажутся созданными рукой человека; исчерпайте свои сокровища и свою энергию в этом несравненном здании; и, после того как вы доведете его до совершенства, один из тех пастухов, которые живут в соседних песчаных пустынях Пальмиры и который обогатился, арендуя пошлины ваших рек, купит однажды, за наличные деньги, это королевское поместье и добавит свежие украшения к нему, чтобы сделать его более достойным его и его состояния.

(79.) Этот дворец, эта мебель, эти сады, те красивые водоемы очаровывают вас, и при первом взгляде на такой восхитительный особняк вы не можете удержаться от выражения своего мнения, что его владелец должен быть суперлативно счастливым. Его больше нет, и он никогда не наслаждался им так приятно и так тихо, как вы; он никогда не знал веселого дня или тихой ночи; он пал под тяжестью долгов, которые он заключил, украшая его теми красотами, которые так восхищают вас. Его кредиторы выгнали его из него, и затем он повернул голову и посмотрел на него в последний раз; это повлияло на него так сильно, что стало причиной его смерти.

(80.) Мы не можем избежать наблюдения за ударами судьбы или причудами фортуны, которые случаются в определенных семьях и о которых сто лет назад никогда не слышали, потому что их не существовало. Провидение внезапно дарует свои милости им; и более чем однажды осыпает их богатством, почестями и достоинствами, так что они купаются в процветании. Эвмолп, один из тех людей, у которых никогда не было предков, был поднят так высоко, что получил все, чего желал в течение долгой жизни. Было ли это из-за превосходного интеллекта и глубокой способности отца или сына, или из-за благоприятных обстоятельств? Фортуна, наконец, больше не улыбается им; она оставляет их, чтобы развлекаться в другом месте, и обращается с их потомками так же, как она делала с их предками.

(81.) Непосредственная причина разорения и свержения джентльменов мантии и шпаги заключается в том, что они должны тратить свои деньги не в соответствии со своим доходом, а в соответствии со своим рангом в обществе.

(82.) Если вы ничего не упустили для того, чтобы сделать свое состояние, как велик был ваш труд! Если вы пренебрегли самой пустяковой вещью, как долго будет ваше раскаяние!

(83.) У Гитона свежий цвет лица, полное лицо, обвисшие щеки, устойчивый и решительный взгляд, широкие плечи, огромная грудь, твердая и обдуманная походка; он говорит с уверенностью, должен иметь каждое слово повторенным, что сказано ему, и не очень доволен тем, что ему говорят. Он достает большой носовой платок из кармана и высмаркивается с огромным шумом: он отхаркивается по комнате и чихает очень громко; он спит днем, ночью, и это крепко, ибо он храпит в компании. Он занимает больше места, чем кто-либо другой за столом или во время ходьбы, и идет посреди дороги, когда со своими равными; он останавливается, и они останавливаются; он идет вперед, и они идут вперед; все управляются тем, что он делает. Он прерывает и исправляет тех, кто разговаривает, но никогда не прерывается, и люди слушают его так долго, как он хочет говорить, ибо их идеи похожи на его, и они принимают как должное, что новости, которые он рассказывает им, совершенно правдивы. Если он садится, он бросается в кресло, скрещивает ноги, хмурится, натягивает шляпу на глаза, чтобы никого не видеть, или внезапно оттягивает ее назад, чтобы показать высокомерное и смелое лицо; он веселый, всегда смеющийся, нетерпеливый, наглый, вольнодумец и политик, полный секретов о делах дня; он думает, что у него есть таланты и интеллект; он богат.

Федон имеет впалые глаза, красноватый цвет лица, худощавое тело и изможденный вид; он спит очень мало, и сон его чуток; он рассеян, задумчив и, обладая некоторым умом, выглядит простаком; он забывает сказать то, что знает, или рассказать о тех происшествиях, которые ему известны; если он изредка и говорит что-то, то делает это плохо; он думает, что наскучил тем, к кому обращается, и поэтому рассказывает свою историю кратко, но холодно, так что его никогда не слушают и не замечают, ибо он никого не смешит. Он хвалит чужие шутки и смеется над ними, разделяет чужие мнения, бегает и летает, чтобы оказать другим мелкие услуги; он чрезмерно вежлив, льстит и прислуживает им; он скрытен в своих делах и не всегда говорит о них правду; он очень своеобразен, щепетилен и робок. Он ступает легко и мягко, словно боится ступать по земле; он ходит, опустив глаза, и не смеет поднять их на прохожих; он никогда не вступает в разговор, а становится позади того, кто говорит; украдкой ловит все, что было сказано, и удаляется, если кто-то на него посмотрит. Он не занимает места и нигде не выделяется; он ходит, прижав руки к телу, надвинув шляпу на глаза, чтобы его не видели, и кутается в свой плащ. Нет такой улицы или галереи, столь переполненной людьми, где он не нашел бы способа пройти, не толкаясь, и проскользнуть незамеченным. Если его просят сесть, он садится на край стула и говорит тихо и не очень внятно; однако он свободно высказывает свое мнение о государственных делах, сердится на век и лишь равнодушно доволен кабинетом и министрами; он редко открывает рот, кроме как для ответа; он кашляет и сморкается, прикрываясь шляпой, почти отхаркивается на себя и не чихает, пока не останется один, или, если это случается, никто не слышит, так что никому не приходится говорить «будьте здоровы». Он беден.

VII. О ГОРОДЕ.

Жители Парижа, не предупреждая заранее, словно на публичное свидание, каждый вечер встречаются на Кур или в Тюильри, чтобы поглазеть по сторонам и покритиковать друг друга.

Они не могут обойтись без тех самых людей, которых не любят и над которыми насмехаются.

Они поджидают друг друга на этих публичных прогулках и разглядывают друг друга; кареты, лошади, ливреи, гербы — ничто не ускользает от их взора; все рассматривается пристально или злобно, и они уважают или презирают встречных в зависимости от большей или меньшей пышности их экипажей.

Всем известна та длинная набережная, которая окаймляет и ограничивает Сену там, где она сливается с Марной при входе в Париж; поблизости люди приходят купаться в жару собачьих дней, и прохожие поодаль видят, как они развлекаются, прыгая в воду и выходя из нее. Так вот, пока нет купальщиков, городские дамы никогда не гуляют в ту сторону, а когда сезон заканчивается, они больше там не ходят.

В тех местах общего сбора, где дамы собираются лишь для того, чтобы показать свои наряды и пожинать плоды трудов, затраченных на свой туалет, люди гуляют с компаньоном не ради удовольствия от беседы, а сбиваются в кучу, чтобы обрести немного больше уверенности, приучить себя к публике и поддержать друг друга перед лицом критики. Они говорят, но ничего не говорят, или, вернее, говорят, чтобы быть замеченными теми, ради кого они повышают голоса, жестикулируют, шутят, небрежно кланяются и ходят взад-вперед.

Город разбит на несколько кружков, которые, подобно маленьким республикам, имеют свои особые законы, обычаи, диалекты и шутки. Пока такой кружок остается в силе и пока длится самомнение, ничто не считается хорошо сказанным или сделанным, если кружок не приложил к этому руку, и он не может наслаждаться ничем, что исходит от чужаков; он даже презирает тех, кто не был посвящен в его тайны. Умный человек, которого случай забросил среди членов такого кружка, для них чужак: он словно в далекой стране, где не знает дорог, языка, нравов и законов; он видит людей, которые говорят, болтают, шепчутся, разражаются смехом и тут же впадают в мрачное молчание; он не знает, что делать, и едва может сказать, когда вставить слово или даже когда слушать. Рядом всегда найдется какой-нибудь жалкий шут, который является главой и, так сказать, героем такого кружка, и он всегда должен поддерживать их веселье и заставлять их смеяться, прежде чем он произнесет хоть слово. Если когда-нибудь среди них появляется женщина, которая не из их числа, эти весельчаки удивляются, что она не смеется над вещами, которых не может понять, и кажется не развлеченной какой-то чепухой, которую они бы и сами не поняли, если бы она не была их собственной; они не упустят из виду ее тон голоса, ее молчание, ее фигуру, ее платье, ее приход или уход из комнаты. Этот же кружок, однако, не просуществует и двух лет; в первый год уже посеяны те семена раздора, которые разрушат его в следующем году; ссоры из-за какой-нибудь женщины, споры во время игры, экстравагантные развлечения, которые, будучи поначалу умеренными, вскоре вырождаются в пирамиды яств и роскошные пиры, ниспровергают содружество и, наконец, наносят ему смертельный удар, и вскоре о них говорят не больше, чем о прошлогодних мухах.

В городе есть юристы, принадлежащие к «grande robe» (высшей мантии), и другие — к «petite robe» (низшей мантии); и первые мстят вторым за презрение и высокомерный тон, с которым к ним относятся в суде. Нелегко узнать, где начинается «grande robe» и заканчивается «petite»; есть даже большое число юристов, которые отказываются принадлежать ко второму классу и при этом не считаются принадлежащими к первому; они, однако, не оставят своих притязаний, но, напротив, стараются своим степенным поведением и деньгами, которые тратят, показать себя равными магистратам; часто можно было слышать, как они говорят, что их возвышенные обязанности, независимость их профессии, их красноречие и их личные достоинства уравновешивают, по крайней мере, мешки с деньгами, которые сыновья финансистов и банкиров заплатили за свои должности.

Вы очень неосмотрительны, если сидите, размышляя или, возможно, дремля в своей карете. Взбодритесь, возьмите книгу или бумаги и начните читать; и едва отвечайте на поклоны тех людей, которые проезжают мимо вас в своих каретах, ибо они сочтут вас очень занятым и повсюду будут говорить, что вы трудолюбивы и неутомимы, и что вы читаете и работаете даже на улицах или на большой дороге. Вы можете узнать от сутяги, что вам следует всегда казаться погруженным в дела, хмурить брови и размышлять о чем-то самом глубоком, не думая ни о чем; что у вас не всегда должно быть время на еду или питье, и что, как только вы в доме, вы должны исчезнуть, как призрак, и удалиться в свою темную личную комнату, скрыться от публики, избегать театра и оставить это тем, кто ничем не рискует, появляясь там, хотя у них едва ли есть на это досуг, — Гомонам и Дюамелям.

Есть определенное число молодых магистратов с большими состояниями, любящих удовольствия, которые познакомились с некоторыми из тех людей, которых при дворе называют «денди»; они подражают им, ведут себя неподобающим для серьезности судьи образом и верят, что в силу своей молодости и состояния им нет нужды быть осмотрительными или бесстрастными. Они заимствуют у двора самые худшие качества, присваивают себе тщеславие, изнеженность, невоздержанность и непристойность, как если бы все эти пороки были их привилегией, тем самым принимая характер, прямо противоположный тому, который они должны поддерживать, и в конце концов, согласно своим желаниям, становятся точными копиями очень порочных оригиналов.

Джентльмен юридической профессии — это не тот же самый человек в городе и при дворе; вернувшись домой, он возвращается к своим естественным манерам, взгляду и жестам, которые оставил позади, и больше не чувствует себя таким смущенным или таким вежливым.

Криспины объединяются и скидываются, чтобы выехать в карете, запряженной шестеркой лошадей, и с толпой людей в ливреях, на которую каждый внес свою долю; они фигурируют на Кур или в Венсене так же блестяще, как молодожены, или как Ясон, который разоряется, или как Тразон, который хочет жениться и внес деньги, чтобы купить важную должность.

Я много слышу разговоров о Саннионах; о «том же имени, том же гербе, старшей ветви, младшей ветви, младших сыновьях второй ветви; о том, что первые носят свой герб простым, вторые — с титлом, а третьи — с каймой зубчатой». Их цвет и металл такие же, как у Бурбонов, и, подобно им, они носят два и один; правда, это не «fleurs de lis» (лилии), но они довольны; возможно, в глубине души они считают свои гербы столь же благородными; по крайней мере, они такие же, как у лордов самого высокого ранга, которые вполне ими довольны. Мы видим их на их траурных драпировках, на окнах их часовен, на воротах их замка, на их судейском столбе, где многих осуждают на повешение, хотя они заслуживали лишь изгнания; они видны повсюду, на их мебели и замках, в то время как их кареты покрыты ими, и ливреи их слуг не позорят их герб. Я хотел бы сказать Саннионам, что их показная роскошь слишком поспешна; что им следовало бы подождать, по крайней мере, пока их род просуществует столетие; что те люди, которые знали их деда и беседовали с ним, стары и не могут долго прожить, и что после их смерти никто не сможет сказать, где он держал свою лавку и какой дорогой она была.

Саннионы и Криспины предпочли бы, чтобы их считали экстравагантными, а не скупыми; они рассказывают вам длинную историю о пире или угощении, которое они дали, о своих проигрышах в игре, и громко выражают сожаление, что не проиграли больше. Они упоминают на своем особом языке определенных дам из своего знакомства; у них всегда много приятных вещей, чтобы рассказать друг другу, они всегда делают новые открытия и доверяют друг другу свои успехи у прекрасного пола. Один из них, приехав недавно в свой загородный дом, спешит лечь спать и встает с рассветом, затем надевает гетры и льняной костюм, застегивает пояс и пороховницу, завязывает волосы, берет ружье и становится спортсменом, если бы только он хорошо стрелял. Он возвращается ночью, мокрый и усталый, без какой-либо дичи, но на завтра снова идет на охоту и проводит весь день, промахиваясь по дроздам и куропаткам.

Другой человек говорит о каких-то жалких собаках, которые у него есть, как о «своей своре гончих»; он знает, где проводится встреча, и идет туда; он присутствует на старте и входит в чащу с охотниками, с рогом на боку; он не спрашивает, как Меналипп: «Наслаждаюсь ли я?» — но он думает, что наслаждается; он забывает закон и все судебные процессы и хотел бы, чтобы его считали Ипполитом. Менандр, который вчера был занят судебным процессом, нанес ему визит, но сегодня не узнал бы своего судью. Завтра вы можете увидеть его при дворе, где будет рассматриваться важное и капитальное дело; он собирает вокруг себя своих ученых собратьев и сообщает им, что не потерял оленя, но что он совершенно охрип от криков после гончих, которые потеряли след, или после тех охотников, которые были неправы, и что с полудюжиной гончих он был при смерти; но часы бьют, и у него больше нет времени говорить об олене, загнанном в угол, или о добыче: он должен занять свое место с другими магистратами и вершить правосудие.

Как велико ослепление некоторых людей, которые, обладая богатством, приобретенным их отцами в торговле, которое они только что унаследовали, подражают принцам в одежде и свите и чрезмерными расходами и нелепой помпой провоцируют замечания и насмешки всего города, который они думают ослепить, и таким образом разоряют себя, чтобы стать посмешищем!

Некоторые даже не имеют жалкого преимущества в том, чтобы об их безумствах говорили за пределами их непосредственного окружения, и это единственное место, где проявляется их тщеславие. Они не знают на острове, что Андре пускает пыль в глаза и растрачивает свое наследство в Маре. Если бы его только лучше знали в городе и в пригородах, возможно, среди такого большого числа граждан, которые не все способны здраво судить обо всем, возможно, один из них мог бы заявить, что у Андре великолепный дух, и отдать ему должное за его пиры для Ксанты и Аристона и за его развлечения для Эламиры; но он разоряет себя в безвестности и спешит стать бедным только ради двух или трех человек, которые его нисколько не ценят, и хотя в настоящее время он ездит в своей карете, через шесть месяцев он едва ли сможет ходить пешком.

Нарцисс встает утром, чтобы лечь вечером; он проводит за одеванием столько же часов, сколько женщина; он каждый день ходит к мессе к Фейянам или Минимам; он очень приятен в компании, и в его приходе на него рассчитывают, чтобы составить третьего в омбре или реверси. Он часами сидит у

Арисии, где каждый вечер рискует своими пятью или шестью золотыми пистолями; он никогда не пропускает чтения «Gazette de Hollande» или «Mercure Galant»; он читал Бержерака, Демаре, Леслаша, рассказы Барбена и некоторые сборники поэзии; он гуляет с дамами на Равнине или на Кур и скрупулезно пунктуален в своих визитах; он сделает завтра в точности то, что сделал сегодня и делал вчера; так он живет, и так он умрет.

«Я где-то видел этого человека», — скажете вы, — «и, хотя его лицо мне знакомо, я забыл, где это было». Оно знакомо многим другим людям, и, если возможно, я помогу вашей памяти. Был ли это бульвар, карета или большая аллея Тюильри, или, может быть, партер в театре? Было ли это в церкви, на балу или в Рамбуйе; или, скорее, можете ли вы сказать мне, где вы его не видели и где его нельзя встретить? Если собираются казнить какого-нибудь известного преступника или если есть фейерверк, он появляется в окне ратуши; если кто-то торжественно въезжает в город, вы видите его на зарезервированных местах; если проводится карусель, он входит и занимает свое место на какой-нибудь скамье; если король дает аудиенцию послу, он видит всю процессию, присутствует на приеме и втискивается в ряды, когда она возвращается. Его присутствие столь же существенно при торжественном возобновлении союза между швейцарскими кантонами, как и присутствие лорда-канцлера или гельветических полномочных представителей. Вы видите его лицо на альманахах среди людей или зевак; если идет публичная охота или день Святого Губерта, он будет присутствовать верхом; ему говорят, что собираются разбить лагерь или провести смотр, и он отправляется в Уй или Ашер; он очень любит армию, ополчение и войну, которую он видел немало, даже взятие форта Бернарди. Шамле знает кое-что о маршах, Жакье — о комиссариате, дю Мец — об артиллерии, но наш джентльмен — наблюдатель, он состарился на службе наблюдения и является зрителем по профессии; он не делает ничего, что должен делать человек, и не знает ничего, что должен знать человек; но он хвастается, что видел все, что можно было увидеть, и теперь не жалеет об умирании. Но какой потерей будет его смерть для всего города! Кто сообщит нам, как он, что Кур закрыт и никто там не гуляет, что пруд Венсен был засыпан и теперь является поднятым рвом, и что ни одна карета больше не перевернется на этом месте? Кто сообщит нам, когда будет концерт, хоровое богослужение в церкви или что-то чудесное, что можно увидеть на ярмарке? Кто даст нам знать, что Бомовиель умер вчера, а у Рошуа простуда, и она не сможет петь неделю? Кто сообщит нам, что Скапен носит «fleur de lis» на своем гербе, и кто очень рад, что он это делает? Кто произнесет с самым хвастливым акцентом имя жены простого горожанина, или кто будет лучше обеспечен злободневными песнями? Кто одолжит дамам «Annales Galantes» и «Journal Amoureux»? Кто споет за столом целый диалог из оперы или безумие «Роланда» в светском салоне, так же хорошо, как он? В заключение, поскольку в городе и в других местах есть очень глупые люди, а также скучные и праздные люди, которым нечего делать, кто так точно подойдет каждому из них, как он?

Терамен был богат и имел некоторые заслуги; ему оставили кое-какое имущество, и поэтому теперь он намного богаче и имеет гораздо больше заслуг; все женщины принялись за работу, чтобы сделать его своим кавалером, а все молодые девушки — чтобы заполучить его в мужья; он ходит из дома в дом, чтобы заставить матерей поверить, что он склонен жениться. Как только он занимает свое место, они удаляются, чтобы предоставить полную свободу своим дочерям быть любезными, а Терамену — заявить о своих намерениях. Здесь он соперник магистрата; там он затмевает военного или дворянина. Дамы не могли бы страстнее желать какого-нибудь розовощекого, веселого, бойкого, остроумного молодого парня, и он не мог бы быть принят лучше; они вырывают его друг у друга из рук и едва находят досуг, чтобы подарить улыбку любому другому человеку, который навещает их в то же время. Сколько кавалеров он собирается победить! Сколько хороших партий будет расстроено из-за него! Отдаст ли он свою руку большому числу наследниц, которые ухаживают за ним? Он не только ужас мужей, но и страх всех тех, кто желает ими стать и для кого брак — единственный ресурс для получения достаточной суммы, чтобы возместить деньги, которые они заплатили за свои официальные должности. Человек столь счастливый и столь богатый должен быть изгнан из хорошо управляемого города, а прекрасному полу следует запретить под страхом того, что их сочтут сумасшедшими или деградировавшими, обращаться с ним лучше, чем если бы он был просто человеком заслуг.

Люди в Париже обычно обезьянничают перед двором, но не всегда знают, как ему подражать; они отнюдь не похожи на него в тех приятных и лестных внешних любезностях, с которыми некоторые придворные, и особенно дамы, приветливо обращаются с человеком заслуг, который не обладает ничем, кроме заслуг. Такие дамы никогда не спрашивают о средствах этого человека или его предках; они находят его при дворе, и этого для них достаточно; они не принимают на себя никакого вида, они ценят его и не спрашивают, приехал ли он в карете или пешком, или есть ли у него должность, поместье или последователи; поскольку они пресыщены помпой, великолепием и честью, они любят развлекаться философией или добродетелью. Если городская дама слышит грохот кареты, останавливающейся у ее двери, она стремится познакомиться с любым человеком, который в ней находится, и быть вежливой с ним, совершенно не зная его; но из своего окна она мельком увидела набор прекрасных лошадей, много ливрей, ослеплена многочисленными рядами изящно позолоченных гвоздей и очень нетерпелива увидеть такого военного или магистрата в своих апартаментах. Как хорошо он будет принят! Она никогда не сводит с него глаз. Ничто не ускользает от нее, и она уже отдала ему должное за двойные скобы и пружины его кареты, которые делают ее ход легче, и она ценит его больше и любит его лучше за них.

Ослепление некоторых городских женщин в их жалком подражании придворным дамам более оскорбительно, чем грубость женщин из народа и деревенская простота сельских женщин, поскольку это смесь того и другого, а также аффектации.

Какая хитрая уловка — дарить во время ухаживания ценные подарки, которые ничего не стоят и которые после свадьбы должны быть возвращены в том же виде!

Разумно и похвально для человека тратить на свою свадьбу одну треть приданого своей жены; начать с намеренного обеднения себя, покупая и собирая лишние вещи; и уже брать из своего капитала, чтобы заплатить Готье, краснодеревщику, и модистке!

Поистине, это очаровательный и благоразумный обычай, который вопреки скромности и приличию и через своего рода бесстыдство заставляет новобрачную лежать на своей постели напоказ и делать себя посмешищем в течение нескольких дней, выставляя ее на любопытство нескольких мужчин и женщин, которых она может знать или которые могут быть ей чужими и которые спешат со всех концов города, чтобы посмотреть на такое зрелище, пока оно длится. Нет ничего, чего не хватало бы, чтобы сделать этот обычай очень абсурдным и непостижимым, кроме как увидеть его упомянутым в печати в какой-нибудь книге путешествий по Мингрелии.

Какая болезненная привычка и какое обременительное обязательство должно быть для некоторых людей постоянно беспокоиться о встрече друг с другом, но при встрече не иметь ничего, кроме пустяков, чтобы сказать друг другу, и сообщать взаимно вещи, которые были ранее известны обоим и не имели никакого значения ни для одного из них; входить в комнату только для того, чтобы снова выйти из нее; выходить после обеда только для того, чтобы вернуться домой вечером, в высшей степени удовлетворенными тем, что увидели за пять часов трех швейцарцев, женщину, которую едва знали, и другую, которая им едва нравилась. Тот, кто правильно оценит ценность времени и то, насколько невосполнима его потеря, должен горько оплакивать такое жалкое безделье.

В городе люди воспитываются в полном неведении о сельских и деревенских делах; они едва могут отличить лен от конопли, пшеницу от ржи и ни то, ни другое от смеси зерновых; они довольствуются едой, питьем и одеванием. Не упоминайте большому числу горожан такие слова, как залежь, семенники, лежки или отава, если хотите быть понятыми, ибо они не подумают, что это их родной язык. Говорите некоторым из них о мерах, тарифах, налогах, а другим — об апелляциях, петициях, декретах и судебных запретах; ибо они знают мир, и прежде всего то, что в нем уродливо и вульгарно; но они не знают Природу, ее начало, рост, дары и щедрость. Их невежество часто добровольно и основано на самомнении, которое они питают к своим собственным призваниям и талантам. Нет такого мелкого сутяги в его темной и грязной комнате, чей мозг кишит самыми порочными юридическими уловками, который не ставил бы себя выше земледельца, который, благословленный Небом, возделывает землю, сеет, когда это нужно, и собирает богатый урожай; и если когда-нибудь первый слышит упоминание о первых людях или патриархах, их сельской жизни и их хозяйстве, он удивляется, как люди могли жить в те дни без юристов, комиссаров, президентов или адвокатов, и не может понять, как они могли когда-либо обходиться без канцелярий, судов и буфетов.

Когда римские императоры совершали свои триумфальные въезды, они никогда не защищались более изнеженным, легким и эффективным способом от ветра, дождя, пыли и солнца, чем граждане Парижа, когда их везут из одного конца города в другой. Какая разница между их привычками и мулами, на которых ездили их предки! Последние не знали, как лишить себя предметов первой необходимости, чтобы получить предметы роскоши, или предпочесть внешнее содержание сути; их дома никогда не освещались восковыми свечами, и они никогда не грелись у маленького огня, ибо в их время такие свечи использовались только у алтаря и в Лувре; они никогда не ели плохой обед, чтобы содержать карету; они были убеждены, что ноги даны людям, чтобы ходить, и они ходили. В сухую погоду они содержали себя в чистоте; в сырую они не возражали испачкать свои туфли и чулки и пересечь улицу или проход с той же готовностью, с какой спортсмен едет по вспаханным полям или солдат мокнет в траншеях. Они тогда еще не придумали запрягать двух человек, чтобы носить их в паланкине; тогда несколько магистратов ходили в два суда и с такой же грацией, как Август когда-то ходил пешком к Капитолию. Олово в те дни сияло на столах и буфетах, латунь и железо в каминах, в то время как серебро и золото лежали в безопасности в сундуках. Женщин тогда обслуживали женщины, и были даже женщины на кухне. Такие прекрасные имена, как «гувернер» и «гувернантка», не были неизвестны нашим предкам, ибо они знали, кому доверяли детей королей и великих принцев; но у их детей были те же слуги, что и у них, и они сами довольствовались тем, что контролировали их образование. Все, что они делали, было рассчитано; их расходы были пропорциональны их средствам; их ливреи, их кареты, их мебель, их домашние расходы, их городские и загородные дома — все было в соответствии с их доходами и их положением в жизни. Внешние различия, однако, существовали среди них, так что было невозможно перепутать жену адвоката с женой судьи, а простолюдина или простого слугу с дворянином. Менее стремясь тратить или увеличивать свое наследство, чем сохранить его, они оставляли его целиком своим наследникам, вели спокойную жизнь и умирали мирной смертью; тогда не было жалоб на тяжелые времена, на чрезмерную нищету, на нехватку денег; у них было меньше, чем у нас, и все же у них было достаточно, они были богаче благодаря своей экономии и умеренности, чем благодаря своим доходам или поместьям. В заключение, в прежние дни люди соблюдали эту максиму, что то, что является великолепием, помпой и пышностью у дворян высокого ранга, является экстравагантностью, глупостью и тупостью у частных джентльменов.

VIII. О ДВОРЕ.

Самое почетное, что мы можем сказать о человеке, — это то, что он не понимает двора; едва ли найдется добродетель, которую мы не подразумеваем, говоря это.

Идеальный придворный может управлять своими жестами, глазами и лицом; он глубок и непроницаем; он кажется не замечающим никакой обиды; он улыбается своим врагам, контролирует свой темперамент, скрывает свои страсти, противоречит своим склонностям и говорит и действует вопреки своим мнениям. Такая квинтэссенция утонченности обычно называется «фальшью» и, в конце концов, иногда не более полезна для успеха придворного, чем откровенность, искренность и добродетель.

Двор подобен некоторым изменчивым цветам, которые варьируются в зависимости от различного освещения, в котором они находятся. Тот, кто может определить эти цвета, может определить двор.

Человек, который покидает двор хоть на мгновение, отрекается от него навсегда; придворный, который был там утром, должен быть там вечером и узнать его снова на следующий день, чтобы его самого могли там узнать.

Человек должен казаться маленьким при дворе, и будь он хоть сколько-нибудь тщеславен, невозможно этого предотвратить; но это общая участь, и самые высокие дворяне сами по себе там не имеют значения.

Люди, живущие в провинции, считают двор восхитительным; но если они посещают его, его красоты уменьшаются, как у прекрасного рисунка в перспективе, рассматриваемого слишком близко.

Трудно привыкнуть к тому, чтобы проводить нашу жизнь в прихожих, во дворах или на лестницах.

Двор не удовлетворяет человека, но он мешает ему быть удовлетворенным чем-либо другим.

Культурный джентльмен должен иметь некоторый опыт двора; как только он входит в него, он обнаружит новый мир, так сказать, совершенно неизвестный ему, где порок и вежливость имеют равное влияние, и где добро и зло в равной степени могут быть ему полезны.

Двор подобен мраморному строению, ибо придворные очень отполированы и очень тверды.

Иногда люди едут ко двору только для того, чтобы вернуться обратно, чтобы по возвращении их заметили дворяне их графства или епископы их епархии.

Не было бы никакой пользы от вышивальщиков и кондитеров, и они открывали бы свои лавки напрасно, если бы все люди были скромны и умеренны; дворы были бы пустынями, а короли почти оставлены в одиночестве, если бы каждый был лишен тщеславия и корысти. Люди готовы быть рабами в одном месте, если только могут властвовать в другом. Кажется, что при дворе гордый, властный и повелительный вид доставляется оптом великим, чтобы они продавали его в розницу в деревне; они делают в точности то, что делают с ними, и являются истинными обезьянами королевской власти.

Ничто так не принижает некоторых придворных, как присутствие принца; их лица едва узнаваемы; их черты изменены, а взгляды принижены; чем более они горды и высокомерны, тем больше перемена в них, потому что они понесли большую потерю; в то время как джентльменский и скромный человек переносит это гораздо лучше, так как в нем нет ничего, что могло бы измениться.

Придворные манеры заразительны; они подхватываются в Версале, как нормандский акцент в Руане и Фалезе; мы отчасти находим их среди квартирмейстеров, суперинтендантов и кондитеров; человек не с очень большим интеллектом может стать в них искусным; человек с высоким гением и солидным достоинством не ценит такие достижения достаточно, чтобы сделать своим главным делом их изучение и приобретение; он усваивает их незаметно и не утруждает себя тем, чтобы избавиться от них.

Н..., в большом волнении, подходит к королевской опочивальне, отталкивает всех и расчищает путь; он скребется в дверь, нет, почти стучит; он называет свое имя, и люди вокруг него теперь переводят дух; через некоторое время его допускают, но это с толпой.

Дворы преследуются некоторыми смелыми авантюристами со свободными и легкими манерами, которые представляются, притворяются, что обладают большими способностями, чем другие в их профессии, и им верят на их единственное утверждение. Тем временем они пользуются этим всеобщим убеждением или любовью некоторых людей к новизне; они пробиваются сквозь толпу и достигают уха принца, с которым придворный видит их разговаривающими, в то время как он считает себя счастливым, если получит лишь взгляд. Великим людям нетрудно избавиться от них, ибо, поскольку их допускают только по снисхождению и они не имеют никакого значения, их увольнение не имеет никакого значения: затем они исчезают, одновременно богатые и в немилости; и те самые люди, которые так недавно были ими обмануты, готовы быть обманутыми другими.

Некоторые люди, входя в комнату, делают лишь легкий поклон, расправляют плечи и выпячивают грудь, как женщины; они задают вам вопрос, смотрят в другую сторону и говорят громким тоном, чтобы показать, что считают себя выше всех присутствующих; они останавливаются, и все собираются вокруг них; они делают всю беседу и, кажется, берут на себя инициативу. Эта нелепая и симулированная надменность продолжается до тех пор, пока не появится действительно великий человек, когда они тут же съеживаются и сводятся к своему естественному уровню, от чего им становится только лучше.

Дворы не могут существовать без класса придворных, которые умеют льстить, услужливы, вкрадчивы, преданы дамам, чьи удовольствия они направляют, чьи слабости они изучают и чьи страсти они льстят; они шепчут им какие-то непристойные слова, говорят об их мужьях и любовниках надлежащим образом, предполагают, когда они грустны, больны или ждут ребенка; они возглавляют моду, утончают роскошь и экстравагантность и учат прекрасный пол тратить за короткое время большие суммы на одежду, мебель и кареты; они сами не носят ничего, кроме того, что показывает хороший вкус и богатство, и не будут жить в старом дворце, пока он не будет отремонтирован и украшен; они едят деликатно и вдумчиво; нет удовольствия, которое они не попробовали бы и о котором не могли бы вам рассказать; они обязаны своим положением самим себе, и они сохраняют его с той же способностью, с какой его создали. Презрительные и гордые, они больше не обращаются к своим прежним равным и едва кланяются им; они говорят, когда все остальные молчат; входят и в неурочные часы втискиваются в места, куда люди самого высокого ранга не смеют вторгаться; и когда такие люди, после долгой службы, их тела покрыты ранами, занимая большие посты или занимая высокие официальные должности, не выглядят такими уверенными и кажутся смущенными. Принцы слушают то, что говорят эти придворные, которые разделяют все их удовольствия и развлечения и никогда не выходят из Лувра или Замка, где они ведут себя так, как будто совершенно дома и в своем собственном доме; они, кажется, находятся в тысяче разных мест в одно и то же время; их лица всегда обязательно привлекут внимание любого новичка при дворе; они обнимаются и их обнимают, они смеются, говорят громко, забавны, рассказывают истории и имеют легкий характер; они приятны, богаты, дают деньги в долг, но, в конце концов, не имеют никакого значения.

Разве кто-нибудь не подумал бы, что только Симону и Клитандру доверены все детали Государства и что только они отвечают за них? Один управляет, по крайней мере, всем, что касается сельского хозяйства и земли, а другой стоит во главе флота. Тот, кто даст их эскиз, должен выразить суету, беспокойство, любопытство, активность и нарисовать саму Спешку. Мы никогда не видим их сидящими, стоящими или останавливающимися; никто никогда не видел их идущими; ибо они всегда бегут, и они говорят во время бега и не ждут ответа; они никогда не приходят из какого-либо места и не идут куда-либо, но всегда ходят взад-вперед. Не останавливайте их в их поспешном курсе, ибо вы сломаете их механизм; не задавайте им никаких вопросов, или, если задаете, дайте им, по крайней мере, время передохнуть и вспомнить, что им нечего делать, они могут остаться с вами надолго и следовать за вами, куда бы вы ни пожелали их вести. Они не окружают и не охватывают своего принца, как спутники Юпитера, а предшествуют ему и дают знать о его приходе: они с напором прорываются сквозь толпу придворных, и все, кто стоит на их пути, в опасности. Их профессия — быть увиденными снова и снова, и они никогда не ложатся спать, не выполнив такой важный долг, столь полезный для содружества. Они знают, кроме того, все обстоятельства каждого мелкого происшествия и знакомы со всем при дворе, что люди хотят игнорировать; они обладают всеми квалификациями, необходимыми для небольшой должности. Тем не менее они жадны и бдительны ко всему, что, по их мнению, им подойдет, а также слегка предприимчивы, безрассудны и поспешны. Одним словом, они оба держат головы очень высоко и запряжены в колесницу Фортуны, но вряд ли когда-нибудь сядут в нее.

Придворный, у которого нет красивого имени, должен скрыть его под лучшим; но если это то, которым он смеет владеть, он должен тогда внушить, что его имя — самое прославленное из всех имен, а его дом — самый древний из всех других; он должен происходить от принцев Лотарингии, Роганов, Шатийонов, Монморанси и, если возможно, от принцев крови; он должен говорить только о герцогах, кардиналах и министрах; вводить своих отцовских и материнских предков во все разговоры, а также Орифламму и Крестовые походы; иметь свои апартаменты, украшенные генеалогическими деревьями, гербами с шестнадцатью четвертями и портретами своих предков и родственников своих предков; ценить себя за то, что у него есть старый замок с башнями, зубцами и опускными решетками; всегда говорить о своем роде, своей ветви, своем имени и своих гербах; говорить о человеке, что он не человек ранга, о женщине, что она не благородного происхождения; или спрашивать, является ли Гиацинт дворянином, когда ему говорят, что он выиграл большой приз в лотерее. Если некоторые люди смеются над такими абсурдными замечаниями, он позволяет им смеяться дальше; если другие делают ошибочные комментарии, они добро пожаловать; он всегда будет утверждать, что занимает свое место после королевской семьи, и, постоянно повторяя это, ему наконец поверят.

Это показывает простой ум — признавать при дворе малейший сплав общей крови и не выдавать себя за дворянина.

При дворе люди ложатся спать и встают только с мыслью о себе; это то, что они вращают в своих умах утром и вечером, ночью и днем; именно для этого они думают, говорят, молчат или действуют; именно с этим расположением они беседуют с одними и пренебрегают другими, что они поднимаются или опускаются; по этому правилу они измеряют всю свою усердность, услужливость, уважение, безразличие или презрение. Какой бы прогресс любой из них ни казался делающим к умеренности и мудрости, они увлекаются первым мотивом амбиций вместе с самыми алчными, самыми жестокими в своих желаниях и самыми амбициозными. Могут ли они стоять на месте, когда все находится в движении, когда все шевелится, и воздерживаться от бега туда, куда бегут все? Такие люди даже думают, что они обязаны своим успехом в жизни только самим себе; и человек, который не сделал его при дворе, считается не заслужившим его; и это суждение без апелляции. Однако целесообразно ли человеку покидать двор, не получив никакой выгоды от своего пребывания, или он должен оставаться там без милости или награды? Этот вопрос настолько запутан, настолько деликатен и настолько труден для решения, что очень большое число придворных состарились, не придя к какому-либо утвердительному или отрицательному выводу, и умерли, наконец, не придя к какому-либо окончательному решению.

Нет ничего при дворе столь никчемного и столь презренного, как человек, который не может помочь нам хоть немного улучшить наше положение; я поражен, что такой человек смеет появляться там.

Человек, который видит себя поднятым далеко над своими современниками, чей ранг был раньше таким же, как его собственный, и которые впервые появились при дворе в то же время, что и он, воображает, что это верное доказательство его превосходных заслуг, и считает себя лучше тех других людей, которые не могли угнаться за ним; но он забывает, что думал о себе, прежде чем стал фаворитом, и что думал о тех, кто обогнал его.

Это доказывает многое для друга, после того как он стал большим фаворитом при дворе, все еще поддерживать знакомство с нами.

Если человек, который находится в фаворе, смеет воспользоваться этим, прежде чем все закончится; если он использует попутный ветер, чтобы продвинуться; если он следит за любыми вакансиями, должностями или аббатствами, просит о них, получает их и запасается пенсиями, грантами и реверсиями, люди будут винить его в том, что он алчный и амбициозный, и скажут, что все искушает его и обеспечено им, его друзьями и его креатурами; и что благодаря бесчисленным и различным милостям, оказанным ему, он в своем собственном лице монополизировал несколько состояний. Но что он должен был сделать? Я сужу не столько по тому, что говорят люди, сколько по тому, что они сделали бы сами при подобных обстоятельствах, и это именно то, что он сделал.

Мы виним тех людей, которые используют свои возможности для улучшения своего положения, потому что мы находимся в очень низком положении и, следовательно, отчаиваемся когда-либо оказаться в таких обстоятельствах, которые подвергнут нас подобному упреку. Но если бы мы могли сменить их, мы начали бы думать, что они не так уж неправы, как мы воображали, и были бы более осторожны в их осуждении, из страха осудить себя заранее.

Мы не должны преувеличивать вещи, ни винить двор за зло, которого там не существует. Придворные никогда не стремятся причинить вред реальным заслугам, но они оставляют их иногда без награды; они не всегда презирают их, когда однажды распознали их, но они забывают все о них; ибо двор — это место, где люди наиболее совершенно понимают, как ничего не делать, или очень мало, для тех, кого они высоко ценят.

Было бы очень удивительно, если бы среди всех инструментов, которые я использую для построения своего состояния, некоторые из них не дали бы сбоя. Друг мой, который обещал замолвить за меня слово, не говорит ни слова; другой говорит без всякого духа; третий говорит случайно против моих интересов, хотя это не было его намерением. Одному не хватает воли, другому — проницательности и благоразумия; и никто из них не был бы достаточно восхищен, видя меня счастливым, и делал бы все, что в их силах, чтобы сделать меня таковым. Каждый хорошо помнит, какие усилия он приложил, устанавливая свое собственное положение, и какую помощь он получил, расчищая свой путь, чтобы получить его. Мы не должны быть против того, чтобы признать услуги, которые оказали нам определенные люди, оказывая другим какую-то услугу в подобных случаях, если бы нашей главной и единственной заботой не было думать о себе, когда мы сделали свое состояние.

Придворные никогда не используют какой-либо интеллект, навык или проницательность, которыми они могут обладать, чтобы найти средства обязать тех своих друзей, которые умоляют об их помощи, но они только изобретают уклончивые ответы, правдоподобные оправдания или то, что они называют невозможностями для продвижения в этом деле; и тогда они думают, что выполнили все обязанности, которых требуют дружба и благодарность.

Ни один придворный не заботится о том, чтобы взять на себя инициативу в чем-либо, но он предложит поддержать того, кто это сделает, потому что, судя о других по себе, он думает, что никто не сделает начала, и что поэтому он не будет обязан поддерживать кого-либо. Это мягкий и вежливый способ отказаться использовать свое влияние, добрые услуги и посредничество в пользу тех, кто нуждается в них.

(30.) Сколько людей почти душат вас своими проявлениями дружбы, притворяясь, что любят и ценят вас наедине, но смущаются при встрече с вами на людях и на королевском выходе или на мессе в Версале отводят глаза и делают все возможное, чтобы избежать вас. Мало найдется придворных, обладающих достаточным величием души или уверенностью в себе, чтобы осмелиться публично оказать почести человеку достойному, но не занимающему высокого поста.

(31.) Я вижу человека, окруженного толпой, которая следует за ним по пятам, но он при должности. Я вижу другого, которому каждый говорит несколько слов, но он — любимец двора; третьего обнимают и ласкают даже высокопоставленные лица, но он богат; на четвертого все глазеют и указывают пальцем, но он учен и красноречив. Я замечаю того, кому никто не забывает поклониться, но он — дурной человек. Мне хотелось бы увидеть человека, к которому льнут лишь за то, что он добр, и больше ни за что.

(32.) Когда человека назначают на новую должность, его осыпают похвалами, которые заливают дворы, часовню, переполняют парадную лестницу, вестибюли, галереи и все залы дворца; их у него в избытке, и он уже не может их выносить. О нем не существует двух разных мнений; мнения зависти и ревности ничем не отличаются от мнений лести; каждого уносит неистовый поток, который заставляет человека говорить то, что он думает о таком лице, или то, чего он о нем не думает, и часто восхвалять того, о ком он не имеет ни малейшего представления. Если такой человек обладает хоть каким-то умом, достоинствами или доблестью, он в одно мгновение становится гением первого порядка, героем, полубогом; его так экстравагантно приукрашивают на всех портретах, что он кажется неприятно уродливым в сравнении с любым из них; ему невозможно достичь той высоты, на которую его хотели бы вознести раболепие и лесть; он краснеет за собственную репутацию. Но пусть он не будет так прочно утвержден на посту, на который его поместили, как полагали люди, и свет без труда составит себе иное мнение. Если его падение будет полным, то те самые люди, которые способствовали его возвышению своими аплодисментами и похвалами, будут вполне готовы обрушить на него величайшее презрение; я хочу сказать, что никто не будет презирать его больше, порицать с большей язвительностью или отрекаться от него с большим высокомерием, чем те самые люди, которые были наиболее страстны в своих похвалах ему.

(33.) Можно справедливо сказать, что легче получить назначение на видный и трудный пост, чем удержаться на нем.

(34.) Мы видим людей, низвергнутых с высокого положения за те самые недостатки, ради которых они были на него назначены.

(35.) При дворе есть два способа уволить или избавиться от слуг и зависимых лиц: рассердиться на них или сделать так, чтобы они рассердились на нас настолько, что покинули бы нас по собственной воле.

(36.) Придворные хорошо отзываются о человеке по двум причинам: во-первых, чтобы он знал, что они его похвалили; и во-вторых, чтобы он сказал то же самое о них.

(37.) При дворе так же опасно проявлять инициативу, как и неловко ее не проявлять.

(38.) Есть люди, которые, если не знают имени или лица человека, делают это предлогом, чтобы посмеяться над ним. Они спрашивают, кто этот человек; это не Руссо, Фабри или Ла Кутюр, ибо тогда они бы его знали.

(39.) Мне говорят так много дурного об этом человеке и я вижу в нем так мало плохого, что начинаю подозревать, будто у него есть некое достоинство, столь досадное, что оно затмевает достоинства других.

(40.) Вы честный человек и не ставите своей целью ни угождать, ни досаждать фаворитам. Вы просто привязаны к своему господину и своему долгу; вы пропащий человек.

(41.) Никто не бывает наглым по выбору; но они таковы по своей природе, и хотя это совершенно неправильно, это естественно; человек, который не родился таким, скромен и не может легко перейти из одной крайности в другую. Бесполезно советовать такому человеку быть наглым ради успеха; плохая имитация не принесет ему никакой пользы и лишь обеспечит провал. Без подлинной и изобретательной наглости при дворе ничего не сделаешь.

(42.) Мы ищем, мы спешим, мы интригуем, мы беспокоимся, мы просим и получаем отказ; мы просим снова и получаем то, о чем просили; но мы притворяемся, что получили это, никогда не прося об этом и даже не помышляя, и даже тогда, когда у нас в виду было совсем другое. Это устаревший стиль, глупая ложь, которая никого не обманывает.

(43.) Человек интригует, чтобы получить видный пост, заранее строит все планы, принимает все верные меры и находится на пороге того, чтобы добиться желаемого успеха; одни должны начать дело, другие — поддержать его; приманка уже заложена, а мина готова к взрыву; и тут кандидат удаляется от двора. Кто осмелится заподозрить, что Артемон когда-либо стремился к столь прекрасному посту, когда ему приказано оставить свое место или свое управление, чтобы занять его? Такая уловка и такая политика стали настолько избитыми, и придворные так часто их использовали, что, если бы я хотел обмануть свет и скрыть свое честолюбие, я бы всегда находился при принце, чтобы получить из его собственных рук ту милость, о которой я так страстно ходатайствовал.

(44.) Люди не любят, когда мы выведываем их планы по улучшению своего положения или пытаемся узнать, какой пост они жаждут занять, потому что, если их постигает неудача, они воображают, что это бросает на них тень; а если они преуспевают, то убеждают себя, что им больше чести в том, что дарующий счел их достойными этого, нежели в том, что они сами сочли себя достойными и поэтому интриговали и плели заговоры; они кажутся облаченными в свое величие так же, как и в свою скромность.

Что более постыдно: получить отказ в посте, которого мы заслуживаем, или быть назначенным на тот, которого мы не заслуживаем?

Как бы трудно ни было получить место при дворе, еще труднее и сложнее быть достойным его занимать.

Лучше, если человека спросят, каким образом он получил определенный пост, чем почему он его не получил.

Люди становятся кандидатами на любую муниципальную должность или пытаются получить место во Французской академии, но прежде они стремились получить консульство. Почему бы человеку не трудиться усердно в ранние годы своей жизни, чтобы сделать себя пригодным для видных постов, а затем открыто и бесстрашно, без тайн и интриг, просить о возможности служить своему отечеству, своему принцу и обществу?

(45.) Я еще не видел придворного, которому принц назначил бы губернаторство в богатой провинции, дал первоклассное место или большую пенсию, который не протестовал бы — из тщеславия или чтобы показать свое бескорыстие — что он менее доволен самим даром, чем тем, как он был преподнесен. Что достоверно и не подлежит сомнению, так это то, что он так говорит.

Давать неловко — значит быть грубияном; самая трудная и неприятная часть — это давать; так почему бы не добавить улыбку?

Существуют, однако, люди, которые отказывают в вашей просьбе с большей вежливостью, чем другие умеют давать; и о некоторых из них говорят, что вам приходится просить их так долго, а они дают так холодно и налагают такие неприятные условия на любую милость, которую приходится у них вырывать, что их величайшей милостью было бы избавить нас от необходимости что-либо принимать.

(46.) Есть при дворе люди настолько алчные, что они хватаются за любой ранг или положение, чтобы пожинать плоды; губернаторства провинций, должности, бенефиции — ничто не проходит мимо них; они находятся в таком положении, что в силу своей официальной должности могут принять любую милость; они амфибии, живут церковью и шпагой, и рано или поздно откроют секрет, как включить сюда и правосудие. Если вы спросите, что эти люди делают при дворе, вам скажут, что они получают всё и завидуют каждому, кому что-либо дают.

(47.) Тысячи людей при дворе изнуряют свое существование, обнимая, лаская и поздравляя всех лиц, получивших милости, и умирают, так и не дождавшись ничего для себя.

(48.) Менофил заимствует манеры у одной профессии, а одежду — у другой; он ходит в маске круглый год, хотя и не скрывает своего лица; он появляется при дворе, в городе и в других местах, всегда под определенным именем и в одном и том же обличье. Его узнают по лицу.

(49.) Существует большая дорога или проторенная дорога, как ее называют, которая ведет к высоким должностям, и есть перекрестная или окольная тропа, которая гораздо короче.

(50.) Мы бежим посмотреть на каких-нибудь жалких преступников, мы выстраиваемся вдоль улицы и стоим у окон, чтобы наблюдать за чертами лица и осанкой человека, который обречен и знает, что умрет, движимые бессмысленным, злобным, бесчеловечным любопытством. Если бы люди были мудры, они избегали бы публичных казней, и тогда считалось бы позорным присутствовать на таких зрелищах. Если вы обладаете таким инквизиторским складом ума, упражняйте свое любопытство на благородном предмете и посмотрите на счастливого человека в тот самый день, когда он был назначен на новый пост и когда его поздравляют с номинацией; прочтите в его глазах, сквозь его напускное спокойствие и притворную скромность, его восторг и скрытое ликование; заметьте, как тихо бьется его сердце и как безмятежно выглядит его лицо теперь, когда он получил всё, чего желал; как он думает только о своей долгой жизни и здоровье; как, наконец, его радость вырывается наружу и ее уже невозможно скрыть; как он сгибается под тяжестью своего счастья и как холодно и чопорно ведет себя с теми, кто больше не является ему равным; он не удостаивает их ответом и, кажется, не видит их; объятия и проявления дружбы со стороны высокопоставленных лиц, на которых он теперь смотрит не издалека, довершают его крах; он становится растерянным, ошеломленным, и на короткое время его рассудок мутится. Вы, кто хотел бы быть счастливым и в милости у своего принца, подумайте, скольких вещей вам придется избегать.

(51.) Когда человек однажды получил должность, он не использует ни свой разум, ни свой интеллект, чтобы регулировать свое поведение и манеры по отношению к другим, но формирует их в соответствии со своей должностью и своим положением; это причина его забывчивости, гордости, высокомерия, суровости и неблагодарности.

(52.) Теоно, будучи аббатом тридцать лет, устает быть им дольше. Другие выказывают меньше беспокойства и нетерпения облачиться в пурпур, чем он проявляет, нося золотой крест на груди; и поскольку ни один великий праздник при дворе никогда не менял его положения, он бранит времена, объявляет государство плохо управляемым и предрекает лишь зло в будущем. Убежденный в душе, что при дворах достоинства вредят человеку, желающему улучшить свое положение, он наконец решает отречься от прелатства; но кто-то спешит сообщить ему, что он назначен на епископство, и, полный радости и самомнения от столь неожиданной новости, он говорит другу: «Ты увидишь, я не останусь епископом навсегда; я еще буду архиепископом».

(53.) При дворе, вокруг великих мира сего и государственных министров, должны быть плуты, даже если те движимы самыми лучшими намерениями; но знать, когда их использовать, — это очень трудный вопрос, требующий определенной проницательности. Бывают времена и сезоны, когда другие не могут занять их места; ибо честь, добродетель и совесть, хотя и всегда достойны нашего уважения, часто бесполезны, и поэтому в определенных чрезвычайных ситуациях честный человек не может быть использован.

(54.) Древний автор, чьи слова я позволю себе процитировать, опасаясь ослабить их смысл своим переводом, говорит: «Оставить общую массу, даже своих равных, презирать и поносить их; завести знакомства с богатыми людьми высокого ранга; присоединиться к ним в их частных забавах, обманах, уловках и дурных делах; быть наглым, бесстыдным, банкротом в репутации; терпеть насмешки и шутки всех людей и, несмотря на всё это, не бояться продолжать, и притом искусно, — вот что было причиной состояния многих людей».

(55.) Юность принца — это время успеха для многих придворных.

(56.) Тимант, всё тот же, обладающий тем самым достоинством, которое поначалу принесло ему репутацию и награды, упал в глазах придворных, которые устали его уважать; они кланяются ему холодно, воздерживаются от улыбок, больше не заговаривают и не обнимают его, не отводят в сторону, чтобы таинственно поговорить о каком-нибудь пустяке; им больше нечего ему сказать. Он получает пенсию или удостаивается чести быть назначенным на новый пост; и его добродетели, почти умершие в их памяти, оживают, пока их мысли освежаются; теперь они обращаются с ним так, как в начале, и даже лучше.

(57.) Сколько друзей, сколько родственников у нового министра появляется за одну ночь! Некоторые гордятся своим прежним знакомством, тем, что были его сокурсниками или соседями; другие роются в своей генеалогии, возвращаются к прадеду и вспоминают сторону отца и матери, ибо так или иначе каждый хочет быть с ним в родстве; несколько раз в день люди утверждают, что они его родственники, и даже охотно напечатали бы это. Они говорят сейчас: «Министр — мой друг; я очень рад его повышению, и я должен разделить его, ибо он мой близкий родственник». Сказали бы эти глупые люди, эти раболепные поклонники фортуны, эти выдохшиеся придворные это неделю назад? Стал ли министр более добродетельным человеком или более достойным выбора своего государя, или они ждали этого назначения, чтобы узнать его лучше?

(58.) Что поддерживает меня и утешает, когда иногда высокопоставленные лица или мои равные пренебрегают мной, так это чувство, что, возможно, эти самые люди презирают лишь мое положение; и они совершенно правы, ибо оно очень скромное; но они, несомненно, поклонялись бы мне, если бы я был министром.

Должен ли я внезапно получить какой-то пост, и знают ли об этом люди или предвидят это, потому что они опережают меня и кланяются первыми?

(59.) Человеку, который говорит нам, что обедал накануне у Тибура или собирается ужинать там сегодня вечером, и повторяет это часто, который вставляет имя Планка около дюжины раз в течение нескольких минут разговора, например: «Планк спросил меня...» или «Я сказал Планку...», в тот же момент сообщают, что его герой был похищен внезапной смертью. Он бросается в сторону, собирает вокруг себя людей на рыночной площади или под портиками; обвиняет покойного, бранит его поведение и чернит его администрацию; он даже отказывает ему в знании тех деталей, которыми, как признает публика, он владел, не хочет допустить, чтобы у него была хорошая память, отказывается хвалить его за твердость характера и работоспособность и не окажет ему чести поверить, что среди всех врагов государства был хоть один, кто был врагом Планка.

(60.) Думаю, это должно быть приятным зрелищем для достойного человека — наблюдать на собрании или на публичном развлечении, что то самое место, в котором ему было отказано, уступают на его глазах человеку, у которого нет ни глаз, чтобы видеть, ни ушей, чтобы слышать, ни ума, чтобы знать и судить, и которому нечего рекомендовать, кроме его придворного костюма фаворита, который теперь он сам выше того, чтобы носить.

(61.) Теодот чопорен в одежде, в то время как его лицо, театральное, как у актера, который должен появиться на сцене, гармонирует с его голосом, осанкой, жестами и позой. Он хитер, осторожен, вкрадчив, таинственен; он приближается к вам и шепчет: «Хорошая погода; оттепель». Если у него нет великих качеств, у него есть все маленькие, даже те, которые едва ли подошли бы юной прециознице. Представьте себе усердие ребенка, строящего карточный домик или ловящего бабочку; таков Теодот, занятый делом, не имеющим последствий и не стоящим ничьего внимания; он, однако, относится к нему серьезно, как будто оно имеет величайшее значение; он двигается, суетится и преуспевает; затем он переводит дух и отдыхает некоторое время, как, впрочем, и должен, ибо он доставил себе немало хлопот. Некоторые люди опьянены и околдованы милостью великих; они думают о них весь день и мечтают о них всю ночь; они постоянно бегают вверх и вниз по лестницам апартаментов министра, входят и выходят из его прихожей, но им нечего ему сказать, хотя они и говорят с ним; они говорят с ним во второй раз, и они очень довольны, ибо они поговорили. Сдавите их, сожмите их, и ничего, кроме гордости, высокомерия и самомнения, от них не добьешься; обратитесь к ним, и они не ответят; они не знают вас, они выглядят ошеломленными, и их рассудок мутится; их родственники должны позаботиться о них и запереть их, чтобы со временем их безумие не довело их до исступления и не заставило причинить кому-нибудь вред. У Теодота более мягкое хобби; он чрезмерно любит милость, но его страсть менее бурная, и он поклоняется ей тайно, лелеет и служит ей загадочно; он всегда начеку, чтобы узнать, кто новые фавориты короля; если они чего-то хотят, он предлагает служить им и интриговать за них; и украдкой приносит им в жертву достоинство, связи, дружбу, обязательства и благодарность. Если бы место Кассини было вакантно и швейцар или форейтор фаворита претендовали на него, он поддержал бы их притязания, счел бы их достойными этого места и подумал бы, что они способны делать наблюдения и вычисления, а также рассуждать о паргелиях и параллаксах. Хотите ли вы знать, является ли Теодот автором или плагиатором, оригиналом или копиистом, я дам вам одно из его произведений и велю прочитать и судить. Кто может решить по портрету, который я нарисовал, действительно ли он благочестив или просто придворный? Я могу с большей уверенностью провозгласить, будут ли звезды к нему благосклонны. Да, Теодот, я вычислил твое рождение; ты получишь назначение, и очень скоро; так что оставь свои изыскания и больше не печатай своих сочинений; публика просит пощады.

(62.) Никогда больше не ждите искренности, прямоты, справедливости, добрых услуг, одолжений, доброты, щедрости, твердости от человека, который некоторое время проводил все свои дни при дворе и тайно желает улучшить свое состояние. Вы узнаете его по лицу или разговору? Он больше не называет вещи своими именами; для него больше не существует плутов, мошенников, дураков или дерзких людей; если случайно он скажет о ком-то то, что думает, этот человек может узнать об этом и помешать ему преуспеть. Хотя он думает плохо обо всех, он не говорит плохо ни о ком, ибо желает успеха только себе, но хочет сделать вид, что желает его всем, чтобы все могли помочь ему или, по крайней мере, чтобы никто не противостоял ему. Не довольствуясь тем, что сам неискренен, он не может вынести, чтобы кто-то был иным; правда оскорбляет его слух; он равнодушен и не заботится о том, какие замечания делаются о дворе и придворных, но, поскольку он знает, что они значат, он воображает себя соучастником и ответственным за них. Тиран в обществе и мученик своего честолюбия, он печально осмотрителен в своем поведении и в своем языке; его насмешки невинны, но холодны и скованны; его смех вынужден, его проявления дружбы обманчивы, его разговор отрывочен, а рассеянность часта: он расточителен в своих похвалах и, если можно так выразиться, изливает их потоки всякий раз, когда какой-нибудь чиновник или фаворит делает или говорит самую малость; но для любого другого человека он так скуп на слова, как если бы был чахоточным. У него есть разные формулы для того, чтобы делать комплименты людям при входе или выходе из комнаты, так же как когда он посещает или когда посещают его, и никто из тех, кто довольствуется лишь видимостью и формами речи, никогда не уходит от него недовольным. Он стремится заполучить покровителей, а также сторонников и является посредником, доверенным лицом и связным; он желает править; он так же озабочен, как новичок, делать всё то пустяковое, что должно соблюдаться при дворе; он знает, где человек должен стоять, чтобы его видели; он может обнять вас, разделить вашу радость, задать вам один вопрос за другим о вашем здоровье и ваших делах; и пока вы отвечаете ему, он теряет нить своего любопытства, перебивает вас и начинает другую тему; или если ему случается увидеть кого-то, к кому необходимо обратиться иначе, он заканчивает свои поздравления вам, соболезнуя другому человеку; он плачет одним глазом и смеется другим. Иногда, подражая министрам или фавориту, он говорит на публике о пустяках, таких как ветер или мороз, но, напротив, молчит и очень таинственен о некоторых важных вещах, которые он знает, и еще более — о тех, которые он не знает.

(63.) Есть страна, где вся радость заметна, но ложна, а вся скорбь скрыта, но реальна. Кто бы мог вообразить, что стремление присутствовать на развлечениях, восторги и аплодисменты на комедиях Мольера или Арлекина, банкеты, охота, балеты и карусели скрывают столько беспокойства, столько забот и таких различных интересов, столько страхов и ожиданий, столько пылких страстей и таких серьезных деловых вопросов.

(64.) Придворная жизнь — это серьезная, печальная игра, требующая усердия; человек должен расставить свои фигуры и свои планы, иметь замысел, преследовать его, мешать своим противникам, время от времени чем-то рисковать и играть капризно; однако после всех этих фантазий и ухищрений он может быть поставлен в тупик и нередко получить мат; в то время как часто с хорошо управляемыми людьми он может стать ферзем и выиграть игру; самый искусный или самый удачливый игрок одерживает победу.

(65.) Колесики, пружины, движения часов скрыты, и видны только стрелки, постепенно идущие по кругу и завершающие свой ход. Это верный образ придворного, который проходит большой путь, но часто возвращается к той же самой точке, с которой начал.

(66.) «Две трети моей жизни уже прошли; зачем же мне так сильно беспокоиться об остатке? Самая блестящая карьера не заслуживает ни тревоги, которую я испытываю, ни низостей, которые я случайно совершаю, ни унижений и огорчений, которые я должен терпеть. Через тридцать лет те гиганты власти, которых мы едва можем заметить, не подняв головы, будут уничтожены; я, такой маленький, и те, на кого я смотрел с таким беспокойством и от кого ожидал всего своего величия, исчезнут. Лучшее из всех благ, если таковые есть в этом мире, — это покой, уединение и место, которое ты можешь назвать своим». Н... был такого мнения, когда был в опале, но забыл его в своем процветании.

(67.) Дворянин, который живет в своей провинции, живет свободно, но без покровительства; если он живет при дворе, он будет под покровительством, но он раб; так что одно компенсирует другое.

(68.) Ксантипп, на самом краю своей провинции, под старой крышей и на жалкой постели, однажды ночью увидел во сне, что видит своего принца, говорит с ним и чувствует от этого великую радость; когда он проснулся, он был в меланхолии, рассказал свой сон и воскликнул: «Какие странные фантазии могут быть у человека во сне!» Ксантипп некоторое время спустя отправился ко двору, увидел принца и поговорил с ним; и тогда его сон сбылся более чем полностью, ибо он стал фаворитом.

(69.) Никто не является большим рабом, чем усердный придворный, если только это не придворный, который еще более усерден.

(70.) У раба только один господин; у честолюбивого человека столько господ, сколько людей, которые могут быть полезны для улучшения его положения.

(71.) Тысячи едва известных людей появляются каждый день в толпе на выходе, чтобы быть увиденными своим принцем, который не может видеть тысячу за раз; если сегодня он видит только тех, кого видел вчера и будет видеть завтра, сколько же должно быть несчастных!

(72.) Из всех тех лиц, которые околачиваются возле людей высокого ранга и выказывают им свое почтение, немногие чтут их в своих сердцах, огромное число следует за ними из честолюбия или интереса, но мотивом большинства является нелепое тщеславие или глупое нетерпение быть замеченными.

(73.) Есть определенные семьи, которые, согласно обычаям мира и тому, что мы называем приличием, никогда не должны примиряться друг с другом; однако теперь они хорошие друзья, ибо тех, кого религия не могла побудить отложить свои распри, интерес без особого труда связал воедино.

(74.) Люди говорят, что существует некая страна, где старики галантны, обходительны и вежливы, молодые люди, напротив, бесчувственны, грубы, невоспитанны и невежливы; они больше не питают страсти к прекрасному полу в том возрасте, когда в других странах молодые люди начинают ее питать; и предпочитают этому полу пиры, попойки и нелепые любовные похождения. Среди этих людей трезвым и умеренным считается тот, кто никогда не бывает пьян ничем, кроме вина, чрезмерное употребление которого делает его безвкусным; они стараются с помощью бренди и самых крепких напитков возродить свой вкус, который уже угас, и им не хватает для завершения своих излишеств только пить водку. Женщины этой страны ускоряют увядание своей красоты своими ухищрениями по ее сохранению; они красят щеки, брови и плечи, которые обнажают, вместе с грудью, руками и ушами, как будто боятся скрыть те части, которые, по их мнению, понравятся, или показать недостаточно самих себя. Лицо жителей этой страны не чистое, а размытое и окутанное массой волос, которые им не принадлежат, но которые они предпочитают своим собственным и которые сплетены в нечто, покрывающее их головы, свисающее до половины их тел, изменяющее все их черты и не позволяющее людям быть узнанными по их естественным лицам. У этого народа есть, кроме того, свой Бог и свой король: высокопоставленные и могущественные среди них ходят в определенное время каждый день в храм, который они называют церковью; в верхней части этого храма стоит алтарь, посвященный их Богу, где некий священник совершает некоторые таинства, называемые ими святыми, священными и грозными. Высокопоставленные и могущественные люди стоят в большом кругу у подножия алтаря, спиной к священнику и святым таинствам, а лицами к своему королю, который виден молящимся в приподнятой и открытой ложе и к которому, кажется, направлены все умы и все сердца. Однако при этом следует соблюдать определенного рода субординацию; ибо эти люди, кажется, обожают своего принца, а их принц, кажется, поклоняется Богу. Уроженцы этой страны называют ее... Она расположена примерно на сорока восьми градусах северной широты и более чем в одиннадцатистах лье по морю от ирокезов и гуронов.

(75.) Тот, кто поймет, что присутствие короля составляет всё счастье придворных, что их единственное занятие и удовлетворение в течение всей жизни — видеть его и быть увиденными им, в некоторой мере поймет, как созерцание Бога может составлять славу и блаженство святых.

(76.) Великие вельможи выказывают свое уважение к своему принцу; это касается их, так как у них также есть свои зависимые лица. Придворные низшего ранга более расслаблены в этих обязанностях, допускают своего рода фамильярность и живут как люди, чьим примерам никто не последует.

(77.) Чего не хватает молодежи нынешнего времени? Они могут делать и знают всё; или, по крайней мере, если они не знают столько, сколько возможно знать, они так же самоуверенны, как если бы знали.

(78.) Как слабы люди! Великий лорд говорит о вашем друге Тимагене, что он болван, но он ошибается. Я не требую, чтобы вы ответили, что Тимаген — умный человек, но только осмельтесь подумать, что он не болван.

Он также говорит, что Ификрат — трус; а вы видели, как он совершил акт храбрости. Но не беспокойтесь. Я не настаиваю, чтобы вы рассказали об этом, но после того, что вы слышали от этого лорда, всё же помните, что вы видели, как он его совершил.

(79.) Умение говорить с королем — это, пожалуй, единственное искусство благоразумного и гибкого придворного. Одно слово срывается у него с языка, которое принц слышит, запоминает и иногда поселяет в своем сердце; его уже не вернуть; вся забота и умение, которые можно использовать, чтобы объяснить или смягчить его, служат лишь тому, чтобы запечатлеть его еще сильнее и врезать глубже. Если придворный говорил только против себя, хотя это несчастье случается очень редко, средство под рукой; он должен извлечь урок из своей ошибки и понести наказание за свою легкомысленность; но если жертвой становится другой, он должен чувствовать себя подавленным и раскаявшимся. Есть ли лучшее правило в такой опасной конъюнктуре, чем говорить нашему государю о других, об их личностях, делах, поступках, манерах или поведении, по крайней мере с той же сдержанностью, предосторожностью и осторожностью, с какой мы говорим о себе?

(80.) Я бы сказал, что человек, который пытается быть остроумным, должен иметь самый жалкий характер, если бы это не было сказано раньше. Те лица, которые вредят репутации или положению других ради остроты, заслуживают того, чтобы быть наказанными позором; это не было сказано раньше, и я осмеливаюсь это сказать.

(81.) Существует определенное количество готовых фраз, которые мы храним и используем, когда хотим поздравить друг друга. Хотя мы часто произносим их, не чувствуя того, что говорим, и их принимают без благодарности, мы не должны опускать их, потому что, по крайней мере, они представляют собой самую лучшую вещь в этом мире, а именно дружбу; и поскольку люди не могут зависеть друг от друга в реальности, они, кажется, договорились довольствоваться видимостью.

(82.) С пятью или шестью терминами искусства, и больше ни с чем, мы выдаем себя за знатоков в музыке, живописи, архитектуре и гастрономии; мы воображаем, что получаем больше удовольствия, чем другие, слушая, видя или поедая; мы обманываем наших ближних и обманываем себя.

(83.) При дворе всегда есть определенное количество людей, которым знание мира, вежливость или состояние заменяют отсутствие достоинств; они знают, как войти и выйти из комнаты; они никогда не смущаются в разговоре, потому что никогда не вступают в него; они нравятся самим своим молчанием и заставляют считать себя важными благодаря своему продолжительному молчанию или произнесению, самое большее, нескольких односложных слов; они отвечают вам взглядом, интонацией, жестом и улыбкой; их понимание, если я осмелюсь на это выражение, глубиной всего в два дюйма, и если вы измерите его, то вскоре дойдете до дна.

(84.) Есть люди, на которых милость падает как бы случайно; они первые, кого она удивляет и даже пугает; они приходят в себя в конце концов и думают, что достойны своей удачи; и, как будто глупость и удача — две вещи несовместимые, или как будто невозможно быть удачливым и глупым одновременно, они воображают, что они умны, и осмеливаются, или, я бы скорее сказал, достаточно самонадеянны, чтобы говорить по любому поводу, на любую возможную тему и без всякого уважения к своей аудитории. Я мог бы добавить, что в конце концов они становятся ужасными и вызывают отвращение у всех своей глупостью и бессмыслицей. Это, по крайней мере, верно: они безошибочно дискредитируют тех, кто помогал им в их продвижении.

(85.) Как мы назовем тех, кто считается проницательным только в мнении дураков? Я знаю одно: способные люди причисляют их к тем людям, которых они обманывают.

Человек должен быть очень проницательным, чтобы заставить других людей поверить, что он не так уж и проницателен.

Проницательность — это не слишком хорошее и не слишком плохое качество, но нечто среднее между добродетелью и пороком; едва ли найдется обстоятельство, в котором благоразумие не могло бы заменить ее, и, возможно, в котором оно не должно было бы этого сделать.

Проницательность — близкий сосед мошенничества; от одного до другого всего один шаг, причем скользкий; только ложь составляет разницу, ибо добавьте к ней проницательность, и результатом будет мошенничество.

Среди тех людей, которые из проницательности слушают всё и говорят мало, будьте уверены — говорите меньше; или, если вы должны говорить много, говорите мало.

(86.) У вас есть справедливое и важное дело, зависящее от согласия двух лиц; и один из них говорит вам, что поддержит его, если другой согласится на это, что последний и делает, хотя хочет знать, что намерен делать первый. Тем временем ничего не происходит; и месяцы и годы проходят впустую. Вы говорите, что озадачены, что для вас это полная тайна и что всё, что было необходимо для вашего успеха, — это чтобы эти два человека встретились и поговорили об этом. Я говорю вам, что вижу всё насквозь, и для меня это не тайна; они встречались и разговаривали о вашем деле.

(87.) Мне кажется, человек, который ходатайствует за других, проявляет уверенность того, кто просит справедливости, в то время как тот, кто говорит или действует за себя, смущен и застенчив, как будто просит об одолжении.

(88.) Если придворный не будет постоянно начеку против расставленных для него сетей, чтобы сделать его смешным, он, при всей своей проницательности, будет поражен, обнаружив, что его одурачили люди гораздо менее умные, чем он.

(89.) В жизни могут возникнуть обстоятельства, когда правда и простота оказываются лучшей политикой.

(90.) Если вы в милости, всё, что вы делаете, сделано хорошо; вы не совершаете ошибок, и каждый ваш шаг ведет вас к цели; но если вы не в милости, всё, что вы делаете, ошибочно и бесполезно, и какой бы путь вы ни выбрали, он уводит вас в сторону.

(91.) Человек, который некоторое время интриговал, больше не может без этого обходиться; все другие способы жизни для него скучны и безвкусны.

(92.) Интеллект необходим, чтобы быть интриганом; однако человек может обладать достаточным его количеством, чтобы быть выше интриг и заговоров и выше того, чтобы подчинять себя таким вещам; в таком случае он выбирает другие средства для улучшения своего состояния или для приобретения блестящей репутации.

(93.) Не бойтесь, о Аристид, с вашим возвышенным интеллектом, вашими универсальными знаниями, вашей испытанной честностью и вашими высокообразованными достоинствами, впасть в немилость при дворе или потерять расположение высокопоставленных лиц до тех пор, пока вы им нужны.

(94.) Пусть фаворит очень внимательно следит за своими действиями; ибо если мне приходится ждать в его прихожей не так долго, как обычно; если его лицо более открыто, лоб менее омрачен; если он слушает меня более терпеливо и провожает меня до двери немного дальше, чем обычно, я подумаю, что он шатается, и не ошибусь.

У человека очень мало силы духа, ибо опала или огорчения необходимы, чтобы сделать его более человечным, гибким, менее грубым и более джентльменом.

(95.) Если мы наблюдаем за определенными людьми при дворе, их рассуждения и всё их поведение показывают, что они не думают ни о своих дедах, ни о внуках; они заботятся только о настоящем, и то, чем они не наслаждаются, а злоупотребляют.

(96.) Стратон рожден под двумя планетами, одинаково счастливыми и несчастными; его жизнь — это роман, но с еще меньшей вероятностью. Приключений у него не было, но добрых и дурных снов в изобилии, или, если можно так выразиться, ни один сон не сравнится с его жизнью. Судьба не была ни к кому более добра, чем к нему; он знаком со средним и крайностями жизни; он играл роль, был в нужде, вел обычную жизнь и прошел через все превратности. Он заставил ценить себя за те добродетели, которые, как он серьезно утверждал, у него есть; он говорил о себе: «У меня есть интеллект и мужество», и каждый говорил вслед за ним: «У него есть интеллект и мужество». В своей доброй и дурной судьбе он испытал расположение придворных, которые говорили о нем, возможно, больше хорошего и больше плохого, чем он когда-либо заслуживал. Когда люди хвалили его, они называли его милым, любезным, редким, чудесным и героическим; и слова совершенно противоположные также использовались, чтобы опорочить его. Его характер неоднороден, смешан и запутан; его жизнь была загадкой, которая еще не полностью решена.

(97.) Милость возвышает человека над равными, а опала бросает его ниже их.

(98.) Тот, кто рано или поздно сознательно отказывается от великого имени, великой власти или большого состояния, освобождает себя сразу от многих неприятностей, многих беспокойных ночей, а иногда и от многих преступлений.

(99.) Мир будет таким же через сто лет, как сейчас; будет та же сцена и те же декорации, хотя и не те же актеры. Все, кто был рад получать милости, так же как те, кто был опечален и в отчаянии из-за благ, в которых было отказано, исчезнут с подмостков; другие уже вышли, которые будут играть те же роли в тех же пьесах и в свою очередь уйдут, в то время как те, кто еще не появился, однажды тоже уйдут, и свежие актеры займут их места. На какого актера можно положиться?

(100.) Кто видел двор, тот видел самую красивую, самую привлекательную и самую нарядную часть мира. Тот, кто презирает двор, увидев его, презирает мир.

(101.) Город заставляет человека испытывать неприязнь к деревне; деревня разочаровывает его в городе и заботах двора.

Здоровый ум приобретает при дворе любовь к уединению и отставке.

IX. О ВЕЛИКИХ.

(1.) Простой народ настолько слепо предубежден в пользу великих и настолько восторжен по поводу их осанки, внешности, тона голоса и манер, что если бы последние вздумали быть добрыми, это предубеждение стало бы идолопоклонством.

(2.) Если вы порочны по своей сути, о Теаген, я жалею вас; если вы стали таковым из слабости к тем людям, которые заинтересованы в вашем развращении, которые сговорились развратить вас и уже хвастаются своим успехом, вы извините меня, если я презираю вас. Но если вы мудры, умеренны, скромны, вежливы, щедры, благодарны, трудолюбивы и, кроме того, рождения и ранга, которые должны подавать примеры, а не копировать те, что дают другие, и устанавливать правила, а не принимать их, соглашайтесь с таким классом людей и будьте достаточно любезны, чтобы подражать их беспорядкам, порокам и глупостям, после того как уважение, которое они вам должны, обязало их подражать вашим добродетелям. Это горькое, но полезное ироническое замечание, очень подходящее для обеспечения вашей морали, для разрушения всех их проектов и для принуждения их оставаться такими, какие они есть, и оставить вас таким, какой вы есть.

(3.) В одном великие люди имеют огромное преимущество перед другими; они могут наслаждаться своими роскошными банкетами, дорогой мебелью, своими собаками, лошадьми, обезьянами, карликами, дураками и льстецами; но я завидую им счастью иметь на своей службе равных, а иногда даже превосходящих их по чувствам и интеллекту.

(4.) Великие лорды любят прокладывать просеки в лесах, возводить террасы на длинных и прочных фундаментах, золотить свои потолки, приводить много воды туда, где ее раньше не было, выращивать апельсины в теплицах; но они не стремятся вернуть мир встревоженным, сделать радостными страждущих и предотвратить неотложные нужды или облегчить их.

(5.) Возникает вопрос, не можем ли мы, сравнивая различные условия людей, их беды и преимущества, наблюдать такое смешение или баланс добра и зла, который, кажется, ставит их в равенство или, по крайней мере, делает одно едва ли более желательным, чем другое. Те люди, которые могущественны, богаты и которым ничего не нужно, могут задать этот вопрос, но решение должно быть оставлено нуждающимся.

Существует, однако, своего рода очарование, присущее каждому из этих различных условий, которое длится до тех пор, пока нужда не устранит его. Великие радуются излишествам, их подчиненные — умеренности: эти наслаждаются господством и командованием; те довольны и даже горды служить и подчиняться: великие окружены, осыпаемы комплиментами и уважаемы; малые окружают, говорят комплименты и пресмыкаются; и оба довольны.

(6.) Добрые слова стоят великим так дешево, и их ранг дает им такое освобождение от выполнения того, что они торжественно обещали, что они действительно умеренны в своей скупости на эти обещания.

(7.) «Такой-то человек, — говорит какой-нибудь великий человек, — состарился и ослабел, и изнурил себя на моей службе. Что я могу для него сделать?» Более молодой конкурент вмешивается и получает пост, в котором было отказано этому несчастному человеку по той единственной причине, что он слишком хорошо его заслуживал.

(8.) «Я не знаю, как это происходит, — восклицаете вы с холодным и презрительным видом, — что Филанта, хотя он обладает достоинствами, интеллектом, приятен, точен в выполнении своих обязанностей, верен и любит своего господина, не очень ценится им, не может понравиться и совсем не любим». — «Объяснитесь; вы вините Филанта или великого человека, которому он служит?»

(9.) Часто выгоднее оставить службу у великих мира сего, чем жаловаться на них.

(10.) Кто объяснит мне, почему одним людям выпадает выигрыш в лотерею, а другие находят расположение у сильных мира сего?

(11.) Великие мира сего столь удачливы, что на протяжении всей жизни им ни разу не приходится ощутить утрату своих лучших слуг или людей, выдающихся в своих областях, от которых они получили всю возможную пользу и удовольствие. Как только эти уникальные, незаменимые люди умирают, толпа льстецов готова разоблачить их мнимые слабости, от которых, по их словам, полностью свободны их преемники; они убеждены, что эти преемники, обладая всеми навыками и знаниями своих предшественников, будут лишены всех их недостатков; именно так звучат речи, утешающие государей в потере достойных и превосходных слуг и заставляющие их довольствоваться посредственными.

(12.) Великие мира сего презирают умных людей, у которых нет ничего, кроме ума; люди умные презирают великих, у которых нет ничего, кроме величия; добрый человек жалеет и тех и других, если их величие или ум не сопряжены с добродетелью.

(13.) Когда, с одной стороны, я вижу за столом у великих мира сего людей бойких, суетливых, интриганов, дерзких, опасных и неприятных, порой даже близких к ним, а с другой стороны, думаю о том, с каким трудом человек достойный может добиться у них аудиенции, я не всегда склонен верить, что порочных терпят из корысти или что добродетельных и честных людей считают бесполезными; скорее я укрепляюсь в своем мнении, что высокое положение и здравый смысл не всегда идут рука об руку, а любовь к добродетели и добродетельным людям — это особое качество.

(14.) Люцилий предпочитает проводить жизнь, будучи лишь терпимым в кругу немногих великих мира сего, нежели быть вынужденным жить на равных со своими ровней.

Обычай общаться с людьми, превосходящими нас по положению, должен иметь некоторые ограничения; зачастую требуются незаурядные таланты, чтобы применять его на практике.

(15.) Болезнь Теофила кажется неизлечимой; он страдает ею уже тридцать лет, и теперь ему уже не поправиться. Он хотел, хочет и всегда будет хотеть управлять великими мира сего; лишь смерть может погасить вместе с его жизнью эту жажду влиять на умы и повелевать ими. Что это в нем: рвение к благу ближнего, привычка или чрезмерно высокое мнение о себе? Он проникает во все дворцы и не останавливается посреди залы, а проходит в нишу окна или в кабинет; другие люди ждут, чтобы их заметили или приняли, пока он не закончит свою речь, которая обычно длится долго, причем он при этом много жестикулирует. Он проникает в тайны многих семей, участвует в их удачах и неудачах; предвосхищает многие события, предлагает свои услуги и навязывается людям столь деликатно, что его приходится принять. Заботы о десяти тысячах душ, за которые он отвечает перед Провидением не меньше, чем за свою собственную, недостаточно, чтобы занять его время или удовлетворить его амбиции; есть другие, более высокого ранга и более значимые, за которых он не несет ответственности, но которыми он услужливо берется руководить. Он слушает и высматривает все, что может удовлетворить его дух интриганства, вмешательства и путаницы. Едва великий человек ступит на берег, как он уже тут как тут, хватает его; и мы узнаем, что Теофил — его проводник и наставник, прежде чем могли бы даже заподозрить, что он вообще об этом думал.

(16.) Холодность или неучтивость со стороны наших начальников заставляет нас ненавидеть их; но поклон или улыбка вскоре примиряют нас с ними.

(17.) Есть гордецы, которых успех их соперников смиряет и уязвляет; это позор, который порой заставляет их даже ответить на ваш поклон; но время, которое лечит всё, в конце концов возвращает их к их естественному состоянию.

(18.) Презрение, которое великие мира сего питают к простому народу, делает их столь равнодушными к его лести или похвалам, что это не тешит их тщеславие. Точно так же государи, которых постоянно и без оговорок хвалят великие и придворные, были бы более польщены, если бы имели лучшее мнение о тех, кто их хвалит.

(19.) Великие мира сего считают себя единственными образцами совершенства и едва ли допустят наличие здравого смысла, способностей или тонких чувств у кого-либо из низшего сословия; они присваивают себе эти качества в силу своего рождения. Однако они глубоко заблуждаются, питая столь нелепые предрассудки, ибо лучшие мысли, лучшие речи, лучшие сочинения и, возможно, самые изысканные манеры не всегда встречались среди них. У них есть обширные поместья и длинный ряд предков, и спорить с этими фактами невозможно.

(20.) Обладаете ли вы умом, широтой взглядов, способностями, вкусом, здравым суждением? Могу ли я верить предрассудкам и лести, которые столь смело провозглашают ваши достоинства? Нет! Я подозреваю и отвергаю их. Я не позволю ослепить себя этим видом значительности и величия, из-за которого кажется, будто вы можете действовать, говорить и писать лучше, чем кто-либо другой; из-за которого вы так скупы на похвалу и из-за которого невозможно добиться от вас малейшего одобрения. Отсюда я естественным образом делаю вывод, что вы — фаворит, имеете влияние и очень богаты. Как нам описать вас, Телефон? Мы можем приближаться к вам лишь так же, как к огню, а именно — с определенного расстояния; и чтобы составить о вас разумное и рациональное мнение, нам следовало бы раздеть вас, ощупать и поставить лицом к лицу с равными вам. Ваш доверенный, ваш самый близкий друг, который дает вам советы, ради которого вы отказываетесь от общества Сократа и Аристида, с которым вы смеетесь и который смеется громче вас, Даву, короче говоря, мне хорошо известен; и этого достаточно, чтобы раскусить вас.

(21.) Есть люди, которые, если бы знали своих подчиненных и самих себя, устыдились бы стоять выше них.

(22.) Если существует лишь немного превосходных ораторов, то много ли найдется тех, кто может их понять? Если хороших писателей мало, то много ли найдется тех, кто умеет читать? Так мы постоянно жалуемся на нехватку людей, способных давать советы королям и помогать им в управлении делами; но если такие способные и умные люди появляются и действуют в соответствии со своими идеями и знаниями, любят ли их и ценят ли их так, как они того заслуживают? Хвалят ли их за то, что они планируют и делают для своей страны? Они существуют, вот и всё; их порицают, если они терпят неудачу, и завидуют им, если они преуспевают. Будем же винить людей, для которых было бы смешно искать оправдание. Великие мира сего и власть имущие считают их недовольство и ревность неизбежными; и по этой причине они постепенно пришли к тому, чтобы не принимать во внимание и игнорировать их мнения во всем, что они предпринимают, и даже считать это правилом в политике.

Простой народ ненавидит друг друга за обиды, которые они взаимно причиняют; великие мира сего вызывают у них ненависть за всё зло, которое они творят, и за всё добро, которое они не делают, в то время как их также винят за их безвестность, бедность и несчастья.

(23.) Великие мира сего считают слишком большим снисхождением иметь ту же религию и того же Бога, что и простой народ, ибо как их можно называть Петром, Иоанном или Иаковом, как любого ремесленника или рабочего? Давайте избегать, говорят они, иметь что-либо общее с толпой; давайте, напротив, выказывать отличие, которое может отделить нас от них; народ пусть довольствуется двенадцатью апостолами, их учениками и первыми мучениками — подходящие покровители для таких людей; пусть они каждый год радуются в какой-нибудь день святого, который каждый празднует, как если бы это был его день рождения; но для нас, великих, давайте обратимся к языческим именам и будем крещены такими патронимами, как Ганнибал, Цезарь и Помпей, ибо это были поистине великие люди; именем Лукреции, ибо она была прославленной римской дамой; или именами Ринальдо, Роджеро, Оливьеро и Танкреда, которые были паладинами и одними из самых удивительных героев рыцарских романов; именами Гектора, Ахилла или Геркулеса, всех полубогов: даже именами Феба и Дианы; и кто помешает нам называть себя Юпитером, Меркурием, Венерой или Адонисом?

(24.) В то время как великие мира сего пренебрегают знакомством не только с интересами своих государей и государственными делами, но и со своими собственными, в то время как они не знают, как управлять домом или семьей, хвастаются этим самым невежеством, разоряются и управляются своими агентами, в то время как они довольствуются тем, что разборчивы в еде и питье, посещают Таис и Фрину, рассуждают о различных сворах гончих, рассказывают, сколько этапов между Парижем и Безансоном или Филиппсбургом, некоторые горожане просвещаются в том, что происходит внутри и вне королевства, изучают искусство управления, становятся проницательными политиками, знают силу и слабость целого государства, думают об улучшении своего положения, получают должность, возвышаются, становятся могущественными и освобождают своего государя от части государственных забот. Великие мира сего, которые презирали их, теперь уважают их и считают себя счастливыми, если их принимают в качестве зятьев.

(25.) Если я сравню два наиболее противоположных состояния людей, я имею в виду великих мира сего и простой народ, то последние кажутся довольными, если у них есть лишь предметы первой необходимости, а первые — раздражительными и бедными посреди излишеств. Человек из народа не может причинить вреда; великий человек не сделает добра и способен на великое зло; первый лишь планирует и осуществляет полезные вещи, второй добавляет к ним то, что вредно. Здесь простодушие и откровенность проявляются искренне; там злобный и порочный нрав скрывается под налетом вежливости. Если простой народ едва ли имеет какую-либо культуру, то у великих мира сего нет души; у первых есть хороший фундамент и нет внешнего лоска; последние — это сплошной внешний лоск и лишь поверхностный слой. Если бы мне пришлось выбирать между ними, я бы без колебаний выбрал быть плебеем.

(26.) Как бы ни были способны великие мира сего при дворе и каким бы мастерством они ни обладали в том, чтобы казаться тем, чем они не являются, и не казаться тем, чем они являются, они не могут скрыть свою злобу и склонность высмеивать других людей, а зачастую и выставлять смешным человека, который на самом деле таковым не является. Эти прекрасные таланты обнаруживаются в них с первого взгляда и, несомненно, восхитительны, чтобы поймать в ловушку простака или одурачить человека, который уже был таковым, но они еще лучше подходят для того, чтобы лишить их удовольствия, которое они могли бы получить от умного человека, знающего, как варьировать и адаптировать свою беседу тысячами приятных и занимательных способов, и он делал бы это, если бы опасная склонность придворного высмеивать кого-либо не побуждала его быть очень сдержанным; поэтому он принимает важный вид и настолько эффективно окапывается за ним, что шутники, как бы они ни были дурно настроены, не могут найти возможности посмеяться над ним.

(27.) Легкость, достаток и гладкая, процветающая карьера — вот причина, по которой государи могут находить некоторое удовольствие в том, чтобы посмеяться над карликом, обезьяной, слабоумным или жалким рассказом; люди менее удачливые никогда не смеются, кроме тех случаев, когда это уместно.

(28.) Великий человек любит шампанское и ненавидит вино из Ла-Бри; он напивается лучшим вином, чем человек из народа; и это единственное различие между оргиями в двух наиболее противоположных условиях жизни — лорда и лакея.

(29.) На первый взгляд может показаться, что удовольствия государей всегда немного приправлены удовольствием от причинения неудобств другим людям. Но это не так; государи — такие же люди, как и все; они думают только о себе и следуют своим собственным склонностям, страстям и удобствам, что вполне естественно.

(30.) Можно подумать, что первое правило компаний, людей, занимающих должности и власть, — создавать тем, кто зависит от них в своих делах, как можно больше препятствий, поскольку они боятся, что эти зависимые люди могут создать препятствия на их пути.

(31.) Я не могу представить, в чем великий человек счастливее других, разве что, возможно, в том, что у него чаще есть как власть, так и возможность оказать услугу; и если такая возможность представляется, мне кажется, что он должен всеми силами ухватиться за нее. Если это для честного человека, он должен бояться упустить ее; но поскольку правильно поступать именно так, он должен предвосхищать любые просьбы и не показываться, пока ему не принесут благодарность за успех: если оказать такую услугу легко, он не должен придавать этому никакого значения; если он отказывается помочь этому честному человеку, я жалею их обоих.

(32.) Некоторые люди рождаются недоступными, и всё же именно в этих людях нуждаются другие и от них зависят; они постоянно перемещаются, беспокойны, как ртуть, вертятся на каблуках, жестикулируют, кричат и всегда в движении. Подобно тем картонным храмам, воздвигаемым для фейерверков во время народных гуляний, они разбрасывают огонь и пламя, гром и молнии; и к ним нет доступа, пока они не погаснут и не рухнут, и только тогда с ними можно иметь дело, но они уже ни на что не годны и бесполезны.

(33.) Швейцар, камердинер, лакей, если у них не больше ума, чем положено их положению в жизни, перестают оценивать себя по низости своего состояния, а оценивают по рангу и состоянию тех, кому они служат, и без разбора думают, что все люди, которые входят в дверь или поднимаются по лестнице, где они ожидают, ниже их и их господ; так верно то, что мы обречены страдать от великих мира сего и от всех, кто к ним принадлежит.

(34.) Человек, занимающий должность, должен любить своего государя, свою жену, своих детей, а вслед за ними — умных людей; он должен дружить с ними, окружать себя ими и никогда не оставаться без них; он не может отплатить, я не говорю — слишком большим количеством пенсий или любезностей, но слишком большой близостью и слишком большим количеством проявлений дружбы за помощь и услуги, которые они оказывают ему, даже когда он не подозревает об этом. Какие слухи они только не развеивают по ветру? Сколько историй они не доказывают как басню и вымысел? Как хорошо они умеют оправдывать отсутствие успеха добрыми намерениями и доказывать обоснованность проекта и правильность определенных мер процветающим исходом; возвышать свои голоса против злобы и зависти и доказывать, что добрые предприятия исходят из лучших побуждений; придавать благоприятное толкование жалким проявлениям, смягчать мелкие недостатки, выставлять напоказ только добродетели и представлять их в лучшем свете; распространять по бесчисленным поводам слухи о фактах и деталях, которые делают честь их покровителю, и высмеивать тех, кто осмеливается сомневаться в этом или выдвигать что-либо в противовес. Я знаю, что у великих мира сего есть максима — позволять людям говорить, в то время как они сами продолжают действовать так, как считают нужным; но я также знаю, что нередко случается, что их небрежность в обращении внимания на то, что люди говорят о них, мешает им совершать действия, которые они намеревались совершить.

(35.) Быть восприимчивым к достоинствам и, когда они известны, хорошо к ним относиться — это два великих шага, которые нужно быстро сделать один за другим, но на которые способны немногие великие люди.

(36.) Вы велики, вы могущественны, но этого недостаточно; действуйте таким образом, чтобы я мог уважать вас, чтобы я сожалел о потере вашего расположения или о том, что мне никогда не удавалось его получить.

(37.) Вы говорите о великом человеке или о человеке, занимающем должность, что он очень услужлив, добр и любит быть полезным; и вы подтверждаете это, приводя детали всего того, что он сделал в определенном деле, в котором, как он знал, вы принимали некоторое участие. Я понимаю, что вы имеете в виду; вы преуспели без всяких просьб, у вас есть влияние, вы знакомы с государственными министрами, вы в хороших отношениях с великими мира сего. Что еще вы хотите, чтобы я понял?

Человек говорит вам: «Мне кажется, что со мной не очень хорошо обращается некая важная персона; он стал гордым, с тех пор как улучшил свое положение; он относится ко мне с презрением и больше не узнает меня». Вы отвечаете: «У меня нет причин жаловаться на него; напротив, я должен похвалить его; он даже кажется мне очень любезным». Думаю, я понимаю и вас. Вы хотите дать нам знать, что некая важная персона благоволит к вам, что в приемной он выделяет вас из большого числа культурных джентльменов, от которых он отворачивается, чтобы избежать неудобства кланяться им или улыбаться.

«Похвалить кого-то, похвалить какого-то великого человека» — это приятная фраза для начала, которая, несомненно, означает похвалить самих себя, когда мы рассказываем обо всем добре, которое какой-то великий человек сделал для нас или никогда не думал делать для нас.

Мы хвалим великих мира сего, чтобы показать, что мы близки с ними, редко из уважения или благодарности; мы часто не знаем людей, которых хвалим; тщеславие и легкомыслие нередко берут верх над обидой; мы очень недовольны ими, и всё же мы хвалим их.

(38.) Если опасно быть замешанным в подозрительном деле, то гораздо опаснее, когда вы сообщник великих мира сего; они выйдут сухими из воды и оставят вас платить вдвойне — и за них, и за себя.

(39.) Состояния государя недостаточно, чтобы заплатить человеку за низкое угодничество, если он подумает о том, чего это стоит человеку, которого он хотел бы вознаградить; и всей его власти недостаточно, чтобы наказать его, если он измеряет наказание причиненным ему ущербом.

(40.) Дворянство рискует своими жизнями ради безопасности государства и славы своего государя, а магистраты освобождают государя от части бремени отправления правосудия для своего народа. Обе эти функции возвышенны и очень полезны, и люди едва ли способны выполнять более высокие обязанности; но почему люди мантии и шпаги взаимно презирают друг друга — выше моего понимания.

(41.) Если верно, что великие мира сего рискуют больше, подвергая опасности свои жизни, предназначенные для того, чтобы быть проведенными в веселье, удовольствиях и достатке, чем частное лицо, которое рискует лишь жизнью, которая является жалкой, то следует также признать, что они получают совершенно иную компенсацию, а именно — славу и громкую репутацию. Простой солдат не питает мыслей о том, чтобы стать известным, и умирает незамеченным, среди многих других; он жил, правда, очень похоже, но всё же он был жив; это одна из главных причин отсутствия мужества у людей низкого и рабского состояния. Напротив, те особы, чье рождение отличает их от простого народа и которые подвержены взорам всех людей, их порицаниям и похвалам, напрягают свои силы больше, чем они были предрасположены к этому, даже если они не являются мужественными от природы; и это возвышение сердца и ума, которое они получают от своих предков, является причиной того, что мужество обычно встречается среди лиц благородного происхождения, и, возможно, это и есть само благородство.

Призовите меня на службу в качестве простого солдата, я — Терсит; поставьте меня во главе армии, за которую я отвечаю перед всей Европой, и я — Ахилл.

(42.) Государи, не имея никаких знаний или правил, могут судить путем сравнения; они рождаются и воспитываются среди лучших вещей, с которыми они сравнивают то, что читают, видят и слышат. Кого они не приближают к Люлли, Расину и Лебрену, тех они осуждают.

(43.) Говорить юным государям только об их ранге — это излишняя предосторожность, в то время как все придворные считают своим долгом и неотъемлемой частью своей вежливости уважать их; так что они менее склонны игнорировать уважение, причитающееся их рождению, чем путать людей и относиться ко всем видам рангов и состояний людей безразлично или без различия. У них есть врожденная гордость, которую они проявляют, когда нужно; их нужно лишь научить, как регулировать ее и как приобрести доброту сердца, культуру, джентльменские манеры и здравое суждение.

Л.Ф. БРЮН

(44.) Это сущая показуха для человека определенного положения — не занять сразу ранг, причитающийся ему и который каждый готов уступить; ему не нужно утруждать себя скромностью, смешиваться с толпой, которая расступается и уступает ему дорогу, занимать самое низкое место на публичном собрании, чтобы каждый мог видеть его там и бежать, чтобы проводить его на более высокое место. Скромность у людей обычного состояния более утомительна; если они проталкиваются в толпу, их почти раздавливают, а если они выбирают неудобное место, они могут там и остаться.

(45.) Аристарх спешит на рыночную площадь с глашатаем и трубачом, который дует в свой инструмент, так что толпа сбегается и собирается вокруг него: «Слушайте! Слушайте! Люди!» — восклицает глашатай, — «будьте внимательны; тише! тише! Этот самый Аристарх, которого вы видите перед собой, завтра совершит доброе дело». Я бы сказал в более простом и менее цветистом стиле: «Аристарх сделал хорошо; собирается ли он теперь сделать лучше? Если так, пусть я не узнаю, что он делает хорошо, или, по крайней мере, пусть я не заподозрю, что мне должны об этом сказать».

(46.) Лучшие действия людей портятся и ослабляются их манерой совершать их, что иногда оставляет даже подозрение в чистоте их намерений. Тот, кто защищает или хвалит добродетель ради самой добродетели или осуждает и порицает порок ради самого порока, действует без умысла, естественно, без всякого лукавства или своеобразия, помпезности или аффектации; он никогда не отвечает сдержанно и сентенциозно, и тем более не делает резких и сатирических замечаний; он никогда не играет роль на благо публики, но он показывает хороший пример и выполняет свой долг; он не является темой для разговоров, когда дамы посещают друг друга, ни для кабинета, ни среди любителей новостей; он не предоставляет забавному джентльмену тему для смешной истории. Добро, которое он делает, действительно, немного менее известно, но добро он делает, и чего еще он мог бы желать?

(47.) Великим мира сего не следует любить ранние века мира, ибо они не благоприятствуют им, и они должны чувствовать себя уязвленными, видя, что все мы произошли от одного брата и сестры. Всё человечество составляет одну семью, и вся разница лишь в более близкой или отдаленной степени родства.

(48.) Теогнис очень щеголеват в одежде и выходит в свет, наряженный как дама; он едва вышел из дома, а его вид и выражение лица уже устроены таким образом, что он готов появиться на публике и что прохожие могут созерцать его, грациозно одаряющего их своими улыбками. Если он входит в какие-либо апартаменты при дворе, он поворачивается направо, где находится большое количество людей, и налево, где никого нет; он кланяется тем, кто там есть, и тем, кого нет; он обнимает первого встречного, прижимает его голову к своей груди, а затем спрашивает его имя. Кто-то хочет его помощи в очень простом деле; он ждет Теогниса и представляет свою просьбу, которую тот любезно выслушивает, радуется тому, что может быть полезен ему, и умоляет его предоставить ему возможности служить ему; но когда другой переходит к сути, Теогнис говорит ему, что не в его силах помочь ему, просит его представить себя на его месте и судить самому. Проситель уходит, его провожают до двери и ласкают Теогниса, и он становится настолько смущенным, что почти удовлетворен тем, что его просьба отклонена.

(49.) Человек должен иметь очень плохое мнение о человечестве и всё же хорошо знать их, чтобы верить, что он может навязать им изученные проявления дружбы и долгие и бесполезные объятия.

(50.) Памфил не разговаривает с людьми, которых встречает в апартаментах при дворе или на публичных прогулках; но некоторые люди подумали бы по его серьезному виду и громкому голосу, что он допускает их в свое присутствие, дает им аудиенцию, а затем отпускает их. У него есть запас фраз, одновременно вежливых и высокомерных; властная, джентльменская вежливость, которую он использует без всякого разбора; ложное достоинство, которое унижает его и очень обременительно для его друзей, которые не хотят презирать его.

Настоящий Памфил полон собственных достоинств, всегда держит себя на виду и никогда не забывает свои идеи о своем величии, союзах, должности и достоинстве; он берет всё, что принадлежит его гербу, и предъявляет это, когда хочет похвастаться; он говорит о своем ордене и своей голубой ленте, которую он демонстрирует или скрывает с одинаковой показностью. Памфил, одним словом, хотел бы быть великим человеком и верит, что он таковой; но на самом деле он не таков и является лишь имитацией. Если когда-либо он улыбается человеку низшего сословия или умному человеку, он выбирает время настолько удачно, что его никогда не ловят на месте преступления; и если бы его, к несчастью, поймали на малейшей фамильярности с человеком, который не богат, не могуществен, не является другом государственного министра, его родственником или одним из его домочадцев, он покраснел бы до ушей; он очень суров и не проявляет милосердия к человеку, который еще не сделал своей карьеры. В один день он видит вас на публичной прогулке и избегает вас; на следующий день он встречает вас в менее людном месте, или, если оно людное, в компании какого-то великого человека, и он набирается смелости, подходит к вам и говорит: «Вчера вы притворились, что не видите меня». Иногда он внезапно оставит вас, чтобы пойти поговорить с каким-то лордом и секретарем какого-то министра, а иногда, обнаружив, что вы беседуете с ними, он пройдет между вами и ними и уведет их. Встретьте его в любое другое время, и он не остановится; вы должны бежать, а потом он будет говорить так громко, чтобы выставить вас и себя на всеобщее обозрение. Так живут Памфилы, как будто всегда на сцене; они — класс, воспитанный в притворстве, которые не ненавидят ничего больше, чем быть естественными, и которые являются настоящими актерами, как когда-либо были Флоридор и Мондори.

Мы никогда не сможем сказать достаточно о Памфилах; они раболепны и боязливы перед государями и министрами; горды и властны перед людьми, которые просто добродетельны; ошеломлены и смущены перед учеными; бойки, напористы и самоуверенны перед невеждами. Они говорят о войне с юристом и о политике с финансистом; они притворяются, что знают историю среди женщин, они поэты среди врачей и математики среди поэтов. Они не утруждают себя максимами, а тем более принципами; они живут наугад, их несет вперед и уносит порывом благосклонности и притягательностью богатства; у них нет собственных чувств, но они заимствуют их, когда им нужно, и человек, к которому они обращаются, — это не мудрый, способный или добродетельный человек, а модный человек.

(51.) Мы питаем бесплодную ревность и бессильную ненависть к великим мира сего и власть имущим, которая, вместо того чтобы отомстить нам за их блеск и положение, лишь добавляет к нашему собственному несчастью мучительный груз чужого счастья. Что делать против такой закоренелой и заразной болезни ума? Давайте довольствоваться малым, а если возможно, и меньшим; давайте научимся переносить те потери, которые могут произойти; рецепт безошибочен, и я попробую его. Тогда я воздержусь от подкупа швейцара или от умиротворения секретаря; от того, чтобы быть изгнанным из дверей большой толпой кандидатов и придворных, которую дом министра извергает несколько раз в день; от того, чтобы томиться в приемной, от того, чтобы представлять ему, дрожа и заикаясь, обоснованную просьбу; от того, чтобы терпеть его величественность, его горький смех и его лаконизм. Теперь я больше не ненавижу и не завидую ему; он ничего не просит у меня, а я у него; мы стоим на одной ноге, разве что, возможно, он никогда не отдыхает, а я — да.

(52.) Если у великих мира сего есть частые возможности сделать нам добро, они редко хотят этого; и если они хотели причинить нам вред, это не всегда в их власти; поэтому тот вид поклонения, который мы им оказываем, может расстроить наши ожидания, если он оказывается из других побуждений, кроме надежды или страха. Человек может иногда жить долго, нисколько не завися от них или не будучи обязанным им своей удачей или неудачей. Мы должны почитать их, поскольку они великие, а мы — маленькие, и потому что есть другие, меньшие, чем мы сами, которые почитают нас.

(53.) Те же страсти, те же слабости, те же низости, те же эксцентричности, те же ссоры в семьях и среди родственников, те же ревности и антипатии преобладают при дворе и в городе. Вы найдете везде невесток, свекровей, мужей и жен; разводы, расставания и залатаные примирения; везде причуды, приступы страсти, пристрастия, сплетни и то, что называется злословием. Наблюдатель легко представил бы, что жители маленького города или улицы Сен-Дени были перевезены в В... или в Ф.... В этих двух последних местах люди проявляют, возможно, больше гордости, высокомерия и, возможно, больше приличия в ненависти друг к другу; они причиняют друг другу вред с большим мастерством и утонченностью; их вспышки ярости более красноречивы, и они оскорбляют друг друга с большей вежливостью и в более избранной фразеологии; они не оскверняют чистоту языка, они лишь оскорбляют людей или разрушают их репутацию; внешность порока красива, но на самом деле, я повторяю это снова, она такая же, как в самых жалких условиях, ибо всё, что является низким, слабым и никчемным, находится там. Эти люди, столь выдающиеся своим рождением, благосклонностью или своим положением, эти умы, столь могущественные и столь проницательные, эти женщины, столь утонченные и столь остроумные, сами по себе лишь простой народ, хотя они и презирают простой народ.

Слова «простой народ» включают в себя несколько вещей; это всеобъемлющее выражение, и мы можем удивиться, увидев, что они содержат и как далеко они простираются. Простой народ, в противоположность великим мира сего, означает толпу и множество; но, в противоположность мудрым, способным и добродетельным людям, они включают в себя как великих, так и малых.

(54.) Великими мира сего управляют ощущения; их умы не заняты, и всё немедленно производит на них сильное впечатление. Если что-то случается, они говорят об этом слишком много; вскоре после этого они говорят об этом лишь немного, а затем и вовсе не говорят, и никогда не будут; действия, поведение, исполнение, инциденты — всё забыто; не ждите от них ни исправления, ни предвидения, ни размышления, ни благодарности, ни вознаграждения.

(55.) Мы доходим до двух противоположных крайностей в отношении определенных лиц. После их смерти сатиры о них ходят среди народа, в то время как церкви оглашаются их похвалами. Иногда они не заслуживают ни этих пасквилей, ни этих надгробных речей, а иногда — и того, и другого.

(56.) Чем меньше мы говорим о великих и могущественных, тем лучше; если мы говорим о них что-то хорошее, это часто почти лесть; опасно говорить о них плохо, пока они живы, и трусливо, когда они мертвы.

X. О ГОСУДАРЕ И ГОСУДАРСТВЕ.

(1.) Когда мы бегло изучили все формы правления без пристрастия к той, что в нашем отечестве, мы не можем решить, какую выбрать; все они — смесь добра и зла; поэтому наиболее разумно ценить правление нашей родной страны выше всех остальных и подчиняться ему.

(2.) Тирания не нуждается в искусствах или науках, ибо ее политика, которая очень поверхностна и лишена всякой утонченности, состоит лишь в пролитии крови; она побуждает нас убивать каждого, чья жизнь является препятствием для наших амбиций; и человеку, жестокому от природы, нетрудно сделать это. Это самый отвратительный и варварский способ поддержания власти и возвеличивания.

(3.) Это верная и древняя максима в политике, что позволить народу убаюкивать себя праздниками, зрелищами, роскошью, помпой, удовольствиями, тщеславием и изнеженностью, занимать их умы никчемными вещами и позволять им наслаждаться пустяковыми легкомыслиями — это эффективно подготавливает путь для деспотизма.

(4.) При деспотическом правлении любовь к своему отечеству не существует; личный интерес, слава и служение государю занимают ее место.

(5.) Вводить новшества или вносить какие-либо изменения в государстве — это скорее вопрос времени, чем действия; в одних случаях было бы неблагоразумно пытаться что-либо предпринять против свобод народа, а в других очевидно, что можно рискнуть всем. Сегодня вы можете подорвать свободу, права и привилегии определенного города, а завтра вы не должны даже думать об изменении вывесок на их магазинах.

(6.) В общественных потрясениях мы не можем понять, как народ может когда-либо успокоиться, а в спокойные времена не можем представить, что может его потревожить.

(7.) Правительство попустительствует определенным злам, чтобы подавить или предотвратить большие. Есть другие, которые являются злом лишь потому, что изначально возникли из злоупотреблений или дурных обычаев, но они менее пагубны по своим последствиям и практике, чем были бы более справедливый закон или более разумный обычай. Некоторые виды зла, которые действительно очень опасны, излечимы новизной и переменами: другие злы скрыты и находятся под землей, как нечистоты в общей канализации; они погребены в стыде, секретности и безвестности и не могут быть потревожены или разворошены, не источая яд и позор; так что способнейшие люди иногда сомневаются, разумнее ли замечать их или игнорировать. Государство нередко терпит сравнительно большое зло, чтобы не допустить миллионы меньших бед и неудобств, которые в противном случае были бы неизбежны и безвозвратны. Есть такие, на которые сильно жалуются частные лица, но которые стремятся принести пользу публике, хотя публика — это лишь совокупность тех же самых частных лиц; другие беды человек терпит, которые оборачиваются добром и преимуществом для каждого домохозяйства; другие, опять же, поражают, разоряют и бесчестят определенные семьи, но стремятся принести пользу и сохранить работу механизма государства и правительства. Наконец, есть некоторые, которые подрывают правительства и заставляют возникать новые на их руинах; и можно привести примеры других, которые подорвали основы великих империй и полностью уничтожили их, просто чтобы разнообразить и обновить поверхность земного шара.

(8.) Какое дело государству до того, богат ли Эргаст, имеет ли хорошую свору гончих, изобретает ли новые моды в каретах и одежде и предается ли излишествам? Должен ли учитываться интерес частного лица, когда речь идет об интересе и удобстве публики? Когда бремя народа становится немного тяжелым, для них некоторое утешение знать, что они облегчают своего государя и обогащают его одного; но они не думают, что обязаны способствовать состоянию Эргаста.

(9.) Даже в самой глубокой древности и во все века война существовала и всегда наполняла мир вдовами и сиротами, истощала семьи наследников и уничтожала нескольких братьев в одной и той же битве. Юный Соекур! Я оплакиваю вашу потерю, вашу скромность, ваш ум, уже столь развитый, столь ясный, возвышенный и коммуникабельный; я оплакиваю ту безвременную смерть, которая унесла вас, как и вашего бесстрашного брата, и удалила вас от двора, где вы едва успели показать себя; такое несчастье не редкость, но, тем не менее, его следует оплакивать! Во все века люди соглашались уничтожать, сжигать, убивать и резать друг друга за какой-то кусок земли, больший или меньший; и чтобы совершить это с большей уверенностью и изобретательностью, они изобрели прекрасные правила, которые называют «стратегией». Когда кто-либо применяет эти правила на практике, слава и высшие почести — его награда, в то время как каждый век совершенствует метод взаимного уничтожения. Несправедливость, совершенная первыми людьми, была первоначальным поводом для войн и заставила людей почувствовать необходимость дать себе господ, чтобы урегулировать свои права и притязания. Если бы каждый человек мог довольствоваться своим собственным имуществом и не посягал на имущество своих соседей, мир наслаждался бы непрерывным миром и свободой.

(10.) Те, кто сидит мирно у своих очагов среди своих друзей и посреди большого города, где нечего бояться ни за свое богатство, ни за свои жизни, дышат огнем и мечом, занимаются войнами, разрушениями, пожарами и массовыми убийствами, не могут терпеливо выносить, что армии находятся в поле и не встречаются; или, если в поле зрения, что они не вступают в бой; или, если они вступают в бой, что битва не была более кровавой и что было убито едва ли десять тысяч человек на месте. Они иногда настолько ослеплены, что забывают свои самые дорогие интересы, свой покой и безопасность ради перемен и из любви к новизне и необычайным событиям; некоторые из них были бы даже довольны видеть врага у самых ворот Дижона или Корби, видеть цепи, натянутые поперек улиц, и баррикады, воздвигнутые ради удовлетворения слышать и сообщать новости.

(11.) Демофил, справа от меня, полон сетований и восклицает: «Всё потеряно; мы на краю гибели; как мы можем противостоять такой мощной и всеобщей лиге? Что мы можем сделать, я не смею сказать — чтобы победить, но чтобы дать отпор самим против стольких и столь могущественных врагов? Никогда не было ничего подобного, пока существовала монархия! Герой, Ахилл, должен был бы пасть! Кроме того, — добавляет он, — мы совершили несколько очень серьезных ошибок; я знаю, о чем говорю, ибо я сам был солдатом; я видел несколько сражений и многому научился, изучая историю». Затем он начинает восхищаться Оливье ле Дэмом и Жаком Кёром, которые, по его словам, были людьми по его сердцу и министрами действительно. Он пересказывает свои новости, которые обязательно должны быть самыми печальными и невыгодными, какие только можно было придумать. Сейчас отряд наших солдат попал в засаду и изрублен в куски; вскоре некоторые из наших войск, запертые в замке, сдаются на милость победителя, и все они предаются мечу. Если вы скажете ему, что такой отчет неверен и требует подтверждения, он не будет слушать вас, но утверждает, что генерал был убит, и хотя достоверно известно, что он был лишь легко ранен, и вы говорите ему об этом, он оплакивает его смерть, жалеет вдову, детей и государство и даже жалеет самого себя, ибо он потерял хорошего друга и влиятельную особу. Он говорит вам, что немецкая конница непобедима, и бледнеет, если вы только назовете имперских кирасиров. «Если мы атакуем такое место, — продолжает он, — мы будем вынуждены снять осаду; мы должны будем оставаться в обороне, не вступая в действие, или, если мы будем сражаться, мы, безусловно, будем разбиты, и тогда враг будет на границах». Демофил дает им крылья и переносит их вскоре в самое сердце королевства; ему кажется, что он уже слышит звон тревожных колоколов в городах, и думает о своем имуществе и своем поместье; он не знает, куда деть свои деньги, свое движимое имущество и свою семью, и бежать ли ему в Швейцарские кантоны или в Венецию.

Но Базилид, слева от меня, внезапно поднимает армию в триста тысяч человек и не убавит ни одного отряда; у него есть список всех эскадронов, батальонов, генералов и офицеров, не пропуская артиллерию и обоз. Все эти войска находятся в его полном распоряжении; одних он посылает в Германию, других во Фландрию, резервирует определенное количество для Альп, меньшее количество для Пиренеев и перевозит остальных за моря; он знает их марши, он может сказать, что они будут делать, а что не будут; вы подумали бы, что он имеет ухо короля или был доверенным лицом министра. Если враги разбиты и теряют около девяти или десяти тысяч человек, он утверждает, что это было тридцать, ни больше, ни меньше; ибо его цифры всегда так же установлены и верны, как если бы у него были лучшие сведения. Скажите ему утром, что мы потеряли жалкую деревню, он не только откладывает обед, на который накануне пригласил своих друзей, но и вообще не обедает в этот день; и если он ужинает, то без аппетита. Если мы осаждаем город, сильный своим естественным положением и регулярно укрепленный, хорошо снабженный провизией и боеприпасами, защищаемый хорошим гарнизоном, командуемый храбрым генералом, он говорит вам, что у города есть слабые места, которые плохо укреплены, испытывает недостаток в порохе, имеет губернатора, которому не хватает опыта, и капитулирует через восемь дней после того, как будут открыты траншеи. В другой раз он прибегает совсем без дыхания, и после того, как он немного пришел в себя, он восклицает: «У меня для вас важные новости; наши враги разбиты и полностью разгромлены; генерал и главные офицеры, или, по крайней мере, большая их часть, все убиты или погибли. Какая страшная резня! Нам, безусловно, очень повезло!» Затем он садится и отдыхает, рассказав нам новости, которым не хватает лишь немного подтверждения; ибо достоверно известно, что никакого сражения вообще не было. Он уверяет нас далее, что какой-то принц, опасаясь нашего оружия, покинул Лигу и оставил своих союзников в беде, и что второй склонен последовать его примеру; он твердо верит, вместе с населением, что третий мертв, и называет вам место, где он похоронен; и даже когда простой народ разуверен, он предлагает побиться об заклад, что это правда. Он знает наверняка, что Т. К. Л. очень успешен против императора, что Великий Турок делает грозные приготовления и не хочет слышать о мире; и что визирь еще раз покажется перед Веной. Он хлопает в ладоши и радуется так, как будто нет ни малейшего сомнения в этом. Тройной союз для него — Цербер, а враг — лишь столько монстров, которых нужно прикончить. Он говорит только о лаврах, пальмовых ветвях, триумфах и трофеях; в разговоре он говорит о «нашем августейшем герое, нашем могущественном властителе, нашем непобедимом монархе», и что бы вы ни делали, вы не заставите его сказать просто: «У короля много врагов; они могущественны, объединены и озлоблены; он победил их, и я надеюсь, что он всегда будет делать это». Этот стиль, слишком смелый и решительный для Демофила, недостаточно помпезен или высокопарен для Базилида; его голова полна других выражений; он планирует надписи для триумфальных арок и пирамид, чтобы украсить столицу, когда победитель войдет в нее; и как только он слышит, что армии находятся в поле зрения друг друга или что город осажден, он вывешивает и проветривает свою одежду, чтобы она была готова, когда в соборе будут петь Te Deum.

(12.) Дело, которое должно обсуждаться полномочными представителями или дипломатическими агентами коронованных особ и республик, должно быть необычайно запутанным и сложным, если его завершение требует больше времени, чем урегулирование предварительных условий, более того — даже чем простое установление рангов, старшинства и других церемоний.

Министр или полномочный представитель — это хамелеон или Протей; иногда, подобно опытному игроку, он скрывает свой нрав и характер, чтобы избежать догадок и предположений или не допустить, чтобы какая-то часть его тайны вырвалась наружу из-за вспыльчивости или слабости; в другое же время он умеет принять любой характер, наиболее подходящий для его замыслов или требуемый обстоятельствами, поскольку в его интересах — искусно казаться окружающим таким, каким они его считают. Так, когда он намерен скрыть, что его государь весьма грозен или весьма слаб, он проявляет решительность и непреклонность, чтобы предотвратить чрезмерные требования; или же он ведет себя покладисто, чтобы дать другим возможность выдвинуть какие-то требования и тем самым обеспечить себе такую же свободу действий. В иные моменты он дипломатичен и неискренен, чтобы завуалировать истину, высказывая ее, поскольку ему важно, чтобы она была обнародована, но не получила веры; или же он свободен и открыт, чтобы, когда он желает скрыть то, что не должно быть известно, люди тем не менее верили, что он осведомлен обо всем, что они хотят знать, и были убеждены, что им рассказали всё. Точно так же он красноречив и многословен, чтобы побудить других говорить или помешать им сказать то, чего он не желает или не должен слышать; чтобы говорить о многих и различных вещах, которые видоизменяют и уничтожают друг друга, оставляя ум в колебании между доверием и недоверием; чтобы исправить опрометчиво предложенную уловку, предложив другую; или же он невозмутим и молчалив, чтобы побудить других говорить, долго слушать, дабы впоследствии самому добиться той же любезности, говорить с авторитетом и весом, произносить обещания или угрозы, которые повлияют на людей и произведут сильное впечатление. Он начинает и говорит первым, чтобы лучше обнаружить противодействие и противоречия, интриги и заговоры иностранных министров относительно некоторых предложений, которые он сделал, чтобы принять меры и ответить на них; а на другой встрече он говорит последним, чтобы быть уверенным, что не говорит впустую, и быть точным, чтобы в совершенстве знать, на какую поддержку он может рассчитывать для своего государя и его союзников, а также знать, о чем он должен просить и что может получить. Он умеет быть ясным и откровенным, или, что еще лучше, двусмысленным и неясным, и использовать слова и фразы с двойным смыслом, которые он может сделать более или менее весомыми, как того требуют случай или его интересы. Он просит о малом, потому что не хочет уступать многого; он просит о многом, чтобы обеспечить себе малое. Сначала он настаивает на получении нескольких пустяковых вещей, которые впоследствии выдает за малоценные, чтобы это не помешало ему просить о чем-то более ценном; напротив, он избегает сначала добиться важного пункта, если это может помешать ему получить несколько других, менее значимых, но которые в совокупности превосходят первый по ценности. Его требования экстравагантны, но он заранее знает, что они будут отвергнуты, поэтому он обеспечен удобным предлогом для отказа в тех, которые, как он знает, будут предъявлены и которые он не желает удовлетворять; он столь же прилежен в преувеличении чудовищности этих требований и в том, чтобы позволить своим противникам признать, если возможно, что могут быть причины, по которым они не могут согласиться, сколь и в ослаблении тех причин, которые они якобы имеют для отказа ему в том, о чем он так настойчиво просит; и столь же усерден в восхвалении и преувеличении того малого, что он может предложить, сколь и в открытом пренебрежении тем малым, что они готовы дать. Он делает вид, что выдвигает некоторые экстраординарные предложения, которые порождают недоверие и заставляют отвергнуть то, что, если бы было принято, не могло бы быть выполнено; это также служит для оправдания его непомерных требований и возлагает на его противников ответственность за отказ. Он дает больше, чем просят, чтобы получить еще больше, чем он дает. Вам приходится молить, умолять и упрашивать его долгое время, чтобы получить какую-то пустяковую услугу, чтобы уничтожить все ожидания и искоренить все мысли о том, чтобы просить у него чего-то более важного; или, если его убеждают предоставить ее, это всегда на таких условиях, что он может разделить ее прибыль и преимущества. Он прямо или косвенно поддерживает интересы союзника, если находит, что это одновременно способствует продвижению его собственных притязаний; он говорит только о мире и союзах, общественном спокойствии и общественных интересах, а думает, на самом деле, только о своих собственных, или, скорее, о интересах своего государя и государства, которое он представляет. Иногда он примиряет людей, которые были настроены друг против друга, а иногда разделяет тех, кто был объединен; он запугивает сильных и поощряет слабых; он вовлекает несколько слабых государств в лигу против более сильного под предлогом равновесия сил, а затем присоединяется к первым, чтобы склонить чашу весов; но его покровительство и его союз всегда обходятся дорого. Он знает, как заинтересовать тех, с кем ведет переговоры, и с помощью ловкого обращения и проницательных и тонких уловок заставляет их осознать, какую личную выгоду, прибыль и почести они могут извлечь благодаря определенной гибкости, которая ни в малейшей степени не противоречит их инструкциям и намерениям их господ. И чтобы не казаться неприступным со своей стороны, он выказывает некоторую тревогу о том, чтобы поправить свои дела, а затем получает некоторые предложения, которые открывают ему самые тайные намерения, самые глубокие замыслы и последний ресурс его противников, и которые он обращает в свою пользу. Если иногда он проигрывает из-за определенных условий, которые были наконец установлены, он громко возмущается; а если нет, то он возмущается еще громче и заставляет проигравших оправдываться и защищаться. Его двор установил правила поведения для его руководства, все его меры заранее обдуманы, а малейшие шаги подготовлены заранее; и все же, пока обсуждаются вопросы величайшей сложности и некоторые пункты оспариваются с наибольшим упорством, он ведет себя так, будто его уступка была добровольной, неожиданной и чисто снисходительной с его стороны; он осмеливается даже дать слово, что определенное предложение будет одобрено и что его государь не дезавуирует его действия; он позволяет распространять ложные слухи относительно своих инструкций, которые представляются как очень ограниченные, но он знает, что у него есть некоторые частные инструкции, которые он никогда не раскрывает, пока не будет вынужден это сделать, и когда невыдвижение их нанесло бы ему ущерб. Все его интриги направлены на что-то твердое и существенное, ради чего он всегда готов пожертвовать этикетом и воображаемыми пунктами чести. Он обладает большим хладнокровием, вооружен мужеством и терпением, утомляет и обескураживает других, но сам никогда не устает! Он принимает меры предосторожности и закален против всех задержек и проволочек, против всех упреков, подозрений, недоверия, трудностей и препятствий, убежденный, что время и обстоятельства повлияют на умы его противников и достигнут желаемой цели. Он заходит так далеко, что делает вид, будто у него есть тайная цель в разрыве переговоров, в то время как он страстно желает их продолжения; но, напротив, когда у него есть строгие приказы сделать всё возможное, чтобы их прервать, он считает, что лучший способ добиться этого — настаивать на том, чтобы они были продолжены и быстро завершены. Если происходит какое-то важное событие, он притворяется либо высокомерным, либо любезным, в зависимости от того, что может быть ему выгодно или вредно; и если он настолько проницателен, что предвидит его, он ускоряет его или выжидает, в зависимости от того, боится ли его или желает государство, для которого он трудится, и действует в соответствии с этими чрезвычайными обстоятельствами. Он приспосабливает свои действия к времени, месту и возможностям, к собственной силе или слабости, к гению нации, с которой он имеет дело, и к настроению и характеру лиц, с которыми он ведет переговоры. Все его замыслы и максимы, все уловки его политики направлены лишь на то, чтобы не быть обманутым и обманывать других.

(13.) Французская нация требует, чтобы их государь был серьезен в своем поведении.

(14.) Одно из несчастий принца — быть часто обремененным тайной, сообщение которой было бы опасным; он счастлив, если может встретить верного доверенного лица, которому может излить душу.

(15.) Принц может получить всё, что хочет, кроме удовольствий частной жизни: только прелести дружбы и верность друзей могут утешить его в такой великой потере.

(16.) Монарх, который заслуженно занимает трон, находит приятным иногда быть менее величественным, сойти со сцены, оставить театральный плащ и котурны и сыграть более близкую роль с доверенным лицом.

(17.) Ничто не делает чести принцу больше, чем скромность его фаворита.

(18.) Никакие узы дружбы или родства не влияют на фаворита; он может быть окружен со всех сторон родственниками и друзьями, но он не обращает на них внимания; он оторван от всего и, так сказать, изолирован.

(19.) Лучшее, что может сделать человек, впавший в немилость, — это удалиться от двора, ибо для него было бы лучше исчезнуть, чем скитаться в обществе в качестве бывшего фаворита и играть совершенно иную роль, чем его первая. Если он сделает это и останется в уединении, его карьера будет рассматриваться как удивительная; и хотя он умрет, так сказать, раньше своего времени, люди будут помнить только его блеск и его доброту.

Фаворит, впавший в немилость, может вести себя еще лучше, чем став отшельником и пытаясь быть забытым, а именно — попытавшись совершить какой-то высокий и благородный поступок, если он может это сделать, за который его будут сильно хвалить, его репутация будет возвышена или, по крайней мере, подтверждена; и благодаря которому также будет ясно доказано, что он заслуживал своей прежней милости, так что люди будут жалеть о его падении и отчасти винить его злую судьбу.

(20.) Я не сомневаюсь, что фаворит, обладающий достаточно сильным и возвышенным умом, должен часто чувствовать смущение и стыд от низости, мелочности и лести, от излишних забот и легкомысленного внимания тех, кто бегает за ним, следует за ним и цепляется за него, как те низкие существа, которыми они являются; без сомнения, он смеется и насмехается над ними наедине, чтобы компенсировать сдержанность, которую он должен налагать на себя на публике.

(21.) Вы, кто находится на службе, министры государства или фавориты, позвольте мне дать вам совет. Не полагайтесь на свое потомство, чтобы оно заботилось о вашей репутации, когда вас не станет, или не ожидайте, что они сохранят блеск вашего имени; титулы проходят, милость принца мимолетна, почести теряются, богатство тратится, а достоинство вырождается. Это правда, у вас есть дети, достойные вас, и я даже добавлю, способные сохранить положение, которое вы им оставляете; но можете ли вы сказать то же самое о своих внуках? Не верьте мне, но взгляните хоть раз на некоторых людей, которых вы презираете и которые происходят от тех самых лиц, которым вы наследуете, хотя вы сейчас находитесь на таком высоком посту. Будьте добродетельны и гуманны; и если вы спросите, что еще необходимо, я скажу вам: «Гуманность и добродетель». Тогда вы сможете повелевать будущим и быть независимыми от потомства; тогда вы можете быть уверены, что просуществуете столько же, сколько монархия. И когда в грядущие века некоторые люди будут указывать на руины ваших замков, а возможно, только на место, где они когда-то существовали, мысль о ваших похвальных делах все еще будет оставаться свежей в их умах; они будут с жадностью смотреть на ваши портреты и медали и скажут: «Человек, чьи изображения вы видите, был тем, кто осмелился обратиться к своему принцу решительно и свободно и больше боялся причинить ему вред, чем вызвать его неудовольствие; он не противился тому, чтобы он был добрым и щедрым, ни тому, чтобы он говорил о своих добрых городах и о своем добром народе. В этом другом персонаже, чей портрет вы видите, вы заметите сильно выраженные черты лица и суровый и величественный вид; его репутация растет с каждым годом, и величайшие политики не могут соперничать с ним. Его главным замыслом было утвердить власть принца и обеспечить жизнь и собственность народа путем уничтожения власти великих; от этого ни противодействие различных партий, заговоры, предательства, риск быть убитым, ни его собственные немощи не смогли его отвлечь; он совершил это, и все же у него был досуг начать другое предприятие, с тех пор продолженное и завершенное лучшим и величайшим из наших принцев, — искоренение ереси».

(22.) Самой искусной и правдоподобной ловушкой, которая когда-либо была расставлена для великих людей их деловыми людьми или для королей их министрами, был совет ликвидировать свои долги, обогащаясь при этом. Такой совет восхитителен, такая максима полезна и продуктивна и оказывается золотой жилой и Перу, по крайней мере для тех, у кого до сих пор хватало умения внушить ее умам своих господ.

(23.) Счастлива та нация, чей принц назначает своими доверенными лицами и министрами тех самых людей, которых народ выбрал бы сам, если бы мог это сделать.

(24.) Овладение деталями бизнеса и прилежное применение к мельчайшим потребностям государства существенны для хорошего управления, хотя, по правде говоря, в последнее время короли и их министры слишком пренебрегают этим; это знание, которое весьма желательно для принца, который его не знает, и высоко ценится в том, кто его приобрел. Действительно, какие выгоды и какое увеличение удовольствия получили бы люди от того, что их принц расширяет границы своей империи на территории своих врагов, что их суверенитеты становятся провинциями его королевства, что он побеждает их в осадах и битвах, что ни равнины, ни самые сильные укрепления не обеспечивают никакой защиты против него, что соседние нации просят помощи друг у друга и вступают в лиги, чтобы защитить себя и положить конец его завоеваниям, что их лиги тщетны, что его постоянные продвижения и триумфы, что их последние надежды разрушаются тем, что монарх поправляет свое здоровье, и таким образом дает ему удовольствие видеть, как молодые принцы, его внуки, поддерживают и приумножают его славу, видя, как они ведут армию в поле, берут самые сильные крепости, завоевывают новые государства, командуют старыми и опытными офицерами скорее благодаря своему гению и заслугам, чем привилегией своего благородного рождения, наблюдая, как они идут по стопам своего победоносного отца и подражают его доброте, его готовности учиться, его справедливости, бдительности и великодушию. Что значит для меня, одним словом, или для любого из моих сограждан, что мой суверен успешен и переполнен славой, благодаря своим собственным действиям, а также действиям своей семьи и слуг; что моя страна могущественна и внушает страх, если, печальный и беспокойный, я должен жить угнетенным и бедным; если, будучи защищенным от любых набегов врага, я подвергаюсь на общественных площадях или улицах наших городов кинжалу убийцы; или если грабеж и насилие менее страшны в самые темные ночи среди самых густых лесов, чем на наших улицах; если безопасность, порядок и чистота не сделали проживание в наших городах столь восхитительным и не принесли туда изобилие, а также удовольствия социального общения; или если, будучи слабым и беззащитным, моя собственность должна быть ущемлена каким-то великим человеком по соседству; если не предусмотрено мер для защиты меня от его несправедливости; если у меня нет под рукой столь многих учителей, и отличных учителей тоже, чтобы обучать моих детей наукам и искусствам, которые однажды поднимут их состояние; если улучшение торговли не облегчит мне обеспечение себя более приличной одеждой и здоровой пищей для моего пропитания по разумной цене; если, в заключение, благодаря заботе, которую мой суверен проявляет обо мне, я не так доволен своей судьбой, как его добродетели должны сделать его довольным своей собственной?

(25.) Восемь или десять тысяч человек для принца — как деньги; их жизнями он покупает город или победу; но если он может получить то или другое по более дешевой цене и бережет их, он подобен человеку, который торгуется и знает лучше любого другого цену деньгам.

(26.) Все удается в монархии, где интересы государства идентичны интересам принца.

(27.) Называть короля отцом своего народа — значит не столько восхвалять его, сколько называть его по имени и определять, кто он такой.

(28.) Существует своего рода взаимообмен или перестановка обязанностей между сувереном и его подданными, и между ними и им; и я не буду решать, какие из них являются наиболее обязательными и наиболее трудными. С одной стороны, мы должны определить, каковы обязательные обязанности почтения, помощи, службы, послушания и зависимости, а с другой — каковы неотъемлемые обязательства доброты, справедливости и защиты. Сказать, что принц может распоряжаться жизнями людей, — значит сказать нам только то, что из-за своих преступлений люди стали подчиняться законам и правосудию, которые отправляет король; добавить, что он является абсолютным хозяином всех товаров своих подданных без каких-либо соображений, без предоставления каких-либо отчетов или без обсуждения — это язык лести, мнение фаворита, который отречется от него на смертном одре.

(29.) Когда тихим вечером на холме видна многочисленная отара овец, спокойно щиплющая тимьян и дикий тимьян, или обгрызающая на лугу короткую и нежную траву, избежавшую косы жнеца, среди них находится заботливый и прилежный пастух; он не упускает их из виду, но следует за ними, ведет их, меняет их пастбище; если они блуждают, он собирает их вместе; если приближается голодный волк, он натравливает на него свою собаку, чтобы отбить его; он хранит их и защищает их; и когда восходит солнце, он уже в полях, которые покидает на закате. Какое количество заботы, бдительности и усердия требуется! Какое состояние кажется вам наиболее восхитительным и наиболее свободным — овец или пастуха? Было ли стадо создано для пастуха или пастух для стада? Это бесхитростное изображение нации и ее принца, но тогда принц должен быть добрым.

Великолепный и роскошный монарх подобен пастуху, украшенному золотом и драгоценностями, с золотым посохом в руках, с золотым ошейником на шее своей собаки и шелковой и золотой веревкой, чтобы вести его. Что толку его стаду от всего этого золота, или что оно дает против волков?

(30.) Как счастливо то положение, которое каждое мгновение предоставляет возможности делать добро тысячам людей! как опасен тот пост, который каждое мгновение подвергает своего обладателя причинению вреда миллионам!

(31.) Если люди в этом мире не могут чувствовать более естественного, похвального и разумного удовольствия, чем знать, что они любимы, и если короли — люди, могут ли они купить сердца своих людей слишком дорогой ценой?

(32.) Существует очень мало общих правил и неизменных положений для хорошего управления; они зависят от времени и обстоятельств, а также от благоразумия и замыслов правителей. Идеальное правительство, следовательно, является шедевром интеллекта; и, возможно, было бы невозможно достичь его, если бы подданные не вносили свою долю в него своими привычками зависимости и подчинения.

(33.) Те лица, которые при очень великом монархе занимают высшие должности, не имеют очень запутанных обязанностей для выполнения, и они делают это без всякого труда; все идет легко; авторитет и гений принца сглаживают их путь, избавляют их от всех трудностей и делают так, что все процветает сверх их ожиданий; их заслуга состоит в том, чтобы быть подчиненными.

(34.) Если забота об одной семье столь обременительна, если у человека достаточно дел, чтобы отвечать за себя, какой вес, какая тяжелая ноша должна быть бременем целого королевства! Вознаграждается ли суверен за все свои тревоги удовольствиями, которые, кажется, дает абсолютная власть, и прострациями своих придворных? Когда я думаю о трудных, рискованных и опасных путях, по которым он иногда вынужден идти, чтобы достичь общественного спокойствия; когда я думаю о крайних, но необходимых средствах, которые он часто обязан использовать, чтобы достичь доброй цели; когда я осознаю, что он отвечает перед Богом за благополучие своего народа, что добро и зло в его руках и что он не может оправдываться незнанием, я не могу удержаться от вопроса, хотел бы я царствовать? Человек, который достаточно счастлив как частное лицо, не должен оставлять это ради трона, ибо, даже для того, кто занимает его по наследственному праву, почти невыносимо родиться монархом.

(35.) Сколько даров Небо должно даровать принцу, чтобы он стал хорошим правителем! Он должен быть королевской крови, иметь августейший и властный вид, присутствие, чтобы удовлетворить любопытство толпы, желающей увидеть принца, а также внушить уважение своим придворным. Его нрав должен быть всегда одинаковым; он должен быть противником злобных насмешек или, по крайней мере, быть настолько разумным, чтобы воздерживаться от них; он никогда не должен угрожать, упрекать или поддаваться страсти, но он должен всегда быть послушным; он должен быть любезным и привлекательным, настолько откровенным и искренним, чтобы все могли думать, что они ясно видят дно его сердца, что будет способствовать приобретению им друзей, сторонников и союзников; но он должен быть скрытным, замкнутым и непроницаемым в своих мотивах и планах; он должен быть очень серьезным и важным на публике; быть кратким, точным и достойным в своих ответах послам, а также в своих выражениях в совете; быть осторожным в выборе подходящих объектов для своих милостей и даровать их с тем особым очарованием, которое их усиливает; великой должна быть его проницательность, чтобы проникнуть в умы, квалификации и характеры людей, чтобы назначать их на различные посты и места, а также чтобы выбирать своих генералов и министров государства. Его мнения должны быть настолько устоявшимися, здравыми и решительными в делах государства, чтобы немедленно указывать, что является лучшим и самым честным делом; его ум должен быть настолько прямым и справедливым, чтобы иногда решать против себя и в пользу своих подданных, союзников или врагов; настолько всеобъемлющей и готовой должна быть его память, чтобы помнить потребности своих подданных, их лица, имена и прошения. Его вместительный интеллект должен не только упражняться в иностранных делах, торговле, максимах государства, политических замыслах, расширении границ путем завоевания новых провинций и обеспечении их безопасности многочисленными и неприступными фортами; но также заботиться о делах своего собственного королевства и изучать их в деталях; изгнать из него ложную, коварную и антимонархическую секту, если таковая существует; отменить все варварские и нечестивые обычаи, если они там встречаются; реформировать злоупотребления законов и обычаев, ибо таковые могли закрасться; сделать свои города более безопасными и комфортными путем установления новых полицейских правил, более великолепными и величественными путем роскошных зданий; сурово наказывать скандальные пороки; увеличить влияние религии и добродетели своим авторитетом и примером; защищать Церковь и духовенство, их права и свободы; и управлять нацией как отец, всегда стремясь облегчить ее и сделать субсидии такими же легкими, как те, что взимаются в провинциях, не обедняя их. Он должен обладать великими талантами для войны, быть бдительным, прилежным и неутомимым, способным командовать многочисленными армиями и быть спокойным посреди опасности; он должен беречь свою собственную жизнь ради блага государства и предпочитать его благополучие и славу самой этой жизни; его власть должна быть абсолютной, чтобы не оставлять места для косвенного влияния, интриг и фракций, и иногда уменьшать то огромное расстояние, которое существует между великими и простыми людьми, чтобы они могли быть сближены и подчиняться этой власти одинаково; знания принца должны быть обширными, чтобы он мог видеть все своими собственными глазами, действовать немедленно и самостоятельно, чтобы его генералы, хотя и на расстоянии, были лишь его лейтенантами, а его министры — лишь его министрами; он должен быть достаточно проницательным, чтобы знать, когда объявить войну, когда завоевать и наилучшим образом использовать победу, когда заключить мир и когда его нарушить; когда, иногда, принудить своих врагов принять его, в соответствии с различными интересами, поставленными на карту; установить границы своей огромной амбиции и то, как далеко расширять свои завоевания; он должен находить досуг для игр, фестивалей и зрелищ; культивировать искусства и науки и возводить великолепные сооружения, даже будучи окруженным тайными и явными врагами. В заключение, он должен обладать превосходным и властным гением, который делает его любимым своими подданными и внушающим страх чужестранцам, и делает из его двора, и даже из всего его королевства, как бы одну семью, управляемую одной главой, живущую в полном согласии и гармонии друг с другом, и, таким образом, грозную для остального мира. Все эти восхитительные добродетели кажутся мне включенными в понятие того, каким должен быть суверен. Это правда, мы редко видим их все объединенными в одном человеке, ибо слишком много привходящих качеств, таких как интеллект, чувства, внешние проявления и природная склонность, должны быть найдены в одно и то же время в нем; поэтому мне кажется, что принц, который объединяет все это в своей единственной персоне, вполне заслуживает имени Великого.

ЛЮДОВИК XIV

XI. О ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ.

(1.) Не будем сердиться на людей, когда видим их жестокими, неблагодарными, несправедливыми, гордыми, эгоистами и забывающими о других; они созданы такими; это их природа; мы могли бы точно так же ссориться с камнем за то, что он падает на землю, или с огнем, когда пламя поднимается вверх.

(2.) В одном смысле люди не непостоянны, или только в мелочах; они меняют свои привычки, язык, внешний вид, свои правила приличия и иногда свой вкус; но они всегда сохраняют свои дурные нравы и упорно придерживаются того, что плохо, и своего безразличия к добродетели.

(3.) Стоицизм — это просто фантазия, вымысел, подобно «Республике» Платона. Стоики притворяются, что человек может смеяться над бедностью; не чувствовать оскорблений, неблагодарности, потери собственности, родственников и друзей; смотреть безразлично на смерть и рассматривать ее как дело безразличное, которое не должно ни веселить его, ни печалить; не позволять удовольствию или боли победить его; быть раненым или обожженным, не испуская ни малейшего вздоха или не проливая ни единой слезы; и этот фантом мужества и воображаемой твердости им угодно называть философом. Они оставили человека с теми же недостатками, которые нашли в нем, и не винили его малейшую слабость. Вместо того чтобы изобразить порок как что-то ужасное или смешное, что могло бы исправить его, они нарисовали идею совершенства и героизма, на которые человек не способен, и они призывали его стремиться к тому, что невозможно. Таким образом, философ, который должен быть, но никогда не будет существовать, кроме как в воображении, оказывается естественно, и без каких-либо усилий со своей стороны, выше всех событий и всех бед; самый мучительный приступ подагры, самый сильный приступ колик не могут вытянуть из него ни малейшей жалобы; Небо и земля могут быть перевернуты, не увлекая его за собой в их падении; и он остается спокойным и собранным посреди руин вселенной, в то время как человек, действительно вышедший из себя, издает громкие восклицания, отчаивается, выглядит свирепым и находится в агонии из-за потери собаки или из-за разбитого на куски фарфорового блюда.

(4.) Беспокойство ума, неравенство темперамента, непостоянство привязанностей и нестабильность поведения — все это пороки ума, но они все разные; и, несмотря на то, что они кажутся аналогичными, не всегда встречаются в одном и том же субъекте.

(5.) Трудно решить, делает ли нерешительность человека более несчастным, чем презренным, или даже всегда ли это больший недостаток — сделать неверный шаг, чем не сделать никакого.

(6.) Человек переменчивого ума — это не один человек, а несколько человек в одном; он умножает себя так часто, как меняет свой вкус и манеры; он не тот в эту минуту, каким был в прошлую, и не будет в следующую тем, что он есть сейчас; он — свой собственный преемник. Не спрашивайте, какова его природа, но каковы его склонности; ни в каком он настроении, но сколько видов настроений у него есть. Не ошиблись ли вы, и Эвтикрат ли это, к которому вы обращаетесь? Сегодня он холоден к вам, но вчера он хотел видеть вас и был настолько демонстративен, что его друзья ревновали вас. Конечно, он не помнит вас; скажите ему свое имя.

(7.) Менальк спускается по лестнице, открывает дверь, чтобы выйти, и снова закрывает ее; он замечает, что на нем ночной колпак, и, взглянув на себя с чуть большим вниманием, обнаруживает, что он побрит лишь наполовину, что он пристегнул шпагу не с той стороны, что его чулки висят на пятках, а рубашка выпирает над бриджами. Если он ходит, он чувствует, что что-то ударяет его внезапно в живот или в лицо, и он не может представить, что это такое, пока не открывает глаза и не просыпается, когда обнаруживает себя перед дышлом телеги или за длинной доской, которую несет рабочий. Его видели бегущим головой на слепого и запутывающимся между его ног, так что оба упали назад. Часто он встречает принца лицом к лицу, который хочет пройти; он с трудом вспоминает себя и едва успевает прижаться к стене, чтобы уступить ему дорогу. Он ищет, роется, кричит, волнуется, зовет своих слуг одного за другим и жалуется, что все потеряно или переложено; он просит свои перчатки, которые держит в руках, подобно женщине, которая просила маску, бывшую у нее на лице. Он входит в комнаты в Версале и, проходя под люстрой, его парик цепляется за один из кронштейнов и остается висеть, в то время как все придворные смотрят и смеются. Менальк тоже смотрит и смеется громче всех, глядя тем временем на всю компанию, чтобы увидеть, какой человек показывает свои уши и потерял свой парик. Если он идет в город, прежде чем он далеко уйдет, он думает, что сбился с пути, беспокоится и спрашивает некоторых прохожих, где он, которые называют ему ту самую улицу, на которой он живет; он входит в свой собственный дом, выбегает в спешке и воображает, что ошибся. Он выходит из Дворца правосудия и, обнаружив карету, ожидающую внизу большой лестницы, думает, что она его собственная, и садится в нее; кучер просто касается лошадей кнутом и все время предполагает, что везет своего хозяина домой; Менальк выпрыгивает, пересекает двор, поднимается по лестнице и проходит через прихожую и обычные комнаты в кабинет; но ничто не кажется ему странным или новым; он садится, отдыхает и чувствует себя как дома. Когда прибывает настоящий хозяин дома, он встает, чтобы принять его, обращается с ним очень вежливо, просит его сесть и верит, что оказывает почести своей собственной комнаты; он говорит, размышляет и говорит снова; хозяин дома устал и удивлен, а Менальк так же, как и он, хотя он не говорит того, что думает, но предполагает, что другой — какой-то зануда, которому нечего делать и который скоро уйдет — по крайней мере, он на это надеется, и остается терпеливым; все же почти ночь, прежде чем он разочаровывается, и то с некоторым трудом. В другой раз он наносит визит даме и воображает, что она посещает его; он садится в ее кресло, не думая о том, чтобы уступить его; тогда ему кажется, что дама несколько затянулась в своем визите, и он ожидает каждую минуту, что она встанет и оставит его в покое; но так как она медлит, он начинает чувствовать голод, и с наступлением ночи он приглашает ее поужинать с ним, на что она разражается таким громким смехом, что он приходит в себя. Он женится утром, но забыл об этом ночью и не спит дома в свою брачную ночь; некоторое время спустя его жена умирает у него на руках, и он присутствует на ее похоронах; на следующий день один из слуг сообщает ему, что обед на столе, когда он спрашивает, одета ли уже его жена и сказали ли ей, что подано. Он входит в церковь и принимает слепого, всегда стоящего у двери, за колонну, а тарелку, которую тот держит в руках, за чашу со святой водой, в которую он окунает руки; и когда он крестится на лбу, он внезапно слышит, как колонна говорит и просит милостыню; он идет через проход и, воображая, что видит молитвенный стул, тяжело бросается на него; стул гнется, уступает и пытается закричать; Менальк удивлен, обнаружив себя стоящим на коленях на ногах очень маленького человека и опирающимся на его спину, обеими руками на его плечах, его сложенные руки вытянуты, держа его за нос и закрывая ему рот; он совершенно смущен, отступает и идет и встает на колени в другом месте. Он достает свой молитвенник, как он думает, но вытаскивает туфлю вместо него, которую он непреднамеренно положил в карман, прежде чем вышел; он едва покинул церковь, как лакей бежит за ним, подходит к нему и спрашивает его со смехом, не взял ли он туфлю епископа; Менальк достает свою и уверяет его, что у него нет других туфель при себе; но, однако, после поиска он обнаруживает туфлю его светлости, которую он только что посещал, нашел нездоровой у его камина и чью туфлю он положил в карман, прежде чем попрощался, вместо одной из своих перчаток, которую он уронил; так что Менальк возвращается домой с одной туфлей меньше. Однажды во время азартной игры он проиграл все деньги, которые были при нем, и, так как он хотел продолжить, он пошел в свою личную комнату, отпер шкаф, достал свою кассу, взял себе все, что хотел, а затем подумал, что положил ее обратно на прежнее место; но он услышал лай, доносящийся из шкафа, который он только что запер, и, совершенно удивленный этим удивительным происшествием, он снова открыл его и разразился смехом, увидев свою собаку, которую он запер вместо своей кассы. Пока он играет в нарды, он просит что-нибудь выпить, что ему приносят; его очередь играть, и, держа коробку в одной руке, а стакан в другой, и будучи очень жаждущим, он проглатывает кости и почти коробку, в то время как вода выливается на доску и совершенно мочит человека, с которым он играет. Однажды, будучи в комнате с семьей, с которой он был очень близок, он плюет на кровать и бросает свою шляпу на пол, думая, что плюет на пол и бросает свою шляпу на кровать. Однажды на реке он спросил, который час; ему протягивают часы, но они едва оказываются в его руках, как он забывает и время, и часы, и бросает последние в реку как вещь, которая его беспокоит. Он пишет длинное письмо, сыплет немного песка на свою бумагу, а затем выливает песок в чернильницу; но это еще не все. Он пишет второе письмо и, запечатав оба, делает ошибку в адресовании их; одно из них отправлено герцогу и пэру королевства, который, открыв его, читает: «Мистер Оливер, — Пожалуйста, не забудьте прислать мне мой запас сена, как только получите это письмо». Его фермер получает другое письмо, открывает его, просит прочитать его ему и находит в нем: «Милорд, — Я получаю с величайшей покорностью приказы, которые было угодно вашему высочеству», и так далее. Он пишет другое письмо ночью и, запечатав его, гасит свет; все же он удивлен, внезапно оказавшись в темноте, и теряется в догадках, как это произошло. Спускаясь по лестнице Лувра, Менальк встречает другого человека, поднимающегося вверх, и восклицает, что последний — тот самый человек, которого он ищет; он берет его за руку, и они спускаются вниз вместе, пересекают несколько дворов, входят в некоторые апартаменты и выходят снова; он двигается и возвращается туда, откуда начал; затем, глядя более внимательно на человека, которого он таким образом тащил за собой в течение четверти часа, он удивляется, кто это, ему нечего сказать ему, отпускает его руку и поворачивает в другую сторону. Он часто задает вопрос и почти скрывается из виду, прежде чем возможно ответить ему; или же он спросит вас, пока он бегает, как поживает ваш отец, и когда вы ответите ему, что он серьезно болен, он крикнет вам, что очень рад это слышать. В другой раз, если вы попадетесь ему на пути, он в восторге встретить вас и говорит, что только что пришел из вашего дома, чтобы поговорить с вами по определенному делу; затем, глядя на вашу руку, он восклицает: «Это прекрасный рубин, который вы носите; это рубин-балас?» и затем он оставляет вас и идет своей дорогой; это важное дело, о котором он так хотел поговорить с вами. Если он в деревне, он говорит кому-то, что он должен чувствовать себя счастливым, что смог покинуть двор осенью и провести в своем поместье все время, пока двор был в Фонтенбло; в то время как другим людям он говорит о чем-то другом; затем, возвращаясь к первому, он говорит ему: «У вас была очень хорошая погода в Фонтенбло, и вы, должно быть, довольно часто следовали за королевской охотой». Он начинает историю, которую забывает закончить; он смеется про себя, и это вслух, над чем-то, о чем он думает, и отвечает на свои собственные мысли; он напевает мелодию, свистит, бросается в кресло, издает жалкий скулеж, зевает и считает себя одиноким. Когда он на званом обеде, он постепенно собирает весь хлеб на своей тарелке, а у его соседей его нет; и он делает то же самое с ножами и вилками, которые не остаются долго в их руках. Недавно некоторые большие ложки, удобные для помощи каждому, были введены за некоторыми столами; он берет одну из этих ложек, погружает ее в блюдо, наполняет ее, кладет в рот и очень удивлен, увидев суп, который он только что взял, по всей своей одежде и белью. Он забывает пить за обедом, или, если помнит об этом, думает, что ему налито слишком много вина; он выплескивает больше половины его в лицо джентльмену, сидящему по правую руку от него, выпивает остальное с большим спокойствием и не может понять, почему все должны разразиться смехом за то, что он выплеснул на пол вино, которое не хотел пить. Он остается в постели день или два из-за легкого недомогания, и изрядное количество дам и джентльменов посещают его и беседуют с ним в рюэль; в их присутствии он поднимает одеяла и плюет в простыни. Его ведут в монастырь картезианцев, где они показывают ему галерею, украшенную картинами, все выполненные рукой мастера; монах, который объясняет сюжеты, настойчиво распространяется о жизни святого Бруно и указывает на приключение с каноником на одной из картин. Менальк, чьи мысли все это время блуждают далеко от галереи и далеко за ее пределами, возвращается к ней наконец и спрашивает монаха, каноник или святой Бруно проклят. Будучи однажды, как случилось, с молодой вдовой, он говорит ей о ее покойном муже и спрашивает, от чего он умер; этот разговор возобновляет все печали дамы, которая, среди слез и рыданий, рассказывает ему все подробности болезни ее покойного мужа, с ночи, когда он впервые был атакован лихорадкой, до его последней агонии; после чего Менальк, который, по-видимому, слушает ее рассказ с большим вниманием, спрашивает ее, был ли покойный ее единственным мужем. Однажды утром ему приходит в голову поторопить все к обеду; но он встает до того, как приносят десерт, и оставляет своих гостей одних. В тот день его обязательно увидят везде в городе, кроме того места, где он назначил встречу по тому самому делу, которое помешало ему закончить обед и заставило его идти пешком, из страха, что потребуется слишком много времени, чтобы подготовить лошадей и карету. Вы можете часто слышать, как он кричит, ругается и приходит в ярость из-за того, что один из его слуг отсутствует. «Где может быть этот человек?» говорит он,

«что он может делать? что с ним стало? Пусть он никогда больше не показывается передо мной; я увольняю его в эту самую минуту!» Слуга появляется, и он спрашивает его презрительным тоном, откуда он пришел; человек отвечает, что был там, куда его послали, и дает верный отчет о своем поручении. Вы часто принимали бы Меналька за то, чем он не является, — за идиота; ибо он не слушает и говорит еще меньше; за сумасшедшего, потому что он разговаривает сам с собой и предается определенным гримасам и непроизвольным движениям головы; за гордого и невежливого, потому что, когда вы кланяетесь ему, он может пройти, не глядя на вас, или посмотреть на вас и не ответить на ваш поклон; за человека без всяких чувств, ибо он говорит о банкротстве в семье, где есть такое пятно; о казнях и эшафоте перед человеком, чей отец был обезглавлен; о плебеях перед плебеями, которые стали богатыми и притворяются благородного происхождения. Он даже намерен воспитать своего незаконнорожденного сына в своем доме и притворяется, что он слуга; и хотя он хотел бы, чтобы его жена и дети ничего не знали об этом деле, он не может удержаться от того, чтобы называть его своим сыном каждый час дня. Он решает позволить своему сыну жениться на дочери какого-то делового человека, однако он время от времени хвастается своим рождением и предками и тем, что ни один Менальк никогда не совершал неравного брака. Короче говоря, он кажется рассеянным и не обращает внимания на разговор, который идет; он думает и говорит в одно и то же время, но то, что он говорит, редко относится к тому, о чем он думает; так что в его речи почти нет связности и последовательности; он часто говорит «да», когда должен сказать «нет», и когда он говорит «нет», вы должны предполагать, что он сказал бы «да». Когда он отвечает вам так уместно, его глаза устремлены на ваше лицо, но из этого не следует, что он видит вас; он не смотрит ни на вас, ни на кого-либо, ни на что-либо в мире. Все, что вы можете извлечь из него, даже когда он наиболее общителен и наиболее внимателен, — это такие слова, как: «Да, действительно; это правда; очень хорошо; в самом деле; конечно; я так полагаю; безусловно; О Небо!» и некоторые другие односложные слова, даже не всегда используемые в нужных случаях. Он никогда не бывает с теми, с кем, кажется, находится; он называет своего лакея очень серьезно «Сэр», а своего друга «Ла Вердюр»; говорит «Ваше Преподобие» принцу королевской крови и «Ваше Высочество» иезуиту. Когда он на мессе и священник чихает, он кричит вслух: «Будьте здоровы!» Он в компании магистрата серьезного нрава и почтенного своим возрастом и достоинством, который спрашивает его, произошло ли определенное событие таким-то и таким-то образом, и Менальк отвечает: «Да, мисс». Когда он однажды приехал из деревни, его лакеи замышляли ограбить его и преуспели; они спрыгнули сзади его кареты, представили конец факела к его груди и потребовали его кошелек, который он отдал. Когда он пришел домой, он рассказал своим друзьям, что случилось, и когда они попросили подробности, он сказал, что им лучше спросить его слуг, которые также присутствовали.

(8.) Невежливость — это не порок ума, а следствие нескольких пороков; глупого тщеславия, незнания своих обязанностей, лени, глупости, отсутствия внимания, презрения к другим и ревности. Хотя она проявляется только внешне, она не менее отвратительна, потому что это недостаток, который всегда виден и очевиден; однако она вызывает большее или меньшее оскорбление, в зависимости от того, насколько мотивы для ее проявления более или менее оскорбительны.

(9.) Если мы говорим о сердитом, придирчивом, сварливом, меланхоличном, формальном, капризном человеке, что все это из-за его темперамента, это не значит найти оправдание для него, что бы люди ни думали, но непроизвольное признание того, что такие великие недостатки не допускают никакого лекарства.

То, что мы называем хорошим темпераментом, — это вещь, которой слишком пренебрегают среди людей; они должны понимать, что они должны не только быть добрыми, но и казаться таковыми, по крайней мере, если они склонны быть общительными и расположены к дружескому общению; другими словами, если они хотят быть людьми. Мы не требуем, чтобы злые люди были мягкими и учтивыми; в этих качествах они никогда не испытывают недостатка, ибо они используют их, чтобы заманить простых людей и найти более широкое поле для своих операций; но мы хотим, чтобы добросердечные люди всегда были покладистыми, доступными и вежливыми; так что больше не должно быть никаких причин говорить, что злые люди причиняют вред, а добрые люди доставляют другим неудобства.

(10.) Большинство людей переходят от гнева к оскорблениям; другие действуют иначе: они сначала обижают, а затем гневаются; наше удивление перед таким поведением всегда берет верх над негодованием.

(11.) Люди недостаточно пользуются всякой возможностью доставить удовольствие другим. Когда человек получает определенную должность, кажется, что он стремится обрести власть оказывать услуги, не пользуясь ею; ничто не дается так быстро и охотно, как отказ, тогда как ни в чем не идут навстречу, не поразмыслив зрело.

(12.) Точно знайте, чего ожидать от людей вообще и от каждого из них в отдельности, а затем общайтесь с окружающими.

(13.) Если бедность — мать всех пороков, то недостаток ума — их отец.

(14.) Плут вряд ли может быть очень умным человеком; ясный и дальновидный ум ведет к порядку, честности и добродетели; именно недостаток здравого смысла и проницательности порождает упорство как в злодействе, так и в двуличии; тщетно мы пытаемся исправить такого человека сатирой; она может описать его другим, но сам он не узнает своего портрета; это все равно что бранить глухого. Было бы хорошо, о господа, обладающие умом и культурой, и отомстило бы за всех, если бы негодяй не был устроен так, чтобы быть совершенно лишенным всяких чувств.

(15.) Есть пороки, которыми мы обязаны только самим себе, которые врожденны в нас и укрепляются привычкой; есть другие, которые мы приобретаем и которые нам чужды. Иногда люди от природы склонны уступать без особого труда, быть обходительными и стремиться нравиться; но из-за обращения, с которым они сталкиваются со стороны тех, с кем общаются и от кого зависят, они вскоре теряют всякую умеренность и даже меняют свой нрав; они становятся меланхоличными и раздражительными до такой степени, какой прежде не знали; их характер полностью меняется, и они сами удивляются тому, что стали грубыми и сварливыми.

(16.) Некоторые спрашивают, почему вся масса человечества не составляет одну нацию и не любит говорить на одном языке, подчиняться одним законам и договариваться между собой о принятии одних и тех же обычаев и одного и того же вероисповедания? Что касается меня, наблюдая, как сильно различаются умы, вкусы и чувства, я удивляюсь, видя, как семь или восемь человек, живущих под одной крышей и в одних стенах, составляют одну семью.

(17.) Есть необыкновенные отцы, которые, кажется, на протяжении всей своей жизни готовят своим детям причины для утешения после своей смерти.

(18.) Все странно в нравах, морали и манерах людей: один человек, который всю свою жизнь был меланхоличным, страстным, алчным, подобострастным, покорным, трудолюбивым и эгоистичным, родился живым, миролюбивым, ленивым, тщеславным и с высокими чувствами, питая отвращение ко всему низкому; нужда, обстоятельства и суровая необходимость принудили его и вызвали такую большую перемену. Сокровенные чувства такого человека действительно невозможно описать, ибо слишком много внешних вещей изменили, переменили и расстроили его, так что он не совсем тот, кем считает себя сам или кем кажется.

(19.) Жизнь коротка и утомительна, и целиком проходит в желаниях; мы надеемся найти покой и наслаждение в будущем, часто в том возрасте, когда наши лучшие блага — молодость и здоровье — уже покинули нас. Когда наконец наступает это время, оно застает нас врасплох посреди новых желаний; мы не успеваем продвинуться дальше, как нас поражает лихорадка, которая убивает нас; если бы мы излечились, это дало бы нам лишь больше времени для других желаний.

(20.) Человек, просящий об одолжении другого, отдает себя на усмотрение той персоны, от которой он его ожидает, но когда он совершенно уверен, что оно будет предоставлено, он начинает тянуть время, вести переговоры и капитулирует.

(21.) Для людей так обычно быть несчастными, и так существенно, чтобы каждое благо приобреталось с бесконечным трудом, что то, что достается легко, рассматривается с подозрением. Мы едва ли можем понять, как что-то, что стоит нам так мало, может быть для нас очень полезным, или как честными средствами мы можем так легко получить то, что хотим; мы можем думать, что заслуживаем нашего успеха, но нам следует очень редко полагаться на него.

(22.) Человек, который говорит, что не родился счастливым, может, по крайней мере, стать таковым благодаря счастью, которым наслаждаются его друзья и родственники, но зависть лишает его даже этого последнего ресурса.

(23.) Что бы я где-либо ни сказал, возможно, неправильно предаваться унынию. Люди, кажется, рождены для несчастий, боли и бедности, и поскольку немногие избегают этого, и поскольку кажется, что на них обрушиваются всякого рода бедствия, они должны быть готовы к любому несчастью.

(24.) Людям так трудно договариваться о делах, они так обидчивы, когда затрагиваются их малейшие интересы, они так ощетиниваются трудностями, так готовы обманывать и так не хотят быть обманутыми, они придают такую высокую ценность тому, что принадлежит им, и так склонны недооценивать то, что принадлежит другим, что я признаю, что не могу понять, как и каким образом заключаются браки, контракты, приобретения, соглашения, перемирия, договоры и союзы.

(25.) У некоторых людей высокомерие заменяет величие, бесчеловечность — решительность, а плутовство — ум.

Плуты легко верят, что другие так же плохи, как они сами; их не обмануть, да и они сами недолго обманывают.

Я бы в любое время предпочел считаться дураком, чем плутом.

Мы никогда не обманываем людей ради их блага, ибо плутовство — это смесь порочности и лжи.

(26.) Если бы в этом мире не было так много простаков, было бы меньше тех людей, которых называют проницательными или хитрыми, которых чтут за то, что они были достаточно искусны в обмане других на протяжении всей своей жизни, и гордятся этим. Почему вы ожидаете, что Эрофил не будет полагаться на себя и свою хитрость, чье вероломство, дурные поступки и плутовство, вместо того чтобы причинить ему какой-либо вред, принесли ему милости и награды даже от тех, кому он либо никогда не служил, либо кому причинил зло?

(27.) Мы не слышим на площадях и улицах больших городов, из уст прохожих ничего, кроме таких слов, как «судебные иски, описи имущества, допросы, долговые обязательства и тяжбы». Неужели в этом мире не осталось ни капли справедливости? Или он, напротив, полон людей, которые хладнокровно требуют того, что им не причитается, или которые прямо отказываются платить то, что должны?

Изобретение юридических документов, чтобы напоминать людям о том, что они обещали, и убеждать их в том, что они это сделали, — это позор для человечества.

Если подавить страсть, корысть и несправедливость, какими тихими стали бы величайшие города! Жизненные потребности и средства их удовлетворения являются причиной почти половины трудностей.

(28.) Ничто так не помогает человеку спокойно переносить обиды, нанесенные ему родственниками и друзьями, как его размышления о пороках человечества; о трудности для людей быть постоянными, великодушными и верными, или о том, что они любят что-либо больше собственных интересов. Он знает предел их возможностей и не требует от них проникать сквозь твердые тела, летать по воздуху или воздавать каждому должное; он может не любить человечество в целом за то, что оно не питает большего уважения к добродетели; но он находит оправдания для отдельных лиц и даже любит их по более высоким мотивам, в то же время стараясь требовать от себя как можно меньше снисхождения.

(29.) Есть вещи, которых мы страстно желаем и от одной мысли о которых приходим в восторг: если нам случается их получить, мы менее чувствительны к ним, чем думали, и наслаждаемся ими меньше, потому что стремимся получить что-то более важное.

(30.) Существуют некоторые беды настолько ужасные и некоторые несчастья настолько страшные, что мы не осмеливаемся думать о них, в то время как один их вид заставляет нас содрогаться; но если они случаются с нами, мы обнаруживаем, что сильнее, чем предполагали; мы боремся с нашей неудачей и ведем себя лучше, чем ожидали.

(31.) Иногда красивый дом, который мы наследуем, или прекрасная лошадь, или красивая собака, которую нам дарят, или какие-нибудь гобелены, или подаренные нам часы облегчат большое горе и заставят нас менее остро чувствовать большую потерю.

(32.) Предположим, люди жили бы вечно в этом мире, я не думаю, что смог бы обнаружить, что они могли бы делать больше, чем делают сейчас.

(33.) Если жизнь жалка, ее трудно выносить; если она счастлива, ее ужасно терять; и то и другое сводится к одному и тому же.

(34.) Нет ничего, что люди так стремились бы сохранить и при этом так небрежно относились, как жизнь.

(35.) Ирену с большими затратами везут в Эпидавр; она посещает Асклепия в его храме и советуется с ним обо всех своих недугах. Она жалуется прежде всего на то, что она утомлена и чрезмерно устала, и бог отвечает, что долгий путь, который она только что проделала, является причиной этого; она говорит, что не склонна есть ужин, и оракул приказывает ей есть меньше в обед; она добавляет, что не может спать по ночам, и он прописывает ей лежать в постели днем; она жалуется на свою полноту и спрашивает, как ее можно предотвратить; оракул отвечает, что ей следует вставать до полудня и время от времени использовать свои ноги для ходьбы; она заявляет, что вино ей не подходит, оракул велит ей пить воду; она страдает от несварения желудка, и он говорит ей, что она должна соблюдать диету. «Мое зрение начинает подводить меня», — говорит Ирена. «Используй очки», — говорит Асклепий. «Я слабею», — продолжает она; «Я уже не вполовину так сильна и здорова, как была». «Ты стареешь», — говорит бог. «Но как, — спрашивает она, — я могу избавиться от этой болезни?» «Самый короткий путь вылечить ее, Ирена, — это умереть, как это сделали твоя мать и бабушка». «Сын Аполлона!» — воскликнула Ирена, — «это все советы, которые ты мне даешь? Это то мастерство, которое все хвалят и за которое все тебя почитают? Какие редкие и тайные вещи ты мне сказал и какие средства прописал, которых я не знала раньше?» «Почему же ты не приняла их тогда, — ответил бог, — не проделав такой долгий путь, чтобы посоветоваться со мной, и не сократив свои дни таким утомительным путешествием?»

(36.) Смерть случается лишь однажды, но мы чувствуем ее каждое мгновение нашей жизни; хуже бояться ее, чем страдать от нее.

(37.) Беспокойство, страх и уныние не могут отсрочить смерть, но, напротив, ускоряют ее; я только сомневаюсь, стоит ли человеку, который смертен, много смеяться.

(38.) Все, что в смерти достоверно, слегка облегчается тем, что не столь непогрешимо; время, когда это произойдет, не определено, но оно более или менее связано с бесконечным и тем, что мы называем вечностью.

(39.) Когда мы вздыхаем о потере нашей прошлой цветущей молодости, которая больше не вернется, давайте подумаем о том, что придет дряхлость, когда мы будем сожалеть о зрелом возрасте, которого достигли и который недостаточно ценим.

(40.) Страх старости тревожит нас, но мы не уверены, что станем старыми.

(41.) Мы надеемся состариться, и все же мы боимся старости; или, другими словами, мы хотим жить и боимся умереть.

(42.) Человеку лучше уступить природе и бояться смерти, чем быть вовлеченным в постоянные конфликты, запасаться аргументами и размышлениями и всегда бороться со своими собственными чувствами, чтобы не бояться ее.

(43.) Если бы некоторые люди умирали, а другие не умирали, смерть была бы действительно ужасным бедствием.

(44.) Долгая болезнь кажется местом остановки между жизнью и смертью, чтобы сама смерть могла стать утешением для тех, кто умирает, и для тех, кто остается позади.

(45.) Говоря по-человечески, в смерти есть нечто хорошее, а именно то, что она кладет конец старости. Та смерть, которая предотвращает дряхлость, приходит более своевременно, чем та, которая заканчивает ее.

(46.) Люди сожалеют, что их жизнь была прожита плохо, но это не всегда побуждает их лучше использовать время, которое им еще осталось прожить.

(47.) Жизнь — это своего рода сон; старики спали дольше других и начинают просыпаться снова только тогда, когда должны умереть. Если же они оглядываются на весь ход своей жизни, они часто не обнаруживают ни добродетелей, ни похвальных поступков, чтобы отличить один год от другого; они смешивают одно время своей жизни с другим и не видят ничего достаточно примечательного, чтобы измерить, как долго они жили. Они видели сны в запутанной, неясной и бессвязной манере; но, тем не менее, они осознают, как и все люди, которые просыпаются, что спали долгое время.

(48.) Есть только три события, которые касаются человека: рождение, жизнь и смерть. Они не осознают своего рождения, они страдают, когда умирают, и они пренебрегают жизнью.

(49.) Существует время, предшествующее способности рассуждать, когда, подобно животным, мы живем только инстинктом и от которого память не сохраняет никаких следов. Есть второй период, когда разум развивается, формируется и мог бы действовать, если бы не был омрачен и частично погашен пороками конституции и чередой страстей, сменяющих друг друга до третьего и последнего возраста; разум тогда, будучи в полной силе, должен был бы что-то производить; но он охлаждается и ослабляется годами, болезнями и печалью и становится бесполезным из-за того, что механизм стареет и выходит из строя; и все же эти три периода составляют всю жизнь человека.

(50.) Дети властны, высокомерны, страстны, завистливы, любопытны, эгоистичны, праздны, непостоянны, пугливы, невоздержанны, лжецы и притворщики; они легко смеются и плачут, чрезмерны в своих радостях и печалях, и это по самым пустяковым поводам; они не терпят боли, но любят причинять ее другим; они уже люди.

(51.) Дети не живут ни прошлым, ни будущим, но наслаждаются настоящим, чего мы редко делаем.

(52.) Кажется, что в детстве есть только один характер; в этом возрасте мораль и манеры почти у всех одинаковы, и только проявив большое внимание, мы можем заметить какую-либо разницу, которая, однако, увеличивается в той же пропорции, что и разум, в то время как страсти и пороки также набирают силу; одни лишь они делают людей такими непохожими друг на друга и такими противоречивыми в самих себе.

(53.) Дети уже обладают теми способностями, которые угасают у стариков, а именно воображением и памятью, и которые очень полезны им в их маленьких играх и развлечениях; с помощью них они повторяют то, что слышали, имитируют то, что видели, упражняются во всех ремеслах, либо занимаясь множеством мелких работ, либо копируя движения и жесты различных рабочих; они — гости на роскошном пиру и их угощают самым изысканным образом; они переносятся в заколдованные дворцы и места; у них есть великолепные кареты и большая свита, хотя они одни; они во главе армий, дают сражения и наслаждаются радостями победы; беседуют с королями и величайшими принцами; они сами монархи, у них есть подданные, они владеют сокровищами, которые делают из листьев или песка; и знают тогда то, что будут игнорировать в дальнейшей жизни, — быть довольными своей судьбой и быть хозяевами своего собственного счастья.

(54.) Нет таких внешних пороков или телесных недостатков, которых дети не замечали бы; они подмечают их сразу и знают, как описать их подходящими словами, ибо более точных определений нельзя было бы придумать; но когда они становятся людьми, они, в свою очередь, приобретают те же несовершенства, над которыми насмехались.

Единственная забота детей — обнаружить слабости своих учителей и тех людей, которым они должны подчиняться; как только они хоть раз воспользуются ими, они берут верх и получают влияние над этими людьми, с которым никогда не расстаются: ибо то, что однажды лишило этих людей их превосходства, всегда будет мешать им восстановить его.

(55.) Праздность, леность и лень, пороки, столь естественные для детей, исчезают, как только они начинают играть; они тогда живы, внимательны, точные наблюдатели правил и порядка, никогда не прощают малейшей оплошности и несколько раз начинают заново одно и то же дело, в котором потерпели неудачу; это верные предзнаменования того, что они могут впоследствии пренебрегать своими обязанностями, но ничего не забудут из того, что может способствовать их удовольствиям.

(56.) Детям все кажется великим: дворы, сады, дома, мебель, люди и животные; людям вещи мира кажутся такими, и, смею сказать, по той же причине, потому что они маленькие.

(57.) Дети начинают между собой с демократии, где каждый — хозяин; и что очень естественно, это не устраивает их надолго, и тогда они принимают монархию. Один из них выделяется среди остальных либо большей живостью, силой и красотой, либо более точным знанием их различных игр и маленьких законов, которые регулируют их; все остальные подчиняются ему, и тогда устанавливается абсолютное правление, но только в вопросах удовольствия.

(58.) Кто может сомневаться в том, что дети мыслят, судят и рассуждают последовательно? Если только в малых вещах, учитывая, что они дети и без большого опыта; если они используют безразличную фразеологию, это меньше их вина, чем их родителей и учителей.

(59.) Это разрушает всякое доверие в умах детей, а также отчуждает их, наказывать их за проступки, которых они не совершали, или даже быть строгими с ними за пустяковые правонарушения; они точно знают, и лучше, чем кто-либо, чего заслуживают, и редко заслуживают большего, чем боятся; когда их наказывают, они знают, справедливо это или несправедливо, в то время как несправедливые наказания причиняют им больше вреда, чем отсутствие наказания вовсе.

(60.) Человек живет недостаточно долго, чтобы извлечь пользу из своих ошибок; он совершает их на протяжении всей своей жизни, и это предел того, что он может сделать, если после многих ошибок он умирает, наконец, исправившись.

Ничто так не оживляет человека, как знание того, что он избежал совершения какого-то глупого поступка.

(61.) Люди неохотно уточняют свои недостатки; они скрывают их или винят в них кого-то другого, и это дает «духовному наставнику» преимущество перед отцом-исповедником.

(62.) Ошибки тупиц иногда настолько велики и настолько трудны для предвидения, что мудрецы оказываются в тупике из-за них; они полезны только тем, кто их совершает.

(63.) Партийный дух предает величайших людей, заставляя их действовать так же низко, как вульгарная толпа.

(64.) Тщеславие и приличия заставляют нас действовать так же и таким же образом, как мы должны были бы делать по склонности или чувству долга; один человек умер недавно в Париже от лихорадки, которую он получил, просиживая ночи напролет с женой, о которой он не заботился.

(65.) Все люди в глубине души жаждут уважения, но не хотят, чтобы кто-либо обнаружил их беспокойство о том, чтобы быть уважаемыми; ибо люди хотят считаться добродетельными; и люди больше не хотели бы считаться добродетельными, а лишь любящими уважение и похвалу, и тщеславными, если бы они извлекали из добродетели какие-либо иные выгоды, кроме самой добродетели. Люди очень тщеславны и больше всего ненавидят, когда их считают таковыми.

(66.) Тщеславному человеку выгодно говорить о себе хорошо или плохо; скромный человек никогда не говорит о себе.

Мы не можем лучше понять, насколько смешно тщеславие и какой это постыдный порок, чем наблюдая, как тщательно оно старается не быть замеченным и как часто оно прячется под личиной скромности.

Ложная скромность — это высшая аффектация тщеславия; она никогда не показывает тщеславного человека в его истинном свете, но, напротив, повышает его репутацию благодаря самой добродетели, которая является противоположностью порока, составляющего его реальный характер; это ложь. Ложная слава — это скала, о которую разбивается тщеславие; она вызывает у людей желание быть уважаемыми за вещи, которыми они действительно обладают, но которые легкомысленны и недостойны внимания; это заблуждение.

(67.) Люди говорят о себе таким образом, что, хотя они признают, что виновны в некоторых пустяковых недостатках, эти самые недостатки подразумевают благородные таланты или великие качества. Так они жалуются на плохую память, хотя вполне довольны тем большим количеством здравого смысла и здравого суждения, которыми обладают; позволяют упрекать себя в рассеянности и задумчивости, воображая их сопутствующими признаками ума; признают себя неловкими и неспособными что-либо делать руками, и утешают себя тем, что лишены этих малых качеств, знанием того, что обладают качествами понимания или теми врожденными чувствами, которые каждый им приписывает. Признаваясь в своей лени, они всегда намекают, что они бескорыстны и полностью излечились от амбиций; они не стыдятся быть неряшливыми, что показывает, что они просто небрежны к мелочам, и, кажется, подразумевает, что они занимаются исключительно солидными и важными делами. Военный человек делает вид, что это безрассудство или любопытство привели его в траншеи в определенный день, или в опасное место, не будучи при исполнении или не получив приказа делать это; и он добавляет, что генерал сделал ему за это выговор. Таким образом, человек, обладающий мозгами или солидным гением и врожденной осмотрительностью, которую другие люди тщетно пытаются приобрести; человек, который укрепил свой ум долгим опытом; для которого количество, вес, разнообразие, трудность и важность дел лишь доставляют некоторое занятие, не смущая его; который благодаря своим обширным знаниям и проницательности овладевает всеми событиями; который не консультируется со всеми замечаниями, когда-либо написанными об искусстве управления и политики, но является, возможно, одним из тех возвышенных умов, созданных, чтобы управлять другими, и из примера которых были впервые созданы эти правила; который отвлекается великими делами, которые он совершает, от тех приятных и милых вещей, которые он мог бы прочитать, и который, напротив, ничего не теряет, пересказывая и перелистывая, так сказать, свою собственную жизнь и действия: человек, так устроенный, может легко, и не компрометируя себя, признать, что он ничего не знает о книгах и никогда не читает.

(68.) Люди иногда намереваются скрыть свои несовершенства или ослабить мнение других о них, откровенно признавая их. «Я очень невежествен», — говорит какой-то человек, который ничего не знает; «Я старею», — говорит второй, которому за шестьдесят; «Я далеко не богат», — говорит третий, который ужасно беден.

(69.) Либо скромности не существует, либо ее принимают за нечто совершенно иное, если мы считаем ее внутренним чувством, принижающим человека в его собственных глазах, и которое является сверхъестественной добродетелью, которую мы называем смирением. Человек естественно думает о себе с гордостью и самомнением и думает так ни о ком, кроме себя; скромность лишь стремится изменить это расположение так, чтобы никто не страдал от него; это внешняя добродетель, которая управляет нашими взглядами, походкой, словами, тоном голоса и обязывает человека внешне вести себя с другими так, как если бы в действительности он не презирал их.

(70.) В этом мире много людей, которые внутренне и по привычке проводят сравнение между собой и другими, всегда выносят решение в пользу своих собственных достоинств и ведут себя соответственно.

(71.) Вы говорите: «Люди должны быть скромными»; это то, чего желают все умные люди; но тогда люди тиранят тех, кто уступает из скромности, и не должны подавлять их, когда они уступают.

Опять же, некоторые говорят: «Люди должны быть скромны в одежде»; умные люди не желают ничего другого; но мир требует украшений, и мы подчиняемся его требованиям; он жадно гонится за излишествами, и мы выставляем их напоказ. Некоторые люди ценят других только за тонкое белье или богатые шелка, которые они носят, и мы не всегда отказываемся покупать уважение даже на таких условиях. Есть места, где каждый показывает себя и где вас допустят или откажут в допуске в зависимости от того, шире или уже ваш золотой галун.

(72.) Тщеславие и высокая ценность, которую мы придаем себе, заставляют нас воображать, что другие относятся к нам очень высокомерно, что иногда правда, а часто ложь; скромный человек не так восприимчив.

(73.) Мы не должны быть такими тщеславными и воображать, что другие жаждут взглянуть на нас и уважать нас, и что наши таланты и достоинства являются темами их разговоров, но мы должны иметь столько уверенности в себе, чтобы не думать, когда люди шепчутся, что они говорят о нас плохо или смеются только для того, чтобы посмеяться над нами.

(74.) Какова причина того, что сегодня Алкипп кланяется мне, улыбается и почти выбрасывается из своей кареты, чтобы заметить меня. Я не богат и пешком; поэтому, согласно нынешней моде, он не должен был видеть меня. Не потому ли, что с ним в карете находится особа высочайшего ранга?

(75.) Люди так полны собой, что все, что они делают, связано с «я»; они любят, чтобы их видели, чтобы их показывали, даже те, кто их не знает, и кто, если они упускают это, называются гордыми, ибо они должны догадаться, кто и что эти люди.

(76.) Мы никогда не ищем счастья внутри себя, но в мнениях людей, которых мы знаем как льстецов, неискренних, несправедливых, завистливых, причудливых и предвзятых. Как эксцентрично!

(77.) Мы могли бы подумать, что люди смеются только над чем-то действительно смешным; однако есть определенные люди, которые смеются так же много над тем, что таковым не является, как и над тем, что является. Если вы глупы и легкомысленны, и у вас вырывается какое-то неподобающее выражение, они смеются над вами; если вы мудры и не говорите ничего, кроме того, что разумно и как должно быть сказано, они все равно смеются над вами.

(78.) Те, кто путем насилия или несправедливости крадет нашу собственность или лишает нас чести путем клеветы, эффективно показывают, что ненавидят нас; но это не является несомненным доказательством того, что они больше не уважают нас; поэтому не исключено, что мы можем простить их и, рано или поздно, снова стать их друзьями. Насмешка, напротив, из всех обид наименее простительна, ибо это язык презрения и один из способов, которым оно наиболее ясно выражается; она атакует человека в его последнем укреплении, а именно в хорошем мнении, которое он имеет о себе; она направлена на то, чтобы сделать его смешным в его собственных глазах; и таким образом убеждает его, что человек, который насмехается над ним, очень плохо расположен к нему, так что он решает никогда не примиряться с ним.

Чудовищно осознавать, как легко нам насмехаться, осуждать и презирать других, и как мы наслаждаемся этим; и все же как мы разъярены, когда другие насмехаются, осуждают и презирают нас.

(79.) Здоровье и богатство мешают людям испытывать несчастья и тем самым делают их черствыми к страдающим собратьям; в то время как те, кто уже обременен собственными страданиями, наиболее чутко чувствуют чужие.

(80.) В хорошо устроенных умах праздники, зрелища и музыка более ярко предстают перед нами и заставляют нас сильнее чувствовать несчастья наших родственников или друзей.

(81.) Великий ум выше оскорблений, несправедливости, горя и насмешек и был бы неуязвим, если бы не был открыт для сострадания.

(82.) Мы чувствуем некоторое стыд от того, что счастливы при виде определенных страданий.

(83.) Люди очень быстро воспринимают свои малейшие преимущества и так же медленно обнаруживают свои недостатки. Они никогда не игнорируют, что у них красивые брови и хорошо очерченные ногти, но едва ли знают, что потеряли глаз, и совсем не знают, когда им не хватает понимания.

Аргира снимает перчатку, чтобы показать свою красивую руку, и не забывает дать нам взглянуть на свою маленькую туфельку, что заставляет нас думать, что у нее маленькая нога; она смеется над серьезными, а также над забавными наблюдениями, чтобы показать свои красивые зубы; если она не прячет уши, то потому, что они хорошо очерчены; и если она не танцует, то потому, что не слишком довольна своей талией, которая не очень тонкая. Она прекрасно знает, что делает, за исключением одного: она всегда говорит и не имеет ни грана здравого смысла.

(84.) Люди не очень высоко ценят привязанности сердца, но боготворят дары тела и ума. Человек, который, говоря о себе, хладнокровно сказал бы, что он добр, постоянен, верен, искренен, справедлив и благодарен, не воображает, что грешит против скромности; но он не рискнул бы сказать, что он бодр или что у него красивые зубы или нежная кожа; это было бы уже слишком хорошо.

Нельзя отрицать, что люди восхищаются двумя добродетелями, мужеством и щедростью, потому что они высоко ценят две вещи, которыми эти добродетели заставляют нас пренебрегать, а именно жизнь и деньги; однако никто не хвастается тем, что он мужественен или щедр.

Никто, говоря о себе, не скажет, особенно без всякого основания, что он красив, великодушен, выдающийся, ибо люди слишком высоко ценят эти качества, и поэтому они довольствуются тем, что думают, что обладают ими.

(85.) Какое бы сходство ни было очевидным между ревностью и соревнованием, они различаются так же, как порок и добродетель.

Ревность и соревнование имеют один и тот же объект, который есть процветание или достоинство другого, но с той разницей, что последнее — это добровольное чувство, столь же мужественное, как и искреннее, которое обогащает ум и побуждает его воспользоваться великими примерами, так что он нередко превосходит то, чем восхищается; в то время как первое, напротив, насильственно в своем действии и, так сказать, является вынужденным признанием достоинства, которым оно не обладает; оно доходит даже до того, что отрицает достоинство всякий раз, когда оно существует; или, если оно вынуждено признать его существование, отказывается хвалить его и завидует награде, которую оно получает. Ревность — это бесплодная страсть, которая оставляет человека в том же состоянии, в котором находит его, наполняет его высокими идеями о себе и своей репутации; заставляет его стать черствым и бесчувственным к действиям и трудам других; и внушает ему удивление при обнаружении в этом мире иных талантов, чем его собственные, или других людей с теми же талантами, которыми он гордится; этот постыдный порок, который по своей чрезмерности всегда превращается в тщеславие и самомнение, не столько убеждает человека, зараженного им, в том, что он обладает большим умом и достоинством, чем другие, сколько в том, что только он один умен и достоин похвалы.

Соревнование и ревность всегда встречаются у лиц, практикующих одно и то же искусство, обладающих одними и теми же талантами и занимающих одни и те же должности. Самые низкие ремесленники наиболее подвержены ревности; те лица, которые следуют свободным искусствам или литературе, как художники, музыканты, ораторы, поэты и все, кто претендует писать, не должны быть способны ни на что, кроме соревнования.

Ревность никогда не бывает свободна от некоторого рода зависти; и эти две страсти часто принимают одну за другую. Но это неправильно: зависть иногда может существовать без ревности, как, например, когда положение, намного превосходящее наше собственное, большое состояние, королевская милость или секретариат штата вызвали ее.

Зависть и ненависть всегда объединены и укрепляют друг друга в одном и том же человеке; их можно отличить друг от друга только в том, что последняя направлена на личность, первая — на его положение и состояние в жизни.

Умный человек не ревнует к ножовщику, который сделал первоклассный меч, ни к скульптору, который только что закончил прекрасное произведение скульптуры; он знает, что в этих искусствах есть правила и методы, выходящие за пределы его понимания; что инструментами нужно владеть, с которыми он не знаком и о чьих самих названиях и формах он невежествен; ему достаточно знать, что он никогда не проходил ученичество по такой профессии, и он утешается, поэтому, что не овладел ими. Но он может, напротив, завидовать и даже ревновать к государственному министру и к тем, кто правит; как если бы разум и здравый смысл, долю которых он имеет, как и они, являются единственными вещами, необходимыми для управления нацией и для управления общественными делами, и как если бы они могли заменить правила, указания и опыт.

(86.) Мы встречаем немногих совершенно тупых и глупых людей, но еще меньше возвышенных и трансцендентных. Большинство человечества парит между этими двумя крайностями; пробел заполняется большим количеством людей с обычными талантами, но которые очень полезны и пригодны для государства, и эффективны, а также приятны; как, например, в торговле, финансах, во время войны, в навигации, искусствах, ремеслах, в обладании хорошей памятью, в азартных играх, в обществе и в разговоре.

(87.) Весь ум мира бесполезен для человека, у которого его нет, ибо, не имея собственных идей, он не может быть улучшен идеями других.

(88.) Ощущать недостаток способностей к рассуждению — это следующее после обладания ими; безумец не может иметь этого ощущения. Таким образом, следующее лучшее после ума — это осознание того, что у нас его нет, ибо тогда мы могли бы делать то, что считается невозможным, и, не имея ума, не быть ни дураком, ни щеголем, ни дерзким.

(89.) Человек, который не обладает большим количеством ума, серьезен и весь из одного куска; он не смеется, никогда не шутит и не бездельничает; и неспособен как подняться к великим вещам, так и приспособиться, в порядке перемены, к малым; он едва ли знает, как играть со своими детьми.

(90.) Все говорят о щеголе, что он щеголь, но никто не осмеливается сказать ему об этом; он умирает, не зная об этом и без того, чтобы кто-либо отомстил ему.

(91.) Какой диссонанс между умом и сердцем! Некоторые философы ведут плохую жизнь, хотя у них большие запасы «мудрых изречений»; а некоторые политики, полные планов и идей, не могут управлять собой.

(92.) Ум изнашивается, как и другие вещи; науки — его пища; они питают его и изнашивают.

(93.) Люди низкого ранга иногда обременены тысячей бесполезных добродетелей, но у них нет возможностей использовать их.

(94.) Мы встречаем некоторых людей, которые с легкостью несут бремя королевской милости и власти, которые привыкают к своему величию и остаются устойчивыми, хотя занимают высочайшие посты. Напротив, те люди, которых фортуна, без всякого выбора или разбора, почти слепо осыпала своими благами, ведут себя нагло и экстравагантно; их взгляды, их осанка, их тон голоса и их манера принимать людей показывают некоторое время восхищение, которое они питают к самим себе, а также от созерцания себя на такой высоте; они становятся в конце концов настолько беспокойными, что только их падение может укротить их.

(95.) Крепкий и сильный парень, у которого широкая грудь и широкие плечи, несет тяжелые грузы быстро и изящно, и у него еще одна рука свободна, в то время как карлик был бы раздавлен половиной его груза. Таким образом, высокие посты делают великих людей еще более великими, а маленьких — меньшими.

(96.) Некоторые люди выигрывают от того, что они эксцентричны; они несутся на всех парусах в море, где другие теряются и разбиваются вдребезги; они успешны теми самыми средствами, которые, казалось бы, предотвращают всякий успех; они пожинают от своей нерегулярности и глупости все преимущества совершенной мудрости; это люди, которые посвящают себя другим людям, высокородным дворянам, ради которых они пожертвовали всем и в которых возложили свою последнюю надежду; они не служат, а развлекают их. Услужливые люди с достоинствами полезны великим; они необходимы им и стареют, пересказывая свои остроты, за которые ожидают вознаграждения, как если бы совершили какие-то благородные дела; силой того, чтобы быть смешными, они получают посты большой важности и поднимаются к высшим достоинствам, постоянно шутовствуя, пока, наконец, и неожиданно, не оказываются в положении, которого ни боялись, ни предвидели. Ничего не остается от них в этом мире, кроме примера их успеха, которому было бы опасно подражать.

(97.) Люди могли бы ожидать, что определенные лица, которые однажды совершили некоторые благородные и героические действия, известные всему миру, не были бы истощены столь трудным усилием и должны были бы, по крайней мере, быть столь же рациональными и рассудительными в своем поведении, как люди обычно; что они должны быть выше любой низости, недостойной великой репутации, которую они приобрели; и что, меньше общаясь с людьми, они не должны давать им возможности рассматривать их слишком близко, чтобы любопытство и восхищение не сменились безразличием, а возможно, и презрением.

(98.) Легче некоторым людям обогатиться тысячей добродетелей, чем исправить один порок; несчастье для них, что этот порок часто наименее подходит к их положению в жизни и делает их крайне смешными; он ослабляет их блестящие и великие качества и мешает им стать совершенными и сохранить свою репутацию незапятнанной. Мы не требуем от этих людей быть более просвещенными и неподкупными, более любящими порядок и дисциплину, более усердными в выполнении своих обязанностей, более ревностными к общественному благу или более торжественными в своем поведении; мы могли бы только пожелать, чтобы они были менее влюбчивыми.

(99.) Некоторые люди в течение своей жизни меняются настолько в чувствах и уме, что мы обязательно совершим ошибку, если будем судить о них только по тому, какими они казались в ранней юности. Некоторые были благочестивы, мудры и учены, которые были испорчены милостями, которыми одарила их фортуна, и больше таковыми не являются; другие начали свою жизнь среди удовольствий и посвятили весь свой ум их преследованию, но, больше не будучи в милости, они теперь религиозны, мудры и умеренны. Эти последние обычно становятся великими людьми, на которых можно положиться; их честность была испытана терпением и невзгодами; они, более того, проявляют большую вежливость, которой обязаны обществу дам, и проявляют в любых обстоятельствах, а также дух порядка, вдумчивость и иногда высокие способности, приобретенные изучением и досугом разбитой фортуны.

Все несчастья людей происходят от их отвращения к одиночеству; отсюда азартные игры, расточительность, распутство, вино, женщины, невежество, клевета, зависть и забвение того, чем мы обязаны Богу и самим себе.

(100.) Люди иногда невыносимы сами себе; тьма и одиночество расстраивают их и бросают в состояние воображаемого страха и беспочвенного ужаса; в такое время наименьший вред, который может с ними случиться, — это усталость от всего.

(101.) Праздность — мать апатии и главным образом побуждает людей охотиться за развлечениями, азартными играми и компанией. Тот, кто любит работу, не требует ничего другого.

(102.) Большинство людей проводят первые годы своей жизни в том, чтобы сделать последние несчастными.

(103.) Есть некоторые работы, которые начинаются с первой буквы алфавита и заканчиваются последней; хорошие, плохие и безразличные вещи — все вставлены; ничего определенного характера не забыто; и они, хотя и состоят из надуманных шуток и аффектаций, называются «спортами ума». Тот же вид спорта также управляет нашим поведением; определенное дело, однажды начатое, должно быть закончено, и мы должны идти до конца. Было бы гораздо лучше изменить наш план или полностью бросить его; но гораздо страннее и труднее продолжать его, и поэтому мы продолжаем, и нас стимулирует противоречие; тщеславие поощряет нас и занимает место разума, который оставляет и покидает нас. Такая эксцентричность даже переносится на самые добродетельные действия и часто на некоторые религиозного характера.

(104.) Выполнять свой долг — это усилие для нас, потому что, когда мы делаем это, мы только выполняем свои обязательства и редко получаем те панегирики, которые являются величайшим стимулом к похвальным действиям и поддерживают нас в наших предприятиях. Н... любит выставлять напоказ свою благотворительность, поэтому он назначен суперинтендантом благотворительного совета и управляющим его доходами, в то время как его дом становится общественным офисом для их распределения; его двери открыты для всех священнослужителей или сестер милосердия; и каждый видит и говорит о его щедрости в помощи бедным. Кто осмелился бы вообразить, что Н... не был честным человеком, если бы не его кредиторы?

(105.) Жеронт умирает от простой дряхлости, не составив завещания, которое намеревался составить последние тридцать лет; поскольку он умер без завещания, около десятка родственников делят его состояние между собой. Долгое время он поддерживался в живых только благодаря заботе о нем его жены, Астерии, которая, хотя и молода, всегда ухаживала за ним, никогда не выпускала его из виду, нянчила его в старости и, наконец, закрыла ему глаза. Он не оставил ей достаточно денег, чтобы избавить ее от необходимости брать другого старика в мужья.

(106.) Когда люди неохотно продают или отказываются от своих постов и должностей, даже в глубокой старости, это знак того, что они одержимы представлением о том, что они бессмертны; или если они думают, что могут умереть, это знак того, что они не любят никого, кроме самих себя.

(107.) Фауст — повеса, расточитель, вольнодумец, а также неблагодарный и страстный; однако его дядя Аврелий не ненавидит его и не лишает наследства.

Фронтен, его другой племянник, после двадцати лет признанной честности и слепого самодовольства ради старика, так и не завоевал его благосклонности; и единственное наследство, оставленное ему, — это небольшая пенсия, которую Фауст, единственный наследник, должен платить ему.

(108.) Ненависть настолько длительна и упряма, что примирение на смертном одре, безусловно, предвещает смерть.

(109.) Мы втираемся в доверие к другим, либо льстя тем страстям, которые оживляют их, либо жалея немощи, которые поражают их тела; и это единственный способ, которым мы можем показать наше уважение к ним; отсюда здоровые и те, кто ничего не желает, менее легко поддаются влиянию.

(110.) Отсутствие энергии и сладострастие врожденны человеку и уходят вместе с ним; ни счастливые, ни несчастные обстоятельства никогда не заставляют его отказаться от них; они — плоды процветания или становятся утешением в невзгодах.

(111.) Самое неестественное зрелище на свете — влюбленный старик.

(112.) Мало кто помнит, что был молод и как трудно было тогда вести целомудренную и умеренную жизнь.

Первое, что делают люди, отказавшись от удовольствий из приличия, усталости или ради здоровья, — это осуждают их в других. Такое поведение выдает своего рода скрытую привязанность к тому, что они оставили; им хотелось бы, чтобы никто не наслаждался тем, в чем они сами больше не могут себе позволить; и так они проявляют свою ревность.

(113.) Не страх однажды остаться без денег делает стариков скупыми, ибо у некоторых из них их так много, что это не может их беспокоить; к тому же, как может тревожить страх перед нуждой в самом необходимом для жизни в старости, если они по собственной воле лишают себя этого, чтобы удовлетворить свою алчность? Они также не стремятся оставить большое богатство своим детям, ибо по природе своей никого не любят больше, чем самих себя; более того, есть много скряг, у которых нет наследников. Алчность кажется скорее следствием возраста и нрава стариков, которые так же естественно предаются ей, как в молодости — удовольствиям, а в зрелости — честолюбию. Чтобы стать скрягой, не нужны ни энергия, ни молодость, ни здоровье; нет нужды и в спешке, и тем, кто копит, не требуется проявлять ни малейшей активности; человеку остается лишь позволить деньгам лежать в сундуках и отказывать себе во всем; это не так уж трудно для стариков, у которых должна быть хоть какая-то страсть, поскольку они люди.

(114.) Есть люди, которые живут в жалких домах, едва имеют постели, плохо одеты и еще хуже накормлены; которые подвергаются всем превратностям погоды, лишают себя общения с ближними и живут в постоянном одиночестве; которые скорбят о настоящем, прошлом и будущем; чья жизнь — непрерывное покаяние и которые таким образом открыли секрет, как идти к погибели самым тягостным путем: я имею в виду скряг.

(115.) Воспоминания о молодости остаются живыми в сердцах стариков; они любят места, где жили; и люди, с которыми они тогда познакомились, дороги им; они по-прежнему привержены определенным словам, бывшим в ходу, когда они только начинали говорить; они предпочитают старинный стиль пения и танцев; и хвастаются старыми модами в одежде, обстановке и экипажах; они не могут заставить себя не одобрять то, что служило их страстям, и постоянно вспоминают об этом. Может ли кто-нибудь вообразить, что эти старики предпочли бы новые обычаи и последние моды, которые они не перенимают и от которых ничего не ждут, которые придумали молодые люди и которые дают им, в свою очередь, такое большое преимущество перед старшими?

(116.) Старик, который небрежен в одежде или, наоборот, слишком наряден, подчеркивает свои морщины и выглядит таким дряхлым, какой он есть на самом деле.

(117.) Старик горд, надменен и необщителен, если он не очень умен.

(118.) Придворный в зрелых летах, который является человеком рассудительным и обладает хорошей памятью, — неоценимое сокровище; он полон анекдотов и максим; он знает множество любопытных обстоятельств из истории века, которые никогда не встречаются в книгах; и от него мы можем узнать такие правила для нашего поведения и манер, на которые можно положиться, потому что они основаны на опыте.

(119.) Молодые люди переносят одиночество лучше, чем старики, потому что их мысли заняты страстями.

(120.) Хотя Филипп довольно стар, он чрезмерно щеголеват и изнежен, и заботится только о лакомствах; он изучил искусство есть, пить, спать и заниматься упражнениями и скрупулезно соблюдает мельчайшие правила, которые сам для себя установил и которые направлены на его комфорт; даже любовница, если бы его система позволяла ему ее завести, не смогла бы заставить его нарушить их; он обременен излишествами, к которым настолько привык, что не может без них обойтись. Так он увеличивает и укрепляет узы, связывающие его с жизнью, и тратит остаток ее на то, чтобы сделать ее утрату более горестной. Разве он не боялся смерти уже достаточно?

(121.) Гнатон живет только для себя, и остальной мир для него как будто не существует. Ему мало того, что он занимает лучшее место за столом, он должен занять места двух других гостей и забывает, что обед был приготовлен не только для него, но и для всей компании; он хватает каждое блюдо и смотрит на каждую перемену как на свою собственную; он никогда не останавливается на одном блюде, пока не попробует все, и хотел бы насладиться ими всеми одновременно. За столом его руки служат ему ножом и вилкой; он перещупывает мясо снова и снова и разрывает его на куски, так что если остальные гости хотят пообедать, им приходится довольствоваться его объедками. Он не щадит их ни в чем, проявляя те грязные и отвратительные привычки, которых достаточно, чтобы испортить аппетит самому голодному; подливка и соус стекают по его подбородку и бороде; если он берет часть рагу из блюда, он проливает его по пути на другое блюдо и на скатерть, так что вы можете узнать его по следу. Он ест с громким чавканьем и шумом, вращает глазами и использует стол как кормушку, ковыряет в зубах и продолжает есть; он делает любое место своим домом и требует столько же места для локтей в церкви и в театре, как если бы был у себя в комнате. Когда он едет в карете, он всегда должен сидеть лицом вперед, ибо говорит, что любое другое место заставит его упасть в обморок, если нам можно ему верить. Когда он путешествует, он всегда опережает своих спутников, чтобы первым добраться до гостиницы и выбрать лучшую комнату и лучшую постель для себя; он пользуется всеми, и его собственные, и чужие слуги бегают и выполняют его поручения; все, к чему он прикасается, — его, даже одежда и багаж; он беспокоит всех, но не утруждает себя ради кого-либо; он никого не жалеет и не знает других недомоганий, кроме своих собственных, своего переедания и желчности; он не оплакивает ничью смерть, не боится никого, кроме самого себя, и, чтобы спасти свою жизнь, охотно согласился бы увидеть, как вымрет весь человеческий род.

(122.) У Клито в жизни было только два дела: обедать в полдень и ужинать вечером; кажется, он рожден только для пищеварения и имеет лишь одну тему для разговора, а именно: закуски последнего обеда, на котором он присутствовал, и сколько различных видов супов там было; затем он говорит о жарком и антреме; помнит в точности, какие блюда подавали после первой перемены, не забывает гарниры, фрукты и десертные тарелки; называет все вина и каждый сорт напитков, которые он пил; показывает себя настолько сведущим в кулинарном языке, насколько это вообще возможно, и заставляет слушателя жаждать хорошего обеда, при условии, что его самого там не будет. Он гордится своим вкусом, который невозможно обмануть, и никогда не подвергался ужасному неудобству быть вынужденным съесть жалкое рагу или выпить посредственное вино. Он замечательный человек в своем роде, доведший искусство жить хорошо до высшего совершенства; никогда не будет другого человека, который ел бы так много и так изысканно; он, следовательно, верховный арбитр лакомств, и едва ли позволительно любить что-то, что он не одобрил. Но его больше нет! Когда он был почти при смерти, его все равно несли к столу, и в день своей смерти он принимал гостей. Где бы он ни был, он обязательно будет есть; и если он восстанет из могилы, то только ради того, чтобы поесть.

(123.) Волосы Руфина начинают седеть, но он здоров; его румяные щеки и блестящие глаза обещают ему по меньшей мере еще двадцать лет; он оживлен, весел, фамильярен и ни о чем не заботится; он смеется от души, даже когда один, и без всякой причины; он доволен собой, своей семьей, своим небольшим состоянием и называет себя счастливым. Некоторое время назад он потерял единственного сына, молодого человека больших надежд, который мог бы стать честью для своей семьи; другие люди проливали слезы, но он — нет, и лишь сказал: «Мой сын умер, и его мать скоро последует за ним», — и на этом утешился. У него нет страстей, нет друзей и врагов; никто его не беспокоит; все и вся его устраивает; он говорит с теми, кого никогда раньше не видел, с той же свободой и уверенностью, что и с теми, кого называет своими старыми друзьями, и очень скоро рассказывает им свои дурные шутки и истории. Некоторые люди заговаривают с ним, а затем уходят, но он не обращает на это внимания, и историю, которую начал одному человеку, заканчивает другому, который только что подошел.

(124.) Н... изнурен не столько возрастом, сколько болезнью, ибо ему не больше шестидесяти восьми лет, но у него подагра и почечные колики; он выглядит совершенно изможденным, и у него зеленоватый цвет лица, что не предвещает ничего хорошего; тем не менее он удобряет свои земли мергелем и считает, что ему не нужно будет удобрять их еще пятнадцать лет; он посадил молодой лес и надеется, что менее чем через двадцать лет он даст ему восхитительную тень. Он построил дом из тесаного камня, и по углам у него железные скрепы, чтобы сделать его прочнее; он уверяет вас, кашляя, слабым и немощным голосом, что он простоит вечно. Он каждый день гуляет среди рабочих, опираясь на руку одного из своих слуг, показывает друзьям, что сделал, и рассказывает им, что собирается сделать. Он строит не для своих детей, ибо их у него нет, и не для наследников, которые являются негодяями и поссорились с ним; он строит только для того, чтобы наслаждаться этим самому, а завтра он умрет.

(125.) Антагор имеет знакомое и популярное лицо; он так же хорошо известен черни, как церковный староста или святой, высеченный из камня, украшающий главный алтарь. Каждое утро он бегает по судам и канцеляриям парламента, а каждый вечер — по улицам и дорогам города. У него уже сорок лет идет судебный процесс, и он всегда был ближе к смерти, чем к концу своих юридических неприятностей. Не было ни одного знаменитого дела или долгого и трудного судебного процесса, в котором он не принимал бы участия; его имя на устах у каждого адвоката и сочетается с такими словами, как «истец» или «ответчик», так же естественно, как прилагательное с существительным. Он всем родственник и всеми нелюбим; едва ли найдется семья, на которую он не жаловался бы или которая не жаловалась бы на него; он постоянно занят наложением ареста на какую-нибудь собственность, ходатайством о судебном запрете на продажу должности или каких-то акций, использованием привилегии выступать в определенных делах или добиваться исполнения судебных решений; кроме того, он каждый день бывает на каких-нибудь собраниях кредиторов, назначается председателем их комитета и теряет деньги при каждом банкротстве; он находит несколько свободных минут для частных визитов и, как старая сплетница, говорит о судебных процессах и рассказывает вам все новости о них. Вы оставляете его в один час на одном конце города и находите в следующий на другом, куда он прибыл раньше вас и снова излагает все детали своего процесса. Если вы сами вовлечены в судебный процесс и рано утром ждете своего судью, вы обязательно встретите Антагора, который должен уйти первым, прежде чем вас смогут принять.

(126.) Некоторые люди проводят свою долгую жизнь, защищаясь и причиняя вред другим, и умирают наконец, изнуренные старостью, причинив столько же зла, сколько претерпели сами.

(127.) Должны, признаюсь, существовать описи земель, аресты имущества, тюрьмы и наказания; но, не принимая во внимание справедливость, закон и суровую необходимость, меня всегда поражало, с какой жестокостью одни люди обращаются с другими.

(128.) По всей стране разбросаны некие дикие животные, мужского и женского пола, темные, свинцового цвета и совершенно загорелые от солнца, которые словно прикованы к земле, которую они постоянно копают и перепахивают с неутомимым упорством; их голос звучит членораздельно, и когда они выпрямляются, то обнаруживают человеческое лицо, и, в самом деле, они люди. По ночам они удаляются в свои норы, где живут на черном хлебе, воде и кореньях; они избавляют других людей от труда сеять, пахать землю и жать для своего пропитания, и поэтому заслуживают того, чтобы не нуждаться в том хлебе, который сеют сами.

(129.) Дон Фернандо живет в своей провинции и является праздным, невежественным, клеветником, сварливым, плутоватым, невоздержанным и дерзким; но он обнажает шпагу против своих соседей и рискует жизнью из-за малейшего пустяка; он убил нескольких человек и будет убит в свою очередь.

(130.) Провинциальный дворянин, бесполезный для своей страны, своей семьи и самого себя, часто без крыши над головой, без одежды или малейших достоинств, десять раз на дню говорит вам, что он благородного происхождения, презирает всех выпускников, докторов и президентов парламентов как выскочек и проводит все свое время среди пергаментов и старых грамот на право собственности, с которыми не расстался бы, даже чтобы стать канцлером.

(131.) Власть, милость, гений, богатство, достоинство, знатность, сила, трудолюбие, способности, добродетель, порок, слабость, глупость, бедность, бессилие, плебейство и раболепие обычно сочетаются в людях в бесконечном разнообразии. Эти качества, смешанные тысячью различных способов и компенсирующие друг друга во многих отношениях, образуют различные состояния и условия человеческой жизни. Более того, люди, которые знают о силе и слабости друг друга, действуют взаимно, ибо верят, что это их долг; они знают своих равных, осознают, что некоторые люди выше их, а они выше некоторых других; и отсюда фамильярность, уважение или почтение, гордость или презрение. Вот почему в местах публичных собраний мы видим каждое мгновение людей, которых хотим поприветствовать или которым хотим поклониться, и других, которых делаем вид, что не знаем, и еще меньше желаем встретить; и почему мы гордимся тем, что находимся с первыми, и стыдимся других. Отсюда даже случается, что тот самый человек, с которым вы считаете за честь быть увиденным и с которым желаете беседовать, считает вас докучливым и оставляет вас; и что часто тот самый человек, который краснеет при встрече с другими, получает такое же обращение, когда другие встречают его, и что человек, который относился к другим с презрением, сам оказывается презираемым, ибо довольно обычно презирать тех, кто презирает нас. Как жалко такое поведение; и поскольку несомненно, что в этом странном обмене мы выигрываем с одной стороны то, что теряем с другой, не лучше ли было бы оставить всякое высокомерие и гордость — качества, столь неподходящие для хрупкого человечества, — и договориться относиться друг к другу с взаимной добротой, благодаря чему мы сразу получили бы преимущество никогда не быть униженными самим и счастье, не менее великое, никогда не унижать других?

(132.) Вместо того чтобы пугаться или даже стыдиться того, что тебя называют философом, каждый в этом мире должен обладать сильной долей философии; она подходит каждому: ее практика полезна людям всех возрастов, полов и состояний; она утешает нас в счастье других, в продвижении тех, кого мы считаем недостойными, в неудачах, в увядании силы и красоты; она закаляет нас против бедности, старости, болезней и смерти, против дураков и шутов; она поможет нам прожить жизнь без жены или терпеть ту, с которой нам приходится жить.

(133.) Люди один час вне себя от радости из-за пустяков, а в следующий — подавлены горем из-за простого разочарования; нет ничего более неравномерного и непоследовательного, чем эмоции, волнующие их сердца и умы за столь короткое время. Если бы они не придавали вещам этого мира большего значения, чем они того заслуживают, это зло было бы излечено.

(134.) Так же трудно найти тщеславного человека, который считает себя таким счастливым, как он того заслуживает, как и скромного человека, который считает себя слишком несчастным.

(135.) Когда я созерцаю состояние принцев и их министров, которое не является моим, я удерживаюсь от того, чтобы считать себя несчастным, рассматривая в то же время судьбу виноградаря, солдата и каменотеса.

(136.) Есть только одно настоящее несчастье, которое может постичь человека, — это обнаружить, что он неправ, и иметь в чем себя упрекнуть.

(137.) Большинство людей более способны на великие усилия для достижения своих целей, чем на постоянную настойчивость; их занятость и непостоянство лишают их плодов самых многообещающих начинаний; их часто обгоняют те, кто начал спустя некоторое время после них и кто идет медленно, но без перерыва.

(138.) Я почти осмелюсь утверждать, что люди лучше умеют планировать определенные меры, чем следовать им, лучше решать, что им необходимо сделать и сказать, чем делать или говорить то, что нужно. Человек твердо решает не упоминать определенную тему при ведении каких-то дел; а впоследствии, либо из-за страсти, болтливости, либо в пылу разговора, это первое, что у него вырывается.

(139.) Люди ленивы в том, что является их прямой обязанностью, в то время как они считают очень достойным, или, скорее, пока это тешит их тщеславие, заниматься теми вещами, которые их не касаются и не соответствуют их положению в жизни или характеру.

(140.) Существует такая же разница между неоднородным характером, который человек принимает, и его реальным характером, какая существует между маской и лицом из плоти и крови.

(141.) Телеф обладает некоторым умом, но в десять раз меньшим, если правильно подсчитать, чем он воображает; поэтому во всем, что он говорит, делает, обдумывает и проектирует, он в десять раз выходит за пределы своих способностей и, таким образом, всегда превышает истинную меру своей интеллектуальной силы и охвата. И этот аргумент хорошо обоснован. Он ограничен своего рода барьером, и его следовало бы предупредить не переходить его; но он перепрыгивает через него, выходит за пределы своей сферы, и, хотя знает свою слабость, всегда выставляет ее напоказ; он говорит о том, чего не понимает или плохо понимает; берется за вещи, превышающие его силы, и стремится к тому, что ему не по плечу; он считает себя равным самым лучшим людям, которых когда-либо видели. Все, что есть в нем хорошего и похвального, затмевается аффектацией делать что-то великое и чудесное; люди легко могут увидеть, чем он не является, но должны догадываться, кто он на самом деле. Это человек, который никогда не измеряет свои способности и не знает себя; его истинный характер — не удовлетворяться тем, который ему подходит и который является его собственным.

(142.) Интеллект высокообразованного человека не всегда одинаков и имеет свои приливы и отливы; иногда он полон оживления, но не может его поддерживать; тогда, если он мудр, он будет говорить мало, совсем не писать и не пытаться ни обращаться к своему воображению, ни стараться понравиться. Поет ли человек, у которого простуда? И не должен ли он лучше подождать, пока вернет себе голос?

Тупица — это автомат, кусок механизма, приводимый в движение пружинами и гирями, всегда поворачивающий его в одном направлении; он всегда демонстрирует одно и то же спокойствие, однообразен и никогда не меняется; если вы видели его однажды, вы видели его таким, каким он был всегда и будет; он в лучшем случае подобен мычащему быку или свистящему дрозду; я могу сказать, он действует согласно настойчивости и упрямству своей природы и вида. Что вы видите меньше всего, так это его оцепенелую душу, которая никогда не шевелится, а всегда дремлет.

(143.) Тупица никогда не умирает; или если, по нашему способу выражаться, он умирает в то или иное время, я могу истинно сказать, что он выигрывает от этого, и что, когда другие умирают, он начинает жить. Его ум тогда мыслит, рассуждает, делает выводы и заключения, судит, предвидит и делает все, чего никогда не делал раньше; он чувствует себя освобожденным от куска плоти, в котором казался погребенным, не имея ничего делать и без всякого движения, или, по крайней мере, достойного этого имени; я почти сказал бы, он краснеет от того, что обитал в таком теле, а также за свои собственные грубые и несовершенные органы, к которым был прикован так долго и с помощью которых мог произвести только тупицу или дурака. Теперь он равен величайшим из тех умов, которые одушевляли тела самых умных или самых интеллектуальных людей, и ум самого последнего деревенщины больше не отличить от умов Конде, Ришелье, Паскаля и Ланжанда.

(144.) Ложная деликатность в привычных действиях, в манерах или поведении называется так не потому, что она симулирована, а потому, что она действительно применяется в вещах и по случаям, где она совершенно неуместна. С другой стороны, ложная деликатность во вкусе или темпераменте является таковой лишь тогда, когда она притворна или напускная. Эмилия кричит так громко, как может, когда случается пустяковое происшествие, и когда она ни капли не напугана; другая дама притворно бледнеет при виде мыши или любит фиалки и падает в обморок от аромата туберозы.

(145.) Кто рискнет и польстит себе надеждой удовлетворить человечество? Пусть ни один принц, каким бы добрым и могущественным он ни был, не претендует на это. Пусть он поощряет их удовольствия, пусть откроет свой дворец для своих придворных и даже допустит их в число своих последователей; пусть покажет им другие зрелища в тех самых местах, одно лишь созерцание которых уже является зрелищем; пусть даст им выбор игр, концертов и угощений и добавит к этому великолепному пиру среди самой полной свободы; присоединится к ним в их развлечениях; пусть великий человек станет приветливым, а герой — гуманным и фамильярным, и этого будет недостаточно. Люди в конце концов устают от тех самых вещей, которые поначалу приводили их в восторг; они покинули бы стол богов; и нектар со временем стал бы пресным. Из-за тщеславия и жалкого чрезмерного утончения они не колеблясь критикуют вещи, которые совершенны; вопреки всяким усилиям, их вкус, если верить им, никогда не может быть удовлетворен, и даже королевские расходы были бы безуспешны; злоба побуждает их делать все, что они могут, чтобы уменьшить радость, которую другие могут чувствовать, удовлетворяя их. Эти же люди, обычно столь подобострастные и услужливые, склонны забываться; иногда их едва можно узнать, и мы видим человека даже в придворном.

(146.) Аффектация в жестах, речи и манерах часто является результатом лени или безразличия; тогда как великая страсть или важные дела, кажется, заставляют человека стать естественным.

(147.) У людей нет характеров, или, если они есть, то это характер отсутствия постоянного и неизменного, по которому их можно было бы узнать во все времена; они не могут вынести того, чтобы быть всегда одинаковыми, упорствовать либо в правильности, либо в распущенности; и если они иногда оставляют одну добродетель ради другой, они чаще испытывают отвращение к одному пороку через другой порок. Их страсти противоречат друг другу, и их слабости противоречат друг другу; крайности для них легче, чем правильное и естественное поведение; они не любят умеренности и экстравагантны как в хороших, так и в дурных вещах; и когда они больше не в состоянии выносить излишества, они облегчают себя переменой. Адраст был таким распутным либертином, что ему было сравнительно легко следовать моде и стать набожным; ему было бы гораздо труднее стать честным человеком.

(148.) В чем причина того, что некоторые люди, которые могут встречать самые тяжелые бедствия с хладнокровием, теряют всякое самообладание и впадают в ярость при малейшем неудобстве? Такое поведение не мудро, ибо добродетель всегда одна и та же и не противоречит сама себе; это порок, значит, и ничто иное, как тщеславие, разбуженное и взбудораженное теми событиями, которые производят шум в мире и когда есть что-то, что можно получить, но которое небрежно во всех других вещах.

(149.) Мы редко раскаиваемся в том, что говорили слишком мало, но очень часто — в том, что говорили слишком много; это общая и хорошо известная максима, которую все знают и никто не практикует.

(150.) Говорить о наших врагах вещи, которые не являются правдой, и лгать, чтобы опорочить их, — значит мстить самим себе и давать им слишком большое преимущество над нами.

(151.) Если бы люди знали, как краснеть за свои собственные действия, сколько преступлений, и не только тех, что скрыты, но и тех, что публичны и хорошо известны, никогда не было бы совершено!

(152.) Если некоторые люди не так честны, как могли бы быть, вина лежит в их воспитании.

(153.) Существует в некоторых людях счастливая посредственность интеллекта, которая способствует тому, чтобы держать их в благоразумии.

(154.) Розги и ферулы — для детей; короны, скипетры, шапки, мантии, фасции, литавры, одежды лучников — для мужчин. Разум и справедливость без своих безделушек не убедили бы и не устрашили; человек, обладающий интеллектом, ведом своими глазами и ушами.

(155.) Тимон, или мизантроп, может иметь суровый и дикий ум, но внешне он вежлив и даже церемонен; он не теряет всякого самообладания и не становится фамильярным с другими людьми; напротив, он обращается с ними вежливо и серьезно, и таким образом, который не поощряет никакой свободы; он не желает быть лучше знакомым с ними или заводить друзей и чем-то похож на даму, посещающую другую даму.

(156.) Разум всегда связан с истиной и почти идентичен ей; только один путь ведет к ней, но тысяча дорог могут сбить нас с пути. Изучение мудрости не так обширно, как изучение дураков и щеголей; тот, кто видел только вежливых и разумных людей, либо не знает людей, либо знает их только наполовину. Какая бы разница ни была замечена в характере и манерах, общение с миром и вежливость производят одинаковую видимость у всех и внешне заставляют людей походить друг на друга каким-то образом, который взаимно приятен, и, будучи общим для всех, заставляет нас верить, что все остальное находится в той же пропорции. Человек, напротив, который общается с простыми людьми или удаляется в деревню, если у него есть глаза, за короткое время сделает некоторые странные открытия и увидит вещи, которые для него новы и о существовании которых он никогда раньше не подозревал; постепенно и по опыту он увеличивает свое знание человечества и почти вычисляет, сколькими различными способами человек может стать невыносимым.

(157.) После того как мы зрело рассмотрели человечество и обнаружили неискренность их мыслей, мнений, склонностей и привязанностей, мы вынуждены признать, что упрямство причиняет им больше вреда, чем непостоянство.

(158.) Как много слабых, изнеженных, небрежных умов существует без каких-либо чрезвычайных пороков, и которые все же являются подходящими объектами для сатиры! Как много различных видов нелепости распространено среди всего человеческого рода, которые по самой своей эксцентричности имеют мало значения и не улучшаются наставлением или моралью. Такие пороки индивидуальны, а не заразительны, и являются скорее личными, чем принадлежащими человечеству в целом.

XII. ОБ МНЕНИЯХ.

(1.) Ничто так не похоже на глубоко укоренившееся убеждение, как упрямое самомнение; откуда происходят партии, интриги и ереси.

(2.) Мы не всегда позволяем нашим мыслям бежать по одному и тому же предмету, не варьируя их: увлечение и отвращение следуют друг за другом.

(3.) Великие вещи удивляют, а малые обескураживают нас; обычай делает нас знакомыми с теми и другими.

(4.) Два качества, совершенно противоположные друг другу, одинаково склоняют наши умы: обычай и новизна.

(5.) Нет ничего более низкого и по-настоящему вульгарного, чем экстравагантно хвалить тех самых лиц, о которых мы имели лишь весьма посредственные мнения до их повышения.

(6.) Милость принца не исключает заслуг, но и не предполагает их существования.

(7.) Мы раздуты гордостью и придерживаемся высокого мнения о себе и о правильности нашего суждения, и все же удивительно, что мы пренебрегаем использовать его, говоря о заслугах других людей; мода, прихоть народа или принца несут нас, как поток; мы превозносим скорее то, что хвалят, чем то, что достойно похвалы.

(8.) Я сомневаюсь, одобряется и хвалится ли что-либо более неохотно, чем то, что больше всего заслуживает одобрения и похвалы; и производят ли добродетель, заслуги, красота, хорошие поступки и лучшие сочинения более естественное и верное впечатление, чем зависть, ревность и антипатия. Благочестивый человек не говорит хорошо о святом, но о другом благочестивом человеке. Если красивая женщина допускает, что другая женщина красива, мы можем с уверенностью заключить, что она превосходит ее; или если поэт хвалит стихи поэта-собрата, почти наверняка они жалкие и бездушные.

(9.) Люди нелегко любят друг друга и не очень склонны хвалить друг друга. Ни действия, ни поведение, ни мысли, ни выражение не радуют их и не удовлетворяют; они подменяют то, что им читают, рассказывают или декламируют, тем, что они сами сделали бы в таких обстоятельствах, или тем, что они думают и написали на такую тему; и они настолько полны собственных идей, что в них нет места для чужих.

(10.) Люди в целом склонны становиться распущенными и легкомысленными, и в этом мире можно найти такое огромное количество пагубных или нелепых примеров, что я был бы склонен полагать, что эксцентричность, если ее держать в рамках и не заходить слишком далеко, была бы почти как правильное рассуждение и регулярное поведение.

«Мы должны делать то, что делают другие» — опасная максима, которая почти всегда означает «мы должны поступать неправильно», если она применяется к чему-либо, кроме внешних вещей, не имеющих значения и зависящих от обычая, моды или приличия.

(11.) Если бы люди не были больше похожи на медведей и пантер, чем на людей, если бы они были честны, справедливы к себе и другим, что стало бы с законом, текстом и огромным количеством комментариев, сделанных к нему; что с петициями и исками и всем тем, что люди называют юриспруденцией? И к чему были бы сведены те лица, которые обязаны всей своей важностью и гордостью власти, которой они наделены для обеспечения исполнения этих законов? Если бы те самые люди были честны и искренни и не имели предрассудков, споры схоластов, схоластика и все противоречия исчезли бы. Если бы все люди были воздержанны, целомудренны и умеренны, какая была бы польза от этого таинственного медицинского жаргона, золотой жилы для тех лиц, которые знают, как его использовать? Каким падением это было бы для всех юристов, докторов и врачей, если бы мы все могли договориться стать мудрыми!

Мы были бы вынуждены обходиться без многих людей, великих в мире и войне. Несколько искусств и наук были доведены до высокой степени изысканного совершенства, которые, будучи далеко не необходимыми, были введены в мир как лекарства от тех зол, которые вызваны только нашей порочностью.

Как много вещей возникло со времен Варрона, о которых он не знал! Такое знание, каким обладали Платон или Сократ, теперь нас не удовлетворило бы.

(12.) На проповеди, концерте или в картинной галерее мы можем услышать в разных частях комнаты совершенно противоположные мнения, высказанные по одному и тому же предмету; и отсюда я делаю вывод, что во всех видах работ мы можем рискнуть вставить плохие вещи, так же как и хорошие; ибо хорошие нравятся одним, а плохие — другим; и мы не рискуем многим больше, вставляя самые худшие, ибо они найдут своих поклонников.

(13.) Феникс вокальной поэзии восстал из собственного пепла и в один и тот же день увидел свою репутацию потерянной и восстановленной. Тот же судья, столь непогрешимый и все же столь решительный — я имею в виду публику, — изменил свои взгляды относительно него и либо был, либо сейчас находится в заблуждении. Тот, кто сегодня сказал бы, что К... — жалкий поэт, высказал бы такое же плохое мнение, как и тот, кто прежде говорил, что он хороший.

(14.) Шаплен был богат, а Корнель — нет; «Орлеанская девственница» и «Родогуна» заслуживали иной судьбы; поэтому всегда был вопрос, почему в определенных профессиях один человек делает состояние, а другой терпит неудачу? Людям следовало бы искать причину этого в их собственном причудливом поведении, которое в самых важных случаях, когда на кону их дела, их удовольствия, их здоровье и их жизнь, часто заставляет их оставлять то, что лучше, и брать то, что хуже.

(15.) Профессия актера считалась позорной среди римлян и почетной среди греков: как она считается среди нас? Мы думаем о них как римляне, а живем с ними как греки.

(16.) Батиллу было достаточно быть пантомимистом, чтобы за ним ухаживали римские дамы; Рое — танцевать на сцене, или Росции и Нерине — петь в хоре, чтобы привлечь толпу любовников. Тщеславие и наглость, последствия чрезмерного могущества, заставили римлян потерять вкус к удовольствиям, которыми наслаждались тайно и загадочно; они любили любить актрис, не испытывая ревности к аудитории, и делили с толпой прелести своих любовниц; они заботились лишь о том, чтобы показать, что любят не красавицу и не отличную актрису, а актрису.

(17.) Ничто лучше не демонстрирует, как люди относятся к науке и литературе и какой пользой они считаются в государстве, чем вознаграждение, назначенное им, и идея, обычно бытующая о тех лицах, которые решают заниматься ими. Нет ни одного простого ремесла или даже самого низкого положения, которое не было бы более верным, быстрым и надежным путем к богатству. Актер, развалившийся в своей карете, забрызгивает лицо Корнеля, идущего пешком. У многих людей ученость и педантизм — синонимы.

Часто, когда богатый человек говорит и говорит о науке, ученые должны молчать, слушать и аплодировать, по крайней мере, если они хотят считаться кем-то еще, кроме ученых.

(18.) Требуется определенная смелость, чтобы защищать науку перед некоторыми лицами, сильно предубежденными против ученых людей, которых они называют невоспитанными, лишенными такта, непригодными для общества и которых они отправляют обратно, лишенных таким образом, в их кабинет и к их книгам. Поскольку невежество легко и его нетрудно приобрести, многие люди принимают его; и они составляют большое большинство при дворе и в городе и подавляют ученых. Если последние приводят в свою пользу имена д'Эстре, де Арле, Боссюэ, Сегье, Монтозье, Варда, Шевреза, Новьона, Ламуаньона, Скюдери, Пеллиссона и многих других персонажей, столь же ученых и вежливых; более того, если они осмелятся упомянуть великие имена Шартра, Конде, Конти, Бурбона, Мэна и Вандома как принцев, которые к благороднейшим и высочайшим знаниям добавляют греческий аттицизм и римскую вежливость, те лица не колеблясь отвечают, что такие примеры исключительны; и здравые аргументы, выдвинутые вперед, бессильны против общественного мнения. Однако кажется, что люди должны быть более осторожны в принятии своих решений и, по крайней мере, не брать на себя труд утверждать, что интеллекты, производящие такой большой прогресс в науке и заставляющие людей хорошо мыслить, хорошо судить, хорошо говорить и хорошо писать, не могли приобрести вежливых навыков.

Не требуется очень большого интеллекта, чтобы иметь отточенные манеры, но требуется очень много, чтобы отточить ум.

(19.) Политик говорит: «Такой человек ученый, а значит, не пригоден для дела; я не доверил бы ему составить опись моего гардероба»; и он совершенно прав, Осса, Хименес и Ришелье были учеными, но были ли они людьми способными и считались ли способными министрами? «Он понимает греческий», — продолжает наш государственный деятель, — «он педант, философ». Согласно этому аргументу, афинская торговка фруктами, которая, вероятно, говорила по-гречески, была философом, а Биньоны и Ламуаньоны — просто педанты, и никто не может в этом сомневаться, ибо они знают греческий. Каким причудливым и сумасбродным был великий, мудрый и рассудительный Антонин, сказавший: «Что народ был бы счастлив, чей правитель философствовал бы или кто управлялся бы философом или писакой».

Языки — это лишь ключи или входные ворота наук, и ничего более; тот, кто презирает одно, пренебрегает другим. Не имеет значения, являются ли языки древними или современными, мертвыми или живыми, но являются ли они варварскими или вежливыми и являются ли книги, написанные на них, хорошими или плохими. Предположим, французский язык однажды постигнет судьба греческого и латинского языков; считалось бы педантичным читать Мольера или Лафонтена спустя несколько веков после того, как французский перестал быть живым языком?

(20.) Если я упоминаю Эврипила, вы говорите, что он остроумец.

Вы также называете человека, который обтесывает балку, плотником, а того, кто строит стену, — каменщиком. Позвольте мне спросить вас, где у этого остроумца мастерская и какая у него вывеска? Можем ли мы узнать его по одежде? Каковы его инструменты? Клин, молоток, наковальня? Где он грубо обтесывает или придает форму своей работе и где она продается? Рабочий гордится своим ремеслом; гордится ли Эврипил тем, что он остроумец? Если он гордится этим, он щеголь, который принижает естественное достоинство своего интеллекта и имеет низкий и механический ум, который никогда серьезно не применяет себя к тому, что является либо возвышенным, либо интеллектуальным; и если он ничем не гордится, и это я понимаю как его реальный характер, то он разумный и умный человек. Не наделяете ли вы титулом «остроумец» каждого претендента на ученость и каждого жалкого поэта? Не думаете ли вы, что обладаете некоторым интеллектом, и если так, то, несомненно, первоклассным и практичным? Но считаете ли вы себя поэтому остроумцем и не сочли бы вы оскорблением, если бы вас так назвали? Однако я даю вам разрешение называть Эврипила так, и это иронично, как делают дураки, и без малейшей разборчивости, или как делают невежественные люди, которые утешают себя иронией из-за отсутствия определенной культуры, которую они замечают в других.

(21.) Я не хочу больше ничего слышать о пере, чернилах или бумаге, стиле, печатнике или прессе! Не рискуйте больше говорить мне: «Антисфен, вы первоклассный автор; продолжайте писать. Неужели мы никогда не увидим вашего тома в фолио? Говорите обо всех добродетелях и пороках в одном связном и методичном трактате, без конца», и они должны также добавить, «без всякой продажи». Я отрекаюсь от всего, что было, есть или будет книгой! Берилл падает в обморок, когда видит кошку, а я — при виде книги. Я лучше накормлен или теплее одет; моя комната защищена от северных ветров; есть ли у меня хотя бы пуховая перина после того, как мои работы продаются более двадцати лет? Вы говорите, у меня громкое имя и первоклассная репутация: вы с таким же успехом можете сказать мне, что у меня есть запас воздуха, который я не могу сбыть. Есть ли у меня хоть одно зерно того металла, который добывает все вещи? Мелкий сутяжник раздувает свой счет, получает оплату расходов, которые никогда не выходили из его кармана, и граф или магистрат становится его зятем. Человек в красном или цвета сухой листвы платье превращается в секретаря и через короткое время становится богаче своего хозяина, который остается простолюдином, пока покупает титул за твердую монету. Б... обогащается каким-то шоу восковых фигур; Б... — продажей какой-то бутилированной речной воды. Другой шарлатан прибывает с одним сундуком с другой стороны Пиренеев; он едва распакован, как на него дождем сыплются пенсии, и он готов вернуться туда, откуда пришел, с кучей мулов и телегами, полными имущества. Меркурий — это Меркурий, и ничего больше; и поскольку золото одно не может оплатить его посредников и его интриги, он получает, более того, милость и знаки отличия. Ограничиваясь законной прибылью, вы платите кровельщику за его черепицу и рабочему за его время и труд; но платите ли вы автору за его мысли и сочинения? И если его мысли превосходны, платите ли вы ему щедро? Обставляет ли он свой дом или становится облагороженным, думая или хорошо написав? Люди должны быть одеты и побриты, иметь дома с дверями, которые плотно закрываются; но где необходимость в том, чтобы они были хорошо информированы? Это было бы безумием, простотой, глупостью, продолжает Антисфен, выдавать себя за автора или философа! Достаньте мне, если возможно, какой-нибудь прибыльный пост, который может сделать мою жизнь легкой, позволит мне одолжить немного денег другу и дать тем, кто не может вернуть их; и тогда я могу писать для отдыха или лениво, точно так же, как Титир свистит или играет на флейте; я получу это или ничего, и буду писать на этих условиях; я уступлю насилию тех, кто берет меня за горло и восклицает: «Вы должны писать!» У меня готово название моей новой книги для них: «О красоте, добре, истине, идеях, о первых принципах, Антисфена, торговца рыбой».

(22.) Если бы послы некоторых иностранных принцев были обезьянами, которые научились ходить на задних лапах и объясняться с помощью переводчиков, это не могло бы удивить нас больше, чем правильность их ответов и здравый смысл, который временами проявляется в их дискурсе. Наша предвзятость в пользу нашей родной страны и наша национальная гордость заставляют нас забыть, что здравый смысл встречается во всех климатах, и правильность мысли — везде, где есть люди. Мы не хотели бы, чтобы с нами так обращались те, кого мы называем варварами; и если какая-то варварство все еще существует среди нас, то оно в том, чтобы удивляться, слыша, как уроженцы других стран рассуждают, как мы сами.

Не все чужеземцы — варвары, как и не все наши соотечественники — люди цивилизованные; точно так же не каждая страна дика, и не каждый город просвещен. Существует в Европе, в одном большом королевстве, некое место в приморской провинции, где сельские жители кротки и обходительны, а горожане и магистраты, напротив, грубы, с унаследованной от предков неотесанностью.

(23.) Несмотря на наш чистый язык, опрятность в одежде, утонченные манеры, хорошие законы и светлый цвет лица, некоторые народы считают нас варварами.

(24.) Если бы мы услышали об одном восточном народе, что они привыкли пить напиток, который ударяет им в голову, сводит с ума и вызывает сильную тошноту, мы бы сказали, что они варвары.

(25.) Этот прелат редко бывает при дворе, ведет уединенный образ жизни, и его никогда не видят в обществе дам: он не играет ни в большую, ни в малую примьеро, не присутствует на пирах или зрелищах, не принадлежит ни к какой партии и не плетет интриг; он всегда в своей епархии, где и проживает, посвящая себя наставлению своей паствы проповедями и назидая ее собственным примером; он тратит свое состояние на благотворительность и изнуряет себя покаянием; он строго соблюдает свои обязанности, но его рвение и благочестие подобны апостольским. Времена изменились, и при нынешнем царствовании ему грозит более высокий церковный сан.

(26.) Лицам определенного положения и представителям профессий, облеченных большим достоинством, если не сказать больше, следует понимать, что им не подобает играть в азартные игры, петь и шутить так же, как другим людям, чтобы свет не судачил о них; если увидят их столь веселыми и приятными, то не поверят, что в других местах они степенны и суровы. Осмелимся ли мы намекнуть, что, ведя себя столь недостойно, они грешат против тех утонченных манер, которыми гордятся и которые, напротив, должны смягчать внешнее поведение и приспосабливать его к любому жизненному состоянию, побуждая избегать резких контрастов и никогда не являть одного и того же человека в столь разных обличьях, как смесь эксцентричности и экстравагантности.

(27.) С первого и единственного взгляда не следует судить о людях, как о картине или статуе; есть внутренний человек, и есть сердце, которое нужно исследовать; завеса скромности скрывает достоинство, а маска лицемерия — порочность. Немногие обладают проницательностью, позволяющей выносить суждения; лишь постепенно, и даже тогда, быть может, под давлением времени и обстоятельств, совершенная добродетель или абсолютный порок предстают в своем истинном свете.

(28.) Фрагмент.... «Он сказал, что ум этой прекрасной дамы подобен бриллианту в изящной оправе», и, продолжая говорить о ней, добавил: «Ее здравый смысл и приятные манеры очаровывают взоры и сердца всех, кто с ней беседует, так что они не знают, что в ней любить или чем восхищаться больше; она может быть совершенным другом или произвести такое впечатление, что ее поклонники почувствуют склонность преступить границы дружбы. Слишком молода и здорова, чтобы не нравиться, но слишком скромна, чтобы этим кичиться, она ценит людей только за их достоинства и верит, что у нее есть только друзья; ее живость и чувства удивляют и интересуют нас, и хотя она прекрасно знает тонкости и нюансы беседы, она иногда внезапно делает такие удачные замечания, которые доставляют огромное удовольствие и не требуют ответа. Она говорит с вами как человек, который не обладает глубокими познаниями, ни в чем не уверен и хочет быть просвещенным; и она слушает вас как человек, который знает очень много, высоко ценит то, что вы говорите, и для которого ни одно ваше слово не проходит даром. Далекая от того, чтобы претендовать на остроумие, противореча вам, и подражая Эльвире, которая предпочла бы слыть бойкой, нежели женщиной здравого смысла и верного суждения, она принимает ваши мысли, считает их своими, развивает и украшает их; и заставляет вас радоваться тому, что вы мыслили столь верно и выразились лучше, чем сами полагали. Она выказывает свое презрение к тщеславию в разговоре и в своих писаниях и никогда не использует остроты вместо аргументов, ибо знает, что истинное красноречие всегда непринужденно. Если нужно кому-то помочь и побудить вас сделать то же самое, Артеница оставляет Эльвире все красивые речи и литературную фразеологию и пытается убедить вас лишь своей искренностью, пылом и серьезностью. Больше всего она любит чтение, а также беседы с людьми достойными и уважаемыми, и это не столько для того, чтобы быть известной им, сколько для того, чтобы узнать их. Мы уже можем похвалить ее за всю ту мудрость, которой она однажды достигнет, и за все те достоинства, которыми она со временем будет обладать; ее поведение безупречно; у нее самые лучшие намерения и принципы, которые невозможно поколебать и которые очень полезны тем, кто, подобно ей, подвержен ухаживаниям и лести. Она скорее любит быть одна, не избегая, однако, общества вовсе и даже не будучи склонной к уединению, так что, возможно, ей не хватает лишь возможностей или, как некоторые назвали бы это, большой сцены для демонстрации всех ее качеств.

(29.) Чем естественнее красивая женщина, тем более любезной она кажется; она ничего не теряет, будучи не в парадном наряде и без иных украшений, кроме своей красоты и молодости. Простодушное очарование сияет на ее лице и оживляет каждое мелкое движение, так что было бы меньше опасности видеть ее украшенной в пышные и модные одежды. Так и честный человек уважаем сам по себе, независимо от внешнего поведения, с помощью которого он пытается придать себе более важный вид и сделать свою добродетель более заметной. Суровый взгляд, преувеличенная скромность, эксцентричность в одежде и большая скуфейка ничего не добавляют к его честности и не возвышают его достоинств; они скрывают их и, возможно, заставляют казаться менее чистыми и искренними, чем они есть на самом деле.

Слишком напускная важность становится комичной; она подобна крайностям, которые сходятся друг с другом и центром которых является достоинство; это нельзя назвать серьезностью, но игрой роли серьезного человека; человек, который старается принять серьезный вид, никогда не преуспеет. Либо серьезность естественна, либо ее вовсе не существует, и легче опуститься с нее, чем достичь ее.

(30.) Человек талантливый и с хорошей репутацией, если он раздражителен и суров, пугает молодых людей и внушает им дурное мнение о добродетели, поскольку они боятся, что она требует слишком много строгости и слишком утомительна. Если, напротив, он весел и легко доступен, его пример поучителен для них, ибо учит их, что люди могут жить счастливо, много работать и при этом оставаться серьезными, не отказываясь от достойных развлечений; таким образом, он является образцом, которому они могут следовать.

(31.) Не следует судить о людях по их лицу; но оно может послужить для того, чтобы попытаться угадать их характер.

(32.) Умный взгляд у мужчин — то же самое, что правильность черт лица у женщин; это своего рода красота, которую стремятся приобрести даже самые тщеславные.

(33.) Когда известно, что человек обладает достоинствами и умом, он никогда не бывает безобразен, как бы некрасив он ни был; или даже если он безобразен, это не оставляет дурного впечатления.

(34.) Нужно немалое искусство, чтобы вернуться к природе; нужно немало времени, практики, внимания и труда, чтобы танцевать с той же свободой и легкостью, с какой мы ходим; чтобы петь так, как мы говорим; чтобы вложить столько живости, страсти и убедительности в обдуманную речь, произносимую публично, сколько в ту, которую мы иногда естественно используем без всякой подготовки в дружеской беседе.

(35.) Те, кто, не обладая достаточными знаниями, имеют о нас дурное мнение, не причиняют нам зла; они нападают не на нас, а на призрак собственного воображения.

(36.) В определенных местах следует соблюдать некоторые пустяковые правила, в определенное время выполнять некоторые обязанности, а определенным лицам придерживаться некоторого приличия, что не могло бы быть угадано самыми умными людьми и чему обычай учит без всякого труда: поэтому нам не следует осуждать людей, которые упускают эти вещи, так как их этому не учили, и не следует судить об их характере по форме их ногтей или завитку волос; если мы все же вынесем такое суждение, то вскоре обнаружим свою ошибку.

(37.) Сомневаюсь, законно ли судить о некоторых людях по одному проступку, или доказывают ли что-либо крайняя необходимость, сильная страсть или внезапный порыв.

(38.) Если мы хотим узнать правду о некоторых делах или некоторых людях, нам следует верить прямо противоположному тому, что о них говорят.

(39.) Если мы не будем очень тверды и не станем постоянно следить за тем, что произносим, мы рискуем сказать «да» и «нет» об одном и том же предмете или человеке в течение часа, побуждаемые к этому лишь общительным и дружелюбным нравом, который естественно ведет человека к тому, чтобы не противоречить людям, придерживающимся иных мнений.

(40.) Человек пристрастный подвержен частым унижениям; ибо так же невозможно, чтобы его любимцы всегда были счастливы или мудры, как и то, чтобы те, кто не в его милости, всегда были виноваты или несчастны; и поэтому он часто оказывается в неловком положении либо из-за неудачи своих друзей, либо из-за какого-нибудь славного дела, совершенного теми, кто ему не нравится.

(41.) Человек, склонный к предвзятости, который решается принять церковный или гражданский сан, подобен слепому, желающему стать художником, немому, который хотел бы быть оратором, или глухому, желающему судить о симфонии; это лишь слабые сравнения, несовершенно выражающие бедственность предвзятости. К тому же предвзятость — это отчаянная и неизлечимая болезнь, заражающая всех, кто приближается к больному, так что его равные, подчиненные, родственники, друзья и даже врачи оставляют его; их мастерство не способно исцелить его, если они не могут заставить его признать, в чем его болезнь, и осознать, что лекарства для ее излечения — это слушать, сомневаться, спрашивать и исследовать. Льстецы, мошенники и клеветники, те, кто никогда не открывает рта, кроме как для того, чтобы лгать или продвигать свои собственные интересы, — это шарлатаны, которым он доверяет и которые заставляют его проглатывать все, что им угодно; так они отравляют и убивают его.

(42.) Правило Декарта никогда не выносить суждения о малейшей истине, прежде чем она не будет ясно и отчетливо понята, достаточно грандиозно и верно, чтобы распространить его на суждения, которые мы составляем о людях.

(43.) У некоторых людей дурное мнение о нашем интеллекте, морали и манерах; но мы хорошо отомщены, когда видим никчемный и низкий характер их любимцев.

На этом принципе человек достойный пренебрегаем, а глупец — почитаем.

(44.) Глупец — это человек, у которого недостаточно ума, чтобы быть щеголем.

(45.) Глупец считает щеголя человеком достойным.

(46.) Дерзкий человек — это вопиющий щеголь; щеголь утомляет, надоедает, вызывает отвращение и отталкивает вас; дерзкий человек отталкивает, ожесточает, раздражает и оскорбляет; он начинает там, где другой заканчивает.

Щеголь — это отчасти дерзкий человек и отчасти глупец, смесь того и другого.

(47.) Пороки проистекают из развращенного сердца; недостатки — из некоторого дефекта в нашем сложении; смешное — из недостатка ума.

Смешной человек — это тот, кто, будучи таковым, имеет вид глупца.

Глупец всегда смешон, ибо таков его характер; умный человек иногда может быть смешным, но не будет таковым долго.

Ошибка в поведении делает мудрого человека смешным.

Глупость — критерий глупца, тщеславие — щеголя, а дерзость — дерзкого человека; смешное, кажется, иногда обитает в тех, кто действительно смешон, а иногда — в воображении тех, кто полагает, что видит смешное там, где его нет и быть не может.

(48.) Грубость, неотесанность и жестокость могут быть пороками умного человека.

(49.) Тупой человек — это молчаливый глупец, и он более терпим, чем глупец болтливый.

(50.) То, что часто является оговоркой или шуткой у человека разумного, — грубая ошибка, когда сказано глупцом.

(51.) Если бы щеголь боялся сказать что-то не совсем верное, он перестал бы быть щеголем.

(52.) Одно из доказательств заурядного интеллекта — постоянно рассказывать истории.

(53.) Глупец не знает, что делать с самим собой; щеголь свободен, непринужден и уверен в своих манерах; дерзкий человек становится наглым; а достоинство всегда скромно.

(54.) Самодовольный человек — это тот, в ком знание некоторых деталей, возвеличенных именем дела, прибавлено к весьма посредственному интеллекту.

Одна крупица смысла и одна унция дела сверх того, что есть в самодовольном человеке, делают человека важным.

Пока люди лишь смеются над важным человеком, у него нет другого имени; но когда они начинают жаловаться на него, его можно назвать высокомерным.

(55.) Джентльмен находится между умным человеком и честным человеком, хотя и не так далек от одного, как от другого.

Разница между джентльменом и умным человеком уменьшается с каждым днем и скоро исчезнет вовсе.

Умный человек не выставляет напоказ свои страсти, понимает свои собственные интересы, жертвует многим ради них, приобрел некоторое состояние и знает, как его сохранить.

Джентльмен не разбойник, не совершает убийств и, одним словом, не имеет вопиющих пороков.

Хорошо известно, что честный человек — джентльмен; но комично думать, что не каждый джентльмен — честный человек.

Честный человек — не святой и не притворщик в религии, но лишь ограничил себя тем, чтобы быть добродетельным.

(56.) Гений, вкус, интеллект, здравый смысл — все это различно, но не несовместимо.

Между здравым смыслом и хорошим вкусом такая же разница, как между причиной и следствием.

Интеллект относится к гению так же, как целое соотносится со своей частью.

(57.) Назову ли я разумным человека, который практикует лишь одно искусство или даже определенную науку, в которой я признаю его совершенным, но за пределами этого не проявляет ни суждения, ни памяти, ни оживления, ни морали, ни манер; не понимает меня; не мыслит и выражается плохо; музыканта, например, который, после того как привел меня в восторг своей гармонией, кажется запертым со своей лютней в том же футляре, а когда он без своего инструмента, подобен разобранной машине, в которой чего-то не хватает и от которой больше ничего не ожидается?

Опять же, что я скажу о некотором таланте к игре в различные игры, и кто может определить его для меня? Разве нет нужды в предусмотрительности, проницательности или мастерстве в игре в омбре или шахматы? И если есть, как случается, что мы видим людей почти без интеллекта, преуспевающих в этих играх, а другие, обладающие большим талантом, едва показывают умеренные способности и путаются и теряются, когда им нужно передвинуть пешку или разыграть карту?

Есть в этом мире нечто, что, если возможно, еще труднее понять. Какой-нибудь человек кажется тупым, тяжелым и одуревшим; он не знает ни как говорить, ни как рассказать то, что только что видел; но если он берется за перо, он может рассказать историю лучше любого человека; он заставляет говорить животных, камни и деревья, и все, что не говорит; его работы легки, изящны, естественны и полны деликатности.

Другой прост, робок и утомителен в разговоре; он путает одно слово с другим и судит о совершенстве своей работы лишь по деньгам, которые она ему приносит; он не может прочитать эту работу вслух или разобрать собственный почерк. Но пусть он сочиняет, и он не уступает Августу, Помпею, Никомеду и Ираклию; он король, и великий король, политик и философ; он берется заставлять героев говорить и действовать; он изображает римлян, и в его стихах они величественнее и больше похожи на римлян, чем в их собственной истории.

Хотите ли вы получить набросок другого чуда? Представьте себе человека, легкого, кроткого, обходительного, уступчивого, а затем внезапно вспыльчивого, разъяренного, неистового и капризного; представьте себе человека простого, бесхитростного, доверчивого, игривого и ветреного, седовласого ребенка; но пусть он соберется с мыслями или, скорее, отдастся гению, живущему внутри него и, быть может, совершенно независимому от него и без его ведома, он проявит восторг, возвышенные мысли, великолепные образы и чистую латынь. Вы вполне можете спросить, говорю ли я об одном и том же человеке? Да, о Теодасе, и ни о ком другом. Он кричит, совершенно взволнован, катается по земле, встает, вопит и ревет; и все же посреди этого вихря слов сияет блестящее озарение, которое восхищает нас. Говоря прямо, он говорит как дурак и мыслит как мудрец; он изрекает истину смешным образом, а здравые и разумные суждения — глупым манером; люди удивлены, слыша, как здравый смысл возникает и расцветает посреди стольких шутовских выходок, стольких гримас и кривляний. Я могу также сказать, что он говорит и действует лучше, чем понимает; у него внутри, как будто, две души, которые не связаны и не зависят одна от другой, но действуют каждая в свою очередь и имеют совершенно различные функции. Этому удивительному портрету не хватало бы еще одного штриха, если бы я не упомянул, что он с тревогой жаждет похвалы, ему ее никогда не бывает достаточно, и он готов наброситься на любого из своих критиков, но в действительности достаточно послушен, чтобы извлечь пользу из их порицания. Я начинаю воображать, что нарисовал портреты двух совершенно разных людей; и все же найти третьего в Теодасе не совсем невозможно, ибо он добросердечен, приятен и обладает превосходными качествами.

Рядом со здравым суждением бриллианты и жемчуг — самые редкие вещи, которые можно встретить.

(58.) Один человек хорошо известен своими способностями, его чтут и лелеют, куда бы он ни пошел, но им пренебрегают в его собственном доме и его собственная семья, которую он не может побудить уважать его; другой человек, напротив, пророк в своем отечестве, имеет большую репутацию среди своих друзей, которая, однако, не распространяется за пределы его дома, и гордится редким и исключительным достоинством, которым, как верит его семья — чей он идол, — он обладает, но которое он оставляет дома каждый раз, когда выходит, и никуда с собой не берет.

(59.) Каждый нападает на человека, чья репутация растет; сами люди, которых он считает своими друзьями, едва ли прощают ему растущие достоинства или ту раннюю популярность, которая, кажется, дает ему долю той славы, которой они уже наслаждаются; они держатся, сколько могут, пока король не объявляет себя в его пользу и не вознаграждает его; тогда они немедленно собираются толпами вокруг него, и только с этого дня он числится человеком достойным.

(60.) Мы часто притворяемся, что чрезмерно хвалим некоторых людей, которые едва ли этого заслуживают, и возвышаем их, если бы это было возможно, на уровень тех, кто действительно выдающийся, либо потому, что мы устали восхищаться всегда одними и теми же лицами, либо потому, что их слава, будучи разделенной, менее оскорбительна для взора и кажется нам менее блестящей и более легкой для перенесения.

(61.) Мы видим некоторых людей, несомых попутным ветром благосклонности, и в один момент они теряют из виду берег и продолжают свой путь; все улыбается им, и они успешны во всем, за что бы ни взялись; их дела и их работы превозносятся и хорошо вознаграждаются, и когда они появляются, их ласкают и поздравляют. Твердая скала стоит на побережье, и буруны разбиваются о ее основание; все порывы власти, богатства, насилия, лести, авторитета и благосклонности не могут поколебать ее. Публика — это скала, о которую эти люди разбиваются вдребезги.

(62.) Обычное, и, так сказать, естественное дело — судить о чужом труде лишь по тому сходству, которое он имеет с нашим собственным. Так, поэт, наполненный великими и возвышенными идеями, невысоко ценит речь оратора, которая часто касается лишь простых фактов; а человек, который пишет историю своей родной страны, не может понять, как любой здравомыслящий человек может тратить всю свою жизнь на придумывание вымыслов или охоту за рифмой; а богослов, погруженный в изучение первых четырех веков, считает все другие знания и науки печальными, праздными и бесполезными, в то время как сам он, возможно, столь же презираем математиком.

(63.) Человек может обладать достаточным интеллектом, чтобы преуспеть в какой-то конкретной вещи и читать о ней лекции, и все же не иметь достаточно здравого смысла, чтобы знать, что он должен хранить молчание по другому предмету, о котором имеет лишь поверхностное знание; если такой прославленный человек выходит за пределы своих способностей, он сбивается с пути и говорит как дурак.

(64.) Говорит ли Герилл, декламирует или пишет, он постоянно цитирует; он приводит князя философов, чтобы сказать вам, что вино приведет вас в состояние опьянения, и римского оратора, чтобы сказать, что вода смягчает его. Когда он рассуждает о морали, это не он, а божественный Платон уверяет нас, что добродетель любезна, порок отвратителен и что оба станут привычными. Самые обычные и хорошо известные вещи, которые он мог бы придумать сам, он приписывает древним, римлянам и грекам; это не для того, чтобы придать больше авторитета тому, что он говорит, и, возможно, не для того, чтобы получить больше доверия к своим знаниям, а просто ради использования цитат.

(65.) Мы часто притворяемся, что острота принадлежит нам, и, делая это, рискуем разрушить ее эффект; она падает плоско, и остроумные люди, или те, кто считает себя таковыми, принимают ее холодно, потому что они должны были сказать это, но не сделали. Напротив, если рассказать ее как чужую, она встретит лучший прием; это лишь шутка, которую никто не обязан знать; она рассказана более вкрадчивым образом и вызывает меньше ревности; она никого не оскорбляет; если она забавна, над ней смеются, а если превосходна — ею восхищаются.

(66.) Говорили, что Сократ был безумен, был «умным сумасшедшим»; но те греки, которые дали такое имя столь мудрому человеку, сами слыли сумасшедшими. Они восклицали: «Какие странные портреты представляет нам этот философ! Какие странные и своеобразные манеры он описывает! В каких снах он открыл и собрал такие необычайные идеи! Какие цвета и какая у него кисть! Это лишь праздные фантазии!» Они ошибались — все эти чудовища и пороки были списаны с натуры, так что люди воображали, что видят их, и приходили в ужас. Сократ был далек от киника; он не предавался личным нападкам, но бичевал мораль и манеры, которые были дурны.

(67.) Человек, который приобрел богатство благодаря своему знанию мира, знаком с философом, его заповедями, моралью и поведением; но, не воображая, что человечество может иметь какую-либо иную цель во всем, что оно делает, кроме той, которую он наметил для себя на протяжении всей своей жизни, он говорит в своем сердце: «Мне жаль этого сурового критика; его жизнь была неудачей; он на неверном пути и сбился с дороги; никакой ветер никогда не принесет его в процветающую гавань продвижения по службе»; и, согласно своим собственным принципам, он прав в своих аргументах.

Антистий говорит: «Я прощаю тех, кого хвалил в своих трудах, если они забудут меня, ибо я ничего не делал для них, так как они заслуживали того, чтобы их хвалили. Но я не так легко прощу забывчивость тем, чьи пороки я атаковал, не касаясь их личностей, если они обязаны мне неоценимым благом исправления; но так как такое событие никогда не происходит, из этого следует, что ни те, ни другие не обязаны мне ничем в ответ».

Этот философ продолжал говорить: «Люди могут завидовать моим писаниям или отказывать им в награде, но они не в силах умалить их репутацию; и если бы они это сделали, что помешало бы мне презирать их мнения?»

(68.) Хорошо быть философом, но не приносит большой пользы человеку, если его считают таковым. Будет считаться оскорблением называть кого-либо философом, пока общий голос человечества не объявит об обратном, не придаст истинного значения этому прекрасному слову и не дарует ему все то уважение, которого оно заслуживает.

(69.) Существует философия, которая возвышает нас над амбициями и фортуной и не только делает нас равными богатым, великим и могущественным, но и ставит нас выше их; заставляет нас презирать должности и тех, кто их назначает; освобождает нас от желания, просьб, молитв, домогательств и выпрашивания чего-либо и даже сдерживает наши эмоции и наше чрезмерное ликование при успехе. Существует другая философия, которая склоняет и подчиняет нас всем этим вещам ради наших родственников и друзей; и это лучшая из двух.

(70.) Это сократит и избавит нас от тысячи утомительных дискуссий, если принять как должное, что некоторые лица не способны говорить правильно, и осудить все, что они говорили, говорят или будут говорить.

(71.) Мы одобряем в других только те качества, в которых, как нам кажется, они похожи на нас; таким образом, уважать кого-либо, кажется, значит делать его равным нам самим.

(72.) Те же недостатки, которые скучны и невыносимы в других, находятся на своем месте, когда они есть у нас; они не тяготят нас и едва ощущаются. Один человек, говоря о другом, рисует ужасное сходство с ним и нисколько не воображает, что в то же время он рисует самого себя.

Если бы мы могли видеть недостатки в других людях и могли быть приведены к признанию того, что мы обладаем теми же недостатками, мы бы охотнее исправляли их; именно когда мы находимся на правильном расстоянии от них и когда они предстают такими, какие они есть на самом деле, мы не любим их настолько, насколько они того заслуживают.

(73.) Поведение мудрого человека вращается на двух осях: прошлом и будущем. Если у него хорошая память и острая предусмотрительность, он не рискует порицать в других то, что, возможно, сделал сам, или осуждать действие, которого, в аналогичном случае и при подобных обстоятельствах, он видит, что ему будет невозможно избежать.

(74.) Ни солдат, ни политик, ни искусный игрок не создают удачу, но они подготавливают ее, привлекают ее и, кажется, почти фиксируют ее. Они не только знают то, что игнорируют дурак и трус, я имею в виду, воспользоваться удачей, когда она приходит, но своими предосторожностями и мерами они знают, как извлечь выгоду из счастливого случая или из нескольких случаев вместе. Если определенная сделка или бросок удается, они выигрывают; если случается другой, они также выигрывают; и часто получают прибыль от одного и того же разными способами. Эти ловкие люди могут быть похвалены как за свою удачу, так и за благоразумное поведение, и они должны быть вознаграждены за свою удачу так же, как другие люди за свою добродетель.

(75.) Я не ставлю никого выше великого политика, кроме человека, который не заботится о том, чтобы стать таковым, и который все больше и больше убеждается, что не стоит беспокоиться о том, что происходит в мире.

(76.) В лучших советах есть что-то, что нам не нравится; это не наши собственные мысли; и поэтому самомнение и каприз поначалу заставляют их отвергать, в то время как мы следуем им только по необходимости или после того, как поразмыслили.

(77.) Этому фавориту удивительно везло на протяжении всей его жизни; он наслаждался непрерывной удачей, никогда не был в опале, занимал самые высокие посты, был в доверии у короля, обладал огромными сокровищами, идеальным здоровьем и умер спокойно. Но какой необычайный отчет он должен будет дать о жизни, проведенной в качестве фаворита, о данных советах, о советах, которые не были предложены или не были выслушаны, о добрых делах, упущенных, и, напротив, о злых, совершенных либо им самим, либо его инструментами; одним словом, обо всем его процветании.

(78.) Когда мы мертвы, нас хвалят те, кто пережил нас, хотя мы часто не имеем иного достоинства, кроме того, что больше не живы; те же похвалы служат тогда и для Катона, и для Пизона.

«Есть слух, что Пизон умер; это большая потеря; он был честным человеком, который заслуживал жить дольше; он был умен и приятен, решителен и мужественен, на него можно было положиться, щедр и верен»; добавьте: «при условии, что он действительно мертв».

(79.) То, как мы восклицаем о том, что некоторые лица отличаются своей добросовестностью, бескорыстием и честностью, — это не столько их похвала, сколько дурная слава всего человечества.

(80.) Некий человек помогает нуждающимся, но пренебрегает собственной семьей и оставляет своего сына нищим; другой строит новый дом, хотя не заплатил за свинец для того, который был закончен десять лет назад; третий делает подарки и очень щедр, но разоряет своих кредиторов. Я хотел бы знать, могут ли жалость, щедрость и великолепие быть добродетелями человека без здравого смысла, или не являются ли эксцентричность и тщеславие скорее причинами этого недостатка смысла.

(81.) Если мы хотим быть по существу справедливыми к другим, мы должны быть быстрыми, а не медлительными; заставлять людей ждать — значит совершать несправедливость.

Те люди поступают хорошо или выполняют свой долг, кто делает то, что должен. Человек, который позволяет миру всегда говорить о нем в будущем времени и говорить, что он будет поступать хорошо, ведет себя на самом деле очень плохо.

(82.) Люди говорят о великом человеке, который ест дважды в день и проводит остаток времени в переваривании того, что съел, что он голодает; все, что они хотят выразить этим, — это то, что он не богат или что его дела не очень процветают; замечание о голодании могло бы быть лучше применено к его кредиторам.

(83.) Культура, хорошие манеры и вежливость лиц обоего пола, преклонных лет, внушают мне хорошее мнение о том, что мы называем «прежними временами».

(84.) Родители слишком самоуверенны, ожидая слишком многого от хорошего воспитания своих детей, и совершают тяжкую ошибку, если не ожидают от него ничего и пренебрегают им.

(85.) Если бы было правдой, как утверждают некоторые лица, что воспитание не меняет сердца и сложения человека и что в действительности изменения, которые оно производит, ничего не преобразуют и являются лишь поверхностными, я бы все равно утверждал, что оно полезно для него.

(86.) Тот, кто говорит мало, имеет то преимущество, что предполагается, будто он обладает некоторым интеллектом, и если он действительно не лишен его, предполагается, что он первоклассный.

(87.) Думать только о себе и о настоящем времени — источник ошибки в политике.

(88.) После того как человек был осужден за преступление, часто величайшим несчастьем для него является обвинение в том, что он его совершил, и необходимость очиститься от этого обвинения. Он может быть оправдан в суде и все же признан виновным голосом народа.

(89.) Один человек верно соблюдает некоторые религиозные обязанности и тщательно выполняет их, однако его не хвалят и не порицают, о нем даже не думают; другой, после десяти лет полного пренебрежения такими обязанностями, снова уделяет им внимание и его хвалят и превозносят. Каждый человек имеет право на свое мнение; я, со своей стороны, виню второго человека за то, что он так долго пренебрегал этими обязанностями, и считаю его исправление удачным для него самого.

(90.) У льстеца недостаточно хорошее мнение о себе или других.

(91.) Некоторые люди забыты при распределении милостей, и мы спрашиваем, в чем может быть причина этого; если бы они не были забыты, мы бы задали вопрос, почему они их получили. Откуда происходит это несходство? От характера этих лиц, или от нестабильности наших мнений, или, скорее, от того и другого?

(92.) Мы часто слышим вопрос: «Кто будет канцлером, примасом, папой?» Люди идут даже дальше и, согласно своим собственным желаниям или капризам, часто продвигают лиц более пожилых и немощных, чем те, кто в настоящее время занимает определенные посты; и так как нет причины, по которой какой-либо пост должен убить своего владельца, но, напротив, часто делает его моложе и оживляет его тело и душу, нередко официальное лицо переживает своего назначенного преемника.

(93.) Опала гасит ненависть и ревность. Как только человек перестает быть фаворитом и когда мы больше не завидуем ему, мы признаем, что его действия хороши, и мы можем простить ему любые достоинства и немало добродетелей; он мог бы даже быть героем и не раздражать нас.

Ничто не кажется правильным, что делает человек, попавший в опалу; его добродетели и достоинства пренебрегаются, неверно истолковываются или называются пороками. Если он мужественен, не боится ни огня, ни меча и встречает врага с такой же храбростью, как Баярд и Монтревель, его называют «хвастуном», и над ним смеются, ибо в нем нет ничего от истинного героя.

Я противоречу сам себе; я признаю это; не вините меня, но вините тех людей, чьи суждения я лишь привожу и которые являются теми же самыми лицами, хотя они так сильно различаются и так переменчивы в своих мнениях.

(94.) Нам не нужно ждать двадцать лет, чтобы увидеть, как генерал меняет свое мнение о самых серьезных вещах, так же как и о тех, которые кажутся наиболее верными и истинными. Я не рискну утверждать, что огонь по своей собственной природе и независимо от наших ощущений лишен тепла, то есть ничего похожего на то, что мы чувствуем в себе при приближении к нему, чтобы когда-нибудь он не стал таким же горячим, как всегда думали; и не буду выдвигать, что одна прямая линия, падающая на другую, образует два прямых угла или два угла, равных двум прямым углам, из страха, что будет обнаружено нечто большее или меньшее и над моим утверждением будут смеяться; и, чтобы упомянуть что-то другое, не буду говорить, вместе со всей Францией, что Вобан непогрешим и что это несомненный факт, ибо кто гарантирует мне, что вскоре не намекнут, что даже в осадах, в которых заключается его особое превосходство и о которых он считается лучшим судьей, он не совершает некоторых грубых ошибок и так же подвержен ошибкам, как Антифил?

(95.) Если вы верите людям, которые раздражены друг против друга и движимы страстью, ученый — просто полузнайка, магистрат — неотесанный мужлан или крючкотвор, финансист — вымогатель, а дворянин — выскочка; но странно, что эти бранные имена, придуманные гневом и ненавистью, должны стать столь привычными для нас и что презрение, хотя холодное и инертное, должно осмеливаться использовать их.

(96.) Вы суетитесь и доставляете себе немало хлопот, особенно когда враг начинает бежать и победа больше не вызывает сомнений, или когда город капитулировал; в бою или во время осады вы любите быть замеченным везде, чтобы не быть нигде; предвосхищать приказы генерала из страха подчиниться им и искать возможности, а не ждать их или получать их. Является ли ваша храбрость лишь притворством?

(97.) Прикажите своим солдатам удерживать какой-нибудь пост, где они могут быть убиты, и где, тем не менее, они не убиты, и они докажут, что любят и честь, и жизнь.

(98.) Можем ли мы вообразить, что люди, которые так любят жизнь, должны любить что-то больше, и что слава, которую они предпочитают жизни, часто не более чем мнение о них самих, разделяемое тысячей людей, которых они либо не знают, либо не уважают?

(99.) Некоторые лица, которые не являются ни солдатами, ни придворными, совершают поход и следуют за двором; они не участвуют в осаде города, а являются лишь зрителями и вскоре излечиваются от своего любопытства по поводу укрепленного места, как бы удивительно оно ни было; по поводу траншей; эффектов снарядов и пушек, по поводу сюрпризов, а также порядка и успеха атаки, о которых они улавливают лишь проблеск. Место держится, наступает плохая погода, усталость возрастает, приходится пробираться через грязь, и приходится сталкиваться с временами года, так же как и с врагом; линии могут быть прорваны, и мы можем оказаться между городом и армией, и доведены до крайних обстоятельств. Осаждающие теряют дух, начинают роптать и спрашивают, будет ли снятие осады иметь такие большие последствия и зависит ли безопасность государства от одной цитадели. Они далее добавляют: «что сами небеса объявляют против них; и что лучше подчиниться и отложить осаду до другого сезона». Они больше не понимают твердости и, если можно так сказать, упрямства генерала, который не должен быть побежден препятствиями, но стимулируется трудностью своего предприятия, и бодрствует ночью и подвергает свою жизнь опасности днем, чтобы выполнить свой замысел. Но как только враг капитулировал, те самые люди, которые пали духом, хвастаются важностью завоевания, предсказывают последствия, которые оно будет иметь, преувеличивают необходимость, которая была в его предпринятии, а также опасность и стыд, которые были бы при его снятии, и доказывают, что армия, противостоящая врагу, была непобедима.

Они возвращаются со двором, и когда они проезжают через города и деревни, они гордятся тем, что на них смотрят жители, которые все у своих окон, как на тех самых людей, которые взяли это место; так они торжествуют всю дорогу и воображают себя очень храбрыми. Когда они снова дома, они оглушают вас флангами, реданами, равелинами, контр-брустверами, куртинами и прикрытыми путями; дают вам отчет о местах, куда завело их любопытство и где было довольно опасно, и о рисках, которым они подверглись по возвращении, будучи убитыми или взятыми в плен; но они не говорят ни слова о смертельном ужасе, в котором находились.

(100.) Небольшое неудобство для оратора — остановиться на середине проповеди или речи; это не лишает его интеллекта, здравого смысла, воображения, морали и знаний; это не грабит его ни в чем; но очень удивительно, что, хотя это считается более или менее позорным и смешным, некоторые люди подвергают себя столь большому риску утомительными и часто бесполезными рассуждениями.

(101.) Те, кто хуже всего использует свое время, первыми жалуются на его краткость; так как они тратят его на одевание, на еду и сон, на глупые разговоры, на принятие решений, что делать, и, в общем, на то, чтобы ничего не делать, им нужно еще немного для своих дел или для своих удовольствий, в то время как те, кто использует его наилучшим образом, имеют немного в запасе.

Нет государственного министра, столь занятого, чтобы он не знал, что теряет два часа каждый день, что составляет немало в долгой жизни; и если эта трата еще больше среди других состояний людей, какая большая потеря того, что является самым драгоценным в этом мире и на что каждый жалуется, что у него недостаточно.

(102.) Существуют некоторые из Божьих тварей, называемые людьми, которые имеют духовную душу и которые проводят всю свою жизнь в распиливании мрамора и посвящают все свое внимание этому; это очень скромное дело и не имеющее большого значения; есть другие люди, которые удивлены этим, но которые не приносят никакой пользы и проводят свои дни в безделье, что хуже, чем распиливание мрамора.

(103.) Большинство людей настолько забывчивы о своих душах и действуют и живут таким образом, что для них это кажется совершенно бесполезным; поэтому мы считаем немалой похвалой любому человеку сказать, что он мыслит; это стало обычным восхвалением, и все же оно ставит человека лишь выше собаки или лошади.

(104.) «Как вы развлекаетесь? Как вы проводите время?» — спрашивают вас дураки и умные люди. Если я отвечу: в открывании глаз, в видении, слушании и понимании, в наслаждении здоровьем, отдыхом и свободой, это ничто; твердые, великие и единственные преимущества жизни не принимаются в расчет. «Я играю, я интригую» — вот ответы, которые они ожидают.

Хорошо ли для человека иметь слишком большую и обширную свободу, которая лишь побуждает его желать чего-то другого, что означало бы иметь меньше свободы?

Свобода — это не праздность; это свободное использование времени; это выбирать наш труд и наше расслабление; одним словом, быть свободным — значит не делать ничего, но быть единственным судьей того, что мы хотим делать и оставить не сделанным; в этом смысле свобода — великое благо.

(105.) Цезарь был не слишком стар, чтобы думать о завоевании всего мира; его единственным счастьем было вести благородную жизнь и оставить после себя великое имя; будучи естественно гордым и амбициозным и наслаждаясь крепким здоровьем, он не мог лучше использовать свое время, чем в подчинении всех народов. Александр был очень молод для столь серьезного замысла; удивительно, что женщины или вино не погубили раньше предприятие человека столь нежных лет.

(106.) Юный принц, августейшего рода, любовь и надежда своего народа, дарованный Небом, чтобы продлить счастье этой земли, более великий, чем его предки, сын героя, который является его образцом, уже убедил своей божественной природой и предвосхищенными добродетелями вселенную, что сыновья героев ближе к тому, чтобы быть таковыми, чем другие люди.

(107.) Если миру суждено просуществовать лишь сто миллионов лет, он все еще в своей свежести и только начал; мы сами так близки к первым людям и патриархам, что отдаленные века не преминут причислить нас к ним. Но если мы можем судить о том, что будет, по тому, что было, какие новые вещи возникнут в искусствах, науках, в природе и, осмелюсь сказать, даже в истории, которые пока неизвестны нам! Какие открытия будут сделаны! Какие различные революции произойдут в государствах и империях! Каким должно быть наше невежество и как мал опыт не более чем шести или семи тысяч лет!

(108.) Нет пути слишком утомительного для того, кто идет медленно и не торопится; нет преимуществ слишком отдаленных для тех, у кого есть терпение.

(109.) Никому не льстить и не ждать лести от других — вот счастливое положение, золотой век и самое естественное состояние человека.

(110.) Те, кто следует за двором или живет в городах, заботятся лишь о свете; но те, кто живет в деревне, заботятся о природе, ибо только они живут или, по крайней мере, знают, что живут.

(111.) Отчего эта холодность и почему вы жалуетесь на некоторые выражения, сорвавшиеся у меня по поводу кое-кого из наших молодых придворных? Вы ведь не порочны, Трасилл? Если это и так, мне об этом неизвестно; но вы сами мне об этом говорите; что я знаю точно, так это то, что вы уже не молоды.

Вы лично оскорблены тем, что я сказал о некоторых великих людях, но вам не следует кричать, когда задевают других. Вы высокомерны, злы, шут, льстец или лицемер? Уверяю вас, я не знал этого и не думал о вас; я говорил о людях высокого ранга.

(112.) Умеренность и известная осмотрительность в поведении оставляют людей в безвестности; чтобы стать известными и почитаемыми, они должны обладать великими добродетелями или, быть может, великими пороками.

(113.) Независимо от того, занимают ли люди высокое или низкое положение, как только им сопутствует успех, окружающие проникаются к ним симпатией, восторгаются и приходят в экстаз; преступление, которое не провалилось, почти так же восхваляется, как подлинная добродетель, и удача заменяет все качества; это должен быть поистине чудовищный поступок, гнусное и нечестивое посягательство, которое не смог бы оправдать успех.

(114.) Люди, введенные в заблуждение благовидной внешностью и ложными предлогами, легко склоняются к тому, чтобы одобрить честолюбивый замысел, придуманный каким-нибудь вельможей; они говорят о нем с чувством; его смелость или новизна им по душе; он уже стал им привычен, и они не ждут ничего, кроме успеха. Но если случится так, что он провалится, они уверенно и без всякого оглядки на свое прежнее суждение решают, что план был опрометчивым и никогда не мог увенчаться успехом.

(115.) Некоторые замыслы столь грандиозны и имеют столь огромные последствия, что люди долго говорят о них; что они заставляют народы бояться или надеяться, в зависимости от их различных интересов, и что человек ставит на них свою славу и все свое состояние. Появившись на мировой сцене с такой помпой, он уже не может ускользнуть в тишину; какие бы ужасные опасности он ни предвидел в качестве последствий своего предприятия, он должен его начать; наименьшее зло, которое его ждет, — это неудача.

(116.) Нельзя сделать великого человека из человека порочного; можно хвалить его планы и ухищрения, восхищаться его поведением, превозносить его умение использовать самые верные и краткие средства для достижения цели; но если его цель дурна, благоразумие не имеет к ней отношения, а там, где нет благоразумия, не может быть и величия.

(117.) Умер враг, стоявший во главе грозной армии и намеревавшийся перейти Рейн; он понимал искусство войны, и его опыт мог быть подкреплен удачей. Какие костры зажигали и какие торжества устраивали! Но есть другие люди, по своей природе отвратительные, которых никто не любит; поэтому не из-за их успеха и не из-за того, что люди боятся, что они могут преуспеть, возвышается голос народа, и сердца даже детей радуются, как только разносится слух, что земля наконец избавилась от них.

(118.) «О времена! О нравы!» — восклицает Гераклит. «О несчастный век, богатый дурными примерами, когда добродетель преследуется, а преступление господствует и торжествует!» Я стану Ликаоном или Эгистом, ибо лучшего случая и более благоприятного стечения обстоятельств мне не найти; если, по крайней мере, я желаю процветать и преуспевать. Некая особа говорит: «Я переплыву море; я лишу отца его наследства; я изгоню его, его жену и его наследника с их территории и из их королевства»; и он не только говорит это, но и делает. То, чего он имел основания опасаться, — это гнев многих королей, оскорбленных в лице одного монарха. Но они принимают его сторону; они почти сказали ему: «Переплыви море, ограбь своего отца; и пусть весь мир увидит, как можно изгнать короля из его королевства, словно мелкого феодала из его замка или фермера с его фермы; покажи им, что между частными лицами и нами больше нет никакой разницы. Мы устали от этих различий; научи мир тому, что народы, которых Бог поместил у наших ног, могут оставить нас, предать и выдать нас самих в руки чужеземца, и что им меньше стоит бояться нас, чем нам — их и их силы». Кто может видеть такую печальную сцену, не проливая слез и не будучи глубоко тронутым! У каждой должности есть свои привилегии, и каждый чиновник говорит, защищается и суетится, чтобы их отстоять; одна лишь королевская власть больше не пользуется такими привилегиями, и сами короли от них отказались. Только один из них, всегда добросердечный и великодушный, открывает свои объятия, чтобы принять несчастную семью; все остальные объединяются против него, как бы мстя за помощь, которую он оказывает делу, являющемуся и их собственным; злоба и ревность имеют для них больший вес, чем соображения чести, религии и власти, и даже чем домашние и личные интересы; они не замечают, что на карту поставлено, я не скажу их избрание, но само их преемство и даже их наследственные права. Наконец, в каждом из них личные чувства преобладают над чувствами суверена. Один принц собирался освободить Европу, а заодно и себя от зловещего врага; он был уже на пороге того, чтобы пожать славу разрушителя могущественной империи, когда отказался от своего плана и вступил в войну, в которой успех далеко не гарантирован. Те правители, которые в силу своего положения являются арбитрами и посредниками, медлят; и когда они уже могли бы вмешаться и сделать что-то полезное, они лишь обещают, что сделают это. «О пастыри, — продолжает Гераклит, — о вы, сельские жители, обитающие в лачугах и хижинах; если ход событий вас не трогает, если ваши сердца не пронзены людской злобой, если среди вас больше не упоминают человека, а лисы и рыси — единственные предметы ваших разговоров, позвольте мне жить с вами, утолять голод вашим черным хлебом и жажду — водой из ваших колодцев».

ВИЛЬГЕЛЬМ III

(119.) Вы, маленькие люди, ростом всего шесть футов, или в крайнем случае семь, которых, как только вы достигаете восьми футов, показывают за деньги в балаганах на ярмарках как гигантов и диковины; вы, кто без тени смущения присваивает себе титулы «высочеств» и «преосвященств», что является пределом того, что можно даровать тем горным вершинам, которые так близки к небу, что видят, как облака формируются под ними; вы, надменные, тщеславные животные, презирающие всех других существ и не идущие ни в какое сравнение даже со слоном или китом, подойдите ближе, о люди, и ответьте Демокриту. Разве вы не говорите обычно о «голодных волках, яростных львах и озорных обезьянах»? Скажите на милость, кто вы такие? «Человек — существо разумное» — постоянно твердят мне в уши. Кто дал вам это название? Волки, львы или обезьяны, или вы сами его себе присвоили? Уже само по себе нелепо, что вы наделяете животных, ваших собратьев, всеми дурными эпитетами, а лучшие берете себе; предоставьте им право давать имена, и вы увидите, что они не забудут себя и как с вами поступят. Я не говорю, о люди, о ваших легкомыслиях, ваших глупостях и капризах, которые ставят вас ниже крота или черепахи, мудро и спокойно передвигающихся и неизменно следующих своему природному инстинкту; но выслушайте меня на мгновение: вы говорите о ястребе, если он очень быстрокрыл и ловко пикирует на куропатку, что это хорошая птица; о борзой, преследующей зайца вплотную и ловящей его, — что это первоклассная собака; совершенно справедливо и то, что вы говорите о человеке, который охотится на дикого кабана, загоняет его, подходит к нему и убивает копьем, что он мужественный человек. Но если вы видите двух собак, лающих друг на друга, провоцирующих, кусающих и разрывающих друг друга на части, вы говорите, что они глупые существа, и берете палку, чтобы их разнять. Если бы кто-нибудь пришел и сказал вам, что все кошки большой страны собрались на равнине тысячами и десятками тысяч, и что после того, как они вдоволь накричались, они набросились друг на друга с когтями и зубами; что около десяти тысяч из них остались лежать мертвыми на месте и заразили воздух на десять лье вокруг своими зловонными тушами; разве вы не сказали бы, что это самый позорный шум, который вы когда-либо слышали? А если бы волки поступили так же, какая бы это была бойня и какой вой поднялся бы! Теперь, если бы эти два вида животных сказали вам, что они любят славу, пришли бы вы к выводу, что эта слава состоит в том, чтобы собираться вместе таким образом для уничтожения и истребления своего собственного вида; и если бы вы пришли к такому выводу, не рассмеялись бы вы от души над глупостью этих бедных животных? Подобно разумным существам, и чтобы отличить себя от тех, кто пользуется только зубами и когтями, вы изобрели копья, пики, дротики, сабли и ятаганы, и, на мой взгляд, очень благоразумно; ибо что бы вы могли сделать друг другу одними руками, кроме как рвать волосы, царапать лица и, в лучшем случае, выкалывать друг другу глаза; тогда как теперь вы снабжены удобными инструментами для нанесения глубоких ран и для выпускания последней капли крови, без всякого страха, что вы останетесь в живых? Но поскольку вы с каждым годом становитесь все разумнее, вы значительно усовершенствовали старый способ уничтожения самих себя; вы используете некие маленькие шары, которые убивают мгновенно, если только попадут вам в голову или грудь; у вас есть другие шары, более тяжелые и массивные, которые ловко разрубают вас пополам или потрошат, не считая тех, что падают на вашу крышу, пробивая полы от чердака до подвала, которые они разрушают, и взрывая вашу жену, лежащую в родах, и ребенка, и кормилицу, и сам дом. И все же это слава, которая упивается всей этой суматохой и мощным шумом! У вас также есть оборонительное оружие, и согласно правилам и предписаниям, ведя войну, вы должны надевать железный костюм, несомненно, довольно подходящий наряд, который всегда напоминает мне тех четырех знаменитых блох, которых когда-то показывал хитрый артист, шарлатан, знавший, как сохранить их живыми в стеклянном флаконе; каждое из этих маленьких животных носило шлем, их тела были покрыты нагрудником; у них были наручи, наколенники и копье на боку; их снаряжение было совершенно безупречным, и так они прыгали и скакали в своей бутылке. Представьте себе человека размером с гору Афон, а почему бы и нет? Была бы душа в затруднении оживить такое тело, ведь у нее было бы полно места для движения? Если бы зрение такого человека было достаточно острым, чтобы обнаружить вас где-нибудь на земле, с вашим наступательным и оборонительным оружием, каково, по-вашему, было бы его мнение о кучке маленьких мартышек, так экипированных, и о том, что вы называете войной, кавалерией, пехотой, памятной осадой, знаменитой битвой? Неужели я никогда не услышу другого звука, жужжащего у меня в ушах? Неужели мир наполнен только полками и ротами? Неужели все превратилось в батальоны и эскадроны? — Он берет город, затем второй, затем третий; он выигрывает битву, две битвы, он прогоняет врага, он побеждает на море, на суше. — Говорите ли вы эти вещи об одном из вас или о гиганте, горе Афон? Среди вас есть замечательный человек, бледный и мертвенно-бледный, в котором нет и десяти унций плоти на костях и которого, можно подумать, сдует малейшим порывом ветра, и все же он шумит больше, чем полдюжины человек, и все поджигает; он только что ловил рыбу в мутной воде и поймал целый остров разом; в другом месте, правда, он бит и преследуем, но спасается в болотах и не внемлет ни миру, ни перемирию. Он рано начал показывать, на что способен, и так сильно укусил грудь своей кормилицы, что бедная женщина умерла от этого; я знаю, что имею в виду, и этого достаточно. В заключение: он родился подданным, а теперь уже не является им; напротив, он теперь хозяин, а те, кого он победил и взял под свое ярмо, запряжены в плуг и пашут землю изо всех сил; эти добрые люди, кажется, даже боятся того, что их когда-нибудь распрягут и они станут свободными, ибо они вытянули ремень и удлинили рукоятку кнута человека, который ими правит; они не забывают ничего, что может увеличить их рабство; они позволяют ему переправиться через воду, чтобы он мог получить новых вассалов и приобрести свежие территории; и чтобы преуспеть в этом, ему, правда, нужно лишь взять отца и мать за плечи и выбросить их за дверь, и они помогают ему в этом добродетельном начинании. Люди по ту и по эту сторону воды подписываются, и каждый платит свою долю, чтобы сделать его с каждым днем все более грозным для всех; пикты и саксы заставляют батавов молчать, а последние поступают так же с пиктами и саксами; они все могут хвастаться тем, что являются его покорными рабами, как они и хотели. Но что я слышу о неких особах, носящих короны? Я имею в виду не графов или маркизов, которыми кишит эта земля, а принцев и суверенов. Этот человек лишь свистнет, и они приходят на его зов; они обнажают головы, как только оказываются в его приемной, и никогда не говорят, пока он не задаст им вопрос. Это те же самые принцы, которые так много придираются и так щепетильны в вопросах ранга и старшинства, и которые тратят целые месяцы на урегулирование таких вопросов, пока созван какой-нибудь сейм? Что сделает этот новый правитель, чтобы вознаградить столь слепое подчинение и удовлетворить высокое мнение, которое они о нем имеют? Если предстоит битва, он должен выиграть ее, и лично; если враг осаждает город, он должен пойти снять осаду и прогнать его с позором, если только океан не между ним и врагом; это меньшее, что он может сделать, чтобы угодить своим придворным. Сам Цезарь приходит и увеличивает их число; по крайней мере, он ожидает от него важных услуг; ибо либо «архонт» и его союзники потерпят неудачу, что труднее представить, чем невозможно, либо, если он преуспеет и ничто не будет ему сопротивляться, он готов со своими союзниками, которые ревнуют к религии и величию Цезаря, наброситься на него, вырвать его орла и свести его и его наследника к «серебряным фасциям» и его наследственным владениям. Но нет смысла говорить что-либо еще; они все добровольно отдали себя человеку, которого, возможно, должны были опасаться больше всего. Разве Эзоп не сказал бы им, что «пернатое племя одной страны встревожилось и испугалось, находясь рядом со львом, чей один только рык приводил их в ужас; они пошли к зверю, который убедил их, что он придет к какому-то соглашению и возьмет их под свою защиту. Кончилось тем, что он сожрал их всех одного за другим».

XIII. О МОДЕ.

(1.) Очень глупо и выдает ограниченность нашего ума позволять моде управлять нами во всем, что касается вкуса, образа жизни, здоровья и совести. Дичь вышла из моды, а значит, безвкусна, и мода запрещает лечить лихорадку кровопусканием. Уже давно не модно отходить в мир иной, исповедавшись у Теотима; теперь только простой народ спасается его благочестивыми наставлениями, и он уже увидел своего преемника.

(2.) Иметь хобби — значит не иметь вкуса к тому, что хорошо и прекрасно, а к тому, что редко и необычно, и к тому, с чем никто другой не может сравниться; это значит любить не те вещи, которые совершенны, а те, которые наиболее востребованы и модны. Это не развлечение, а страсть, и часто столь сильная, что по ничтожности своего объекта она уступает только любви и честолюбию. Это также не страсть ко всему редкому и модному, а только к какому-то конкретному предмету, который редок, но при этом в моде.

Любитель цветов имеет сад в пригороде, где проводит все свое время от восхода до заката. Вы видите его стоящим там и подумали бы, что он пустил корни посреди своих тюльпанов перед своим «Солитером»; он широко открывает глаза, потирает руки, наклоняется и присматривается к нему; никогда прежде он не казался ему таким красивым; он в экстазе от радости и оставляет его, чтобы перейти к «Восточному», затем к «Вдове», оттуда к «Золотой парче», далее к «Агате» и наконец возвращается к «Солитеру», где остается, устает, садится и забывает об обеде; он смотрит на тюльпан и восхищается его оттенком, формой, цветом, блеском и краями, его прекрасным видом и чашечкой; но Бог и природа не в его мыслях, ибо они не выходят за пределы луковицы его тюльпана, которую он не продал бы и за тысячу крон, хотя отдаст ее вам даром, когда тюльпаны выйдут из моды, а гвоздики будут в большом почете. Это разумное существо, у которого есть душа и которое исповедует какую-то религию, приходит домой усталым и полуголодным, но очень довольным своей дневной работой; он видел тюльпаны.

Поговорите с другим о здоровом виде посевов, об обильном урожае, о хорошем сборе винограда, и вы обнаружите, что его заботят только фрукты, и он не понимает ни единого слова из того, что вы говорите; затем перейдите к инжиру и дыням; скажите ему, что в этом году груши так сильно нагружены плодами, что ветки почти ломаются, что полно персиков, и вы обращаетесь к нему на языке, который он совершенно игнорирует, и он не ответит вам, ибо его единственное хобби — сливы. Даже не говорите ему о своих сливах, ибо он любит только определенный сорт, и смеется и насмехается при упоминании любых других; он ведет вас к своему дереву и осторожно собирает эту изысканную сливу, делит ее, дает вам половину, оставляет другую себе и восклицает: «Как вкусно! вам нравится? разве это не божественно? Вы нигде не найдете ей равных»; и затем его ноздри раздуваются, и он едва может сдержать свою радость и гордость под видом скромности. Что за удивительный человек, которого никогда не перестанут хвалить и которым не перестанут восхищаться, чье имя будет передано будущим векам! Позвольте мне взглянуть на его вид и фигуру, пока он еще на земле живых, чтобы я мог изучить черты лица человека, который один среди смертных является счастливым обладателем такой сливы.

Посетите третьего, и он будет говорить с вами о своих собратьях-коллекционерах, но особенно о Диогнете. Он признается, что восхищается им, но понимает его меньше, чем когда-либо. «Возможно, вы воображаете, — продолжает он, — что он стремится узнать что-то о своих медалях и считает их говорящими свидетельствами определенных фактов, которые произошли, зафиксированными и неоспоримыми памятниками древней истории. Если вы так думаете, вы глубоко заблуждаетесь. Возможно, вы думаете, что все хлопоты, которые он берет на себя, чтобы стать обладателем медальона с определенным изображением, нужны ему потому, что он будет счастлив обладать непрерывной серией императоров. Если вы так думаете, вы заблуждаетесь еще безнадежнее. Диогнет знает, когда монета потерта, когда края грубее, чем должны быть, или когда она выглядит так, будто ее только что отчеканили; все ящики его кабинета полны, и там есть место только для одной монеты; эта вакансия так потрясает его, что в действительности он тратит все свое имущество и буквально посвящает всю свою жизнь тому, чтобы заполнить ее».

«Хотите посмотреть мои гравюры?» — спрашивает Демоцед, и в одно мгновение он достает их и показывает вам. Вы видите среди них одну, ни хорошо напечатанную, ни хорошо гравированную, и плохо нарисованную, и, следовательно, более подходящую для того, чтобы в праздничный день быть приклеенной к стене какого-нибудь дома на «Пети-Пон» или на «Рю Нёв», чем для хранения в коллекции. Он признает, что она плохо гравирована и еще хуже нарисована; но уверяет вас, что ее сделал итальянец, который создал очень мало, и что почти ни одного оттиска этих гравюр не было сделано, так что у него есть единственный экземпляр во Франции, за который он заплатил очень высокую цену и не расстался бы с ним ради самой лучшей гравюры, которую можно достать. «Я страдаю от очень серьезного недуга, — продолжает он, — который когда-нибудь заставит меня бросить коллекционирование гравюр; у меня есть все офорты Калло, кроме одного, который, по правде говоря, далеко не лучший, а самый худший из всех, что он когда-либо делал, но который завершил бы мою коллекцию; я охочусь за этой гравюрой уже двадцать лет, и теперь отчаиваюсь когда-либо ее получить; это очень тяжело!»

Другой человек критикует тех людей, которые совершают дальние путешествия либо из нервозности, либо чтобы удовлетворить свое любопытство; которые не пишут ни повествований, ни мемуаров и даже не ведут дневника; которые едут посмотреть и ничего не видят или забывают то, что видели; которые хотят лишь взглянуть на башни или шпили, которых никогда раньше не видели, и пересечь другие реки, кроме Сены или Луары; которые покидают свою страну только для того, чтобы вернуться, и любят отсутствовать, чтобы однажды можно было сказать, что они приехали издалека; до сих пор этот критик прав, и его стоит послушать.

Но когда он добавляет, что книги более поучительны, чем путешествия, и дает мне понять, что у него есть библиотека, я хочу ее увидеть. Я захожу к этому джентльмену и у самой лестницы почти падаю в обморок от запаха сафьяновых переплетов его книг. Тщетно он кричит мне в уши, чтобы подбодрить, что все они с позолоченными краями и ручной отделкой, что это лучшие издания, и называет некоторые из них одну за другой, и что его библиотека полна ими, за исключением нескольких мест, раскрашенных так тщательно, что все принимают их за полки и настоящие книги, и обманываются. Он также сообщает мне, что никогда не читает и не заходит в эту библиотеку, и теперь сопровождает меня только чтобы сделать мне одолжение. Я благодарю его за вежливость, но чувствую то же, что и он по этому поводу, и не хотел бы посещать дубильню, которую он называет библиотекой.

Некоторые люди чрезмерно жаждут знаний и не желают игнорировать ни одну их область, поэтому они изучают их все и не осваивают ни одной; они больше любят знать много, чем знать что-то хорошо, и предпочли бы быть поверхностными дилетантами в нескольких науках, чем быть хорошо и основательно знакомыми с одной. Они повсюду встречают кого-то, кто просвещает и поправляет их; они обмануты своим праздным любопытством и часто, после очень долгих и мучительных усилий, едва могут выбраться из грубейшего невежества.

Другие люди имеют универсальный ключ ко всем наукам, но никогда не входят туда; они проводят свою жизнь в попытках расшифровать восточные и северные языки, языки обеих Индий, обоих полюсов, даже язык, на котором говорят на самой Луне. Самые бесполезные идиомы, самые странные и похожие на иероглифы знаки — это именно то, что пробуждает их страсть и побуждает их учиться; они жалеют тех людей, которые простодушно довольствуются знанием своего собственного языка или, в крайнем случае, греческого и латинского языков. Такие люди читают всех историков и ничего не знают об истории; они просматривают все книги, но не становятся мудрее ни от одной; они абсолютно невежественны во всех фактах и принципах, но обладают таким обильным запасом и житницей слов и фраз, какие только можно вообразить, что это тяготит их, и они перегружают этим свою память, в то время как их ум остается пустым.

Некий горожанин любит строить и возвел особняк столь красивый, благородный и великолепный, что никто не может в нем жить. Владелец стыдится занимать его, и, поскольку он не может решиться сдать его принцу или деловому человеку, он удаляется на чердак, где проводит свою жизнь, в то время как анфилада комнат и инкрустированные полы становятся добычей путешествующих англичан и немцев, которые приходят осмотреть его после того, как увидели Пале-Рояль, дворец Л... Г... и Люксембургский дворец. В эти красивые двери постоянно стучат, и все посетители просят показать дом, но никто — хозяина.

Есть другие люди, у которых есть взрослые дочери, но они не могут позволить себе дать им приданое, более того, эти девушки едва одеты и накормлены; они настолько бедны, что у них нет даже кровати, чтобы лечь, ни сменного белья. Причину их нищеты искать недолго; это коллекция, переполненная редкими бюстами, покрытыми пылью и грязью, продажа которых принесла бы хорошую сумму; но владельцев невозможно убедить расстаться с ними.

Дифил — любитель птиц, он начинает с одной и заканчивает тысячей; его дом не оживлен, а заражен ими; двор, гостиная, лестница, холл, все комнаты и даже личный кабинет — это сплошные вольеры; мы больше не слышим пения, а сплошной диссонанс; осенние ветры и самые быстрые водопады не производят столь пронзительного и резкого шума; невозможно услышать друг друга, кроме как в тех комнатах, отведенных для посетителей, где людям придется ждать, пока не провизжат маленькие собачонки, прежде чем появится шанс увидеть хозяина дома. Эти птицы больше не являются приятным развлечением для Дифила, а утомительной обузой, для которой он едва может найти досуг; он проводит свои дни — дни, которые проходят и никогда не возвращаются — в кормлении своих птиц и их чистке; он платит человеку жалованье за обучение своих птиц пению с помощью птичьего органа и за присмотр за вылуплением его молодых канареек. Правда, то, что он тратит с одной стороны, он экономит с другой, ибо у его детей нет ни учителей, ни образования. Вечером, измученный своим хобби, он запирается, не в силах насладиться отдыхом, пока его птицы не усядутся на насест, и эти маленькие существа, которых он обожает только за их пение, не перестанут щебетать. Он видит их во сне и воображает, что он сам хохлатая птица, чирикающая на своем насесте; ночью ему даже кажется, что он линяет и высиживает птенцов.

Кто может описать все различные виды хобби? Можете ли вы представить, когда слышите, как некий человек говорит о своей «пантеровой каури», своей «перистой раковине» и своей «музыкальной раковине» и хвастается ими как чем-то очень редким и чудесным, что он намерен продать эти раковины? Почему бы и нет? Он купил их по цене золота.

Другой — поклонник насекомых и пополняет свою коллекцию каждый день; в Европе он лучший знаток бабочек и имеет их всех размеров и цветов. Какое неудачное время вы выбрали, чтобы нанести ему визит! Он охвачен горем и в ужасном настроении, которое вымещает на своей семье; он понес невосполнимую утрату; подойдите к нему и посмотрите, что он показывает вам на своем пальце; это гусеница, но какая гусеница, безжизненная и только что испустившая дух.

(3.) Дуэль — это триумф моды, которой она правит тиранически и наиболее заметно. Этот обычай не позволяет трусу жить, а заставляет его пойти и быть убитым человеком более доблестным, чем он сам, и быть принятым за человека мужественного. Самое безумное и нелепое действие было названо почетным и славным; оно было санкционировано присутствием королей; в некоторых случаях оно даже считалось своего рода долгом — поощрять его; оно решало невиновность некоторых лиц, а также истинность или ложность определенных обвинений в тяжких преступлениях; оно было так глубоко укоренено в мнении всех народов и так полностью овладело чувствами и умами людей, что излечить их от этого безумия было одним из самых славных деяний величайшего из монархов.

(4.) Некоторые лица были некогда в большой славе за командование армиями, за дипломатию, за красноречие с кафедры или за поэзию, а теперь они больше не в моде. Деградируют ли некоторые люди по сравнению с тем, чем они были раньше, и устарели ли их заслуги, или наша симпатия к ним исчерпана?

(5.) Модный человек недолго в моде, ибо мода эфемерна; но если он оказывается человеком достойным, он не затмевается полностью, но что-то от него все же сохранится; он так же достоин уважения, как и раньше, но только менее ценим.

Добродетель достаточно счастлива, чтобы обходиться без какой-либо помощи, и может существовать без поклонников, сторонников и покровителей; отсутствие поддержки и одобрения не вредит ей, а, напротив, укрепляет, очищает и совершенствует ее; в моде она или нет, она остается добродетелью.

(6.) Если вы скажете некоторым людям, и особенно великим, что некий человек добродетелен, они ответят вам: «надеются, что он долго таким останется»; что он очень умен и, прежде всего, приятен и интересен, они ответят вам, «что тем лучше для него»; что он человек культуры и много знает, они спросят вас, «который час или какая у нас погода?» Но если вы сообщите им, что Тигеллин выпил стакан бренди и, удивительно, повторил это несколько раз во время трапезы, они спросят, где он, и скажут вам привести его с собой на следующий день или в тот же вечер, если возможно. Мы приводим его с собой, и тот самый человек, годный только для ярмарки или чтобы его показывали за деньги, принимается ими как близкий знакомый.

(7.) Ничто не делает человека быстрее модным и не придает ему большего значения, чем азартные игры; это почти так же хорошо, как напиться. Я хотел бы видеть любого утонченного, живого, остроумного джентльмена, даже если бы он был самим Катуллом или его учеником, осмеливающимся сравнить себя с человеком, который проигрывает восемьсот пистолей за один присест.

(8.) Модный человек похож на некий синий цветок, который растет диким в полях, заглушает зерно, портит урожай и занимает место чего-то лучшего; он не имеет ни красоты, ни ценности, кроме той, что обязана мгновенному капризу, который умирает почти так же быстро, как и возник. Сегодня он в большой моде, и дамы украшают себя им; завтра он заброшен и оставлен на растерзание толпе.

Человек достойный, напротив, — это цветок, который мы описываем не по цвету, а называем по имени, который мы выращиваем ради его красоты или аромата, такой как лилия или роза; одно из очарований природы, одна из тех вещей, которые украшают мир, принадлежащая всем временам, почитаемая и популярная веками, ценимая нашими отцами и нами в подражание им, и совсем не пострадавшая от неприязни или антипатии немногих.

(9.) Евстрат сидит в своей маленькой лодке, наслаждаясь свежим воздухом и ясным небом; его видят плывущим при попутном ветре, который, вероятно, продлится некоторое время, но внезапно наступает затишье, небо затягивается тучами, разражается буря, лодку подхватывает вихрь, и она переворачивается. Евстрат поднимается на поверхность воды и борется; остается надеяться, что он хотя бы спасется и ухватится за лодку; но другая волна топит его, и его считают погибшим: второй раз он появляется над водой, и надежда возрождается, когда вал внезапно поглощает его; его больше никогда не видят, он утонул.

(10.) Вуатюр и Сарразен как раз подходили к веку, в котором жили, и появились в нужное время, когда, кажется, их ждали; если бы они не так спешили, они бы опоздали; и я сомневаюсь, что в настоящее время они были бы тем, чем были тогда. Легкая беседа, литературное общество, изящная насмешка, живой и непринужденный эпистолярный обмен и избранный круг друзей, где интеллект был единственным пропуском, — все это исчезло. Сказать, что эти авторы возродили бы их, — слишком много; все, что я могу рискнуть признать в пользу их интеллекта, — это то, что, возможно, они могли бы преуспеть в другом. Но дамы нынешнего времени либо набожны, либо кокетливы, либо любят азартные игры, либо честолюбивы, а некоторые из них — все это вместе; придворная милость, азартные игры, кавалеры и духовные наставники заняли их места, и они защищают их от людей культуры.

(11.) Франт, который к тому же делает себя смешным, носит высокую шляпу, дублет с буфами на плечах, бриджи с лентами или бирками и ботфорты; ночью он мечтает, что он сделает, чтобы его заметили на следующий день. Мудрый человек оставляет моду на свою одежду своему портному; проявлять слабость, идя наперекор моде, так же глупо, как и стремиться следовать ей.

(12.) Мы осуждаем моду, которая делит фигуру человека на две равные части и берет одну из них для талии, оставляя другую для остального тела; мы осуждаем моду делать из головы дамы основу сооружения в несколько этажей, конструкция и форма которого меняются по прихоти; которая убирает волосы с лица, хотя природа создала их для его украшения; и связывает их и заставляет топорщиться так, что дамы выглядят как вакханки; эта мода, кажется, была задумана для того, чтобы заставить прекрасный пол сменить свой мягкий и скромный вид на гораздо более надменный и смелый. Люди выступают против определенных мод как нелепых; но они принимают их, пока они длятся, чтобы украсить и приукрасить себя, и они извлекают из них все преимущества, на которые могут рассчитывать, а именно — нравиться. Мне кажется, следует восхищаться непостоянством и ветреностью людей; ибо они последовательно называют приятными и декоративными вещи, прямо противоположные друг другу; они используют в пьесах и маскарадах те же платья и украшения, которые до тех пор считались признаком серьезности и степенности; короткое время делает всю разницу.

(13.) Н... богата; она хорошо ест и спит; но мода на прически меняется, и пока она совсем не думает об этом и считает себя вполне счастливой, ее прическа совсем вышла из моды.

(14.) Ифис посещает церковь и видит там новую модную обувь; он смотрит на свою собственную с румянцем и больше не верит, что хорошо одет. Он приходит слушать мессу только чтобы показать себя, но теперь отказывается выходить и сидит в своей комнате весь день из-за своей ноги. У него нежная рука, которую он сохраняет таковой с помощью ароматизированной пасты, часто смеется, чтобы показать зубы, поджимает губы и постоянно улыбается; он смотрит на свои ноги и осматривает себя в зеркале, и никто не может иметь лучшего мнения о своей внешности, чем он; он принял ясный и нежный голос, но, к счастью, шепелявит; он двигает головой и имеет своего рода сладость в глазах, которую не забывает использовать, чтобы выставить себя в лучшем свете; его походка ленива, а позы так хороши, как он только может их придумать; он иногда румянит лицо, но не очень часто, и не делает этого постоянно. По правде говоря, он всегда носит бриджи и шляпу, но ни серег, ни жемчужного ожерелья; поэтому я не отвел ему места в своей главе «О женщинах».

(15.) Те самые моды, которые люди так охотно принимают, чтобы украсить себя, склонны откладываться в сторону, когда пишутся их портреты, как будто они чувствовали и предвидели, насколько грубо и нелепо они будут выглядеть, когда потеряют свежесть и очарование новизны; они предпочитают быть изображенными с какими-то фантазийными украшениями, какой-то воображаемой драпировкой, как заблагорассудится художнику, и которые часто так же мало подходят к их виду и лицу, как и напоминают их характер и личность. Они принимают натянутые или непристойные позы, резкие, некультурные и иностранные манеры, которые превращают молодого аббата в хвастуна, а магистрата — в рубаку, Диану — в женщину легкого поведения, амазонку или Палладу — в простую и робкую женщину, Лаису — в почтенную девушку, а скифа, Аттилу — в справедливого и великодушного принца.

Таково наше головокружение, что одна мода едва уничтожила другую, как ее вытесняет более новая, чтобы снова уступить место своей преемнице, которая не будет последней. Пока происходят эти изменения, проходит век, и все эти безделушки причисляются к вещам прошлого и больше не существуют. Тогда самая старая мода снова становится самой элегантной и больше всего очаровывает глаз, она нравится на портретах так же, как сагум или римское платье на сцене, как длинная черная вуаль, обычная вуаль и тиара на наших гобеленах и картинах.

Наши отцы передали нам историю своих жизней, а также знание своих платьев, своего оружия и своих любимых украшений; благо, за которое мы не можем отплатить иначе, как оказав нашему потомству ту же услугу.

(16.) Раньше придворный носил свои собственные волосы, бриджи и дублет, а также широкие каньоны, и был вольнодумцем; но это больше не подобает; теперь он носит парик, узкий костюм, простые чулки и набожен. Все это потому, что это мода.

(17.) Любой человек, который, долгое время прожив при дворе, остается набожным и, вопреки всякому разуму, едва избегает того, чтобы его сочли смешным, никогда не может льстить себя надеждой стать модным.

(18.) На что только не пойдет придворный ради продвижения своих интересов? Скорее, чем не продвинуть их, он станет благочестивым.

(19.) Краски все приготовлены, и холст натянут, но как мне зафиксировать этого беспокойного, легкомысленного и переменчивого человека, который принимает столько тысяч различных форм? Я изображаю его благочестивым, и мне кажется, что я уловил его сходство; но я промахнулся, и он уже вольнодумец. Пусть он останется даже в этом плохом положении, и мне удастся изобразить его нерегулярность сердца и ума так, что он будет узнан; но в моде другая мода, и он снова становится благочестивым.

(20.) Человек, который досконально знает двор, хорошо понимает, что такое добродетель и что такое благочестие; его не обманешь.

(21.) Пренебрегать посещением вечерни как устаревшим и немодным; сохранять свое место для утренней службы; знать все тонкости часовни в Версале, и кто сидит на местах рядом с королевской трибуной, и какое лучшее место, где человек может быть увиден или остаться незамеченным; думать в церкви о Боге и делах; принимать там визиты; распоряжаться людьми и посылать их с поручениями или ждать ответов; больше доверять совету духовного наставника, чем учениям Евангелия; черпать всю святость и известность из репутации нашего наставника; презирать всех людей, чей наставник не моден, и едва ли допускать, что они находятся в состоянии спасения; любить слово Божье только тогда, когда оно проповедуется дома или из уст нашего собственного наставника; предпочитать слушать мессу, отслуженную им, любой другой мессе, и таинства, совершенные им, любым другим, которые считаются менее ценными; насыщать себя мистическими книгами, как будто нет ни Евангелий, ни Посланий Апостолов, ни морали отцов; читать или говорить на жаргоне, неизвестном в ранние века; быть очень обстоятельным в преувеличении грехов других и в оправдании своих собственных; распространяться о своих собственных страданиях и терпении; оплакивать свой малый прогресс в героизме как грех; быть в тайном союзе с одними лицами против других; ценить только себя и свой собственный круг; подозревать даже саму добродетель; наслаждаться и смаковать процветание и милость и желать сохранить их только для себя; никогда не помогать заслугам; делать благочестие подчиненным честолюбию; получать свое спасение через удачу и достоинства; это, по крайней мере в наши дни, величайшие усилия благочестия этого века.

Благочестивый человек — это тот, кто при короле-атеисте был бы атеистом.

(22.) Благочестивые люди не знают иного преступления, кроме невоздержанности, или, говоря точнее, скандала и видимости невоздержанности. Если Ферекид слывет человеком, излечившимся от своей страсти к женщинам, или Ферениция — женой, верной своему мужу, они вполне довольны; позвольте этим святошам продолжать игру, которая в конечном итоге станет их погибелью; их дело — разорять своих кредиторов, радоваться несчастьям других людей и пользоваться этим, боготворить великих, презирать своих подчиненных, опьяняться собственными заслугами, чахнуть от досады, лгать, клеветать, интриговать и причинять столько вреда, сколько они могут. Хотите ли вы, чтобы они узурпировали функции тех честных людей, которые избегают гордости и несправедливости, а также более скрытых пороков?

(23.) Когда придворный будет смиренным, лишенным гордости и честолюбия, перестанет продвигать свои собственные интересы, разоряя своих соперников, будет справедливым и облегчит страдания своих вассалов, будет платить своим кредиторам, не будет ни мошенником, ни клеветником, откажется от роскошных пиров и незаконных любовных связей, будет молиться не только губами, и даже когда принца нет рядом, не будет угрюмым и недоступным, не будет показывать суровое лицо и кислую мину, не будет ленивым и погруженным в мысли, примирит множество занятий добросовестным усердием, будет способен и готов посвятить весь свой ум и все свое внимание тем великим и трудным делам, которые особенно касаются благополучия народа и всего государства; когда его характер заставит меня бояться упоминать его в этом параграфе, а его скромность помешает ему узнать себя, если я не назову его имени; тогда я скажу о таком человеке, что он благочестив, или, скорее, что он человек, данный этому веку как пример искренней добродетели, а также для разоблачения лицемеров.

(24.) У Онуфрия кровать занавешена лишь серым сукном, но спит он на пуху и перьях; он носит простую, но удобную одежду, то есть сшитую из легкой ткани летом и из очень мягкого сукна зимой; его белье очень тонкое, но он тщательно следит за тем, чтобы его не показывали; он не требует себе «власяницы и бичей», ибо тогда он предстал бы в своем истинном обличье, как лицемер, тогда как он намерен слыть тем, чем не является — религиозным человеком; однако он ведет себя так, что люди, без всяких его слов, верят, будто он носит власяницу и бичует себя. В его покоях разбросаны книги, такие как «Духовная брань», «Внутренний христианин», «Святой год»; остальные его книги под замком; если он идет по улице и замечает издали человека, перед которым ему следует казаться набожным, он тотчас принимает потупленный взор, медленную и скромную походку и созерцательный вид; он играет свою роль. Если он входит в церковь, то наблюдает, кто на него смотрит, и в зависимости от этого опускается на колени и молится, или же вовсе не думает о том, чтобы молиться; если он видит, что к нему приближается честный человек, облеченный властью, который наверняка его заметит и, возможно, услышит, он не только молится, но и размышляет, предается порывам благочестия и громко вздыхает; но как только этот честный человек уходит, он успокаивается и не произносит больше ни слова. В другой раз он входит в часовню, пробирается сквозь толпу и выбирает место, чтобы побыть наедине с собой, где каждый может видеть, как он смиряется; если он слышит, что придворные громко разговаривают или смеются и ведут себя в часовне шумнее, чем в прихожей, он поднимает больше шума, чем они, чтобы заставить их замолчать, и возвращается к своим размышлениям, в которых всегда презрительно сравнивает этих людей с собой, к собственной выгоде. Он избегает пустой церкви, где мог бы выслушать две мессы подряд, а также проповедь, вечерню и повечерие, когда никто не стоит между Богом и им, без всяких свидетелей и без того, чтобы кто-либо благодарил его за это; но он любит свой приход и посещает те церкви, где собирается наибольшее число людей, ибо там он трудится не напрасно и его замечают. Он выбирает два или три дня в году, чтобы поститься или воздерживаться от мяса, без всякого повода; но в конце зимы он начинает кашлять; у него что-то неладно с грудью, он более или менее подвержен сплину и чувствует сильный жар; люди умоляют его, настаивают и даже ссорятся с ним, чтобы заставить его прервать пост, как только он начался, и он уступает им из вежливости. Если Онуфрия выбирают третейским судьей родственники, которые поссорились, или в судебном процессе между членами одной семьи, он всегда принимает сторону сильнейшего, то есть богатейшего, и его невозможно убедить, что человек, обладающий состоянием, может быть неправ. Если ему удобно в доме богатого человека, которого он может обмануть, чьим паразитом он является и от которого может извлечь большие выгоды, он никогда не льстит жене своего покровителя, не делает ей ни малейших авансов и не признается в любви; напротив, он избегает ее и готов оставить свой плащ, если только не уверен в ней так же, как в самом себе; тем более он не будет использовать набожный жаргон, чтобы льстить ей и соблазнять ее, ибо он не использует его постоянно, а намеренно, когда это ему выгодно, и никогда, когда это лишь выставило бы его на посмешище. Он знает, где найти дам более общительных и податливых, чем жена его друга; и очень редко надолго покидает этих дам, хотя бы для того, чтобы публично заявили, что он удалился в религиозное уединение; ибо кто может усомниться в правдивости этого слуха, когда люди видят, как он вновь появляется совершенно изможденным, словно человек, который себя не щадил?

Более того, те женщины, которые совершенствуются и процветают под сенью благочестия, подходят ему, с той лишь небольшой разницей, что он пренебрегает теми, кто уже немолод, и ухаживает за молодыми, а среди них его привлекают лишь самые красивые и статные; он идет туда, куда идут они, и возвращается, когда возвращаются они, и если они где-то задерживаются, он остается там же; у него есть утешение видеть их всегда и везде, и никого это не должно шокировать, ибо они набожны, как и он. Онуфрий непременно постарается наилучшим образом использовать слепоту и предубежденность своего друга; иногда он занимает у него деньги; в другое время действует так искусно, что друг сам предлагает ему взаймы; люди очень сердятся на него за то, что он не обращается к другим своим друзьям, когда ему нужны деньги; время от времени он отказывается принять небольшую сумму, если не даст за нее долговую расписку, хотя совершенно уверен, что никогда ее не погасит; в другой раз он с важным видом заявляет, что ни в чем не нуждается, и это тогда, когда ему нужна лишь пустяковая сумма; а в одном случае он публично превозносит щедрость своего друга, чтобы побудить его дать ему значительную сумму. Он не рассчитывает унаследовать все недвижимое имущество своего друга, ни получить дарственную на все его состояние, особенно если сын, законный и прямой наследник, должен быть отстранен. Набожный человек не является ни скрягой, ни предвзятым, ни несправедливым, ни эгоистом; и хотя Онуфрий не набожный человек, он хочет, чтобы его считали таковым, и стремится в совершенстве имитировать благочестие, хотя и не чувствует его, чтобы тайно продвигать свои интересы; поэтому он никогда не стал бы стремиться к тому, чтобы обобрать прямых наследников какой-либо семьи, или втираться туда, где есть дочь, которой нужно дать приданое, и сын, которого нужно устроить; он знает, что их права слишком сильны и незыблемы, чтобы их можно было нарушить без громких криков, которых он боится, и без того, чтобы такое предприятие дошло до ушей принца, от которого он скрывает свои интриги, опасаясь, что его истинный характер будет раскрыт. Он выбирает боковых наследников, на которых может нападать с большей безнаказанностью, и является ужасом для двоюродных братьев и сестер, племянников и племянниц, а также для льстецов и мнимых друзей всех богатых дядьев; он выдает себя за законного наследника каждого богатого старика, который умирает бездетным и которому пришлось бы лишить его наследства, если бы он хотел, чтобы его родственники завладели его состоянием. Если Онуфрий не находит средств лишить их всего, он, по крайней мере, отнимет у них значительную долю; пустяковой клеветы или даже малейшего злословия достаточно для этой благочестивой цели, и, действительно, Онуфрий — совершенный мастер искусства клеветы и считает иногда своим долгом не давать ему дремать, ибо есть мужчины и женщины, которых, по его словам, он должен порочить ради совести; и это те люди, которых он не любит, которым хочет навредить и чью добычу желает заполучить. Он достигает своих целей, даже не открывая рта; некоторые люди говорят ему об Евдоксе, он улыбается или плачет; они спрашивают его, почему он это делает, и спрашивают снова и снова, но он не отвечает; и он прав, ибо сказал уже достаточно.

(25.) «Смейся, Зелия, будь веселой и игривой, как раньше. Куда делось твое веселье?» «Я богата, — отвечаешь ты, — я могу делать все, что хочу, и начинаю свободно дышать». «Смейся громче, Зелия, еще громче; к чему больше богатства, если оно делает тебя задумчивой и печальной? Подражай великим, которые родились в роскоши; они иногда смеются и поддаются своим склонностям; следуй же своим, и пусть не говорят, что новая должность или несколько тысяч ливров в год больше или меньше бросают тебя из крайности в крайность». «Я ценю милость лишь потому, что могу быть задумчивой и печальной», — отвечаешь ты. «Я так и думал, Зелия; но, поверь мне, не переставай смеяться и улыбнись мне, когда я прохожу мимо, как ты делала раньше: не бойся ничего; я не буду худшего мнения о тебе и твоей должности; я буду так же твердо верить, что ты богата и пользуешься милостью». «У меня твердые религиозные убеждения», — отвечаешь ты. «Этого вполне достаточно, Зелия; и я должен помнить, что люди, чья совесть спокойна, больше не заботятся о том, чтобы показывать спокойное и радостное лицо; мрачные и суровые чувства берут верх и выставляются напоказ; но такие чувства заходят еще дальше, и нас уже не удивляет, что благочестие делает женщину еще более гордой и надменной, чем красота и молодость».

(26.) Искусства и науки значительно улучшились в этом столетии и стали весьма утонченными; даже спасение теперь сведено к правилам и методам, и к нему добавлены самые прекрасные и возвышенные изобретения человеческого разума. Благочестие и геометрия имеют каждая свою фразеологию, или то, что называют «художественными выражениями», и человек, который их не знает, не является ни набожным, ни математиком. Первые набожные люди, даже те, кого учили апостолы, не знали их; эти простодушные люди имели лишь веру, совершали добрые дела, просто верили и вели праведную жизнь.

(27.) Деликатное дело для принца — реформировать свой двор и внедрять благочестие; ибо, зная, до какой степени придворные доводят свою уступчивость и что они пойдут на любые жертвы ради продвижения своих интересов, он управляет ими с осторожностью, терпит их и притворяется, чтобы они не дошли до лицемерия или святотатства; он ожидает, что Провидение и время будут более успешны, чем его рвение и активность.

(28.) Еще в древние времена дворы жаловали пенсии и оказывали милости музыкантам, учителям танцев, шутам, флейтистам, льстецам и сикофантам; они обладают несомненными достоинствами, и их таланты признаны и хорошо известны, ибо они развлекают великих и дают им немного передохнуть в промежутках между проявлениями величия. Хорошо известно, что Фабьен — прекрасный танцор, а Лоренцани сочиняет прекрасные гимны; но кто может сказать, действительно ли набожный человек добродетелен? Для него нет пенсии ни из личной казны короля, ни из государственной; и это совершенно правильно, ибо благочестие легко подделать; и если бы оно вознаграждалось, это подвергло бы принца опасности почитать притворство и плутовство и назначать пенсию лицемерам.

(29.) Следует надеяться, что благочестие двора, каково бы оно ни было, по крайней мере обяжет прелатов проживать в своих епархиях.

(30.) Я убежден, что истинное благочестие — это источник, из которого проистекает покой; оно делает жизнь сносной, а смерть — лишенной жала; лицемерие не обладает такими преимуществами.

(31.) Каждый час сам по себе и по отношению к нам уникален; когда он проходит, он теряется безвозвратно, и миллионы веков не вернут его; дни, месяцы и годы поглощаются и безвозвратно теряются в бездне времени; само время будет уничтожено; оно лишь точка в необъятном пространстве вечности и будет стерто. Существует несколько незначительных и легкомысленных периодов времени, которые нестабильны, проходят и могут быть названы модами, такие как величие, милость, богатство, власть, авторитет, независимость, удовольствие, радость и излишества. Что станет с такими модами, когда само время исчезнет? Только добродетель, ныне так мало входящая в моду, просуществует дольше времени.

XIV. О НЕКОТОРЫХ ОБЫЧАЯХ.

(1.) Некоторые люди хотят иметь состояние, чтобы стать дворянами.

Некоторые из них стали бы дворянами, если бы могли отсрочить выплату кредиторам еще на полгода.

Другие же ложатся спать простолюдинами, а просыпаются дворянами.

Сколько есть дворян, чьи родственники — простолюдины?

(2.) Какой-нибудь человек отрекается от своего отца, который, как известно, держит контору или лавку, и упоминает только деда, который давно умер, неизвестен и теперь его невозможно найти; он обладает большим доходом, занимает важную должность, имеет большие связи и ему не хватает только титула, чтобы стать дворянином.

(3.) Раньше слова «жалование дворянских грамот» считались хорошим французским языком и употреблялись постоянно, но теперь они устарели, и суды используют слово «реабилитация». Реабилитировать — значит предполагать, что богатый человек дворянского происхождения (ибо это абсолютно необходимо), а также что его отец утратил титул, занимаясь пахотой, копанием, став разносчиком или будучи лакеем; это также предполагает, что сын лишь желает быть восстановленным в правах своих предков и носить герб, который всегда носила его семья, хотя, возможно, он им самим придуман и совершенно отличается от того, что был на его старой оловянной посуде; таким образом, жалование дворянских грамот не применимо к его случаю, ибо они лишь даруют честь простолюдину, то есть человеку, который еще не открыл секрет, как стать богатым.

(4.) Человек из народа, часто утверждая, что присутствовал при каком-то чуде, убеждает себя, что действительно видел его; другой человек, скрывая свой возраст, начинает верить, что он так же молод, как его хотят видеть; и так простолюдин, который привычно утверждает, что происходит от какого-нибудь древнего барона или знатного лорда, получает идеальное удовольствие, воображая себя столь знатного происхождения.

(5.) Какой человек, как бы низко он ни был рожден, приобретя некоторое состояние, может нуждаться в гербе, а с этим гербом — в геральдических знаках высшего ранга, нашлемнике, щитодержателях, девизе и, возможно, боевом кличе? Что стало с различием между шлемами? Они больше не используются и даже не упоминаются; уже не имеет значения, носятся ли они анфас или в профиль, открытые или закрытые, с большим или меньшим количеством решеток; такие тонкости вышли из моды; носят короны, что гораздо проще, ибо люди думают, что заслуживают их ношения, и поэтому присваивают их себе. У некоторых из лучших граждан осталось еще немного стыдливости, которая не позволяет им использовать корону маркиза, и они довольствуются графской, в то время как некоторые даже не ищут далеко свой герб, а берут его со своих вывесок, чтобы поместить на свои кареты.

(6.) Если человек родился не в городе, а в какой-нибудь одинокой соломенной хижине в деревне или в руинах посреди болот, удостоенных названия замка, его примут за дворянина по его собственному утверждению.

(7.) Человек дворянского происхождения хочет сойти за мелкого лорда, и он достигает своей цели; великий лорд притворяется принцем и использует так много предосторожностей, что, благодаря некоторым красивым именам, ссорам о ранге и старшинстве и генеалогии, не признанной д'Озье, ему наконец позволяют быть мелким принцем.

(8.) Во всем великие люди подражают друг другу и следуют примеру людей более высокого ранга, которые, со своей стороны, чтобы не иметь ничего общего с низшими, охотно отказываются от всех почетных званий и отличий, которыми обременен их ранг, и вместо своего рабства предпочитают жизнь, полную свободы и легкости. Те, кто идет по их стопам, уже соревнуются в соблюдении той же простоты и скромности. И так, из чувства гордости, все снизойдут до того, чтобы жить естественно, как живут люди. Как ужасно неудобно они должны себя чувствовать!

(9.) Некоторые люди так любят имена, что у них их три, из страха, что какого-то не хватит; одно для деревни, другое для города, а третье, которое они используют, когда на службе или в своей конторе; у других есть двусложное имя, которое они облагораживают частицей «дю» или «де», как только их обстоятельства улучшаются; некоторые же, отбрасывая слог, делают имя знаменитым, которое раньше было безвестным; изменив одну букву своего имени, другой человек маскируется, и тот, кто раньше был Сиром, становится Киром. Многие отбрасывают свои полные имена, хотя и далекие от позорных, чтобы принять другие, которые звучат лучше, и благодаря которым они не получают ничего, кроме того, что их всегда сравнивают с великими людьми, у которых эти имена заимствованы. Наконец, есть некоторые, кто, хотя и родился в стенах Парижа, притворяется фламандцем или итальянцем, как будто в каждой стране нет своих простолюдинов, удлиняют свои французские имена и придают им иностранное окончание, как будто имена становятся лучше от того, что они надуманные.

(10.) Нехватка денег примирила дворянство с простолюдинами и положила конец всем спорам о четвертях гербов.

(11.) Сколько людей выиграли бы от закона, который постановил бы, что дворянство может наследоваться по материнской линии, но сколько еще проиграли бы от него.

(12.) Мало найдется семей, которые не были бы связаны как с величайшими принцами, так и с простыми людьми.

(13.) Ничего не теряется от того, что ты дворянин; те, у кого есть титул, не нуждаются ни в привилегиях, ни в иммунитетах, ни в изъятиях. Вы думаете, что некоторые монахи получили титул исключительно ради удовольствия быть облагороженными? Они не так глупы; это только ради преимуществ, которые они от этого получают. Это, в конце концов, гораздо лучше, чем получать деньги, имея долю в откупе на соль, и это не только для каждого члена общины, ибо это против их обетов, но даже для самой общины.

(14.) Я здесь открыто заявляю и хочу, чтобы все люди приняли это к сведению, чтобы никто впредь не удивлялся: если когда-нибудь какой-нибудь великий человек сочтет меня достойным своего покровительства, если мне когда-нибудь удастся сделать состояние, я тогда буду претендовать на происхождение от некоего Годфруа де Лабрюйера, которого все хроники Франции упоминают как одного из многих французских дворян высшего ранга, последовавших за Годфруа Бульонским для завоевания Святой земли.

(15.) Если дворянство — это добродетель, то порочный человек теряет свой титул; а если это не добродетель, то это очень пустяковая вещь.

(16.) Некоторые вещи удивительны и непостижимы, если мы рассмотрим их принципы и то, почему они были установлены. Кто мог бы вообразить, например, что эти аббаты, которые одеваются и жеманны и тщеславны, как любой знатный мужчина или женщина, и которые соревнуются за милости дам с маркизом или финансистом и побеждают их обоих, были изначально и этимологически отцами и главами святых монахов и смиренных отшельников, которым они должны быть примером. Как могущественен, как абсолютен, как тираничен обычай! И, не говоря уже о больших нарушениях, не следует ли опасаться, что однажды какие-нибудь молодые аббаты будут щеголять в серо-цветочных бархатных платьях, как некий кардинал, или будут краситься и носить мушки, как женщины?

(17.) Что непристойности богов, Венера, Ганимед и все другие обнаженные натуры Карраччи изображены на картинах, написанных для некоторых принцев Церкви, которые называют себя преемниками апостолов, можно доказать, посетив дворец Фарнезе.

(18.) Вещь, какой бы красивой она ни была, теряет часть своей красоты, будучи не на месте; приличие добавляет определенное совершенство и основано на разуме; поэтому мы никогда не увидим джигу, танцуемую в часовне, или не услышим театральную декламацию на кафедре; в то время как в церквях не видно никаких мирских изображений, ни распятия и картины «Суд Париса» в этих же святых местах, ни одежды и свиты военного человека на церковнослужителе.

(19.) Должен ли я свободно высказать свои мысли о том, что мир называет прекрасной утренней хоровой службой, украшениями, часто мирскими, местами, зарезервированными и оплаченными, книгами, распространяемыми как в театре, частыми свиданиями и встречами, оглушительным бормотанием и разговорами, неким лицом, взошедшим на кафедру, которое вещает в фамильярной и скучной манере, без всякой иной амбиции, кроме как собрать людей и развлечь их, пока не начнет играть оркестр, и, скажу ли я это, пока не будут услышаны певцы, которые репетировали значительное время? Приличествует ли мне восклицать, что я горю рвением к дому Господню? И должен ли я отодвинуть тонкую занавеску, которая покрывает эти тайны, свидетели таких грубых непристойностей? Что! Должен ли я называть все это церковной службой, потому что они еще не танцуют в ТТ....

(20.) Мы не слышим ни об обетах, ни о паломничествах, совершаемых к какому-либо святому, чтобы достичь более высокой степени доброты, более благодарного сердца, быть более справедливым и менее злодействующим, и быть исцеленным от тщеславия, беспокойной деятельности и склонности к шутовству?

(21.) Что может быть более эксцентричным, чем встреча ряда христиан обоих полов в определенные дни в большой комнате, чтобы аплодировать и вознаграждать компанию отлученных от церкви лиц, которые отлучены только за то самое удовольствие, которое они доставляют, и за которое им уже заплатили заранее? Мне кажется, либо все театры должны быть закрыты, либо менее суровая анафема должна быть провозглашена против актеров.

(22.) В те дни, которые называются святыми, монах исповедуется, в то время как викарий гремит с кафедры против монаха и его последователей. Набожная женщина покидает алтарь, а затем слышит, как проповедник заявляет в своей проповеди, что она совершила святотатство. Неужели у церкви нет власти либо заставить священнослужителя замолчать, либо временно приостановить полномочия барнабита?

(23.) Сборы в приходской церкви выше за венчание, чем за крещение, и составляют больше за крещение, чем за исповедь; люди сочли бы их налогом, наложенным на таинства, которые, кажется, оцениваются ad valorem; однако, в конце концов, это не так; и те лица, которые получают деньги за эти святые вещи, не думают, что продают их, в то время как те, кто платит за них, так же мало думают, что покупают их. Такого вида зла можно было бы действительно избежать как ради слабых, так и ради насмешников.

(24.) Румяный и вполне здоровый на вид приходской священник, носящий тонкое белье и венецианское кружево, имеет свое место в церкви рядом с кардиналами и докторами богословия, где он заканчивает переваривать свой обед, в то время как некоторые бернардинские или францисканские монахи выходят из своих келий или пустынь, к которым приличие и их собственные обеты должны были бы их приковать, чтобы проповедовать перед ним и его паствой и получать плату за свои проповеди, как если бы они были продажными товарами. Вы не дадите мне продолжить и заметите: «Что такая цензура нова и неожиданна, и что этот пастырь и его паства не должны быть лишены возможности слышать Слово Божье и получать хлеб жизни». «Ни в коем случае, я хотел бы, чтобы он сам проповедовал это слово, а также преподавал этот хлеб утром и вечером, в церквях, в домах, на рыночных площадях, с крыш домов, и чтобы никто не брал на себя такую великую и трудоемкую должность, кроме как с намерениями, способностями и физической силой, заслуживающими красивых подношений и богатых вознаграждений, принадлежащих ей. Однако я вынужден извинить поведение викария, ибо это принято, и он нашел это уже установленным и передаст это своим преемникам; но все же я должен винить этот странный, неразумный и неоправданный обычай, в то время как я еще меньше одобряю привычку того, что ему платят четыре раза за одни и те же похороны, один раз за него самого, второй раз как его сборы, третий за его присутствие и четвертый за то, что он совершает обряд».

(25.) Тиций служил церкви двадцать лет на маленьком приходе и до сих пор не считается достойным лучшего, которое становится вакантным; ни его таланты, знания, его примерная жизнь, ни пожелания его прихожан не достаточны, чтобы добиться его повышения; другой священнослужитель появляется, как будто из-под земли, и он получает предпочтение; Тиция отправляют обратно и откладывают, но он не жалуется, ибо обычай так велит.

(26.) «Кто, — спрашивает прецентор, — заставит меня прийти к заутрене? Разве я не хозяин хора? Мой предшественник никогда туда не ходил, а я такой же человек, как и он! Должен ли я позволить своему достоинству быть униженным, пока я занимаю должность, или оставить его своему преемнику таким, каким я его нашел?» Глава школы говорит: «Я борюсь не за свои интересы, а за интересы пребенды; было бы действительно тяжело старшему канонику выполнять обязанности с хором, в то время как казначей, архидиакон, пенитенциарий и генеральный викарий считают себя освобожденными от этого». «Это мое право, — аргументирует глава капитула, — требовать свои причитающиеся выплаты, даже если бы я никогда не приходил на молитвы; двадцать лет я спал каждую ночь, не будучи потревоженным; я буду продолжать так, как начал, и никогда не поступлю в ущерб своему достоинству. Иначе, зачем мне быть главой капитула, если мой пример не должен иметь никакого значения?» Таким образом, каждый стремится не восхвалять Господа и показать, что долгое время это не было ни принято, ни обязательно делать; в то время как соревнование в том, чтобы не являться на божественную службу, не может быть больше или более горячим. Колокола звонят в тишине ночи, и те же звуки, которые пробуждают хористов и певчих мальчиков, убаюкивают каноников в более глубокий и приятный сон, перемежающийся восхитительными снами; они встают поздно и идут в церковь, чтобы получить плату за то, что спали.

(27.) Кто бы мог вообразить, если бы опыт не показывал это ежедневно, как трудно людям смириться с тем, что они счастливы; и что должна быть нужда в людях, одетых определенным образом, которые нежными и патетическими речами, подготовленными заранее, определенными интонациями голоса, слезами и жестами, которые заставляют их потеть и истощают их, наконец побуждают христианина и разумного человека, который безнадежно болен, не быть потерянным навсегда, а обеспечить свое собственное спасение.

(28.) Дочь Аристиппа опасно больна; она посылает за своим отцом и хочет примириться с ним и умереть счастливой. Должен ли такой мудрый человек, оракул всего города, сделать такой разумный шаг по своей собственной воле и убедить свою жену сделать то же самое? Нет! Они не сдвинутся с места без вмешательства духовного наставника.

(29.) Если мать не уступает склонностям своей дочери, а побуждает ее стать монахиней, она берет на себя ответственность за другую душу, помимо своей собственной, и отвечает за такую душу перед Богом. Такая мать будет потеряна навсегда, если дочь не будет спасена.

(30.) Некий человек играет в азартные игры и разоряется, но, тем не менее, когда старшая из двух его дочерей выходит замуж, он дает ей в качестве приданого все, что смог спасти из когтей какого-то мошенника; младшая вскоре станет монахиней, без всякого призвания к этому, но вынужденная потерями своего отца в игре.

(31.) Некоторые девицы, добродетельные, здоровые, энтузиастки в религии, и которые чувствуют, что у них есть призвание, не имеют достаточного количества денег, чтобы войти в богатый женский монастырь и принять обеты бедности.

(32.) Женщина, которая колеблется, должна ли она войти в аббатство или женский монастырь, возрождает старый вопрос о преимуществах народного или деспотического правления.

(33.) Вести себя как дурак и жениться по любви — значит жениться на Мелите, красивой, разумной, бережливой, очаровательной молодой женщине, которая любит вас, но не так богата, как Эгина, чья рука предлагается вам, с большим приданым, но которая чувствует сильную склонность тратить все это, а также и ваше собственное состояние.

(34.) Раньше считалось не пустяковым делом жениться; это было устройство на всю жизнь, дело важности, которое заслуживало большого внимания; ибо мужчина должен был взять жену на всю свою жизнь, в горе и в радости; один и тот же стол и одна и та же кровать служили им обоим; не было возможности избавиться друг от друга путем раздельного содержания, и мужчина с семьей и детьми не казался веселым холостяком.

(35.) Я хвалю застенчивость человека, который избегает того, чтобы его видели с женщиной, не являющейся его женой, и я также могу понять его нежелание часто посещать лиц с плохой репутацией. Но какая дерзость для мужчины краснеть, находясь в компании своей собственной жены, и стыдиться появляться на публике с дамой, которую он выбрал своей спутницей на всю жизнь, которая должна быть его радостью, его утешением и его главным обществом; которую он любит и уважает, которая украшает его дом и чей интеллект, достоинства, добродетель и связи отражаются на нем. Почему он не начал стыдиться своего брака?

Я хорошо знаю тиранию обычая, как он управляет умом и ограничивает манеры людей, даже в вещах, которые являются наиболее бессмысленными и ненужными; но я чувствую, тем не менее, что мог бы быть достаточно смелым, чтобы пройтись по Кур, чтобы на меня глазели в компании дамы, которая является моей женой.

(36.) Не является ошибкой для молодого человека жениться на даме преклонного возраста, и он не должен стыдиться этого, ибо он нередко показывает свою благоразумность и дальновидность, поступая так. Но позорно обращаться со своей благодетельницей постыдно и давать ей понять, что ее обманули лицемером и неблагодарным парнем. Если притворство когда-либо извинительно, то это когда оно делается из доброты; если обман когда-либо допустим, то это когда искренность была бы жестокостью. Ни один человек не должен вести себя жестоко, даже если его жена проживет дольше, чем он ожидал; ибо он не оговаривал, когда женился на ней, что она должна испустить дух сразу после того, как сделала его состояние и оплатила его долги. Неужели ей больше не нужно дышать, и должна ли она принять дозу опиума или болиголова после того, как совершила такой прекрасный ход в делах? Является ли преступлением в ней жить? И стоит ли ее винить, если мужчина должен умереть раньше женщины, для чьих похорон он уже сделал такие прекрасные приготовления и для которой он намеревался заказать звон самых больших колоколов и принести самые лучшие убранства?

(37.) Некоторое время в употреблении был определенный метод извлечения максимальной выгоды из своих денег, который до сих пор практикуется некоторыми из наших джентльменов, хотя он был осужден нашими самыми выдающимися богословами.

(38.) В каждом государстве всегда есть некоторые должности, по-видимому, созданные не для какой-либо иной цели, кроме как обогатить одного человека за счет многих; имущество и деньги частных лиц текут непрерывно и бесперебойно в его сундуки, и они почти никогда не возвращаются, или если возвращаются, то спустя долгое время. Каждый из этих сундуков подобен бездне, морю, которое принимает воды многих рек, но не извергает ни одной; или, если извергает, то незаметно, через тайные и подземные каналы, нисколько не уменьшая своего размера и объема, и не раньше, чем оно насладится этими водами довольно долго и не сможет больше их удерживать.

(39.) Вкладывать деньги в ренту раньше считалось совершенно безопасным; она была гарантирована к выплате и неотчуждаема, но теперь, по вине администраторов, ее можно считать безвозвратно потерянной. Какие еще есть средства для удвоения дохода или для накопления? Должен ли я доверить свои деньги откупщикам восьмой доли или косвенных налогов? Должен ли я стать скрягой, откупщиком доходов или администратором больницы?

(40.) У вас есть серебряная монета или даже золотая монета в вашем распоряжении, но этого недостаточно, ибо такие монеты проявляют свое влияние только в больших количествах; соберите, если можете, доброе их количество, сделайте из них кучу, а остальное оставьте мне. Вы не знатного происхождения, не умны, не талантливы и не опытны, но что с того? Только поддерживайте свою кучу, и я позабочусь о том, чтобы поместить вас в такое видное положение, что вы будете стоять покрытым перед своим господином, если он у вас есть; и он должен быть действительно очень великим человеком, если с помощью вашей ежедневно растущей монеты я не заставлю его стоять с непокрытой головой в вашем присутствии.

(41.) Оранта судится уже десять лет, чтобы узнать, в каком суде должно рассматриваться ее дело; ее претензии хорошо обоснованы, имеют большое значение, и на кону все ее состояние. Возможно, лет через пять она узнает, кто будут ее судьи и в каком суде ей предстоит судиться в оставшиеся годы ее жизни.

(42.) Обычай, который в последнее время был принят нашими судами, прерывать адвокатов во время выступления, не давать им быть красноречивыми и остроумными, заставлять их возвращаться к простым фактам дела и к голым доказательствам, на которых их клиенты основывают свои права, очень одобряется. Эта суровая мера, которая заставляет ораторов сожалеть, что они должны опустить лучшие части своих речей, изгоняет красноречие из единственного места, где оно не неуместно, и сделает из наших Парламентов немые судебные трибуналы, основана на этом здравом и неопровержимом аргументе, что она ускоряет ведение дел. Я также хотел бы, чтобы секретари не забывали ускорять свои дела таким же образом, как это делается сейчас в суде, и чтобы не только речи адвокатов, но и отчеты в письменном виде могли быть сокращены.

(43.) Обязанность судьи — отправлять правосудие, но его профессия — затягивать его; некоторые судьи знают свой долг и практикуют свою профессию.

(44.) Всякий раз, когда к судье обращаются с просьбой, это не делает ему чести, ибо либо его знания, либо его честность считаются сомнительными, и делается попытка предубедить его или заставить совершить несправедливость.

(45.) У некоторых судей придворная милость, авторитет, дружба и семейные связи вредят хорошему делу, а аффектация желания казаться неподкупными побуждает их становиться несправедливыми.

(46.) Магистрат, который является либо щеголем, либо галантным кавалером, имеет гораздо худшее влияние, чем если бы он был распутным человеком, ибо последний скрывает свое поведение и интриги, так что часто не знают, как к нему подойти, в то время как первый со многими явными слабостями может быть подвержен влиянию каждой женщины, которой он хочет понравиться.

(47.) Религия и правосудие почти одинаково уважаются в государстве, и характер магистрата считается почти таким же священным, как характер священника. Судебный сановник вряд ли может танцевать на балу, быть замеченным в театре или снять свою простую и скромную одежду, не навлекая на себя презрение; странно, что закон должен быть необходим для регулирования его внешнего вида и принуждения его принять серьезный и весьма почтенный вид.

(48.) Не существует профессии, в которой не было бы необходимо ученичество; и при рассмотрении различных положений людей очевидно, что от самого высокого до самого низкого каждому человеку было отведено некоторое время для квалификации себя практикой и опытом для своей профессии, когда его ошибки не имели значения, а, напротив, вели к совершенству. Сама война, которая, кажется, обязана своим происхождением путанице и беспорядку и поощряется ими, имеет свои собственные правила; люди не уничтожают друг друга в открытом поле, взводами и отрядами, не будучи обученными этому, ибо убийство практикуется методично. Существует школа для военных; так почему бы магистратам не иметь ее? Существуют установленные практики, законы и обычаи, но нет времени, или, по крайней мере, недостаточно времени, для их переваривания и изучения. Первая попытка и ученичество юноши, который, только что из школы, надевает красные одежды и был сделан судьей из-за своих денег, — это решать произвольно судьбы и состояния людей.

(49.) Главная квалификация оратора — честность; без нее он не более чем декламатор, и искажает или преувеличивает факты, использует фальсифицированные цитаты, клевещет, принимает всю несправедливость и злобу своего клиента и может быть причислен к тем адвокатам, о которых пословица говорит, «что они наняты, чтобы оскорблять людей».

(50.) Я слышал, как говорили: «Это правда, я должен определенную сумму такому-то человеку, и его требование неоспоримо; но я жду, выполнит ли он небольшую формальность, и если он упустит ее, он никогда не сможет исправить свою ошибку; следовательно, он тогда потеряет свой долг, и его требование будет несомненно вытеснено. Ну, он довольно уверен, что забудет это!» Человек, который произносит такие слова, имеет настоящую совесть крючкотвора.

Отличной, полезной, разумной, мудрой и справедливой максимой для всех судов была бы противоположность той, которая предпочитает форму справедливости.

(51.) Пытка — это восхитительное изобретение, и она безошибочно уничтожает невиновного человека, у которого слабое телосложение, в то время как она спасает виновного человека, который вынослив.

(52.) Наказание злодея — пример для его собратьев; в осуждении невиновного человека все честные люди заинтересованы.

Говоря о себе, я почти готов утверждать, что никогда не стану вором или убийцей, но я не был бы настолько смелым, чтобы сделать вывод, что я никогда не могу быть наказан как таковой.

Плачевно состояние невиновного человека, чей суд был поспешным и который признан виновным. Может ли даже состояние его судьи быть более плачевным?

(53.) Если бы мне сказали, что в прежние века прево, или один из тех магистратов, назначенных для задержания и уничтожения негодяев и воров, был давно знаком со всеми такими мерзавцами, знал их имена и лица, а также количество и объем их грабежей и все подробности о них; и настолько проник во все их действия и был так полностью посвящен во все их ужасные тайны, что, чтобы предотвратить шум, который какой-то великий человек собирался поднять из-за потери драгоценности, украденной у него в толпе, когда он возвращался с какой-то вечеринки, он знал, как вернуть ее ему, и что Парламент вмешался и судил этого магистрата; я бы отнес такое событие ко многим другим в истории, которые с течением времени стали невероятными. Как же тогда я могу верить, что можно сделать вывод из недавних, хорошо известных и ясно доказанных фактов, что такое пагубное попустительство существует даже в настоящее время, над ним шутят и на него смотрят как на нечто само собой разумеющееся?

(54.) Существует большое количество людей, властных по отношению к слабым, твердых и непреклонных, когда к ним обращаются простолюдины, без всякого уважения к низшим классам, жестких и суровых в пустяках, которые не примут малейшего подарка, ни будут убеждены своими самыми дорогими друзьями и ближайшими родственниками, и которые могут быть подкуплены только женщинами.

(55.) Не абсолютно невозможно для человека, который пользуется большой милостью, проиграть свой процесс.

(56.) Человек, который умирает, может ожидать, что его последняя воля будет выслушана, как если бы она была оракулом; каждый человек вкладывает свое собственное толкование в нее и объясняет ее, как ему угодно, или, скорее, как это будет соответствовать его склонности или его интересу.

(57.) Есть некоторые люди, о которых мы можем истинно сказать, что смерть не столько определяет их последнюю волю, сколько лишает их жизни, а также их нерешительности и беспокойства: приступ гнева побуждает их составить завещание, пока они живы, но когда приступ проходит, оно разрывается на куски и сжигается. У них в сундуке столько же завещаний, сколько альманахов на столе, ибо каждый год обязательно приносит новое; второе завещание аннулируется третьим, которое признается недействительным другим, лучше составленным, снова аннулированным пятым и собственноручным завещанием. Тем не менее, если лицо, которое заинтересовано в подавлении этого последнего завещания, не имеет ни возможности, ни желания, ни средств сделать это, оно должно придерживаться его пунктов и условий; ибо что может более ясно доказать намерения человека, как бы изменчивы они ни были, чем последний документ, собственноручно написанный, составленный так недавно, что у него не было времени изменить свое мнение?

(58.) Если бы не было завещаний для регулирования прав законных наследников, я сомневаюсь, что людям понадобился бы какой-либо трибунал для урегулирования их разногласий; функции судьи почти свелись бы к печальной необходимости отправлять воров и поджигателей на виселицу.

Кого вы видите в галереях суда, в залах ожидания, у дверей или в комнатах магистратов? Не законных наследников, ибо их права неизменны; но легатариев, судящихся о значении пункта или статьи; лишенных наследства лиц, которые находят недостатки в завещании, составленном на досуге и с осмотрительностью серьезным, способным и добросовестным человеком, и не без помощи хорошего юриста; с документом, в котором какой-то хитрый практикующий юрист не упустил ни йоты своего профессионального жаргона и своих обычных тонкостей, подписанном завещателем и публичными свидетелями, должным образом парафированном, и который, несмотря на все это, отменяется судом и объявляется недействительным.

(59.) Тиций присутствует при чтении завещания; его глаза красны от слез, и он подавлен горем из-за потери друга, чьим наследником он рассчитывает стать. Один пункт завещания завещает ему официальную должность его друга, другой — его муниципальные облигации, по третьему он становится хозяином поместья в деревне, а четвертый дает ему меблированный дом в центре города со всеми принадлежностями. Его горе усиливается, его слезы текут обильно, и он не может сдержаться; он уже видит себя в официальной должности, с городским и загородным домом, оба обставлены в одном стиле; он намерен держать хороший стол и карету. «Был ли когда-нибудь более джентльменский или лучший человек, чем покойный?» — спрашивает он. Но к завещанию приложен кодицил, который также должен быть прочитан, по которому Мевий назначается единственным наследником, а Тиций отправляется обратно в пригороды, чтобы влачить существование без денег или титулов. Тиций вытирает слезы, и теперь очередь Мевия горевать.

(60.) Разве закон, запрещая убивать, не включает в себя также нанесение ударов кинжалом, отравление, сожжение, утопление, устройство засад, открытое насилие — одним словом, все средства, ведущие к убийству? Разве закон, который ограничивает мужей и жен в праве завещать имущество друг другу, относится только к прямым и непосредственным способам дарения? Не предусмотрел ли он мер против косвенных способов? Не послужил ли он причиной появления доверенных лиц и не терпит ли он их даже теперь? Когда нежнейшая из жен переживает своего мужа, завещает ли человек свое состояние верному другу в знак признательности за его дружбу, или же это скорее доказательство его полного доверия и надежды на того друга, который правильно распорядится тем, что ему доверено? Станет ли человек передавать свое состояние тому, кого он хотя бы подозревает в нежелании вернуть его лицу, для которого оно на самом деле предназначено? Нужна ли какая-либо речь или письмо, необходим ли контракт или клятва для такого сговора? Разве каждый человек в подобном случае не чувствует, чего он может ожидать от другого? Если, напротив, право собственности на такое состояние переходит к доверенному лицу, почему он теряет свою репутацию, удерживая его? В чем же тогда причина всех этих сатир и пасквилей? Почему его сравнивают с опекуном, который предает доверие, со слугой, обкрадывающим своего господина на сумму денег, которую он должен куда-то доставить? Такое сравнение неверно. Считается ли позорным не совершить акт щедрости и оставить для собственного пользования то, что принадлежит тебе самому? Как странно озадаченным, как ужасно обремененным должен чувствовать себя такой доверенный! Если человек из уважения к законам присваивает себе доверенное имущество, его уже нельзя считать честным человеком; если же из любви к покойному другу он исполняет его намерения и возвращает вдове то, что было ему доверено, он дает свое имя и преступает закон. Значит, закон не согласуется с мнением людей. Возможно, но мне не пристало судить, ошибочен ли закон или заблуждаются люди.

(61.) Мне рассказывали, что некоторые лица или группы людей оспаривают друг у друга первенство и что президенты парламентов и пэры спорят о том, кому идти первым. По моему мнению, любая из спорящих сторон, которая избегает появления на заседании парламента, уступает, осознает свою слабость и решает дело в пользу своих конкурентов.

(62.) Тифон снабжает некоего вельможу высокого ранга лошадьми, собаками и всем прочим. Опираясь на покровительство этого лорда, он ведет себя крайне дерзко и делает в своей провинции все, что хочет, не боясь наказания; он становится убийцей, лжесвидетельствует, поджигает дома своих соседей и ему не нужно искать убежища. В конце концов принц вынужден наказать его сам.

(63.) «Рагу, ликеры, антре, гарниры» — это слова, которые должны быть для нас чуждыми и непонятными; такие слова не следует употреблять в мирное время, поскольку они лишь поощряют роскошь и чревоугодие; но как получается, что их постоянно упоминают во время войны, среди общественных бедствий, перед лицом врага, в самую ночь перед битвой или во время осады? Где мы находим упоминание о столе Сципиона или Мария? Читаем ли мы где-нибудь, что Мильтиад, Эпаминонд и Агесилай были любителями хорошо поесть? Я бы хотел, чтобы ни одного генерала не хвалили за добротность, изысканность и роскошь его стола, пока не будет сказано все, что можно сказать о нем, и люди не распространятся обо всех деталях какой-нибудь победы или взятия города. Я был бы даже рад видеть генерала, желающего избежать подобных похвал.

(64.) Гермипп делает себя рабом того, что он называет «своими маленькими ухищрениями»; все привычки, обычаи, мода, сама пристойность должны быть принесены им в жертву; он ищет их повсюду, отбрасывает меньшее ради большего и не пренебрегает ни одним, которое осуществимо; он изучает их, и нет дня, чтобы он не открыл новое. Другие люди могут обедать и ужинать, но он возражает против самих этих названий, ест, когда чувствует голод, и только то, что любит больше всего. Он должен видеть, как застилают его постель, но никто не настолько искусен или удачлив, чтобы застелить ее так, как ему нравится спать. Он редко покидает свой дом; он пристрастился к своей комнате, где он не бездельничает и не занят, где он не работает, а возится в одежде человека, принявшего лекарство. Другие люди вынуждены ждать, когда освободится слесарь или столяр, всякий раз, когда они им нужны; но у него все под рукой: напильник, если нужно что-то подпилить; пила, если нужно что-то отрезать, и клещи, чтобы вытащить. Вы не можете назвать ни одного инструмента, которого у него нет, и он воображает, что они намного лучше и удобнее тех, что используют рабочие; у него есть новые и неизвестные инструменты, без названия, его собственного изобретения, назначение которых он почти забыл. Не существует человека, которого можно было бы сравнить с ним в выполнении за короткое время и без особого труда какой-то совершенно бесполезной работы. Ему приходилось делать десять шагов, чтобы дойти от кровати до уборной; теперь он так устроил свою комнату, что сократил эти десять до девяти, так что он экономит немало шагов в течение всей своей жизни! Другие люди поворачивают ключ, толкают и тянут, прежде чем дверь откроется, но это очень утомительно и излишне, поэтому он обходится без этого. Но он не собирается раскрывать, каким образом. На самом деле он разбирается в пружинах и механизмах, прежде всего в таких механизмах, без которых мир вполне может обойтись. Дневной свет не проникает в квартиру Гермиппа через окно, а совсем другим путем; он также открыл секрет, как подниматься и спускаться по дому иначе, чем по лестнице, и теперь изучает, как входить и выходить удобнее, чем через дверь.

(65.) Врачей атакуют уже давно, и все же каждый консультируется с ними; ни насмешки сцены, ни сатира не уменьшают их гонораров; они дают приданое своим дочерям, их сыновья становятся магистратами и епископами; и все это оплачивается теми самыми людьми, которые над ними смеются. Люди, которые здоровы, рано или поздно заболевают, и тогда им нужен человек, чье ремесло — уверять их, что они не умрут. Пока люди подвержены смерти и желают жить, над врачом будут смеяться, но ему будут хорошо платить.

(66.) Хороший врач — это человек, который применяет специфические средства или, если у него их нет, позволяет тем лицам, у которых они есть, вылечить своего пациента.

(67.) Шарлатаны безрассудны, а потому редко бывают успешны; отсюда в моде медицина и врачи; последние позволяют вам умереть, первые — убивают вас.

(68.) Карро Карри прибывает во Францию с рецептом, который, по его словам, излечивает за короткое время и который иногда является медленным ядом; он находился в руках его семьи много лет, но он его усовершенствовал. Это специфическое средство от колик, однако он излечивает квартальную лихорадку, плеврит, водянку, апоплексию и эпилепсию. Напрягите немного память и назовите первую болезнь, которая придет вам в голову, скажем, кровотечение; он может его вылечить. Правда, он никого не воскрешает из мертвых и не возвращает людей к жизни, но он, конечно, поддерживает их до тех пор, пока они не станут дряхлыми, ибо лишь по чистой случайности его отец и дед, которые знали этот секрет, оба умерли очень молодыми. Врачи получают за свои визиты гонорары, которые им дают, а некоторые даже довольствуются благодарностью; но Карро Карри настолько уверен в своем средстве и его действии, что не колеблется брать гонорар заранее и ожидает получить его до того, как что-либо дал. Если болезнь неизлечима, тем лучше; она будет больше заслуживать его внимания и его средства. Начните с того, что вложите в его руки тысячи франков, передайте ему несколько облигаций, и тогда вам больше не нужно беспокоиться о своем излечении, чем он сам. Мир полон людей с именами, оканчивающимися на «о» и «и», весьма почтенными именами, которые все являются соперниками этого человека и навязывают себя пациентам и болезни. Фагон, вы признаете, что ни ваши врачи, ни врачи всех факультетов мира не всегда излечивают или уверены в своем излечении; но те, кто унаследовал свою эмпирическую медицину от предков и чей опыт пришел к ним таким же образом, всегда обещают и даже клянутся излечить своих пациентов. Как сладостно для людей не терять надежду, даже будучи пораженными смертельной болезнью, и все еще думать, что они довольно здоровы, когда уже умирают! Смерть тогда является приятным сюрпризом и приходит, не вселяя ужаса заранее; так что человек чувствует ее, прежде чем подумал о том, чтобы подготовиться к ней и смириться с ней. О Эскулап Фагон! Установите по всему миру царство перуанской коры и рвотных средств; доведите до совершенства науку о тех растениях, которые даны человеку для продления жизни; наблюдайте в своей практике с большей точностью и рассудительностью, чем когда-либо прежде, влияние климата и погоды, различные симптомы и естественную предрасположенность ваших пациентов; лечите их единственным способом, который им подходит и с помощью которого они могут быть излечены; искореняйте самые неясные и застарелые болезни из человеческого тела, у которого нет для вас секретов; но не пытайтесь лечить болезни ума, ибо они никогда не могут быть излечены, и поэтому оставьте Коринне, Лесбии, Канидии, Тримальциону и Карпу ту страсть, или, скорее, манию, которую они питают к шарлатанам.

(69.) Астрологи и гадалки, которые практикуют хиромантию и составляют гороскопы, угадывают прошлое по движению решета и показывают немеркнущую истину в зеркале или в чаше с водой, публично терпимы; такие люди, действительно, не без пользы; они предсказывают мужчинам, что те сделают состояние, девушкам — что они выйдут замуж за своих возлюбленных, утешают тех детей, чьи отцы слишком долго умирают, и успокаивают беспокойство молодых женщин, вышедших замуж за стариков; одним словом, они обманывают, но не за очень высокую плату, тех, кто желает быть обманутым.

(70.) Что думать о магии и колдовстве? Их теория очень неясна; их принципы расплывчаты, неопределенны и призрачны, но были представлены некоторые факты, которые озадачивают и подтверждены серьезными людьми, присутствовавшими при их совершении или узнавшими о них от других людей, столь же надежных, как и они сами. Признавать или отрицать все эти факты кажется одинаково абсурдным, и я осмелюсь сказать, что в этом и в других необычайных вещах, которые отклоняются от законов природы, необходимо придерживаться золотой середины между простой доверчивостью и упорным отрицанием.

(71.) Дети едва ли могут знать слишком много языков, и мне кажется, что следует использовать все средства, чтобы облегчить их изучение; нет такого положения в жизни, в котором они не были бы полезны, ибо они расчищают путь для приобретения прочных знаний, а также для легких и приятных навыков. Если это несколько трудное обучение откладывается до того более зрелого возраста, который называется юностью, у людей уже нет ни силы духа, ни воли продолжать его, а если они и делают это, то находят невозможным проявить упорство; ибо, изучая эти языки, они тратят то самое время, которое должно быть посвящено их использованию, и ограничиваются овладением словами, когда хотят идти дальше и требуют фактов; и таким образом они теряют первые и самые ценные годы своей жизни. Такой грандиозный фундамент никогда не может быть правильно заложен, если это не происходит тогда, когда душа естественно воспринимает все, глубоко запечатлевает это и когда память свежа, быстра и устойчива; когда ум и сердце еще свободны от страстей, забот и желаний, и когда те, кто имеет право распоряжаться нами, побуждают нас трудиться в течение значительного времени. Я убежден, что малое число истинных ученых и большое число поверхностных объясняется пренебрежением этим правилом.

(72.) Изучение оригинальных текстов невозможно достаточно рекомендовать; это самый короткий, самый безопасный и самый приятный путь для всех видов обучения. Берите вещи с самого начала, идите к главному источнику, перечитывайте текст неоднократно, учите его наизусть, цитируйте его по случаю; прежде всего, приложите усилия, чтобы проникнуть в смысл его в полной мере и во всех его обстоятельствах, примирите различные мнения автора, установите его принципы и сделайте свои собственные выводы. Ранние комментаторы находились в том самом положении, в котором я хотел бы видеть вас; никогда не заимствуйте их объяснения и не принимайте их идеи, если ваши собственные не подводят вас, ибо их интерпретация — не ваша и может легко выскользнуть из вашей памяти; напротив, ваши наблюдения возникли в вашем собственном уме, останутся с вами и легче будут приходить на ум в ваших беседах, консультациях и дискуссиях. Вы будете рады заметить, что при чтении не возникнет непреодолимых трудностей, за исключением тех, которые поставили в тупик самих комментаторов и схоластов, которые, кроме того, имеют в своем распоряжении такой богатый и обильный запас тщетных и бесполезных знаний, когда отрывки достаточно ясны и не представляют трудностей ни для них самих, ни для других. Эта система изучения оригинальных текстов убедит вас в том, что лень людей поощряла педантов увеличивать объем библиотек, а не их ценность, и подавлять текст под тяжестью комментариев; делая это, они навредили себе и действовали вопреки своим собственным интересам, поскольку те же самые комментарии вызвали увеличение чтения, исследований и того вида труда, который они намеревались сделать бесполезным.

(73.) Что управляет людьми в их образе жизни и в их диете? Здоровье и трезвость? Вот в чем вопрос. Целые народы сначала едят фрукты, а потом мясо, в то время как другие делают совершенно наоборот, а некоторые начинают свою трапезу с одного вида фруктов и заканчивают другим. Происходит ли это от разума или обычая? Ради здоровья ли люди носят одежду, застегнутую до подбородка, и надевают брыжи и галстуки после того, как столько веков ходили с открытой грудью? Ради ли приличия, особенно в то время, когда они нашли способ казаться раздетыми, хотя они одеты? С другой стороны, являются ли женщины, которые обнажают грудь и плечи, менее деликатными по своей конституции, чем мужчины, или менее склонными к приличию? Это странный вид скромности, который побуждает их прятать ноги и почти ступни, и в то же время позволяет им обнажать руки до локтя. Как люди раньше думали, что они должны атаковать или защищаться во время войны, и кто научил их использованию наступательного и оборонительного оружия? Что заставляет их сегодня отложить это в сторону, надеть сапоги, чтобы пойти на бал, и поддерживать саперов в траншеях, подвергаясь всему огню контрэскарпа, не имея никакого оружия и будучи одетыми только в дублет? Были ли наши предки мудрыми или бессмысленными, не считая такую практику полезной для своего короля или своей страны? И кто наши герои, прославленные в истории? Дюгеклен, Клиссон, Фуа, Бусико, которые все носили шлемы и застегивали нагрудники?

Кто может объяснить введение одних слов и запрет других?

«Ains» потеряно; гласная, начинающая его, которую так легко можно было отсечь, не смогла его спасти; оно уступило место другому односложному слову, которое в лучшем случае является лишь его анаграммой. «Certes» прекрасно в своей старости и еще имеет силу, хотя и угасает; его следует использовать в поэзии, и наш язык в некотором долгу перед теми авторами, которые используют его в прозе и защищают в своих произведениях. «Maint» — это слово, от которого никогда не следовало отказываться, и из-за его приспособляемости к любому стилю, и ради его французского происхождения. «Moult», хотя и происходит от латыни, обладало в свое время тем же достоинством, и я не вижу, почему «beaucoup» следует предпочитать ему. «Car» претерпело некоторые гонения, и если бы его не защитили некоторые культурные люди, оно было бы позорно изгнано из языка, которому служило так долго; и это без знания того, какое слово поставить на его место. Когда «cil» было в моде, это было одно из самых красивых слов французского языка; и это печальная вещь для поэтов, что оно стало устаревшим. «Douloureux» — это, конечно, производное от «douleur», как и «chaleureux» или «chaloureux» от «chaleur»: однако «chaloureux» выходит из употребления, хотя оно обогащало наш язык и использовалось совершенно правильно, когда «chaud» не было правильным выражением. «Valeur» также должно было дать нам «valeureux»; «haine» — «haineux»; «peine» — «peineux»; «fruit» — «fructueux»; «pitié» — «piteux»; «joie» — «jovial»; «foi» — «féal»; «cour» — «courtois»; «gîte» — «gisant»; «haleine» — «halené»; «vanterie» — «vantard»; «mensonge» — «mensonger»; «coutume» — «coutumier»; так же как «part» должно было породить «partial»; «point» — «pointu» и «pointilleux»; «ton» — «tonnant»; «son» — «sonore»; «frein» — «effréné»; «front» — «effronté»; «ris» — «ridicule»; «loi» — «légal»; «cœur» — «cordial»; «bien» — «benin»; и «mal» — «malicieux». «Heur» было допустимо, когда «bonheur» не подходило; из первого возникло «heureux», которое так по-французски звучит и все же больше не существует; если некоторые поэты использовали его, то скорее ради размера, чем по выбору. «Issue» процветает и происходит от «issir», которого больше не существует. «Fin» используется, но не «finer», которое от него происходит, в то время как «cesse» и «cesser» все еще процветают. «Verd» больше не дает «verdoyer», ни «fête» — «fétoyer»; ни «larme» — «larmoyer»; ни «deuil» — «se douloir» и «se condouloir»; ни «joie» — «sʼéjouir»; хотя оно все еще образует «se réjouir» и «se conjouir», в то время как «orgueil» дает «sʼenorgueillir». Раньше использовалось «gent», как в «le corps gent»; это легкое слово не только вышло из употребления, но и повлекло за собой «gentil» в его гибели. Мы используем «diffamé», которое происходит от «fame», вышедшего из моды, а «curieux» происходит от «cure», ныне устаревшего. Было гораздо лучше говорить «si que» вместо «de sorte que» или «de manière que», «de moi» вместо «pour moi» или «quant à moi»; «je sais que cʼest quʼun mal» вместо «je sais ce que cʼest quʼun mal», рассматриваете ли вы латинскую аналогию или пользу, которую мы часто извлекаем из использования слова меньше во фразе. Обычай предпочел «par conséquent» вместо «par conséquence», и «en conséquence» вместо «en conséquent»; «façons de faire» вместо «manières de faire», и «manières dʼagir» вместо «façons dʼagir»...; в глаголах «travailler» вместо «ouvrer»; «être accoutumé» вместо «souloir»; «convenir» вместо «duire»; «faire du bruit» вместо «bruire»; «injurier» вместо «vilainer»; «piquer» вместо «poindre»; и «faire ressouvenir» вместо «ramentevoir»...; и в существительных «pensées» вместо «pensers», которое является таким красивым словом и так подходит для поэзии; «grandes actions» вместо «prouesses»; «louanges» вместо «los»; «méchanceté» вместо «mauvaistié»; «porte» вместо «huis»; «navire» вместо «nef»; «armée» вместо «ost»; «monastère» вместо «monstier»; и «prairies» вместо «prées»...; все слова, одинаково прекрасные, которые могли бы использоваться вместе и сделать язык более богатым. Добавляя, подавляя, изменяя или перемещая некоторые буквы, обычай сформировал «frelater» из «fralater»; «prouver» из «preuver»; «profit» из «proufit»; «froment» из «froument»; «profil» из «pourfil»; «provision» из «pourveoir»; «promener» из «pourmener», и «promenade» из «pourmenade». Этот же обычай по случаю делает прилагательные «habile», «utile», «facile», «docile», «mobile» и «fertile» разных родов, не меняя ничего в их написании; в то время как, напротив, мужской род «vil» и «subtil» меняется в женском роде и становится «vile» и «subtile». Он изменил старые окончания, и из «scel» сделал «sceau»; из «mantel» — «manteau»; из «capel» — «chapeau»; из «coutel» — «couteau»; из «hamel» — «hameau»; из «damoisel» — «damoiseau»; из «jouvencel» — «jouvenceau»; и все же все эти различия и изменения не принесли заметной пользы французскому языку. Является ли, следовательно, прогрессом для языка управляться обычаем, и не было бы лучше стряхнуть иго такой деспотической власти? Или мы должны в живом языке прислушиваться только к разуму, который предотвращает использование слов, имеющих двойное значение, прослеживает эти слова до их корней и обнаруживает, какое отношение они имеют к тем языкам, из которых они произошли, если этот самый разум велит нам следовать обычаю?

Писали ли наши предки лучше, чем мы, или мы превосходим их в выборе слов, стиле и выражении, ясности и краткости — вопрос, часто обсуждаемый, но до сих пор не решенный. Но этот вопрос не исчерпан, если люди будут сравнивать, как они иногда делают, скучного писателя прошлого века с самыми знаменитыми авторами нынешнего века, или стихи Лорана, которому платят за то, чтобы он больше не писал, со стихами Маро и Депорта. Чтобы судить здраво в этом случае, мы должны сравнивать одну эпоху с другой, и одно первоклассное литературное произведение с другим, как, например, лучшие рондо Бенсерада и Вуатюра с двумя следующими, которые традиция донесла до нас, но не передав нам имен авторов или времени, когда они были написаны: —

In timely sort Ogier came into Fraunce,

Of Paynim misbegot to rid the lond;

Needs not that I should tell his puissaunce,

Sit never foeman durst his glaunce withstond.

Thoʼ when he hath set all in happy chaunce,

Forth on a perlous jorney bent, he fond

In Paradise the well of youthʼs joyaunce,

Wherewith he thought to stay timeʼs threatening bond

In timely sort.

Thoʼ by this well his body, weak with years,

Upon a sodain changéd quight appears

To youthful wight, fresh, limber eke, and straight.

Great pitye ʼtis such lesinges tell no truth!

Virgins I wot of that bene past their youth,

To whom this bath had come, ere yet too late,

In timely sort.

——

Of this prow knight full many clerks have penned

That never daunger could his corage scare:

Whom natheless the foul fiend, which unaware

He ʼspoused in womanʼs shape, did foully shend.

So piteous case left his stout heart at end

Without one taint of fear or sordid care:

Whereof great praise throughout the world he bare—

If aught of credence we to tales may lend

Of this prow knight.

Eftsoones it chaunced the daughter of the king

Earned for his love, and made free offering

To Richard, of herself for second wife.

Then, if to keep a woman or a fiend

Be better, and which stirs more hellish strife,

He that would weet may question which was weened

Of this prow knight.

XV. О КАФЕДРЕ.

(1.) Проповедь в настоящее время стала простым зрелищем, в котором нет ни малейшего признака той евангельской серьезности, которая является самой ее душой; хороший внешний вид, хорошо модулированный голос, осторожные жесты, избранные выражения и пространные перечисления заменяют ее. Слушать внимательно, пока преподается Священное Писание, больше не принято; хождение в церковь — это развлечение среди бесчисленных других, и это диверсия, в которой существует соперничество, и многие делают ставки на различных конкурентов.

(2.) Светское красноречие переносится из суда, где Ле Метр, Пюсель и Фуркруа практиковали его раньше и где оно стало устаревшим, на кафедру, где оно неуместно.

Священнослужители оспаривают даже приз красноречия у алтаря и перед святыми таинствами; каждый человек в собрании считает себя судьей проповедника, порицает или аплодирует ему и не становится более обращенным проповедью, которую он одобряет, чем той, которую он осуждает. Оратор нравится одним, а не другим; но согласен со всеми в том, что, поскольку он не стремится сделать их лучше, они никогда не ломают себе голову над тем, чтобы стать таковыми.

Ученик должен быть послушным и делать то, что говорит ему мастер; он извлекает пользу из его наставлений и со временем сам становится мастером; но человек более строптив, ибо он критикует речи проповедника, так же как и труды философа, и таким образом не становится ни христианином, ни философом.

(3.) Ораторы и декламаторы будут привлекать большие собрания до тех пор, пока не вернется тот человек, который в стиле, основанном на Священном Писании, будет объяснять людям Слово Божие простым и доступным образом.

(4.) Цитаты из светских авторов, скучные аллюзии, пафос, антитеза и гиперболы больше не в моде, и портреты также перестанут быть в моде и уступят место простому изложению Евангелия, сопровождаемому другими средствами, которые производят обращение.

(5.) Наконец появился человек, которого я так нетерпеливо ждал, но которого не смел надеяться увидеть в этом веке. Придворные, из деликатности вкуса и чувства приличия, аплодировали ему; и, что почти невероятно, покинули королевскую часовню, чтобы смешаться с толпой и услышать Слово Божие, проповедуемое истинно апостольским человеком. Город не был того же мнения, что и двор, и в какой бы городской церкви он ни выступал, ни один из прихожан не приходил, и сами церковные старосты покидали свои скамьи; священнослужители, правда, держались его, но паства была рассеяна и уходила, чтобы увеличить собрания соседних ораторов. Это то, что я должен был предвидеть; и поэтому я не должен был утверждать, что такой человек, когда бы он ни появился, будет повсеместно сопровождаем и ему достаточно будет открыть рот, чтобы его слушали, ибо я знаю, как трудно искоренить силу привычки у человечества во всем. В течение последних тридцати лет слушали риторов, декламаторов и перечислителей; и люди бегают за проповедниками, которые изображают в грандиозном стиле или в миниатюре. Не так давно проповеди были полны острот и умных переходов, иногда даже настолько бойких и едких, что они могли бы сойти за эпиграммы: теперь, признаюсь, они несколько смягчены и могут сойти за мадригалы. Три вещи, рассуждают эти проповедники, всегда абсолютно необходимы, математически обязательны и достойны вашего полного внимания; одну вещь они доказывают в первой части своей речи, другую — во второй, а третью — в третьей; так что вы должны быть убеждены в одной истине, которая является их первым пунктом доктрины; в другой истине, которая является их вторым пунктом; и в третьей истине, которая является их третьим пунктом. Таким образом, первое размышление научит вас одному из фундаментальных принципов религии; второе — другому принципу, который не менее фундаментален; а последнее размышление — третьему и последнему принципу, самому важному из всех, но который, за неимением досуга, отложен до другого случая. Одним словом, чтобы резюмировать и сократить это деление и сформировать схему.... «Постойте», — восклицаете вы, — «требуют ли эти проповедники больше подготовки для речи длиной не более часа, которую они должны произнести? Чем больше эти господа стараются объяснить и сделать вещи ясными для меня, тем больше они путают мои мозги». — Я вполне могу вам поверить, и это самый естественный результат такой массы и путаницы идей, которые все сводятся к одному и тому же, но которыми они безжалостно обременяют память своей аудитории. Видя, как они упорно придерживаются этого обычая, люди почти подумали бы, что благодать обращения неотделима от таких длинных делений и подразделений. Но как возможно быть обращенным апостолами, которых мы едва можем слышать, сопровождать и держать в поле зрения? Я хотел бы попросить их снизойти и отдохнуть несколько раз посреди их стремительной карьеры и дать своей аудитории и себе короткую передышку. Но я могу избавить себя от хлопот обращаться к ним и тратить на них слова. Гомилии вышли из моды, и Василии и Златоусты не смогли бы их восстановить, ибо если бы они вернулись, люди искали бы убежища в других епархиях, чтобы не слышать ни их, ни их знакомых и поучительных бесед. Люди в целом любят красивые фразы и периоды, восхищаются тем, чего не понимают, воображают себя хорошо информированными и довольствуются тем, что решают между первым и вторым пунктом доктрины или между последней проповедью и предпоследней.

(6.) Не сто лет назад французская книга состояла из определенного количества страниц, написанных на латыни, с разбросанной здесь и там строкой или двумя на французском языке на каждой странице. Но такие отрывки, анекдоты и цитаты из латинских авторов не только наполняли книги; Овидий и Катулл в суде окончательно решали дела о браках и завещаниях и были так же полезны вдовам и сиротам, как Пандекты. Священные и светские авторы были неразлучны и, казалось, вместе проскальзывали на кафедру; святой Кирилл и Гораций, святой Киприан и Лукреций говорили по очереди; поэты были того же мнения, что и святой Августин и остальные Отцы Церкви. Латынь была языком, на котором говорили перед женщинами и церковными старостами в течение долгого времени, а иногда даже по-гречески; не было проповеди настолько жалкой, чтобы она обходилась без колоссального количества знаний. Но времена изменились, и обычаи меняются; текст все еще продолжает быть на латыни, но проповеди читаются на французском языке, и на чистейшем французском, в то время как Евангелие даже не цитируется. Немного знаний требуется в наши дни, чтобы проповедовать очень хорошо.

(7.) Схоластическое богословие наконец изгнано с кафедр всех больших городов королевства и ограничено только деревушками и деревнями для наставления и назидания пахарей и виноградарей.

(8.) Проповедник должен обладать некоторым интеллектом, чтобы очаровать людей своим цветистым стилем, своей бодрящей системой морали, повторением своих фигур речи, блестящими замечаниями и яркими описаниями; но, в конце концов, у него его не слишком много, ибо если бы он обладал некоторым количеством правильного качества, он пренебрег бы этими посторонними украшениями, недостойными Евангелия, и проповедовал бы естественно, убедительно и как христианин.

(9.) Оратор рисует некоторые грехи в таких заманчивых красках и описывает с такой деликатностью, когда они были совершены, представляет грешника обладающим таким остроумием, элегантностью и утонченностью, что, что касается меня, если я не чувствую склонности уподобляться его картинам, у меня, по крайней мере, есть повод обратиться к какому-нибудь учителю, который в более христианском стиле может заставить меня возненавидеть те пороки, о которых другой дал такое соблазнительное описание.

(10.) Хорошая проповедь — это ораторская речь, которая во всех своих правилах и свободная от всех своих недостатков точно управляется теми же принципами, что и любое другое произведение человеческого красноречия, и украшена всякого рода риторическими украшениями. Ни отрывок, ни мысль не теряются для знатоков; они легко следуют за оратором во всех отступлениях, в которых он решает блуждать, так же как и в его возвышенных полетах; он загадка только для простых людей.

(11.) Какую рассудительную и восхитительную проповедь я только что слышал! Как прекрасно были выдвинуты самые существенные пункты религии, а также самые сильные мотивы для обращения! Какое грандиозное впечатление она должна была произвести на умы и души аудитории! Они убеждены; они тронуты и так глубоко задеты, что признаются от всей души, что проповедь, которую они только что слышали от Теодора, превосходит даже ту, которую они слышали раньше.

(11.) Снисходительная и расслабленная мораль производит не больше эффекта, чем священнослужитель, который ее проповедует; ибо человек мира не возбуждается и не пробуждается ею и не так враждебен к жесткой доктрине, как думают некоторые люди, но, напротив, любит слышать ее от того лица, чья обязанность — проповедовать ее. Таким образом, в церкви, по-видимому, существуют два класса людей, совершенно отличных друг от друга; одни провозглашают истину во всей ее полноте, без уважения к лицам, без маскировки; другие слушают эту истину с удовольствием, удовлетворением, восхищением и аплодисментами, но не действуют ни лучше, ни хуже от этого.

(13.) Можно сказать, и справедливо, что героические добродетели некоторых великих людей были причиной порчи красноречия или, по крайней мере, ослабили стиль большинства проповедников. Вместо того чтобы присоединиться к народу в вознесении благодарности Небесам за необычайные дары, которыми Оно наделило этих великих людей, эти самые проповедники записали себя в авторы и поэты и стали панегиристами; они даже произносили более экстравагантные похвалы, чем те, что встречаются в посвящениях, стихах или прологах; они превратили Слово Божие в целую основу похвал, которые, хотя и заслуженны, неуместны, дарованы из эгоистических побуждений, не требуются и плохо подходят их призванию. Действительно, удачно, если, прославляя своих героев в святилище, они хотя бы упоминают имя того Бога или той религии, которую они должны проповедовать. Некоторые хотели проповедовать Евангелие, которое для всех людей, только одному человеку, и были так смущены, когда по случайности этот человек отсутствовал, что были не в состоянии произнести христианскую речь перед собранием христианских людей, потому что она не была подготовлена для них, так что другие ораторы были вынуждены занять их места, у которых было достаточно досуга только для того, чтобы восхвалить Бога в экспромтной проповеди.

(14.) Теодул был менее успешен, чем некоторые из его слушателей думали, что он будет; его речь удовлетворила их, как и он сам; но он понравился бы им гораздо больше, если бы вместо того, чтобы услаждать их уши и их умы, он польстил их чувству ревности.

(15.) Проповедники и солдаты похожи в этом; их призвание представляет больше риска, чем любое другое, но продвижение по службе также более быстрое.

(16.) Если вы определенного ранга и не имеете другого таланта, кроме проповедования скучных проповедей, проповедуйте, как бы скучны вы ни были, ибо вы не получите продвижения, если вы совершенно неизвестны. Теодот был хорошо вознагражден за свою жалкую фразеологию и свою утомительную монотонность.

(17.) Некоторые люди были предпочтены к епископствам за свою проповедь, чьи таланты сейчас не обеспечили бы им даже простого пребенда.

(18.) Есть некий панегирист, чье имя всегда кажется отягощенным грудой титулов и качеств, большое количество которых всегда упоминается на обширных афишах, распространяемых из дома в дом, или напечатанных буквами огромного размера на афишах, расклеенных на улицах, которые нельзя игнорировать, как и открытый рынок. После такого прекрасного зрелища, если вы услышите, как этот человек проповедует, и послушаете некоторое время то, что он говорит, вы обнаружите, что при перечислении всех его качеств было опущено только одно, а именно — быть жалким проповедником.

(19.) Праздность женщин и привычка мужчин посещать места, куда они приходят, создают определенную репутацию некоторым скучным ораторам и на некоторое время поддерживают угасающий авторитет других.

(20.) Являются ли величие и власть единственными качествами, которые дают человеку право быть восхваляемым на его похоронах перед святым алтарем и с кафедры, места истины? Нет ли другого величия, кроме того, что проистекает из официального положения или рождения? Почему бы не сделать обычаем публично воздавать хвалу человеку, который при жизни был выдающимся своей добротой сердца, любовью к справедливости, мягкостью, верностью и благочестием? То, что называется «похоронной проповедью», в наши дни лишь холодно принимается большей частью аудитории, если она сильно отличается от христианской речи или, скорее, если она не очень близка к светскому панегирику.

(21.) Оратор проповедует, чтобы получить епископство, апостол — чтобы спасти души; последний заслуживает того, к чему стремится другой.

(22.) Мы видим, как некоторые из наших священнослужителей возвращаются из сельской местности, где они не задержались надолго, гордясь тем, что обратили в веру тех, кто уже был обращен за них, как и тех лиц, которых они не смогли обратить, сравнивают себя со святым Викентием де Полем и святым Франциском Ксаверием и воображают себя апостолами. За такие обременительные труды и такой удачный результат их миссии они сочли бы себя едва вознагражденными тем, что им дали аббатство.

(23.) Человек внезапно вскакивает и без всяких предварительных мыслей берет перо, чернила и бумагу и решает про себя написать книгу, но без всякого другого таланта к письму, кроме нужды, которую он испытывает в пятидесяти пистолях. Тщетно я говорю ему: «Диоскор, возьми пилу или иди к токарному станку, сделай спицу для колеса, и ты обязательно заработаешь на жизнь». «Но я никогда не был в учениках у этих ремесел». «Почему тогда копируй, переписывай, стань корректором, но не пиши». И все же Диоскор будет писать и напечатает это тоже. И поскольку он не должен посылать бумагу в печать, когда на ней ничего не написано, он принимается строчить все, что ему угодно, и любит писать такие вещи, как: «Что Сена течет через город Париж; что в неделе семь дней; или что грозится дождь», и поскольку в таких фразах нет ничего против религии или правительства, и поскольку они навредят публике лишь тем, что испортят их вкус и приучат к скучным и безвкусным вещам, он получает разрешение напечатать свою книгу; и к стыду века и как умерщвление для хороших авторов, появляется ее второе издание. Точно так же другой мудрец решает про себя, что он будет проповедовать, и он проповедует; он без всякого таланта или не имеет ни малейшего призвания к этому, но он хочет хороший приход.

БОССЮЭ

(24.) Светский и профанный священнослужитель лишь декламирует, когда проповедует.

Напротив, есть некоторые святые люди, чей характер несет в себе убеждение; они появляются на кафедре, и каждый, кто приходит послушать их, уже тронут и, так сказать, увлечен одним их присутствием; проповедь впоследствии завершает их обращение.

(25.) Епископ Мо (Боссюэ) и отец Бурдалу напоминают мне Демосфена и Цицерона. Поскольку оба они являются абсолютными мастерами кафедрального красноречия, их постигла судьба других великих моделей; один из них породил много жалких придирок, а другой — много жалких подражателей.

(26.) Красноречие кафедры, в отношении того, что является чисто человеческим и зависит от гения оратора, нелегко заметно, известно лишь немногим и достигается с трудом. Должно быть очень трудно одновременно нравиться и убеждать; ибо человек обязан придерживаться проторенных путей, говорить то, что было сказано, и то, что предвидится, что он скажет. Предметы, которые он должен рассматривать, грандиозны, но изношены и банальны; принципы неизменны, но каждый из его аудитории воспринимает выводы с первого взгляда. Некоторые из предметов возвышенны; но кто может рассуждать о возвышенном? Есть тайны, которые нужно объяснить, но они лучше объясняются на лекции в колледже, чем в харанге. Мораль кафедры, хотя она охватывает материю, столь же обширную и разнообразную, как нравы и мораль людей, вращается вокруг одной и той же оси, демонстрирует те же образы и ограничена гораздо более узкими пределами, чем сатира; после обычных инвектив против чести, богатства и удовольствий оратору не остается ничего другого, как закончить свою речь и отпустить аудиторию. Иногда могут быть слезы, и люди могут быть тронуты; но пусть будут рассмотрены призвание и талант проповедника, и, возможно, будет обнаружено, что предмет поддается проповеди или что это главным образом чувство личного интереса, которое производит это волнение; и что это не столько истинное красноречие, сколько сильные легкие миссионера, которые сотрясают нас и производят внутри нас эти эмоции. Короче говоря, проповедник не обеспечен, как адвокат, всегда свежими фактами, различными сделками и неслыханными приключениями; его дело не в том, чтобы начинать сомнительные вопросы и улучшать вероятные догадки — все предметы, которые возвышают талант, придают ему силу и широту и вместо того, чтобы ограничивать красноречие, только фиксируют и направляют его. Проповедник, напротив, должен черпать свою речь из источника, известного всем и используемого каждым; если он отклоняется от этих общих мест, он перестает быть популярным, становится абстрактным и декламатором и больше не проповедует Евангелие. Все, что ему нужно, — это благородная простота, которую трудно достичь, редко можно найти и которая выше досягаемости обычных людей; их талант, воображение, знания и память, вместо того чтобы помогать им, часто мешают им приобрести ее.

Профессия адвоката трудоемка, утомительна и требует огромного количества знаний, а также большой готовности к изобретательности. Адвокат не обеспечен, как проповедник, определенным количеством речей, составленных на досуге, выученных наизусть, произнесенных с авторитетом, без всякого страха противоречия, и которые с небольшими изменениями могут послужить не один раз; его выступления серьезны и произносятся перед судьями, которые могут заставить его замолчать, и против противников, которые прерывают его; его ответы должны быть острыми и по существу; и в один и тот же день он должен защищать в нескольких судах дела, совершенно непохожие. Его дом не дает ему ни крова, ни отдыха, ни защищает его от клиентов; он открыт для всех приходящих, которые толпятся вокруг него со своими трудными или сомнительными делами; его не укладывают в постель, пот не вытирают с его лица, и ему не предлагают прохладительные напитки; люди всех качеств и полов не толпятся в его комнатах, чтобы поздравить его с красотой и элегантностью его стиля или напомнить ему о каком-то отрывке, где он рисковал остановиться, или о каких-то сомнениях, которые он чувствовал из-за того, что говорил с меньшим жаром, чем обычно; весь отдых, который имеет адвокат после долгой речи, — это немедленно приступить к работе над еще более длинными письменами; он только меняет свои труды и усталости; я могу осмелиться сказать, что он в своей профессии то же, что первые апостолы были в своей.

Таким образом, различив красноречие суда от профессии адвоката и красноречие кафедры от призвания проповедника, станет ясно, я полагаю, что легче проповедовать, чем защищать, но труднее проповедовать хорошо, чем защищать хорошо.

(27.) Какое огромное преимущество имеет речь над письменным произведением. Люди поддаются влиянию голоса и жеста, и всего, что способствует усилению исполнения. Любая небольшая предрасположенность в пользу оратора вызывает их восхищение, и тогда они делают все возможное, чтобы понять его; они хвалят его исполнение, прежде чем он начал, но вскоре засыпают, дремлют все время, пока он проповедует, и просыпаются только для того, чтобы аплодировать ему. У автора нет таких страстных поклонников; его произведения читаются на досуге в деревне или в уединении кабинета; не проводятся публичные собрания, чтобы аплодировать ему, и люди не интригуют, чтобы принести в жертву всех его соперников и возвести его в прелаты. Каким бы превосходным ни был его труд, его читают с намерением найти его лишь посредственным; его просматривают, обсуждают и сравнивают с другими работами; книга не состоит из мимолетных звуков, потерянных в воздухе и забытых; то, что напечатано, остается; иногда ее ждут месяц или два, прежде чем она будет опубликована, и люди нетерпеливы, чтобы проклясть ее, в то время как величайшим удовольствием, которое многие найдут в ней, будут их собственные критические замечания; их раздражает встречать на каждой странице отрывки, которые должны нравиться; часто они даже боятся быть развлеченными ею, и они выбрасывают книгу только потому, что она хороша. Не каждый претендует на то, чтобы быть проповедником; элокуция, фигуры речи, дар памяти, мантия или призвание проповедника — это вещи, на которые люди не всегда решаются или любят брать на себя, в то время как каждый воображает, что он думает хорошо и пишет еще лучше, чем думает, что делает его менее снисходительным к человеку, который думает и пишет так же хорошо, как он сам; одним словом, проповедник проповедей скорее получит епископство, чем самый рассудительный писатель — небольшой приход, и в то время как новые милости все еще осыпаются на первого, более достойный автор может считать себя очень удачливым, если он получит некоторые из остатков проповедника.

(28.) Если случается, что нечестивцы ненавидят и преследуют вас, добрые люди советуют вам смириться перед Богом и остерегаться гордыни, которую вы можете ощутить от того, что не угодили людям подобного склада; так и тогда, когда некие люди, восхищающиеся всем посредственным, порицают написанное вами сочинение или произнесенную вами публичную речь — будь то в суде, с кафедры или где-либо еще, — смиритесь, ибо из всех искушений гордыни не может быть более великого и обольстительного.

(29.) Проповедник, как мне кажется, должен выбирать для каждой своей проповеди некую главную истину, дабы устрашить или наставить, всесторонне ее рассмотреть и проанализировать, избегая при этом всех тех утонченных умозаключений, столь избитых, банальных и непохожих друг на друга; я бы не хотел, чтобы он исходил из заведомо ложного предположения, будто знатные или модные люди понимают религию, которую исповедуют, так же хорошо, как и ее обязанности, и потому боится делать замечания людям их круга и тонкого ума. Пусть он употребит время, которое другие тратят на сочинение вычурных, формальных речей, на то, чтобы настолько овладеть своим предметом, чтобы его стиль и выражения были самобытными и естественными; пусть он, после необходимых приготовлений, отдастся во власть собственного гения и тех чувств, которые внушит ему великий предмет; и тогда он сможет обойтись без чрезмерных усилий памяти, которые губят всякую грацию жестов и заставляют его выглядеть так, будто он выучил что-то наизусть на спор, а не рассуждает о деле великой важности; пусть он, напротив, воспламененный благородным энтузиазмом, убеждает умы, тревожит души и наполняет сердца слушателей иным страхом, нежели страх увидеть, как он запнется посреди проповеди.

(30.) Человек, который еще не достиг такого совершенства, чтобы забывать о себе при изложении Священного Писания, не должен падать духом из-за предписанных суровых правил, которые могут лишить его возможности проявить свой ум и достичь почестей, к которым он стремится. Какой талант может быть полезнее и возвышеннее, чем проповедь подобно апостолу; и кто более достоин епископства? Был ли Фенелон недостоин этого сана, и мог ли он избежать выбора своего государя, если бы не другой выбор?

XVI. О ВОЛЬНОДУМЦАХ.

(1.) Знают ли вольнодумцы, что их называют сильными духом лишь иронически? Какое большее доказательство слабости ума могут они дать, чем свою неуверенность в самых принципах своего существования, жизни, чувств, познания и того, каков будет их конец? Что может быть более обескураживающим для человека, чем сомневаться, является ли его душа материальной, подобно камню или гаду, и подвержена ли она тлению, как самые низкие твари? И не доказывает ли гораздо большую силу ума и величие способность постичь идею Существа, превосходящего все другие существа, которым и для которого все было создано; Существа абсолютно совершенного и чистого, не имеющего ни начала, ни конца, образом которого является наша душа и частью которого, если можно так выразиться, она является, ибо она духовна и бессмертна?

(2.) Покорные и слабые восприимчивы к впечатлениям; первые получают добрые, ибо они убеждены и верны, тогда как вторые получают дурные, ибо они упрямы и развращены. Покорный ум принимает истинную религию, а слабый ум не принимает никакой или принимает ложную. Итак, вольнодумец либо вовсе не имеет религии, либо создает ее для себя; следовательно, сильный духом вольнодумец в действительности слабоумен.

(3.) Я называю мирскими, приземленными или грубыми тех людей, чьи сердца и умы всецело прикованы к этой земле, той малой части вселенной, в которой они помещены; кто не ценит и не любит ничего за ее пределами; чьи умы так же тесны, как тот узкий клочок земли, который они называют своим поместьем, чьи размеры измерены, акры сосчитаны, а границы хорошо известны. Я не удивлен, что люди, опирающиеся, так сказать, на атом, спотыкаются при малейших усилиях, которые они предпринимают для открытия истины; что, будучи столь близорукими, они не достигают взором небес и звезд, чтобы созерцать Самого Бога; что, будучи не в состоянии постичь превосходство духовного или достоинство души, они тем менее чувствительны к трудности ее удовлетворения; к тому, насколько весь мир ничтожен по сравнению с ней; насколько необходимо для нее всесовершенное Существо, коим является Бог; и как абсолютно она нуждается в религии, чтобы найти этого Бога и удостовериться в Его реальности. Я легко понимаю, что неверие или безразличие естественны для таких людей, что они используют Бога и религию лишь как политический инструмент, постольку, поскольку это может способствовать порядку и благопристойности в этом мире, который, по их мнению, единственный стоит того, чтобы о нем думать.

(4.) Некоторые люди окончательно портят свое суждение долгими путешествиями и таким образом теряют ту малую толику религии, что у них оставалась. Они ежедневно встречают новые формы поклонения, иные нравы и обычаи, различные обряды; они подобны тем людям, что бродят из лавки в лавку и никак не могут решить, что же им купить; разнообразие сбивает их с толку, и, поскольку каждая вещь нравится их воображению в той или иной степени, они не в силах прийти к решению и уходят, ничего не купив.

(5.) Есть люди, которые откладывают обращение к религии и благочестию до тех пор, пока все вокруг открыто не объявляют себя неверующими и вольнодумцами, ибо, когда это становится пошлым, они хотят выделиться из толпы. В столь серьезном и важном деле им нравится оригинальность; лишь в пустяковых вещах, не имеющих значения, они следуют моде и делают то, что делают другие; кто знает, может быть, они считают проявлением некоторой смелости и дерзости рискнуть тем, что может случиться с ними в ином мире. Более того, когда люди занимают определенное положение, обладают определенной свободой мысли и имеют определенные взгляды, им не следует и помышлять о том, чтобы верить в то, во что верят ученые мужи и простой народ.

(6.) Здоровый человек сомневается, существует ли Бог, а также сомневается, грешно ли иметь связь с женщиной, которая вольна отказать; но когда он заболевает или когда его любовница беременеет, она изгоняется, и он начинает верить в Бога.

(7.) Людям следует тщательно проверить себя, прежде чем открыто объявлять себя вольнодумцами, чтобы, согласно своим собственным принципам, они могли хотя бы умереть так, как жили; или, если они обнаружат, что недостаточно сильны духом, чтобы зайти так далеко, — решить жить так, как они хотели бы умереть.

(8.) Шутки умирающего неуместны; а если они касаются определенных тем, то они ужасны. Угождать выжившим шуткой ценой собственного вечного счастья — дело весьма жалкое.

Что бы человек ни думал о будущей жизни, умирание — дело весьма серьезное, и твердость в этот момент подобает больше, чем шутовство.

(9.) Во все времена находились люди, обладавшие известной долей ума и начитанностью, которые, рабски следуя за людьми высокого ранга, принимали их распущенные принципы и всю жизнь стонали под их игом, вопреки собственному знанию и совести. Некоторые люди живут только ради других людей и, кажется, считают, что созданы для этой цели; они стыдятся того, что их увидят за размышлениями о собственном спасении, и того, чтобы казаться внешне такими, каковы они, возможно, в глубине души, и так они губят себя из почтения или уступчивости. Неужели на этой земле есть люди столь высокого ранга и столь могущественные, чтобы заслужить, чтобы мы формировали свои убеждения и свою жизнь по их вкусу и прихоти; более того, чтобы мы заходили в своем подчинении так далеко, что при смерти покидали бы этот мир не самым безопасным для себя путем, а тем, который наиболее приятен им?

(10.) Люди, которые идут наперекор всему миру и действуют против общепринятых принципов, должны знать больше других, быть ясными в своих доводах и убедительными в своих аргументах.

(11.) Трезвомыслящий, хладнокровный, целомудренный и честный человек, который утверждает, что Бога нет, по крайней мере беспристрастен, но такого человека не найти.

(12.) Признаюсь, я бы очень хотел увидеть человека, действительно убежденного в том, что Бога нет; ибо тогда я бы по крайней мере услышал, на каких неопровержимых аргументах зиждется его неверие.

(13.) Невозможность, в которой я нахожусь, доказать, что Бога нет, является для меня убедительным аргументом в пользу Его существования.

(14.) Бог осуждает и наказывает тех, кто оскорбляет Его, и Он — единственный судья в Своем собственном деле, что шокировало бы все наши представления, если бы Он Сам не был Справедливостью и Истиной — то есть, если бы Он не был Богом.

(15.) Я чувствую, что Бог есть, и я не чувствую, что Его нет; этого для меня достаточно, и все остальные аргументы кажутся мне излишними; поэтому я заключаю, что Он существует, и этот вывод присущ моей природе. Я легко усвоил эти принципы в детстве и с тех пор сохранял их в зрелые годы слишком естественно, чтобы когда-либо заподозрить их в ложности. — Но есть люди, которые избавляются от этих принципов. — Я сомневаюсь, что такие существуют, но если они есть, это лишь доказывает, что в этом мире существуют чудовища.

(16.) Нет такого понятия, как атеист; великие люди, которых более или менее подозревают в склонности к этому, слишком ленивы, чтобы утомлять свой ум дискуссиями о том, есть Бог или нет; их праздность делает их беспечными и безразличными к такому важному вопросу, равно как и к природе их собственных душ и последствиям истинной религии; они не отрицают и не признают ничего из этого; они никогда не думают об этом.

(17.) Всего нашего здоровья, всей нашей силы и всего нашего интеллекта едва хватает, чтобы думать о человечестве или о наших самых мелких интересах; однако приличия и обычаи, по-видимому, требуют от нас думать о Боге лишь тогда, когда мы находимся в таком положении, что у нас едва остается достаточно разума, чтобы сказать, что мы не полностью его лишены.

(18.) Великий человек падает в обморок, как думали, но обнаруживается, что он мертв; другой великий человек постепенно угасает и ежедневно теряет что-то от самого себя, прежде чем испустить дух; такие уроки ужасны, но бесполезны. Эти обстоятельства, хотя столь примечательные и столь отличные друг от друга, не замечаются, никого не трогают и не привлекают больше внимания, чем падение листа или увядание цветка; люди хотят лишь того, чтобы их должности освободились после их смерти, или осведомляются, были ли они заполнены и кто их преемники.

(19.) Неужели среди людей так много доброты, верности и справедливости, что мы должны питать к ним безграничное доверие и не желать, по крайней мере, чтобы существовал Бог, к которому мы могли бы апеллировать от их несправедливости и который мог бы защитить нас от их преследований и предательств?

(20.) Если вольнодумцы ослеплены и смущены величием и возвышенностью религии, то они уже не вольнодумцы, а поверхностные гении и мелкие умы; если, напротив, их отталкивает ее смирение и простота, мы должны признать их настоящими вольнодумцами, куда более сильными духом, чем многие великие люди, просвещенные и высококультурные, которые, тем не менее, были твердыми верующими, такие как Львы, Василии, Иеронимы, Августины.

(21.) Некоторые люди, никогда не читавшие отцов или учителей Церкви, пугаются самих их имен и объявляют их сочинения скучными, сухими, благочестивыми, холодными и, возможно, педантичными. Но как удивились бы все эти люди, составившие столь неверное представление об Отцах, если бы обнаружили в их сочинениях лучший стиль, больше деликатности, лоска и ума, большую теплоту выражения и силу рассуждения, более острые черты и более естественное очарование, чем те, что встречаются в большинстве современных книг, читаемых знатоками, которые лишь умножают репутацию и тщеславие их авторов. Какое удовлетворение — любить религию и видеть, что люди великого таланта и глубоких познаний верят в нее, утверждают ее истинность и объясняют ее! И рассматриваете ли вы широту знаний, глубину и проницательность, принципы чистой философии, их применение и развитие, правильность сделанных выводов, благородство выражения, красоту морали и чувств — ни один светский автор не может сравниться со святым Августином, за исключением Платона и Цицерона.

(22.) Человек, рожденный лжецом, не может наслаждаться прямотой и простотой истины; он постоянно жаждет внешнего блеска и украшательства. Он не создавал истину, ибо она приходит с Небес уже готовой, так сказать, во всем своем совершенстве, а человек не любит ничего, кроме своих собственных произведений — Басни и Вымысла. Понаблюдайте за простым народом; они выдумают историю, добавят к ней и преувеличат ее по грубости или глупости; спросите даже самого честного человека, всегда ли он говорит правду, не обнаруживает ли он иногда, что из тщеславия или легкомыслия исказил ее; и не добавляет ли он часто для украшения рассказа какую-нибудь деталь, чтобы придать ему вид? Сегодня произошло происшествие, почти, так сказать, на наших глазах; сто человек видели его, и все рассказывают его столькими разными способами; и все же может прийти еще один человек, и если вы только выслушаете его, он расскажет его так, как еще никто не рассказывал. Как же тогда я могу верить фактам, которые столь стары и произошли несколько столетий назад? На какое доверие я могу рассчитывать у самых серьезных историков, и что станется с самой историей? Был ли Цезарь когда-либо убит посреди сената? И существовал ли когда-либо такой человек, как Цезарь? «Почему вы делаете такой вывод?» — скажете вы; «почему выражаете такие сомнения и задаете такие вопросы?» Вы смеетесь, вы не считаете мой вопрос достойным ответа, и я полагаю, что вы совершенно правы. Но предположим, что книга, которая дает нам отчет о Цезаре, не была светской историей, написанной людьми, которые являются лжецами, и не была обнаружена случайно среди неких рукописей, одни из которых истинны, а другие подозрительны; но что, напротив, она была вдохновлена и несла в себе все доказательства того, что она свята и божественна; что на протяжении почти двух тысяч лет она хранилась большим обществом людей, которые все это время не позволяли внести в нее ни малейшего изменения и считали частью своего вероучения сохранять ее во всей чистоте; что эти люди, по своим собственным принципам, были непреложно обязаны верить религиозно во все события, описанные в этом томе, всякий раз, когда упоминались Цезарь и его диктатура; признайтесь, Луцилий, стали бы вы тогда сомневаться, существовал ли когда-либо такой человек, как Цезарь?

(23.) Не всякая музыка подходит для прославления Бога и для того, чтобы звучать в святилище; не всякий метод философии пригоден для того, чтобы достойно рассуждать о Боге, Его силе, принципах Его действий и Его тайнах. Чем более абстрактна и идеальна эта философия, тем более тщетна и бесполезна она в объяснении этих вещей, которые требуют лишь здравого смысла, чтобы быть понятыми до определенной степени, и которые не могут быть объяснены дальше. Претендовать на то, чтобы дать отчет о самой сущности Бога, о Его совершенствах и, если осмелюсь сказать, о Его действиях, — это действительно значит идти дальше древних философов, дальше самих апостолов и первых учителей Евангелия, но это не значит рассуждать так же по существу, как они; ибо люди могут копать долго и глубоко, не обнаруживая источников истины. Если люди однажды отбросят такие слова, как благость, милосердие, справедливость и всемогущество, которые способны сформировать в их умах столь прекрасные и величественные идеи о божестве, пусть они после этого напрягают свое воображение как можно сильнее, они не найдут ничего, кроме сухих, бесплодных и бессмысленных выражений; они должны будут принять дикие и пустые мысли, противоречащие всем обычным представлениям, или, по крайней мере, тонкие и остроумные мысли, с помощью которых их религия будет ослабевать по мере того, как они будут совершенствоваться в познании этой новой метафизики.

(24.) Каких только крайностей не совершит человек из рвения к религии, в истинности которой он не вполне убежден и которую он так плохо практикует?

(25.) Ту самую религию, которую люди будут так ревностно и с таким жаром защищать против иноверцев, они сами же и развращают, присоединяя к ней свои собственные своеобразные идеи; они добавляют или убавляют из нее бесчисленные вещи, которые часто весьма существенны, в зависимости от того, как это лучше соответствует их удобству, и остаются стойко и твердо привязанными к той форме, которую они придали ей сами. Так что, хотя о нации обычно говорят, что она имеет лишь один образ поклонения и одну религию, на самом деле она имеет много религий, ибо почти каждый индивид имеет свою собственную.

(26.) Два рода людей процветают при дворах и правят там по очереди: вольнодумцы и лицемеры; первые — весело, открыто, без искусства и маскировки, вторые — хитро и посредством интриг. Последние в сто раз более влюблены в фортуну, чем первые, и чрезмерно ревнивы к ней; они желают управлять ею, быть ее единственными обладателями, делить ее между собой и исключать всех остальных. Саны, должности, посты, бенефиции, пенсии, почести — все принадлежит им и никому, кроме них; остальное человечество недостойно этих вещей, и они удивляются, как другие, не являющиеся их креатурами, могут быть столь наглы, чтобы ожидать их. Компания людей в масках входит в бальный зал; когда приходит их очередь, они танцуют, танцуют друг с другом, танцуют снова и продолжают танцевать, но только между собой и ни с кем другим, как бы достоин он ни был их внимания; люди начинают раздражаться и устают смотреть, как эти маски танцуют, потому что сами они не танцуют; некоторые из них ропщут, но самые мудрые принимают решение и уходят домой.

(27.) Есть два рода вольнодумцев: те, кто действительно таковы, или, по крайней мере, считают себя таковыми, и лицемеры или притворно благочестивые люди, которые не хотят, чтобы их считали вольнодумцами; последние — лучше.

Человек, который притворяется благочестивым, либо не верит, что есть Бог, либо насмехается над Ним; скажем о нем вежливо, что он не верит, что есть Бог.

(28.) Если всякая религия пребывает в почтительном страхе перед Богом, что мы должны думать о тех людях, которые осмеливаются оскорблять Его в Его представителе на земле, Государе?

(29.) Если бы мы были уверены, что тайное намерение послов, прибывших недавно из Сиама, состояло в том, чтобы убедить христианнейшего короля отречься от христианства и допустить их Талапоинов в его королевство, чтобы они проникали в наши дома и обращали в свою религию наших жен, наших детей и нас самих, как своими книгами, так и беседами, чтобы позволить им воздвигать пагоды посреди наших городов для поклонения их медным идолам, — с какой насмешкой, с каким странным презрением мы услышали бы эту абсурдную историю? И все же мы плывем за шесть тысяч лье, чтобы обратить в христианство Индию, королевства Сиам, Китай и Японию, и всерьез делать всем этим народам некие предложения, которые в их глазах должны казаться глупыми и нелепыми. Тем не менее они терпят наших монахов и священников, иногда слушают их, позволяют им строить церкви и исполнять все их миссионерские обязанности. Откуда происходит такое поведение, столь различное у них и у нас? Не может ли оно быть вызвано силой истины?

(30.) Не подобает всем людям претендовать на то, чтобы раздавать милостыню и чтобы обычные нищие прихода ежедневно толпились у их дверей, и не позволять никому уйти с пустыми руками. Кто не знает, что существует более скрытая нужда, которую можно облегчить либо непосредственно, из собственного кармана, либо, по крайней мере, заступничеством других? Точно так же не все люди квалифицированы для кафедры, не все пригодны для того, чтобы публично разъяснять Слово Божье, будь то в качестве миссионеров или учителей; но какой человек рано или поздно не встречает вольнодумца, которого он мог бы попытаться вернуть в лоно церкви мягкой и вкрадчивой беседой о покорности, подобающей учению церкви? Если человек обратит хотя бы одного за всю свою жизнь, нельзя сказать, что он прожил зря или был бесполезным бременем на этой земле.

(31.) Есть два мира: один, в котором мы пребываем лишь короткое время и который должны покинуть, чтобы никогда не вернуться; другой, в который мы должны вскоре отправиться, чтобы пребывать там вечно. Интерес, власть, друзья, великая репутация и богатство наиболее полезны в первом; безразличие ко всем этим вещам наиболее полезно для следующего. Это просто вопрос выбора.

(32.) Человек, который живет день, живет век; всегда то же солнце, та же земля, тот же мир, те же ощущения; сегодня будет в точности похоже на завтра; мы должны были бы испытывать некоторое любопытство к смерти, ибо тогда мы уже не тело, а только дух. Однако человек, хотя и охотится так нетерпеливо за новинками, не стремится умереть; беспокойный и уставший от всего, он не устал от жизни и, возможно, был бы доволен жить вечно. То, что он видит в смерти, производит на него более глубокое впечатление, чем то, что он знает о ней; болезнь, боль и могила заставляют его не любить знание о другом мире; и нужны самые сильные религиозные мотивы, чтобы обратить его.

(33.) Если бы Провидение предоставило нам выбор — умереть или жить вечно, мы бы тщательно обдумали, как ужасно для человека не видеть конца своей бедности, рабству, досаде или болезни; или, в лучшем случае, наслаждаться богатством, величием, удовольствиями и здоровьем лишь для того, чтобы неизменно видеть, как они сменяются противоположными условиями; и таким образом быть бросаемым туда и сюда между счастьем и несчастьем, и, следовательно, мы были бы в большом замешательстве; но Природа устроила это за нас и избавляет нас от хлопот делать выбор, так как она наложила на нас необходимость умереть, которая, более того, облегчается религией.

(34.) Если моя религия ложна, то это силок, который, должен признать, расставлен так искусно, как только можно вообразить, так что невозможно не попасть в него и не быть пойманным. Какое достоинство! Какое великолепие в ее тайнах! Какая последовательность и связь во всех различных частях ее доктрины! Как превосходны ее рассуждения! Как чиста и невинна ее мораль! Как неотразимо и ошеломляюще свидетельство стольких миллионов мудрейших и самых вдумчивых людей, живших тогда, которые на протяжении трех веков приходили один за другим и которых чувство одной и той же истины так постоянно поддерживало в изгнании, темницах, пытках и даже в самой смерти. Возьмите любую историю, откройте ее и начните с начала мира, с его сотворения; было ли когда-нибудь что-то подобное? Могла ли вся сила Самого Бога придумать что-то лучшее, чтобы обмануть меня? Как я могу избежать этого? Куда мне бежать или броситься? Я не говорю — чтобы найти что-то лучшее, но что-то, что можно было бы сравнить с этим? Если я должен погибнуть, то именно так я и погибну! Я чувствовал бы себя более склонным отрицать существование Бога, чем связывать Его с таким правдоподобным и полным обманом. Но я тщательно изучил это и все же чувствую, что не могу быть атеистом; я, следовательно, вынужден вернуться и неотвратимо влеком к своей религии, и это мое окончательное решение.

(35.) Религия либо истинна, либо ложна; если это вымысел, то религиозный человек, картезианский монах или отшельник, теряют лишь шестьдесят лет, но не подвергаются никакому другому риску. Но если она основана на самой истине, то порочный человек должен чувствовать себя самым несчастным; и я дрожу при одной мысли о тех бедах, которые он готовит для себя; мой ум не может их постичь, и слова не в силах выразить мои чувства. Даже если бы истинность религии можно было доказать с меньшей уверенностью, чем это возможно, человек не мог бы сделать ничего лучше, чем быть добродетельным.

(36.) Те люди, которые осмеливаются отрицать существование Верховного Существа, едва ли заслуживают того, чтобы человек пытался доказать им это; или, по крайней мере, чтобы он спорил с ними более серьезно, чем я делал до сих пор; они настолько невежественны, что не способны понять самые ясные принципы и самые истинные и естественные выводы; все же я готов предложить для их прочтения следующие строки, при условии, что они не вообразят, будто это все, что можно сказать по предмету, истина которого столь очевидна.

Сорок лет назад я не существовал, и не в моей власти было когда-либо существовать, так же как не в моей власти перестать существовать, хотя я существую в настоящее время. Мое существование, следовательно, имело свое начало и теперь продолжается под влиянием чего-то, что существует вне меня, будет существовать после меня и лучше и могущественнее, чем я. Теперь, если это нечто — не Бог, я хотел бы знать, что это такое.

Я существую; но, возможно, это мое существование происходит от силы универсальной природы, которая была всегда одной и той же, такой, какой мы ее созерцаем, от всей вечности. Но эта природа либо только духовна, и тогда это Бог, либо она материальна и, следовательно, не могла создать ту часть моего существа, которая духовна; или же она состоит из духа и материи; и тогда та часть природы, которую люди называют духом, — это то, что я называю Богом.

Опять же, возможно, вы добавите, что то, что я называю моим духовным существом, есть не что иное, как часть материи, существующая благодаря силе универсальной природы, которая также является материей, которая всегда была и всегда будет такой, какой мы видим ее сейчас, и которая не является Богом. Но, по крайней мере, вы должны признать, что то, что я называю моим духовным существом, пусть будет чем угодно, есть нечто, что мыслит, и что если это материя, то это мыслящая материя; ибо никто не убедит меня, что, пока я так рассуждаю, внутри меня нет чего-то, что мыслит. Теперь, если это нечто обязано своим бытием и своим сохранением универсальной природе, которая всегда была и всегда будет, и которую оно признает своей первопричиной, из этого с необходимостью следует, что эта универсальная природа либо мыслит, либо более благородна и совершенна, чем то, что мыслит; и если такая природа есть материя, то мы должны прийти к заключению, что это универсальная мыслящая материя, или такая, которая благороднее и совершеннее, чем та, которая действительно мыслит.

Я иду дальше и говорю, что такая предполагаемая материя, если она не химерична, а реальна, может быть воспринята некоторыми из наших чувств, и что, если ее нельзя обнаружить саму по себе, ее можно узнать, по крайней мере, в многообразном расположении ее различных частей, посредством которых все тела конституируются или различаются. Следовательно, материя сама по себе есть все эти различные тела; теперь, поскольку, согласно нашему предположению, материя есть существо, которое мыслит, или лучше, чем то, которое мыслит, из этого следует, что она такова по крайней мере в некоторых из этих тел, и, следовательно, что она мыслит в камнях, в минералах, в земле, в море, во мне самом, который есть лишь тело, так же как и во всех других ее составных частях; я тогда обязан этим нечто, что мыслит внутри меня и что я называю моим духовным существом, всем этим грубым, земным и телесным частям, которые все вместе составляют эту универсальную материю, или этот видимый мир, что является абсурдом.

Если, напротив, эта универсальная природа, пусть будет чем угодно, не есть все эти тела и не есть ни одно из этих тел, из этого следует, что она не материя и не может быть воспринята ни одним из наших чувств; и если, несмотря на это, она обладает способностью мыслить или более совершенна, чем то, что действительно мыслит, я все же заключаю, что она духовна или нечто лучшее и более совершенное, чем духовное. Теперь, если то, что мыслит внутри меня и что я называю моим духовным существом, не находя своего принципа внутри себя, и тем более в материи, как было только что продемонстрировано, вынуждено признать эту универсальную природу первопричиной, единственным источником своего существования, тогда я не буду спорить о словах; но эта первопричина, источник всех духовных существ, которая сама по себе духовна или лучше, чем духовна, — это то, что я называю Богом.

Одним словом, я мыслю, следовательно, есть Бог, ибо то, что мыслит внутри меня, не происходит от меня самого, так как было не более в моей власти наделить себя этим вначале, чем сейчас сохранять это хоть на одно мгновение. Я не получил это от материального существа, превосходящего меня, так как невозможно, чтобы материя была выше того, что мыслит; я должен, следовательно, получить это от существа, превосходящего меня и, следовательно, не материального; и это высшее существо есть Бог.

(37.) Из несовместимости мыслящей универсальной природы с чем-либо материальным должно с необходимостью следовать, что любое частное мыслящее существо не может допустить внутри себя ничего материального; ибо хотя универсальное мыслящее существо в своей идее включает бесконечно больше величия, силы, независимости и способности, чем частное мыслящее существо, все же оно не подразумевает большей несовместимости с материей, будучи невозможным, чтобы эта несовместимость была больше в одном случае, чем в другом, потому что она, так сказать, бесконечна в обоих; и так же невозможно, чтобы мыслящий принцип внутри меня был материей, как невозможно представить, чтобы Бог был материей; как Бог, следовательно, есть дух, так и моя душа есть дух.

(38.) Я не знаю, обладает ли собака способностями выбора, памяти, любви, страха, воображения и мышления. Когда, следовательно, мне говорят, что эти действия у собаки — не результат страсти или чувства, а происходят естественно и необходимо из механической диспозиции, вызванной многообразной организацией материальных частей ее тела, я, возможно, могу согласиться с этой доктриной. Но что касается меня, я мыслю и определенно знаю, что мыслю. Теперь, если мы рассмотрим любую организацию материальных частей, а именно любое пространство со всеми его измерениями, длиной, шириной и глубиной, которое может быть разделено во всех этих направлениях, какая пропорция существует между таким пространством и мышлением?

(39.) Если все вещи — материя, и если мысль внутри меня, так же как и в других людях, есть не более чем эффект расположения материи, откуда в этот мир пришла любая другая идея, кроме идеи материальных вещей? Способна ли материя произвести столь чистую, столь простую, столь нематериальную идею, какую мы имеем о духе? Как может материя быть источником того, что отвергает и исключает такую идею из самого своего существа? Как может она быть мыслящим принципом в человеке, то есть тем принципом, который убеждает человека, что он не просто материя?

(40.) Существуют существа короткой продолжительности, потому что они состоят из вещей, сильно различающихся по своей природе и разрушительных друг для друга; существуют другие, более долговечные, потому что они проще, но они погибают в конце концов, будучи составлены из нескольких частей, на которые они делимы. То, что мыслит внутри меня, должно естественно быть постоянным, так как оно есть чистое существо, свободное от всякой смеси и состава; нет причины, почему оно должно погибнуть; ибо что может разложить или разделить простое существо, в котором нет частей?

(41.) Душа видит цвет через орган глаза и слышит звуки через орган уха; но она может перестать видеть или слышать, когда эти чувства или эти объекты отсутствуют, и все же не перестать существовать, потому что не совсем душа видит или слышит; это лишь то, что мыслит. Теперь, как она может перестать быть таковой? Не из-за отсутствия органов, так как было доказано, что она не материя; ни из-за отсутствия объектов, пока есть Бог и вечные истины; она, следовательно, нетленна.

(42.) Я не могу представить уничтожение души, которую Бог наполнил идеей Своего бесконечного и всесовершенного существа.

(43.) Понаблюдай, Луцилий, за этим клочком земли, который по опрятности и украшению превосходит все другие соседние поместья; здесь участки с прекраснейшими озерами и фонтанами, и бесконечные живые изгороди из деревьев, которые укрывают вас от северных ветров; с этой стороны густая роща, куда не может проникнуть солнце; с другой стороны у вас прекрасный вид; немного ниже Иветт или Линьон, которые скромно бежали между ивами и тополями, теперь стали каналом, полностью выложенным кирпичом; в другом месте длинные и прохладные аллеи ведут в деревню и предвосхищают, каким будет особняк, окруженный водой. Скажешь ли ты: «Это результат случая», и предположишь, что все эти восхитительные вещи встретились случайно? Нет, конечно; напротив, ты замечаешь, что все хорошо спланировано и устроено, и выказывает хороший вкус и много ума. Я согласен с тобой и беру на себя смелость добавить, что предполагаю, что это резиденция одного из тех людей, которые с той самой минуты, как вступают в должность, посылают за Ленотром, чтобы составить планы и произвести замеры. И все же что это за участок земли, столь изысканно разбитый, на котором искуснейший мастер применил всю свою науку, чтобы украсить его, если вся земля — лишь атом, подвешенный в воздухе, и если ты только выслушаешь то, что я собираюсь сказать?

Ты помещен, Луцилий, на какой-то части этого атома; ты должен быть очень мал, раз занимаешь так мало места на нем; все же у тебя есть глаза, как две незаметные точки; открой их, однако, и посмотри на небеса; что ты иногда замечаешь там? Не луну ли в полнолунии? Она прекрасна и очень сияет в то время, хотя весь ее свет — лишь отражение света солнца; она кажется такой же большой, как само солнце, больше других планет, чем любая из звезд, но не обманывайся внешними проявлениями. Ничто на небесах не так мало, как луна; ее поверхность не превышает тринадцатой части, а ее объем — сорок восьмой части земли, тогда как ее диаметр, который составляет две тысячи двести пятьдесят миль, — лишь четверть диаметра земли. Что заставляет ее казаться такой большой, так это только ее близость; ибо ее расстояние от нас — не более тридцати диаметров земли, или триста тысяч миль. Ее движение мало по сравнению с чудовищно длинным путем солнца через просторный небосвод; ибо несомненно, что луна движется со скоростью не более миллиона шестисот двадцати тысяч миль в день, что составляет не более шестидесяти семи тысяч пятисот миль в час, или тысячи ста двадцати пяти в минуту. И все же, чтобы завершить этот путь, она должна двигаться в пять тысяч шестьсот раз быстрее скаковой лошади, бегущей двенадцать миль в час; она должна быть в восемьдесят раз быстрее звука — чем выстрел, например, из ружья или гром, который движется со скоростью восемьсот тридцать одна миля в час.

Но если ты противопоставишь луну солнцу в отношении ее размера, ее расстояния и ее пути, ты обнаружишь, что между ними нет никакого сравнения.

Помни, что диаметр земли — девять тысяч миль, диаметр солнца — в сто раз больше, что дает девятьсот тысяч миль; теперь, если это его ширина во всех направлениях, суди, какими должны быть его поверхность и объем. Можешь ли ты постичь необъятность этого пространства и то, что миллион таких шаров, как земля, все вместе не превысили бы солнце по размеру? Ты спросишь тогда, как далеко солнце от земли, если можно судить об этом по его кажущемуся малому размеру? Ты совершенно прав, расстояние едва ли можно вообразить; ибо доказано, что расстояние солнца от земли не может быть менее десяти тысяч диаметров земли, или, другими словами, девяноста миллионов миль; оно может быть в четыре раза, может быть в шесть раз, может быть в десять раз больше, насколько мы знаем; не найдено никакого метода определить это расстояние.

Теперь, чтобы помочь тебе понять это, предположим, что жернов падает с солнца на землю; пусть он спускается со всей мыслимой быстротой, и даже быстрее, чем самые тяжелые тела спускаются, падая с очень большой высоты; предположим также, что он всегда сохраняет одну и ту же быстроту, без увеличения или уменьшения; что он продвигается на тридцать ярдов каждую секунду, что составляет половину высоты самой высокой колокольни, и, следовательно, тысячу восемьсот ярдов в минуту; но чтобы облегчить наш расчет, позволим ему две тысячи шестьсот сорок ярдов в минуту, что составляет полторы мили; его падение тогда будет три мили за две минуты, девяносто миль в час и две тысячи сто шестьдесят миль в день; теперь, он должен пролететь девяносто миллионов миль, прежде чем упадет на землю; так что не может быть менее сорока одной тысячи шестисот шестидесяти шести дней, что составляет более ста четырнадцати лет, прежде чем он сможет совершить это путешествие. Пусть все это не пугает тебя, Луцилий; я скажу тебе больше. Расстояние Сатурна от земли по крайней мере в десять раз больше, чем солнца; то есть не менее девятисот миллионов миль, и камень падал бы более тысячи ста сорока лет с Сатурна на землю.

Теперь, исходя из этой высоты Сатурна, напряги свое воображение, если можешь, и представь необъятность его ежедневного пути; круг, который описывает Сатурн, имеет более тысячи восьмисот миллионов миль в диаметре, и, следовательно, более пяти тысяч четырехсот миллионов миль в окружности; так что скаковая лошадь, если предположить, что она бежит тридцать миль в час, должна была бы двадцать тысяч пятьсот сорок восемь лет совершать этот круг.

Луцилий, я сказал не все, что можно сказать о чудесах этого видимого мира; или, чтобы использовать выражение, которое ты иногда используешь, о чудесах случая, который, как ты утверждаешь, является единственной первопричиной всех вещей и который еще более удивителен в своих действиях, чем ты воображаешь. Узнай, что такое случай, и позволь себе познакомиться со всей силой твоего Бога.

Знаешь ли ты, что расстояние солнца от земли, которое составляет девяносто миллионов миль, и расстояние Сатурна, которое составляет девятьсот миллионов миль, если сравнить их с расстоянием других звезд, настолько незначительно, что сравнение — неподходящий термин при упоминании таких расстояний; ибо, в самом деле, какая пропорция существует между чем-либо, что можно измерить, каков бы ни был его размер, и тем, что находится за пределами всякого измерения? Высоту звезды нельзя узнать; она, если можно так выразиться, неизмерима; все углы, синусы и параллаксы бесполезны для этой задачи. Если бы человек наблюдал неподвижную звезду в Париже, а другой в Японии, две линии, которые тянулись бы от их глаз к этой звезде, не образовали бы никакого угла, а слились бы вместе и сошлись в одну и ту же линию, столь незначительно пространство всей земли по сравнению с этим расстоянием; но звезды имеют это общее с Сатурном и солнцем; поэтому я скажу кое-что еще. Если бы два астронома стояли, один на земле, а другой на солнце, и оттуда наблюдали бы звезду в одно и то же время, два визуальных луча этих двух астрономов не образовали бы ощутимого угла; но чтобы ты мог представить то же самое другим способом, представь человека, помещенного на одну из этих звезд, и тогда это солнце, эта земля и девяносто миллионов миль, которые между ними, показались бы ему лишь точкой. Это было доказано.

Неизвестно также расстояние между любыми двумя звездами, как бы близко они ни казались друг другу. Ты подумал бы, если судить по простому визуальному наблюдению, что Плеяды почти касаются друг друга. Есть звезда, которая, кажется, покоится на одной из звезд, образующих хвост Большой Медведицы; ты едва ли можешь простым глазом различить ту часть небес, которая разделяет их; они составляют вместе, так сказать, лишь одну двойную звезду; но если искуснейшие астрономы не могут со всем своим искусством найти расстояние между этими звездами, как далеко друг от друга должны быть две звезды, которые кажутся удаленными друг от друга, и насколько дальше еще две полярные звезды. Как чудовищно длинной должна быть та линия, которая тянется от одной к другой! Как необъятен круг, диаметром которого является эта линия! И как мы можем постичь то, что нельзя постичь, и представить себе объем глобуса, от которого этот круг — лишь сечение? Будем ли мы все еще удивляться, что эти звезды, столь неизмеримого размера, кажутся нам не больше, чем столько же искр? Не будем ли мы скорее восхищаться тем, что с такой высоты малейшее их проявление достигает нашего глаза и что их вообще можно различить? И, в самом деле, количество звезд, которые ускользают от нашего зрения, бесчисленно. Правда, мы ограничиваем число звезд, но это только звезд, видимых нам, ибо как нам сосчитать те, которые мы не можем видеть; те, например, которые составляют Млечный Путь — тот светящийся тракт, который в ясную ночь можно наблюдать в небе с севера на юг — и которые из-за своей неизмеримой высоты не могут быть различимы индивидуально нашей оптикой и в лучшем случае производят лишь белую отметку в той части небес, где они расположены?

Взгляни же на землю, по которой мы ступаем, подвешенную, как песчинка, в воздухе; почти бесконечное число огненных шаров, необъятность чьей массы смущает мое воображение и чья высота превосходит предел моих представлений, все постоянно вращающиеся вокруг этой песчинки, уже более шести тысяч лет, и до сих пор ежедневно пересекают широкое, необъятное пространство небес. Желаешь ли ты другую систему, не менее удивительную? Сама земля несется вокруг солнца, которое является центром вселенной, с невообразимой скоростью. Мне кажется, я вижу движение всех этих шаров, упорядоченный марш этих чудовищных тел; никакого беспорядка, никакого отклонения, никакого столкновения никогда не происходит; если бы хоть малейшее из них отклонилось и встретило землю, что стало бы с этой землей? Но, напротив, все сохраняют свои соответствующие позиции, остаются в порядке, предписанном для них; и это, по отношению к нам, совершается так бесшумно, что ничей слух не достаточно остер, чтобы услышать, как они движутся, и что обычные люди не знают, что существуют такие тела. Как удивительны дела случая! Мог ли сам разум превзойти это? Только одно, Луцилий, беспокоит меня. Эти огромные тела все столь постоянны и точны в своих различных путях и обращениях, и в своих отношениях друг к другу, что маленькое животное, ограниченное углом того широкого пространства, которое называется миром, из своих наблюдений за ними придумало точный и безошибочный метод предсказания того, в какой степени своих соответствующих путей каждая из этих звезд будет через две тысячи, четыре тысячи, даже двадцать тысяч лет. Это мое сомнение, Луцилий. Если эти звезды случайно следуют столь неизменным правилам, что такое порядок, что такое правила?

Более того, я спрошу вас: что такое случай? Тело ли это? Дух ли это? Существо ли это, отличное от всех прочих существ, обладающее особым бытием или обитающее в каком-либо месте; или же это скорее образ или способ бытия? Когда шар катится на камень, мы склонны говорить, что это случайность; но разве это нечто большее, чем случайное столкновение этих тел друг с другом? Если от этого случая, или этого удара, шар меняет свой прямой путь на наклонный; если его движение из прямого становится отраженным; если он перестает катиться по своей оси, а начинает вращаться и кружиться, подобно волчку, должен ли я из этого сделать вывод, что движение в целом происходит в этом шаре от того же самого случая? Не должен ли я скорее предположить, что шар обязан этим самому себе или толчку руки, которая его пустила? Или, поскольку круговые движения колес часов определяются одно другим в их степени быстроты, стану ли я менее озабочен тем, чтобы выяснить, какова причина этих различных движений; лежит ли она в самих колесах или проистекает из движущей силы гири, которая приводит их в движение? Но ни эти колеса, ни этот шар не могли бы произвести это движение сами по себе, и они не обязаны им своей собственной природе, если могут быть лишены его, не меняя самой этой природы; следовательно, вероятно, что они движимы извне и некоей силой, им не присущей. А что касается небесных тел, если бы они были лишены своего движения, изменилась ли бы тогда их природа и перестали бы они быть телами? Я не могу в это поверить. И все же они движутся, и поскольку они движутся не сами по себе и не по своей собственной природе, нам следует, Луцилий, исследовать, нет ли некоего начала, им не присущего, которое вызывает это движение. Что бы вы ни нашли, я называю это Богом.

Если бы мы предположили, что эти великие тела лишены движения, мы не стали бы тогда спрашивать, кто их движет, но вопрос о том, кто создал эти тела, оставался бы уместным, подобно тому как я могу спросить, кто создал эти колеса или тот шар? И хотя каждое из этих тел предполагалось бы лишь массой атомов, случайно соединенных благодаря форме и строению их частей, я взял бы один из этих атомов и спросил: «Кто создал этот атом: материя ли это; дух ли это; и есть ли у него какое-либо представление о самом себе?» Если так, то он существовал за минуту до того, как начал существовать; он был и не был в одно и то же время; и если он является творцом своего собственного бытия и своего способа бытия, почему он сделал себя телом, а не духом? Более того, имел ли этот атом начало, или он вечен, бесконечен, и сделаете ли вы из этого атома Бога?

(44.) У клеща есть глаза; он сворачивает в сторону, если встречает предметы, которые могут ему навредить; поместите его на плоский кусок черного дерева, чтобы людям было лучше его видно, и если во время его движения на пути окажется малейшая соломинка, он немедленно изменит свой курс. Вы думаете, что его хрусталик, сетчатка и зрительный нерв — продукты случая?

Пусть перец немного полежит в воде и хорошо настоится; затем рассмотрите одну его каплю под микроскопом, и вы увидите бесчисленное множество анималькулей, движущихся с невероятной ловкостью, словно чудовища в бескрайнем океане; каждая из этих анималькулей в тысячу раз меньше клеща, и все же это живое тело, получающее питание, растущее, имеющее мышцы и даже сосуды, выполняющие функции вен, нервов и артерий, а также мозг для распределения жизненных духов.

Пятнышко плесени, хотя и не больше песчинки, под микроскопом выглядит как скопление множества отдельных растений, у некоторых из которых отчетливо видны цветы, а у других плоды; у некоторых есть только почки, частично раскрывшиеся, а другие увяли. Какими же крошечными должны быть корни и волокна, через которые эти маленькие растения получают питание! И если человек задумается о том, что эти маленькие растения приносят свои семена так же, как дубы или сосны, или что анималькули, о которых я говорил, размножаются так же, как слоны или киты, куда не приведут такие наблюдения? Кто мог создать вещи столь тонкие и столь чрезвычайно малые, что они невосприимчивы невооруженным глазом, и которые, подобно небесам, граничат с бесконечностью, хотя и в другой крайности? Не то ли это самое Существо, которое создало и движет с такой легкостью небеса и звезды, эти огромные тела, столь ужасающие своими размерами, высотой, скоростью и вращениями?

(45.) Человек наслаждается солнцем, звездами, небесами и их влиянием так же, как воздухом, которым он дышит, и землей, по которой он ступает и которая его поддерживает. Это факт; и если бы каждый факт должен был быть проиллюстрирован пригодностью и правдоподобием, их можно было бы вывести из них, поскольку небеса и все, что они содержат, не идут ни в какое сравнение по величию и достоинству с одним из самых ничтожных людей на земле, так как между ними и им существует та же пропорция, что и между материей, лишенной ощущения, простым пространством, имеющим три измерения, и духовным, разумным и мыслящим существом. Если люди станут утверждать, что для сохранения человека хватило бы и меньшего, я отвечу, что это не слишком много для проявления силы, благости и великолепия Бога, ибо Он мог бы сделать бесконечно больше того, что сделал, что бы мы ни воспринимали как сделанное Им.

Если весь мир был создан для человека, то это буквально самая малая вещь, которую Бог сделал для человека, и это может быть доказано религией. Человек поэтому не является ни самонадеянным, ни тщеславным, когда он подчиняется свидетельствам истины и признает преимущества, которые он получил; его можно было бы обвинить в слепоте и глупости, если бы он отказался уступить множеству доказательств, которые религия представляет ему, чтобы показать ему привилегии, которыми он пользуется, его ресурсы, его ожидания, и научить его тому, что он есть и чем он может быть. — Но луна обитаема, по крайней мере, мы не знаем, может быть, это и так. — Зачем вы упоминаете луну, Луцилий, и с какой целью? Если вы признаете, что есть Бог, ничто, в самом деле, не невозможно.

Но хотите ли вы спросить, не нам ли одним во всей вселенной Бог даровал такие великие блага; нет ли других людей или других существ на луне, которые получили такие милости? Какое тщетное любопытство и какой легкомысленный вопрос, Луцилий! Земля обитаема, мы живем здесь и знаем, что это так; у нас есть доказательства, демонстрации и убеждения во всем, во что мы верим относительно Бога и самих себя; пусть народы, населяющие небесные сферы, кем бы эти народы ни были, занимаются своими делами; у них свои заботы, а у нас свои. Вы наблюдали луну, Луцилий; вы видели ее пятна, глубину, неровности, высоту, протяженность, курс и ее затмения; и ни один астроном еще не сделал большего; теперь придумайте какие-нибудь новые инструменты; наблюдайте ее снова и посмотрите, обитаема ли она и каким видом обитателей, похожи ли они на людей или являются действительно людьми. Когда вы это сделаете, позвольте мне взглянуть, чтобы мы оба убедились, что есть люди, которые населяют луну; и тогда, Луцилий, мы рассмотрим, являются ли эти люди христианами или нет; и даровал ли им Бог те же милости, что Он даровал нам.

(46.) Все велико и чудесно в природе; нет ничего, что не несло бы на себе отпечатка художника; нерегулярные и несовершенные вещи, которые мы иногда наблюдаем, подразумевают регулярность и совершенство. Тщеславный и самонадеянный человек: создай червя, которого ты топчешь ногами и презираешь; ты боишься жабы; создай жабу, если можешь. Какой превосходный художник Тот, Кто создает те вещи, которыми люди не только восхищаются, но и боятся! Я не требую, чтобы вы пошли в свою мастерскую, чтобы создать разумного человека, хорошо сложенного мужчину, красивую женщину, ибо такое предприятие было бы слишком трудным и слишком сложным для вас; попытайтесь только создать горбуна, безумца, монстра, и я буду удовлетворен.

Вы, короли, монархи, властители, помазанные величества, дал ли я вам все ваши напыщенные титулы? Вы, великие люди этой земли, высокопоставленные и могущественные, а возможно, вскоре и всемогущие господа, мы, обычные люди, для созревания наших урожаев нуждаемся в небольшом дожде, или, что еще меньше, в небольшой росе; сделайте немного росы или ниспошлите на поверхность земли одну каплю воды.

Порядок, живописность и эффекты природы общеизвестны, но ее причины и принципы — нет. Спросите женщину, какова причина того, что глаз видит, как только открывается, и спросите ученого человека о том же.

(47.) Многие миллионы лет, нет, многие тысячи миллионов лет, одним словом, столько, сколько можно охватить пределами времени, — лишь мгновение по сравнению с длительностью Бога, Который вечен; протяженность всей вселенной — лишь точка, атом по сравнению с Его необъятностью. Если это так, как я утверждаю, ибо какая пропорция может быть между конечным и бесконечным, я спрашиваю, какова продолжительность жизни человека, или какова протяженность той пылинки, которая называется землей, нет, той малой части этой земли, которой человек владеет и которую населяет? — Нечестивые процветают, пока живут. — Да, некоторые из них, признаю. Добродетель угнетена, а порок остается безнаказанным на этой земле. — Это случается иногда, я признаю это. — Это несправедливо. — Нет, вовсе нет. Вы должны были доказать, чтобы оправдать этот вывод, что нечестивые абсолютно счастливы, что добродетель абсолютно несчастна и что порок всегда остается безнаказанным; что короткое время, в которое добрые угнетены, а нечестивые процветают, имеет некоторую длительность, и что то, что мы называем процветанием и удачей, есть нечто большее, чем ложная видимость, мимолетная тень; и что этот атом, земля, в которой добродетель и порок так редко получают по заслугам, является единственным местом на мировой сцене, где люди получают награды и наказания.

Я не могу более ясно сделать вывод, что, поскольку я мыслю, я есть дух, чем заключить из того, что я делаю или не делаю, согласно своему желанию, что я свободен. Теперь свобода подразумевает силу выбора, или, другими словами, добровольное определение к добру или злу, так что добродетель или порок состоят в совершении доброго или дурного действия. Если бы порок оставался абсолютно безнаказанным, это было бы настоящей несправедливостью, но то, что порок остается безнаказанным на земле, — это просто тайна. Однако давайте предположим, вместе с атеистом, что это несправедливость; всякая несправедливость есть отрицание или лишение справедливости, и поэтому всякая несправедливость предполагает справедливость. Всякая справедливость соответствует высшему разуму, и поэтому я спрашиваю, когда было противно разуму, чтобы преступление оставалось безнаказанным? В то время, полагаю, когда треугольник не имел трех углов. Теперь, всякое соответствие разуму есть истина; это соответствие, как я сказал только что, всегда существовало и относится к числу тех истин, которые мы называем вечными. Но эта истина либо не существует и не может быть, либо она является объектом разума; этот разум, следовательно, вечен и есть Бог.

Самые тайные преступления обнаруживаются так просто и легко, несмотря на великую заботу, которую виновные принимают, чтобы предотвратить их разоблачение, что кажется, будто только Бог мог их обнаружить. Эти открытия настолько часты, что те, кому угодно приписывать их случаю, должны признать, по крайней мере, что во все времена случай, по-видимому, был очень регулярен в своих действиях.

(48.) Если вы предположите, что каждый человек на земле, без исключения, богат и ни в чем не нуждается, я сделаю вывод, что каждый человек на земле чрезвычайно беден и нуждается во всем. Существует только два вида богатства, которые включают в себя все остальное: деньги и земля; если бы все люди были богаты, кто стал бы возделывать землю или трудиться в шахтах? Те, кто живет вдали от каких-либо шахт, не могли бы трудиться в них, а те, кто живет на бесплодных землях, где встречаются только минералы, едва ли могли бы собирать с них какие-либо плоды. Торговля — это средство, к которому люди прибегли бы, полагаю. Но если бы богатство было в изобилии и ни один человек не был бы вынужден жить трудом, кто будет перевозить ваши слитки или что-либо, что покупается и продается, из одного места в другое? Кто будет оснащать ваши корабли и управлять ими? Кто стал бы путешествовать в караванах? Все, что необходимо и полезно, тогда отсутствовало бы. Если бы нужда больше не существовала на этой земле, нам больше не нужны были бы искусства, науки, изобретения, ремесла. Кроме того, такое равенство богатства и владений установило бы такое же равенство во всех рангах и состояниях людей; изгнало бы всякое подчинение и свело бы людей к тому, чтобы быть собственными слугами и не получать никакой помощи или поддержки друг от друга; это сделало бы законы праздными и бесполезными, привнесло бы всеобщую анархию и породило бы насилие, бесчинства, убийства и безнаказанность.

Если, с другой стороны, вы предположите, что все люди бедны и нуждаются, тогда солнце напрасно восходит на горизонте; напрасно оно согревает и оплодотворяет землю; напрасно небеса изливают на нее свое благотворное влияние; напрасно реки орошают ее своими потоками; напрасно поля изобилуют плодами; напрасно моря, скалы и горы обыскиваются и грабятся ради своих сокровищ. Если вы признаете, что из всех людей, рассеянных по всему миру, одни должны быть богатыми, а другие бедными, тогда нужда должна естественно объединить и связать их вместе и примирить их; одни должны будут служить и подчиняться, изобретать, трудиться, возделывать землю и вносить улучшения; другие — наслаждаться жизнью, хорошо жить, помогать, защищать и управлять массами. Порядок восстановлен, и Провидение является.

(49.) Предположим, что власть, удовольствие и праздность являются долей одних людей, а подчинение, забота и нищета — уделом остальных, тогда либо злоба людей привела вещи к этому беспорядку, либо Бог не есть Бог.

Определенное неравенство в положении людей способствует порядку и благополучию целого, является делом Божьим или предполагает божественный закон; но слишком большая диспропорция, такая, какая обычно наблюдается среди людей, есть их собственное дело или вызвана законом сильнейшего.

Крайности порочны и исходят от людей; всякая компенсация справедлива и исходит от Бога.

Если эти «Характеры» не понравятся, я буду удивлен; а если понравятся, мое удивление будет не меньшим.

КОНЕЦ.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 «Мысли» Паскаля были опубликованы в 1670 году, через шесть лет после смерти их автора; «Максимы» Ларошфуко появились в 1665 году, и оба произведения разошлись тиражом от пяти до шести изданий до того, как «Характеры» увидели свет. Я заимствовал определение трудов этих авторов из «Предисловного рассуждения о Теофрасте» Лабрюйера, которое вышло одновременно с «Характерами» и послужило введением.

2 Предисловие к «Характерам» Лабрюйера, стр. v.

3 Предисловие к «Речи Лабрюйера при приеме в члены Французской академии, 15 июня 1693 года», которое было впервые опубликовано в восьмом издании «Характеров» в 1694 году.

4 Предисловие к «Характерам» Лабрюйера, стр. i.

5 Предисловие к «Речи Лабрюйера при приеме в члены Французской академии, 15 июня 1693 года».

6 Предисловие к «Речи Лабрюйера при приеме в члены Французской академии, 15 июня 1693 года».

7 Сэр Вальтер Скотт в своем введении к «Авессалому и Ахитофелу» Драйдена говорит: «Тот, кто собирает галерею портретов, самим этим актом отказывается от какого-либо намерения представить серию исторических событий».

8 В Париже во времена Лабрюйера существовал обычай, согласно которому любой джентльмен или дама оставляли часть своего выигрыша на столе, чтобы, так сказать, заплатить за карты; отсюда и намек.

9 Все отрывки на страницах 15 и 16 между кавычками (« ») взяты из «Предисловного рассуждения о Теофрасте» Лабрюйера.

10 См. главу «О великих», стр. 230, § 25. Когда в главе «О некоторых обычаях», стр. 408, § 14, он говорит о своем «происхождении от некоего Годфруа де ла Брюйера», он делает это шутливо.

11 Сравните «Предисловие», стр. iv., «Я не колебался», до стр. v., «и более регулярным».

12 В своем «Введении к читателю», напечатанном перед «Авессаломом и Ахитофелом» и опубликованном в 1681 году, Драйден открыто признает: «Я позаботился о тех, смягчив сатиру там, где справедливость это позволяла, чтобы она не была слишком острой. Те, кто может критиковать так слабо, чтобы вообразить, будто я сделал худшее, могут убедиться на собственном опыте, что я могу писать сурово с большей легкостью, чем мягко». Лабрюйер никогда не осмелился бы говорить так прямо, и это различие между французским и английским автором кажется очень характерным для двух наций. Сравните также поэтическое изображение Драйденом Бекингема в образе Зимри с портретом Лозена в образе Стратона у Лабрюйера.

13 Пожалуй, ни один автор не цитируется в «Словаре французского языка» Литтре чаще, чем Лабрюйер.

14 М. Ж. Сервуа в своем библиографическом уведомлении о работах Лабрюйера и др., том iii., первая часть, цитирует отрывок из лондонского корреспондента «Истории трудов ученых» (см. стр. 19, примечание 68) в подтверждение этого утверждения и, по-видимому, считает этот перевод первым изданием того, что упомянуто в № 4.

15 «Британская библиотека» Уотта.

16 По словам М. Сервуа, это издание упоминается в «Библиографическом руководстве» Лаундса, но я не смог найти его там.

17 Я полагаю, что могу заметить слабые следы Лабрюйера в «Сообщении об империи Японии, написанном в 1728 году» Свифта, начинающемся со слов: «Регоге был 34-м императором Японии»; почти во всем, что он написал для «Татлера»; во многих портретах, которые можно найти в «Экзаминере», например, в портрете «Лоуренса Хайда, последнего графа Рочестера», начинающемся со слов: «Человек, который сейчас председательствует в Совете, и т. д.». Сравните также «Краткий характер Томаса, графа Уортона»; «Повествование о допросе Гискара»; и в «Правдивом рассказе о задуманном бунте» отрывок, начинающийся со слов: «удивительная щедрость и приступ домохозяйства, в которых была виновна немецкая принцесса этим летом». Свифт, кроме того, обладает гораздо более резким стилем, чем французский автор, но я полагаю, что последний совершил столько же казней, хотя и использовал рапиру, в то время как Свифт применял дубинку.

18 В «Характеристиках» Шефтсбери мало портретов; одним из немногих исключений является портрет «известного энтузиаста странствующего типа», предположительно Ван Хельмонта; время от времени, однако, он, по-видимому, заимствовал несколько идей Лабрюйера, как, например, во втором разделе «Письма об энтузиазме», его замечания о критике и насмешке. Сравните также Шефтсбери в разделе 2, говорящего: «Вульгарные, действительно, могут проглотить любую грязную шутку, любое простое шутовство или буффонаду; но это должен быть более тонкий и верный ум, который привлекает людей здравого смысла и воспитания», с главой Лабрюйера «О произведениях ума», §§ 51, 52; все это «Письмо» несколько похоже на Лабрюйера, как в разделе iv. хитрые нищие, обращающиеся к кому-то, кого они встречают в карете, и о чьем качестве они не знают. В «Sensus Communis, эссе о свободе ума и юмора» Шефтсбери, часть 1, раздел 3, его замечания об истинной насмешке; и открытие второй части, раздел 1: «Если бы уроженец Эфиопии был внезапно перенесен в Европу» и т. д., а также в «Монологе», аллегория о дворянине, растратившем любовь, и в «Моралистах» портреты Палемона, Филокла и Теокла, и открытие третьей части, «была еще глубокая ночь», кажутся несколько похожими на воспоминания о французском авторе.

19 «Английские философы»: Шефтсбери и Хатчесон. Томас Фаулер, президент колледжа Корпус-Кристи: Лондон, 1882.

20 Конечно, будет невозможно дать «главу и стих» для каждого отрывка «Зрителя», который отдаленно похож на одно из наблюдений Лабрюйера, и я не хочу сказать, что Аддисон, Стил и другие авторы английской газеты заимствовали буквально и без указания авторства у французского автора. Но я хотел донести то, что, хотя юмор «Зрителя» и его сэр Роджер де Коверли, сэр Эндрю Фрипорт, Уилл Ханикомб, капитан Сентри и т. д. являются преимущественно английскими, некоторые из замечаний и портретов, которые можно там найти, более или менее вдохновлены тщательным изучением Лабрюйера. Сравните, например, статью Аддисона об опере, «Зритель» № 5, с § 47 главы Лабрюйера «О произведениях ума»; и замечания в № 10 «Зрителя» о занятиях женского мира, и № 144, 156 и № 265 той же газеты с некоторыми параграфами главы Лабрюйера «О женщинах». № 45, 57, 77, 88, 98, 100, 129, 193, 236, 238 и 494 кажутся мне несколько похожими на несколько параграфов Лабрюйера. «Прекрасный юноша» в № 104 «Зрителя» не похож на обратную картину портрета Ифиса у Лабрюйера в главе «О моде», стр. 389, § 14; в то время как замечание в № 226, «Кто стал лучше от созерцания прекраснейшей Венеры» и т. д., напоминает замечание Лабрюйера о непристойных «картинах, написанных для некоторых князей Церкви», в его главе «О некоторых обычаях», стр. 409, § 17. Мнения Стила о телесных наказаниях («Зритель», № 157) намного опережают мнения Лабрюйера по тому же вопросу; замечания английского автора о Людовике XIV («Зритель», № 180 и 200) следует сравнить с прославлением того же монарха у Лабрюйера.

21 Я консультировался с изданием проповедей доктора Р. Саута, одиннадцать томов, первые шесть опубликованы Г. Линтотом, 1732; последние пять — Чарльзом Батерстом, 1744. В проповеди, прочитанной в Вестминстерском аббатстве 22 февраля 1684-85 гг. по Притч. xvi. 33: «Жребий бросается в полу», и т. д., отрывок об Александре Великом в его знаменитой экспедиции против Дария, замечания о Ганнибале и Цезаре, Агафокле, горшечнике, ставшем королем, Мазаньелло и, наконец, то, что доктор говорит о Кромвеле: «и кто, увидев такого банкрота, нищего парня, как Кромвель, впервые входящего в здание Парламента в потертом, рваном плаще и засаленной шляпе (и, возможно, ни за то, ни за другое не заплачено), мог бы заподозрить, что в течение столь немногих лет он должен, путем убийства одного короля и изгнания другого, взойти на трон, быть облаченным в королевские одежды и не нуждаться ни в чем из состояния короля, кроме замены своей шляпы на корону», кажутся похожими на некоторые выражения Лабрюйера. Сравните также проповедь x.: «Добрые намерения не оправдание для плохих действий», полную метких характеристик в словесном описании, и его проповеди: «Роковое притворство и сила слов», Исаия v. 20, «Горе тем, которые зло называют добром и добро злом», которые очень в духе Лабрюйера и несколько похожи на несколько параграфов главы «О некоторых обычаях». См. также в «Природе и мерах совести», проповеди, прочитанной 1 ноября 1691 года, портрет «могущественного грешника на земле», и проповедь о «Притворстве совести не оправдание для восстания», прочитанную перед Карлом II 13 января 1662-63 гг., в годовщину «гнусного убийства» Карла I, в которой Саут говорит: «Я удивляюсь, где находится богохульство, которое некоторые вменяют тем, кто делает страдания короля чем-то похожими на страдания нашего Спасителя». Сравните, наконец, портрет «обманывающего, лживого, клятвопреступного лавочника» во второй проповеди «О скупости как противоречащей религии» с торговцем Лабрюйера в его главе «О дарах фортуны», § 43.

22 Аббат Клод Флери, ученый автор «Церковной истории», который сменил Лабрюйера на посту члена Французской академии, сказал о своем предшественнике в своей вступительной речи: «Il savait les langues mortes et les vivantes».

23 См. главу «О человечестве», стр. 289, примечание 553.

24 См. главу «О великих», стр. 242, § 53.

25 Некоторые из отрывков этого «Предисловного рассуждения» будут найдены во Введении.

26 В лекции, прочитанной перед Академией наук и литературы Берлина 23 августа 1787 года и напечатанной в мемуарах этой Академии, Формей рассказал эту историю со слов М. де Мопертюи, который, как говорят, слышал ее от самой дамы, жены финансиста Шарля Реми де Жюли, которой она принесла приданое более чем в 100 000 ливров.

27 См. примечание 3, стр. 4.?

28 См. главу «Об обществе и беседе», стр. 122, § 66, и примечание 228; о Фонтенеле см. в той же главе характер Сидиаса, стр. 127, § 75.

29 Это он открыто заявил в речи, которую произнес при своем приеме в Академию 15 июня 1693 года; его враги, безусловно, противоречили бы ему, если бы это не было правдой.

30 См. главу «О дворе», стр. 201, примечание 413.

31 Во Введении можно найти некоторые выдержки из этого предисловия.

32 Горькие чувства Лабрюйера проявляются в таких параграфах, как § 43, стр. 56; в главе «О городе», стр. 166, § 4; в главе «О великих», стр. 223 и 224, §§ 11 и 12; стр. 232, § 33; и в главе «Об мнениях», стр. 334, § 19. Мольер испытывал несколько похожую горечь; по крайней мере, в посвящении «Докучливых» он говорит Людовику XIV: «Те, кто рожден в высоком ранге, могут предложить себе честь служить Вашему Величеству на великих должностях; но, что касается меня, вся слава, к которой я могу стремиться, — это развлекать вас». Сравните также сто одиннадцатый сонет Шекспира, начинающийся — «Oh! for my sake do you with Fortune chide».

33 См. главу «Об обществе и о беседе», стр. 120, §§ 56, 57.

34 См. в главе «О великих», стр. 230, § 26, что, как мне кажется, доказывает этот страх.

35 «Мы хотели предупредить, а не кусать; быть полезными, а не ранить; приносить пользу нравам людей, а не вредить им». Эта цитата взята из одного из писем Эразма Мартину Дорпиусу, в котором первый отвечает на некоторые критические замечания по поводу своей «Похвалы глупости». Предисловие к «Характерам», измененное и дополненное несколько раз самим автором, встречается впервые в своем нынешнем виде в восьмом издании его работы.

36 Первое издание «Характеров», опубликованное в 1688 году, содержало 420 характеров, четвертое издание — 771.

37 Этот знак, ((¶)) между двойными скобками, а также тот же знак между одинарными скобками, был впервые использован в пятом издании (1690) «Характеров» и во всех последующих. Но просто ¶ без каких-либо скобок использовался Лабрюйером во всех изданиях для обозначения начала параграфа.

38 Это относится к шестому (1691), седьмому (1692) и восьмому (1694) изданиям. Пятое издание содержало 923 характера, шестое — 997, седьмое — 1073, а восьмое — 1120. Девятое издание (1696) было опубликовано примерно через месяц после смерти Лабрюйера.

39 Это, по-видимому, намекает на «Максимы» Ларошфуко.

40 М. де Лабрюйер принимает хронологию Суды, греческого лексикографа, который процветал в конце одиннадцатого века; согласно еврейской хронологии мир существовал всего 5692 года, когда «Характеры» были впервые опубликованы в 1688 году.

41 Abile в оригинале, в значении английского слова «able» (способный), и используемое как существительное, уже тогда считалось устаревшим.

42 Sentiment в оригинале в течение семнадцатого века нередко использовалось во французском языке для обозначения «мнения», как «sentiments» в настоящее время в английском.

43 Говорят, что этим магистратом был Пьер Понсе де ла Ривьер, граф д'Абли (1600-1681), адвокат, государственный советник и член королевского совета финансов, чей абсурдный моральный трактат «Considérations sur les avantages de la vieillesse dans la vie chrétienne, politique, civile, économique et solitaire» был опубликован под псевдонимом барона де Прелля в августе 1677 года, примерно за месяц до смерти лорда-канцлера д'Алигра и более чем за три месяца до кончины президента Ламуаньона.

44 В то время были очень популярны так называемые сборники анекдотов, такие как «Boléana», «Ménagiana» и «Segraisiana».

45 Говорят, что великий драматург Пьер Корнель (1606-1684) подразумевается как один из этих поэтов.

46 Все «Ключи» утверждают, что это удар по «Словарю Академии», и они могут быть правы; ибо Словарь, опубликованный только в 1694 году, через шесть лет после того, как «Характеры» впервые увидели свет, ожидался более сорока лет. Но, скорее всего, Лабрюйер думал о трагедии-балете «Психея» (1671), слова Пьера Корнеля и Мольера, музыка Кино и Люлли; об опере, которую в 1680 году Расин и Буало, совместные историографы Людовика XIV, начали и которая так и не увидела свет; и о недавно поставленных «Идиллии о мире» и «Версальской эклоге» (1685), написанных Кино, Расином и Мольером.

47 Еще при жизни Лабрюйера уже высказывались сомнения относительно того, что «Илиада» была написана Гомером.

48 Этим римским оратором был Цицерон.

49 Лабрюйер добавляет в сноске: «Даже просто рассматриваемый как автор».

50 Почти каждый в семнадцатом веке испытывал неприязнь к готической архитектуре.

51 Вероятно, здесь имеется в виду Бернар ле Бовье де Фонтенель (1657-1757). Этот автор получил отличное классическое образование в иезуитском колледже, но нападал на древних в своем «Рассуждении об эклоге» и в своем «Отступлении о древних и современных», опубликованном вместе с его «Пасторальными стихами» в 1688 году. Параграф, начинающийся «Человек кормит» и заканчивающийся «кормилицы», был впервые напечатан только в четвертом издании «Характеров», опубликованном в 1689 году.

52 Обычно считается, что имеется в виду Шарль Перро (1628-1703), член Французской академии, но это кажется более чем сомнительным.

53 Этими «способными людьми» были драматург Жан Расин (1639-1699) и сатирик Никола Буало Депрео (1636-1711).

54 Зоил, греческий грамматик, процветал около 356-336 гг. до н. э. и нападал на Гомера, Платона, Исократа и других греческих авторов с беспощадной суровостью.

55 Согласно всем «Ключам», говорят, что это намек на аббата де Данжо (1643-1723), члена Французской академии и брата более известного маркиза. Но почему и зачем этот аббат был выделен, до потомства не дошло. Некоторые говорят, что имелся в виду президент Кузен, редактор «Журнала ученых».

56 Ζηλωτής означает «завистливый».

57 В своем «Сборнике различных произведений в прозе и стихах» (1676) Шарль Перро защищал «Альцесту» Кино и нападал на «Алкесту» Еврипида. К сожалению, его критика содержала несколько ошибок, которые Расин заметил в предисловии к «Ифигении», обвинив Перро одновременно в том, что он небрежно прочитал произведение, которое подвергал цензуре.

58 Это предназначалось для Анри-Жозефа де Пейра, графа де Труавиля (1642-1708), произносится Тревиль, очень умного и высококультурного дворянина, воспитанного в юности вместе с Людовиком XIV, чьи таланты он скорее недооценивал. Он был в близких отношениях с янсенистами Пор-Рояля и после нескольких чередующихся приступов набожности и распутства закончил свои дни благочестиво и покаянно.

59 Аббат де Данжо, педантичный пурист, уже упомянутый на стр. 13, примечание.

60 В семнадцатом веке фейерверки были по-французски «feu gréçois», буквально «греческий огонь».

61 «Сид», драматический шедевр Пьера Корнеля, был впервые поставлен в 1636 году. Кардинал Ришелье пытался организовать кабалу, чтобы раздавить его, но безуспешно; он также убедил Академию опубликовать суровую критику на него, о которой Лабрюйер отзывается слишком благоприятно. Буало говорит в своей девятой сатире:—

“En vain contre le Cid un ministre se ligue,

Tout Paris pour Chimère a les yeux de Rodrigue.

LʼAcadémie en corps a beau le censurer,

Le public révolté sʼobstine à lʼadmirer.”

62 Courageux и courage нередко использовались в семнадцатом веке для обозначения «сердечный» и «сердце», в то время как main d'ouvrier, «рука рабочего», иногда использовалось вместо main de maître, «рука мастера».

63 Драматург Эдме Бурсо (1638-1701) имел литературную ссору с Буало, который нападал на него в своей девятой «Сатире», на что Бурсо ответил своей комедией «Сатира на сатиры». Но они примирились более чем за год до публикации «Характеров».

64 Отец Бур (1628-1702), литературный иезуит с некоторой репутацией и талантом, опубликовал в 1689 году свои «Остроумные мысли древних и современных», в которых он несколько раз хвалил «Характеры». Лабрюйер, чтобы не отставать, вставил имя ученого отца в свое пятое издание, опубликованное в 1690 году.

65 Роже де Рабютен, граф де Бюсси (1618-1693), друг нашего автора, пользовался определенной литературной репутацией в семнадцатом веке, ныне полностью утраченной. Его помнят только по его распутной и сатирической «Любовной истории галлов», за которую он был изгнан со двора более чем на двадцать лет.

66 Дамис подразумевался как Буало.

67 Существовала целая семья печатников с такой фамилией, хотя только Андре был жив, когда появились «Характеры». В то время книги во Франции и Англии почти всегда продавались в переплете.

68 Под «новостником» наш автор намекает на производителей рукописных газет, содержащих всякого рода социальные и политические скандалы, которые жадно искали и которые сурово наказывались, если их ловили. Английский переводчик 1702 года дает для «nouvelliste» «журналист» и говорит в своем «Ключе»: «Автор «Трудов ученых» Парижа» и т. д. «История ученых», редактируемая Г. Баснажем (1656-1710), была опубликована в Голландии. Г-н Н. Роу в своем переводе, опубликованном в 1713 году, также использует слово «журналист» и говорит в «Ключе»: «Об авторах журналов, или отчетах о книгах и новостях, опубликованных во Франции, Голландии» и т. д.

69 Лабрюйер говорит здесь о себе.

70 В семнадцатом веке bel esprit, во множественном числе beaux esprits, в оригинале означало человека интеллекта, но уже во времена Лабрюйера начало приобретать значение «остроумца».

71 Жан Гез де Бальзак (1594-1655), один из первых членов Французской академии, написал, помимо своих переоцененных «Писем», «Христианского Сократа», «Принца», панегирик Людовику XIII и «Беседы или литературные диссертации».

72 Вуатюр (1598-1648), также член Французской академии, известен главным образом своими «Письмами» и некоторыми сентиментальными стихами, среди которых хорошо известный сонет об «Урании», который многие предпочитали сонету об «Иове» Бенсерада и который вызвал довольно литературную ссору в семнадцатом веке. Вуатюр и Бальзак ныне заслуженно преданы забвению.

73 Письма мадам де Севинье (1626-1696) не были опубликованы до 1726 года, или через тридцать лет после смерти Лабрюйера, хотя, возможно, он мог видеть некоторые из них в рукописи. Среди дам, прославившихся своим эпистолярным стилем в семнадцатом веке, были мадам де Ментенон, мадемуазель де Скюдери, мадам де Бюсси-Ламет и, прежде всего, мадам де Буаландри. См. главу «Об мнениях», § 28, «Фрагмент».

74 Публий Теренций Афр (194-158 гг. до н. э.), знаменитый латинский комедиограф.

75 Некоторые комментаторы Лабрюйера полагают, что слова «вульгарный язык (jargon) и варваризмы» относятся к тому, что Мольер выводил крестьян на сцену и позволял им говорить на их диалекте. См. § 52.

76 Малерб (1555-1628) был одним из величайших пуристов среди авторов своего времени. Теофиль де Вио (1591-1626), писатель трагедий и поэт, некоторыми современниками считался соперником Малерба.

77 В оригинале «il feint», латинское «fingit», он формирует, воображает.

78 Ронсар (1524-1585), глава «Плеяды» или созвездия из семи авторов, был самым знаменитым поэтом своего времени и автором «Франсиады».

79 Клеман Маро (1495-1544), любимый поэт Франциска I, родился на двадцать девять лет раньше Ронсара, который прожил примерно на сорок лет дольше Маро.

80 Реми Белло (1528-1577), Жодель (1532-1573) и дю Бартас (1544-1590) были поэтами школы Ронсара и принадлежали к «Плеяде». Главное произведение дю Бартаса было переведено на английский язык «серебряноязычным» Джошуа Сильвестром (1563-1618) под названием «Божественная неделя и труды»; и Спенсер говорит о «его небесной музе» и о том, что он наполнил «мир никогда не умирающей славой».

81 Онора де Бюэй, маркиз де Ракан (1589-1670), любимый ученик Малерба, известен главным образом своим пасторальным диалогом «Бержери». Лабрюйер хвалит Малерба и Ракана за их чистый стиль, но баснописец Жан де Лафонтен говорит о них:—

“Malherbe avec Racan parmi le chœur des anges,

Là-haut de lʼEternel célébrant les louanges

Ont emporté leur lyre.”

82 Франсуа Рабле (1459-1553), автор «Хроник Гаргантюа и Пантагрюэля».

83 Лабрюйер пишет «Montagne», и так это произносится даже сейчас. «Опыты» Монтеня (1533-1592) известны повсюду.

84 Автор, который «думает слишком мало», как говорят, был янсенист Пьер Николь (1625-1695), хотя некоторые воображают, что имелся в виду Бальзак; автор, который думал «со слишком большой тонкостью», по-видимому, был отец Мальбранш (1638-1715), который нападал на Монтеня в своем «Поиске истины» (1674).

85 Жак Амио (1513-1593), переводчик Плутарха. Николя Коэффетё (1574-1623), епископ Марселя, наиболее известен своим переводом римского историка Флора.

86 Буквы H. G. означают «Hermes Galant» («Галантный Гермес»), где «Гермес» — греческое название Меркурия, а с 1672 года существовал своего рода ежемесячный журнал под названием «Mercure Galant» («Галантный Меркурий»), редактируемый Донно де Визе, Тома Корнелем и Фонтенелем, в котором печатались некоторые новости двора и армии, несколько литературных статей и как можно больше рекламных объявлений. С 1677 года его название сменилось на «Mercure de France» («Французский Меркурий»).

87 Буало, Лафонтен и Сент-Эвремон, подобно Лабрюйеру, не были любителями оперы.

88 Аббат Перрен и его зять, маркиз де Сурдеак, первые постоянные директора оперы во Франции, разорились менее чем за три года из-за дорогостоящих декораций и сценических механизмов. В 1672 году Люлли и его зять Франсин получили разрешение на управление другим оперным театром, но тратили на декорации гораздо меньше денег, чем их предшественники. Наш автор называет Люлли «Амфионом» — греческим музыкантом, который, как говорят, построил Фивы звуками своей лиры.

89 В то время существовал постоянный театр кукольных представлений, основанный Пьером д’Атленом, более известным как Бриоше.

90 В 1670 году Корнель и Расин представили по трагедии: «Береника»; «Пенелопа», трагедия аббата Женеста, была поставлена в 1684 году.

91 Говорят, что одним из таких суетливых людей был некий господин Манс, инженер водопроводных сооружений в Шантийи, резиденции Конде; он претендовал на то, что главным образом именно он организовал праздник, устроенный принцем де Конде, сыном Великого Конде и отцом ученика Лабрюйера, герцога де Бурбона, для дофина, сына Людовика XIV, в Шантийи в августе 1688 года. Это развлечение длилось восемь дней; отсюда и возникла необходимость в театре.

92 «Водная охота» состоялась на шестой день праздника, когда живых оленей и других животных бросали в большое озеро, а дамы в лодках пытались поймать их с помощью веревок, и пойманных животных затем отпускали на волю.

93 В первый день праздника принц устроил для дофина великолепную «коллацию» на перекрестке «Ла Табль» посреди храма из зелени, воздвигнутого по этому случаю. Любая трапеза между обедом и ужином или любое праздничное угощение во времена Людовика XIV назывались «коллацией».

94 «Еще одна чудесная коллация, данная в Лабиринте Шантийи», — гласит заметка Лабрюйера. До сих пор сохранилась гравюра стола, его декораций и украшений.

95 Этот комплимент принцу де Конде впервые появился только в четвертом издании «Характеров», опубликованном в 1689 году, когда весь двор еще говорил об этом развлечении.

96 Говорят, что это выпад против сторонников Кино, которые не видели прелести ни в чем, кроме его опер.

97 В оригинале — «esprit fort» («сильный дух»), что иногда означало «человек, не заботящийся о мнениях света», а иногда — «вольнодумец».

98 Лабрюйер делает заметку: «Мятеж был обычным финалом трагедий».

99 Некоторые комментаторы полагают, что это намек на трагедии Кино, но они уже были преданы забвению, когда он умер в 1688 году: скорее, это относится к трагедиям Жана Гальбера де Кампистрона (1656–1713), который в течение десяти лет, с 1683 по 1693 год, почти ежегодно выпускал по трагедии, ни одна из которых не дошла до потомков.

100 Мольер часто выводил на сцену крестьян; но он никогда не делал их, как и пьяных людей, своими главными персонажами: говорят, что «больной» — это выпад против Аргана в мольеровском «Мнимом больном». См. также стр. 21, § 38.

101 Это намек на комедии актера Барона «Человек с удачей» (1686) и «Распутник» (1690); последняя комедия, сыгранная при дворе в тот самый год, когда впервые появился вышеупомянутый параграф, провалилась и никогда не была напечатана. Во времена Лабрюйера пьяных людей часто изображали на сцене.

102 В оригинале — «comédies» («комедии»), слово, употреблявшееся как для трагедий, так и для комедий.

103 Цинна в одноименной трагедии, Феликс в «Полиевкте» и Родогуна в «Родогуне» — примеры этого.

104 В оригинале — «nombreux», латинское «numerosus».

105 Три трагедии Корнеля. Хотя он сам называет последнюю трагедию указанным выше именем, ее настоящее название — «Гораций».

106 Митридат, герой одноименной трагедии Расина; Пор, персонаж в «Александре», и Бурр в «Британнике» того же автора.

107 В сравнении Корнеля и Расина есть некоторые реминисценции из «Параллели господина Корнеля и господина Расина», опубликованной в 1686 году неким автором, де Рекленом, бароном де Лонжпьером.

108 Софокл (495–406 до н. э.), Еврипид (480–406 до н. э.).

109 Кассий Лонгин (213–273), греческий оратор, философ и писатель, известен главным образом своим «Трактатом о возвышенном», который обычно приписывают ему. В нем он утверждает, что существует пять основных источников возвышенного, и что третий — это не что иное, как фигуры речи, повернутые определенным образом. Перевод этого «Трактата», выполненный Буало, появился в 1674 году, и в своем предисловии он описал, но не определил возвышенное; определения нет и у самого Лонгина.

110 В оригинале — «capable» («способный»), в значении латинского «capax».

111 Согласно Буало, Лонгин понимает под «возвышенным» не возвышенный стиль, а нечто необычайное и удивительно поразительное, что заставляет нас восхищаться, наслаждаться и приходить в восторг. Возвышенный стиль всегда требует величественных, красноречивых слов; но возвышенное можно найти в одной мысли, одной фигуре речи, одной фразе. Сам Лонгин говорит, что все, что оставляет нам пищу для размышлений, что почти уносит нас прочь и что надолго остается в памяти, — возвышенно.

112 В риторике существует различие между метафорой и сравнением.

113 Говорят, что вышеупомянутый параграф относится к полемическим сочинениям, которыми обменивались иезуиты и янсенисты, и кажется не совсем справедливым по отношению к «Письмам к провинциалу» Паскаля.

114 Некоторые «Ключи» упоминают имена Бура и Бурдалу, в то время как более современные комментаторы полагают, что Лабрюйер лишь хотел написать параграф о французской прозе своего времени.

115 В оригинале — «artisan» («ремесленник»), что даже во времена Лабрюйера означало ремесленника, если употреблялось без уточнения; наш автор, однако, использует его в значении «художник».

116 Некоторые аннотаторы говорят, что имелся в виду некий аббат Бурделон (1653–1730), совершенно забытый критик; другие полагают, что это выпад против Менажа (1613–1692), у которого хватило здравого смысла не узнать себя в этом портрете, и который, как говорят, был также прототипом Вадиуса в мольеровских «Ученых женщинах».

117 Этим автором был аббат де Вилье, опубликовавший в 1682 году поэму в четырех песнях «Искусство проповеди», в которой он пытался подражать «Поэтическому искусству» Буало, а в 1690 году — «Размышления о чужих недостатках», имевшие большой успех; некоторые предполагают, что имелись в виду «Остроумные мысли древних и современных авторов» (1689) отца Бура; в то время как господин Ж. Сервуа, способный редактор Лабрюйера в серии «Великие писатели Франции» (1865–1878), полагает, что, возможно, «автором» был Жак Брильон, юрист и неутомимый подражатель, который в молодости мог быть настолько самонадеянным, что просил совета у Лабрюйера по поводу некоторых своих литературных работ, «Серьезных портретов» и т. д., «Нового произведения в духе Характеров Теофраста и Мыслей Паскаля», «Современного Теофраста» и т. д., которые, однако, вышли после смерти Лабрюйера, с 1696 по 1700 год. Адриен Байе, эрудированный ученый и плодовитый автор, также упоминается некоторыми «Ключами».

118 Сейчас принято считать, что под описанным сатириком подразумевается Буало, ибо он иногда начинает грандиозные темы, как в своих сатирах «О человеке» или «О знати», но никогда не углубляется в суть дела и трактует «Парижские затруднения» или «Нелепый обед».

119 Эти имена означают Варийяса (1624–1695) и Мембура (1610–1686), двух плодовитых историков, первый из которых известен неточностью своих фактов, а второй — претенциозным стилем, хотя мадам де Севинье и Вольтер не осуждают последнего полностью, а Бейль в своем «Словаре» хвалит его знания и точность. «Handburg» — это немецкое написание имени «Мембур».

120 «Glorieux» («Тщеславный») в оригинале, что во времена Лабрюйера и даже позже имело значение «самодовольный». Одна из лучших комедий Н. Дестуша (1680–1754) называется «Тщеславный».

121 В оригинале — «un honnête homme» («порядочный человек»), что во времена Лабрюйера означало «джентльмен, воспитанный человек», но никогда не «честный человек», что по-французски — «un homme de bien».

122 «Заика» подразумевал сына Ашиля де Арле (1639–1712), первого президента парижского парламента, и говорят, что он не заикался, а был очень ленив и не имел никаких ораторских талантов. Тем не менее, в 1691 году, в возрасте двадцати трех лет, он был назначен генеральным адвокатом благодаря влиянию своего отца. Отсюда его появление в шестом издании «Характеров», также опубликованном в 1691 году. Мадемуазель де Арле, дочь первого президента, была отправлена в монастырь в 1686 году из-за своей привязанности к Дюменилю, певцу в Опере.

123 Ксантом был господин де Куртенво, старший сын военного министра господина де Лувуа, и говорят, что он не отличался ни красотой, ни храбростью.

124 V... означает Клода Франсуа Виньона (1634–1703), сына художника с тем же именем; C... — Паскаль Коласс, ученик Люлли, чья опера «Ахилл и Поликсен» была поставлена незадолго до того, как «Характеры» были впервые опубликованы (1687); «Пирам», написанный Прадоном (1632–1698), был поставлен в 1674 году; он выпустил несколько других трагедий до первого появления книги Лабрюйера. В то время Пьер Миньяр (1635–1695), знаменитый художник, и Пьер Корнель (1606–1694) были еще живы, а Люлли (1633–1687), великий музыкант, умер всего несколько месяцев назад.

125 Дезидерий Эразм (1467–1536), один из самых знаменитых ученых и образованных людей своего времени.

126 Под этим епископом некоторые говорят, что имелся в виду господин де Арле (1625–1695), архиепископ Парижский; другие полагают, что был обозначен архиепископ Реймсский, Летелье (1642–1710), брат Лувуа. См. также стр. 141, примечание 282.

127 В оригинале — «collier d’ordre» («орденская цепь»), цепь ордена Святого Духа.

128 Предполагалось, что Трофим означает друга нашего автора Бениня Боссюэ (1627–1704), выдающегося теолога, проповедника и епископа Мо, но он никогда не становился кардиналом. Это предположение было настолько общим, что во всех изданиях «Характеров», опубликованных после смерти автора, вместо «Трофим» было поставлено имя «Бенинь». Некоторые «Ключи», однако, упоминают имя Этьена ле Камю (1632–1707), епископа Гренобльского, который стал кардиналом в 1686 году.

129 Здесь имеется в виду лорд Стаффорд; он был родственником герцога Норфолкского, очень богатым и очень эксцентричным, и в 1694 году женился на дочери графа де Грамона. Некоторые думают, что речь идет о графе д’Обинье, брате мадемуазель де Ментенон.

130 Лабрюйер добавляет в сноске: «агат».

131 В оригинале — «il ne se plaint non plus». «Plaindre» иногда имело значение «быть скупым», и Лесаж использует его в «Жиль Бласе» в этом смысле.

132 Говорят, что это относится к некоему господину де Менневийетту, генеральному сборщику податей духовенства, чей сын женился на мадемуазель де Арле.

133 В оригинале — «drap de Hollande» («голландское сукно»), потому что лучшее сукно поступало из Голландии. Кольбер побудил некоторых голландских и фламандских ткачей поселиться во Франции, где они изготавливали ткань под названием «Toile Colbertine» («Кольбертин»), камзол из которой носил Мольер в роли Маркиза в «Докучливых». «Кольбертин» также упоминается в «Словаре щеголя» (1690) и в «Пути мира» Конгрива.

134 «Lumen gloriæ» («Свет славы») — это, согласно римско-католическим теологам, «помощь, которую Бог оказывает душам блаженных, чтобы укрепить их, дабы они могли видеть Бога «лицом к лицу», как говорит святой Павел (1 Кор. 13:12), или путем интуиции, как говорят в школах; ибо без такой помощи они не смогли бы вынести непосредственного присутствия Бога».

135 Имелся в виду некий проповедник Шарль Буало; другие думают, что это был каноник Нотр-Дама по имени Робер.

136 Ученый человек — это Мабильон (1632–1707), ученый бенедиктинец, автор «Дипломатики», «Древних анналов» и других работ.

137 В оригинале — «homme de bien» («порядочный человек»). См. стр. 43, примечание 121.

138 Монтень, Сент-Эвремон и новейший французский писатель об Александре, господин Жюльен де ла Гравьер, к счастью, еще живой и бывший министр французского военно-морского флота, думают о талантах юного царя Македонии более благосклонно, чем Лабрюйер.

139 Эмилий — это принц де Конде (1621–1686). Весь вышеприведенный параграф наполнен реминисценциями из «Надгробной речи принцу де Конде» Боссюэ, произнесенной в 1687 году.

140 Битва при Рокруа была выиграна в 1643 году, когда Конде было всего двадцать два года, в то время как битвы при Фрайбурге, Нёрдлингене и Лансе были выиграны соответственно в 1644, 1645 и 1648 годах.

141 Намек на осаду Лериды, снятую Конде в 1647 году.

142 Лабрюйер забывает о войнах Фронды (1648–1653) и участии в них Конде, а также о войнах Испании против Франции с 1652 по 1659 год.

143 Его внук и племянник женились на незаконнорожденных дочерях Людовика XIV.

144 Намек на его дурной и вспыльчивый характер.

145 Лабрюйер добавляет в сноске: «Сыновья и внуки, потомки королей». Это кажется реминисценцией гомеровских «Διογενῖς, Διοτρεφεῖς, Βασιλεῖς» («Богорожденные, Зевсом вскормленные цари»).

146 Этот комплимент был адресован принцам семьи Конде, один из которых, принц де Конти (1629–1661), командовал армией в Каталонии, хотя никогда не служил. Сравните высказывание Маскариля в мольеровских «Смешных жеманницах»: «Люди знатные знают все, ничему не обучаясь».

147 Шарль Кастель, аббат де Сен-Пьер (1658–1743), член Французской академии, откуда он был исключен в 1718 году из-за своего «Рассуждения о полисинодии», работы, в которой он предложил своего рода конституцию для французской нации.

148 Цельс — это барон де Бретей, который был отправлен в 1682 году с дипломатической миссией к герцогам Пармскому и Моденскому, но потерпел неудачу и был отрешен от должности.

149 Говорят, что «два брата» — это советники парламента Клод и Мишель ле Пелетье, и ссора была из-за вопроса о старшинстве.

150 «Два министра» — это Лувуа и де Сеньеле, сын Кольбера, и главной причиной их размолвки, по-видимому, была степень помощи, которую следовало оказать Якову II против Англии.

151 Менипп — это маршал Франсуа де Вильруа (1644–1730), фаворит короля и мадемуазель де Ментенон, известный лишь как идеальный придворный, когда Лабрюйер опубликовал свою книгу, но позже проявивший себя как неспособный генерал. В «Мемуарах» герцога де Сен-Симона он назван «glorieux à lʼexcès par nature» («от природы чрезмерно тщеславным»). См. также стр. 43, примечание 120. Некоторые комментаторы говорят, что Менипп — это маркиз де Кавуа (1640–1716), один из самых красивых мужчин и один из величайших дуэлянтов двора.

152 В оригинале — «de mise» («уместно»), что также использовалось Вольтером и Руссо, но сейчас, кажется, стало устаревшим.

153 «Montre la corde» («показывает нитки» / «обтрепался») в оригинале.

154 Когда «Характеры» впервые появились в 1689 году, Людовик XIV уже не жил в Лувре, а жил в Версале. Величайшие вельможи, чтобы засвидетельствовать свое почтение королю, ютились в жалких комнатах дворца.

155 Говорят, что первая часть этого параграфа, относящаяся к «ложному величию», относится к маршалу де Вильруа; вторая, намекающая на «истинное величие», — к маршалу Тюренну (1611–1675).

156 Намек на моду того времени, когда писал Лабрюйер, когда дамы носили туфли на очень высоких каблуках и огромные головные уборы, называемые «фонтанж»; последние были изобретены Мари-Анжеликой Скорай де Руссий, герцогиней де Фонтанж (1661–1681), которая была одной из любовниц Людовика XIV. Наш автор упоминает их в своей главе «О моде», § 12.

157 Некоторые дамы при дворе, чтобы скрыть впалость щек, как говорят, держали во рту маленькие восковые шарики.

158 Принято считать, что Лиза — это Катрин-Анриетта д’Анжен де ла Луп, графиня д’Олонн, одна из самых распутных дам двора Людовика XIV, которой было пятьдесят пять лет, когда появился этот параграф (1692), и которая умерла в 1714 году. Многие подробности о ней рассказаны в «Любовной истории галлов» Бюсси-Рабютэна.

159 Говорят, что это намек на некую мадемуазель де Луан, которая влюбилась в кривого, уродливого, карликового служителя закона.

160 Мемуары времен Людовика XIV изобилуют примерами молодых людей из самых знатных семей, которые не считали позором жить за счет богатых и влюбчивых старух и даже получать деньги от молодых дам.

161 В оригинале — «dans une ruelle» («в рюэль»). «Ruelle» буквально означает «маленькая улочка», отсюда — узкое пространство между стеной и кроватью, на которой лежали разодетые светские дамы, принимая своих друзей, и таким образом «рюэль» стало означать «любое модное собрание». В «Словаре английского языка» доктора Эша (Лондон, 1755) «рюэль» до сих пор определяется как «маленькая улочка, кружок, собрание в частном доме».

162 «En cravate et en habit gris» («в галстуке и в сером костюме»), говорит французский текст, что было обычной одеждой щеголеватых магистратов, хотя им строго запрещалось носить любую одежду, кроме черной.

163 Только офицерам королевского двора разрешалось носить шарфы, вышитые золотом.

164 Это намек на графа д’Обинье, брата мадам де Ментенон, который не пользовался расположением при дворе. См. также портрет «Теодекта» в главе «Об обществе и разговоре», § 12, стр. 106.

165 Говорят, что «дама» — это мадам де ла Ферьер, жена «maître des requêtes» (рекетмейстера), а Доринна — некая мадемуазель Фуко, родственница известного «conseiller au parlement» (парламентского советника), которая была влюблена в доктора Моро.

166 В оригинале — «questionnaire», слово, уже тогда устаревшее, означавшее человека, применяющего «вопрос» или пытку.

167 Роскиус, по-видимому, предназначался для портрета знаменитого актера Мишеля Барона (1653–1729), в то время как имена Лелии, Цезонии, Клавдии и Мессалины, вероятно, намекают на некоторых придворных дам, интриговавших с актерами. В XVIII веке имена маршальши де ла Ферте и ее сестры графини д’Олонн (см. стр. 61, примечание 158), обеих весьма распутного поведения, упоминались как прототипы Клавдии и Мессалины, хотя Клавдия, по мнению некоторых, была также портретом Мари-Анны Манчини, герцогини де Буйон, хотя маловероятно, что Лабрюйер намеревался намекнуть на нее. Батилл и Кобус означают Ле Баска, Пекура или Бошана, танцоров Оперы; Дракон — это Филибер, немецкий флейтист того времени; Лелия или Цезония, как полагают, были некой вдовой маркиза де Константена.

168 Не является ли это намеком нашего автора на некоторые женские монастыри, не пользовавшиеся в то время хорошей репутацией?

169 Это относится, как говорят, к маршальше де ла Ферте, упомянутой на стр. 67, примечание 2, и ко второй жене герцога д’Омона, которая умерла в 1711 году в возрасте шестидесяти одного года.

170 Во времена Лабрюйера почти каждая модная дама имела, помимо духовника, духовного наставника, который был ее «гидом, философом и другом». Буало в своей десятой сатире говорит:—

“Mais de tous les mortels, grâce aux dévotes âmes,

Nul nʼest si bien soigné quʼun directeur de femmes.”

171 «Placer des domestiques» («пристраивать слуг») в оригинале; «domestique» использовалось для любого лица, принадлежащего к дому какого-либо великого вельможи, даже если он сам был дворянином; это также означало «домашнее хозяйство».

172 Заметка Лабрюйера гласит, что это относится к «притворному благочестию».

173 Предполагается, что этими дамами были уже упомянутая герцогиня д’Омон; графиня де Лионн, жена государственного министра; герцогиня де Ледигьер и графиня де Руси.

174 Заметка нашего автора гласит: «Притворная благочестивая женщина».

175 В то время существовал обычай, когда люди, у которых был судебный процесс, ходили и лично просили своих судей.

176 Во времена Лабрюйера многие дамы имели большую репутацию ученых, такие как мадам де Севинье и ее дочь мадам де Гриньян, которые очень восхищались философией Декарта; мадам де ла Файет; и сестра мадам де Монтеспан, которая была аббатисой Фонтевро. Монтень был того мнения, что женщинам не нужно образование, а Мольер в своих «Ученых женщинах» придерживается золотой середины.

177 Таковыми были, например, героини Фронды, которых заботило только честолюбие. Сен-Симон в своих «Мемуарах» говорит о маршальше де Клерамбо, «которая переставала играть в азартные игры только во время еды»; принцессе де Аркур, которая обычно причащалась после того, как играла до четырех утра; и герцогине д’Омон, которую мы уже упоминали.

178 «У большинства женщин нет никаких характеров», — говорит Поуп во втором послании «О характерах женщин». Покойный преподобный Уитвелл Элвин считает это «буквальным переводом» § 65 «О людях» Лабрюйера. Я полагаю, что он вдохновлен вышеупомянутым параграфом.

179 Обмануть кого-то сейчас по-французски — «en imposer à quelquʼun», но до последних ста лет использовалось «imposer», что означало «обманывать» и «внушать уважение».

180 Говорят, что Гликера — это мадам де ла Ферьер, которую мы уже упоминали. См. стр. 66, примечание 165.

181 Пьер дю Пюже, лорд Монторон, умерший в 1664 году, первый президент финансового бюро в Монтобане, был знаменит своим богатством и тщеславием. П. Корнель посвятил ему свою трагедию «Цинна». Мишель Партичелли, лорд Эмери, стал благодаря покровительству кардинала Мазарини сюринтендантом финансов и умер в 1650 году.

182 Венуз — это не Венузия, родной город римского лирического поэта Горация, а Венсен; дорога из Парижа в Венсен была излюбленным местом для прогулок.

183 Под «большим предместьем» имеется в виду Сен-Жерменское предместье.

184 Говорят, что Канидия, неаполитанская дама, была любима Горацием и бросила его. Из мести поэт в своих «Эподах» (V и XVII) изобразил ее как старую колдунью, которая могла сдвинуть луну с небес. Предполагается, что Канидия намекает на Ла Вуазен, которая была сожжена на костре в Париже в 1680 году за то, что отравила нескольких человек.

185 В оригинале — «affranchi» («вольноотпущенник»).

186 Все «Ключи» говорят, что «муж» этого параграфа и следующего — это некий Николя де Бокемар, президент второй палаты прошений во дворце.

187 Жены подобного рода, по-видимому, были мадам де Монтеспан, мадам де Севинье и мадам де ла Файет.

188 Этот параграф снова относится к президенту, упомянутому на стр. 80, примечание 2, и к его жене, которую всегда называли «Д’Он-ан-Бре», произнося «Д’Озамбре», по названию поместья, принадлежавшего ее мужу.

189 «Stupide» во времена Лабрюйера имело значение «оцепеневший», а также «глупый».

190 Можно было ожидать, что некоторые из «Ключей» скажут нам, кто такая Эмира, но этот анекдот либо выдуман Лабрюйером, либо основан на факте, известном только ему.

191 Ларошфуко в «Максимах» (1665) делает почти те же замечания, как и Паскаль в «Мыслях» (1670). Часто случается, что эти два автора соглашаются в своих выражениях и мыслях с Лабрюйером, который тщательно изучал их перед публикацией своих «Характеров».

192 «Discordia fit carior concordia» («Раздор делает согласие более ценным») — изречение латинского поэта Публия Сира (104–41 до н. э.).

193 В главе «О чувствах» Лабрюйер позаимствовал немало идей из трактата Сенеки «О благодеяниях»; это одна из них.

194 Подражание другой строке Публия Сира: «Ita amicum habeas, posse inimicum fieri ut putes» («Имей друга так, чтобы думать, что он может стать врагом»).

195 Этот параграф был не очень ясен в оригинале. Мы последовали объяснению господина Дестайёра.

196 В оригинале — «déterminément», наречие, употреблявшееся лучшими авторами XVII века, но ныне устаревшее.

197 По-французски это называется «la légitime» («обязательная доля»).

198 Все комментаторы согласны с тем, что под Дрансом подразумевается граф де Клермон-Тоннер, первый дворянин при герцоге Орлеанском, брате Людовика XIV.

199 Монтескье развил эту идею о влиянии климата на ум и расу в своем «Духе законов», как и И. А. Тэн в своей «Истории английской литературы».

200 Говорят, что Аронтий — это Перро (см. стр. 14, примечание 57). Кто была Мелинда, так и не было обнаружено.

201 «Phébus» («Феб») — это бессмысленный и преувеличенный язык, названный так в честь Феба, бога солнца, из-за его блеска. Поэт М. Ренье (1573–1613) уже использовал это слово; это было нечто вроде языка, использовавшегося англичанином Джоном Лили в его «Эвюэсе, анатомии остроумия» и т. д., опубликованном в 1578–1580 годах.

202 Лабрюйер говорит в заметке: «Они называли бы их «сэр»». Он также намеренно сбивает читателя с толку, используя имена трех придворных, которые умерли некоторое время назад: Замет, фаворит Екатерины Медичи и Генриха IV, умерший в 1614 году; Руччеллаи, один из сторонников Кончини, живший до 1627 года; и Кончини, маршал д’Анкр, убитый в 1617 году.

203 Некоторые черты этого характера относятся к Сомери, дворянину при герцоге Бургундском, внуке Людовика XIV.

204 Говорят, что такое приключение случилось с неким советником в Шатле, Робером де Шатийоном. Монтескье в своих «Персидских письмах» описывает похожий характер.

205 Теодект — это граф д’Обинье. См. стр. 65, примечание 164.

206 Во времена Лабрюйера существовал обычай, даже среди высших классов, бросать на пол то, что оставалось на тарелках или в бокалах. См. также характер Меналка в главе XI «О человечестве», § 7.

207 «Il est au-dessus de vouloir se soutenir» («он выше того, чтобы желать держаться»), буквально: он выше того, чтобы желать поддерживать себя. Это выражение кажется специфическим для Лабрюйера.

208 Никогда не было сделано предположения о том, какая личность изображена как Троилус; тем не менее, кажется, что наш автор предназначал его для одного из своих современников.

209 Имеется в виду некий хвастливый аббат де Вассе, который отказался от епископства в Ле-Мане и умер в 1716 году в возрасте шестидесяти пяти лет.

210 Заметка автора гласит: «Род людей, которые притворяются очень изысканными в своем языке».

211 «Proprement» в оригинале во времена Лабрюйера обычно использовалось в значении «эгантно», «правильно».

212 Клятвы чаще использовались высшими классами в XVII веке, чем сейчас.

213 Предполагается, что Клеон — это некий финансист Моннеро, который умер в тюрьме, предпочтя это уплате штрафа в два миллиона франков, к которому он был приговорен судом.

214 Говорят, что этот персонаж означает Константина Эдебера дю Бюиссона, назначенного интендантом финансов в том же году (1690), когда было опубликовано седьмое издание «Характеров». См. также стр. 153, § 63.

215 «Livre parisis» (парижский ливр), вероятно, имевшийся здесь в виду, был равен по стоимости франку, впервые отчеканенному в 1573 году при Генрихе III. Доход в десять тысяч франков во времена Лабрюйера представлял бы доход в пятьдесят тысяч франков сейчас.

216 В оригинале — «congratuler» («поздравлять»), ныне используемое только с придаваемым ему нелепым значением.

217 Принято считать, что Теодем — это некий аббат де Дрюбек, который остановился на полуслове во время проповеди перед двором Людовика XIV; другие воображают, что это был выпад против аббата Бертье, который стал епископом Блуа в 1697 году.

218 В этом параграфе, как и в предыдущем, некоторые комментаторы воображают намек на президента Ашиля де Арле, так яростно атакованного Сен-Симоном в его «Мемуарах». См. также стр. 45, примечание 122.

219 Наш автор говорит в заметке: «Написано в подражание Монтеню».

220 Основные устаревшие слова в этой имитации: «estriver» — бороться, ссориться; «se ramentevoir» — вспоминать, использованное Мольером в «Любовной досаде» (III, 4); и «succéder» — быть успешным, что, конечно, в современном французском — «réussir».

221 Согласно всем «Ключам», этот параграф относится к разрыву двух старых друзей, Куртуа и Сен-Ромена, обоих государственных советников; но они все еще были друзьями, когда были опубликованы «Характеры».

222 Некоторые лица, ныне совершенно неизвестные, считались представляющими Клеанта: такие как некий господин Луазо, генеральный сборщик финансов в Бретани; господин де л’Эскалопье, советник парламента, и другие.

223 Такой контракт назывался «les nourritures» («содержание») в юридической фразеологии Франции.

224 G... предположительно означает Франсуа Ведо де Грамона, советника парламента, или его тестя Филиппа Жено де Гибервиля, а H... — Шарля Эрве, декана парламента; и ссора возникла из-за права рыбной ловли в ручье. Ведо проиграл дело и был осужден за фальсификацию определенных юридических документов. Всего за несколько лет до смерти Лабрюйера он несколько раз стрелял в судебного исполнителя и солдат, которые пытались арестовать его в его доме в Париже, убил одного и ранил другого, был окончательно заключен в тюрьму, уволен с должности и изгнан из королевства.

225 «Lʼoffrande, lʼencens et le pain benit» («подношение, ладан и освященный хлеб») в оригинале. В маленьких римско-католических городках раньше всегда были ссоры из-за суммы, которую нужно дать викарию при поцелуе «патены», из-за ношения кадила и, прежде всего, из-за того, чья очередь давать пирог для освящения священником.

226 «Bailli» (бальи) был магистратом, судившим определенные дела, «élu» (элю) — своего рода оценщиком различных налогов, а «assesseur» (асессор) — помощником магистрата.

227 Это намек на общество Отеля де Рамбуйе и так называемых «прециозниц».

228 Принято считать, что здесь имеется в виду Исаак де Бенсерад (1612–1691), который был выдающимся придворным поэтом и написал много слащавых стихов, ныне заслуженно забытых. Его «Характер» появился впервые в шестом издании труда Лабрюйера, всего за несколько месяцев до его смерти, когда ему было семьдесят восемь лет.

229 Наш автор проводит различие между джентльменами в городе и при дворе, хотя сначала упоминает тех, что в городе. Глупые романы, которые он атакует, — это романы Гомбервиля (1600–1647), Ла Кальпренеда (1610–1663) и, прежде всего, мадемуазель де Скюдери (1607–1701), одной из прециозниц Отеля де Рамбуйе, автора «Великого Кира» (1650), «Клелии» (1665) и многих других работ.

230 От всех комментаторов Лабрюйера ускользнуло, что в его время было модой для дам при дворе называть вещи своими именами с удвоенной силой и использовать очень простой и реалистичный язык, в то время как «городские дамы» были не столь дерзки; более того, некоторые улицы, площади и т. д. Парижа имели очень своеобразные названия, совершенно неподходящие для уст любой скромной женщины.

231 Под «глупостями» наш автор подразумевает «игру слов», называемую в его время «équivoques» (двусмысленности) или «turlupinades» (каламбуры).

232 Марк Анней Лукан, латинский поэт, умерший в 65 году, был казнен за участие в заговоре Пизона в раннем возрасте двадцати семи лет.

233 Клавдий Клавдиан (365–408), латинский поэт.

234 Л. Анней Сенека, философ-стоик и наставник Нерона, был также казнен в 65 году по приказу своего бывшего ученика.

235 Гермагор — это, согласно всем комментаторам, Поль Перрон, ученый бенедиктинец, автор «Восстановленной древности времен» и т. д. Старые английские переводы называют, однако, также Исаака Воссия (1618–1688), способного голландского филолога, и известного французского литератора Урбена Шевро (1613–1701).

236 В 1687 году, когда этот параграф был впервые опубликован, уже не существовало независимого королевства Венгрия, ибо тремя годами ранее корона была объявлена наследственной в доме Австрии, который с 1525 года правил также Богемией.

237 Эти войны, прерванные Нимвегенским миром (1678), продолжались, пока наш автор писал.

238 Генрих IV (1553–1610), или «Генрих Великий», согласно собственной заметке Лабрюйера, не был сыном последнего из Валуа, Генриха III (1551–1589), но после смерти последнего стал наследником французского престола, потому что отец Генриха IV, Антуан де Бурбон, происходил от графа де Клермона, пятого сына Людовика IX.

239 Эти имена Лабрюйер нашел в «Истории мира» Шевро (см. стр. 124, примечание 235); и почти все они написаны настолько неправильно, что почти безнадежно обнаружить, кого они имели в виду.

240 В декабре того же года, когда был опубликован этот параграф, Иосиф I (1678–1711), император римлян, был коронован королем Венгрии в силу своего наследственного права. См. стр. 215, примечание 444.

241 Нин был мужем Семирамиды, около 2182 г. до н. э., и основал вместе с ней Ниневию, империей которой она стала царицей; она отреклась от престола после сорокадвухлетнего правления в пользу своего сына Ниния. Все эти лица, однако, кажутся мифологическими и не имеющими основания в истории. Семирамида Геродота жила в 810–781 гг. до н. э.

242. В отрывке из Иосифа Флавия, содержащем предание Манефона, сказано: «Месфратутмос оттеснил гиксосов [или царей-пастухов] до Авариса [Сан в Египте] и запер их там. Его сын Тутмос принудил их покинуть город». Тутмос — это на самом деле Яхмос, основатель XVIII династии, который изгнал царей-пастухов из Египта. Под именем Алифармутосис подразумевается Мисфратутмос, иногда записываемый как Мисфрамутосис или Алифрагмутосис, его родственник или предок, однако в египетских записях он не был идентифицирован.

243. Сезострис — греческое имя завоевателя Рамсеса II, третьего царя XIX египетской династии.

244 Artaxerxes Longimanus, king of Persia, succeeded his father Xerxes
I., 465 B.C., and died about 425 B. C.

245. Сидиас — это Фонтенель (см. стр. 11, прим. 51), которому было всего тридцать семь лет, когда этот параграф был впервые напечатан в восьмом издании «Характеров» в 1694 году, и который с тех пор стал врагом Лабрюйера.

246. Фонтенель написал для своего дяди Тома Корнеля (1625–1709) некоторые части двух опер: «Психея» (1678) и «Беллерофонт» (1679); для Боваля — в прозе — панегирик Перро (1688), а для некой мадемуазель Бернар — часть трагедии «Брут» (1691).

247. Лукиан из Самосаты, сатирик и ритор (120–200 гг. н. э.).

248. Автор добавляет: «философ и поэт-трагик». См. стр. 124, прим. 235.

249. Платон, знаменитый греческий философ (430–347 гг. до н. э.).

250. Публий Вергилий Марон, римский поэт-эпик и буколик (70–19 гг. до н. э.).

251. Феокрит, греческий поэт-буколик, расцвет творчества которого пришелся примерно на 272 г. до н. э. Фонтенель написал «Разговоры мертвых», подобно Лукиану; философские труды и трагедии, как Сенека; философские диалоги в стиле Платона и пасторальную поэзию, как Вергилий и Феокрит.

252. Перро, Ла Мот (1672–1731), Де Визе (1640–1710) и другие.

253. Предполагается, что этим другом был Ла Мот.

254. Право представления почти на все придворные или официальные должности во времена Людовика XIV публично покупалось и продавалось.

255. Комментаторы, которые повсюду видят намеки, полагают, что «очень богатый человек» — это Лувуа, чьими зятьями были герцоги де Ларошгийон и де Вильнев; или Кольбер, ставший тестем герцогов де Шеврёза, де Бовилье и де Мортемара; или, наконец, Фремон, хранитель королевской казны, выдавший свою дочь за герцога де Лоржа.

256. Говорят, что эта дама — мадам Флёрион д’Арменонвиль, дочь суконщика, чей муж был хранителем печати и директором финансов.

257. Эти люди были так называемыми «откупщиками», почти все они были низкого происхождения и ранее занимались какой-либо торговлей или делом. См. стр. 136, прим. 266, и стр. 137, § 15.

258. Маленькие, глупые, уродливые богачи во времена нашего автора были не более редким явлением, чем сегодня; однако комментаторы настаивают, что имелись в виду маркиз де Гуверне и герцог де Вантадур.

259. Имеется в виду господин де Сен-Пуанж, родственник министров Кольбера, Летелье и Лувуа, а также главный секретарь последнего.

260. Почти у всех великих лордов были швейцары. Пети-Жан в комедии Расина «Сутяги» также говорит: «Он заставил меня приехать из Амьена, чтобы быть швейцаром».

261. В «Ключах» упоминается несколько лиц в качестве прототипа Клитифона, например, господин Ле Камю, гражданский лейтенант, или его брат кардинал, или другой брат, который был магистром прошений.

262. В оригинале есть игра слов со словом rare (редкий), которую невозможно передать по-английски.

263. По-видимому, это отсылка к «Тимею» и «Федону» Платона.

264. Юпитер — самая большая, а Сатурн — вторая по величине планета нашей Солнечной системы. Знаменитый голландский естествоиспытатель Гюйгенс ван Зюйлихем (1629–1695), открывший четвертый спутник Сатурна и доказавший существование его кольца, жил в Париже с 1666 по 1681 год и мог встречаться с Лабрюйером.

265. В оригинале — trivial, от латинских trivialis и trivium, откуда и значение «выставленный на всеобщее обозрение», «заметный».

266. Под этими инициалами подразумеваются партизаны — название, данное генеральным откупщикам налогов. До 1726 года эти лица получали во Франции за фиксированную денежную плату право сбора одного или нескольких государственных налогов. Эта система была впервые введена Сюлли (1560–1641), способным министром финансов Генриха IV, по необходимости, чтобы собрать деньги; она просуществовала более двухсот лет и стала причиной многих произвольных мер и великого угнетения. Число этих генеральных откупщиков сначала составляло сорок, а затем шестьдесят, но было также немало под-откупщиков и многих других агентов, которые практически ни перед кем не отвечали. В 1726 году компания капиталистов взяла на себя сбор большей части королевских налогов, что называлось генеральными откупами или объединенными откупами, и просуществовала до начала Французской революции. Министр финансов — название, впервые данное только в 1795 году, — в XVI и части XVII века назывался сюринтендантом финансов, а с 1661 по 1791 год — генеральным контролером финансов.

267. Созия в греческом языке обычно используется как имя слуги или раба, и Мольер дает это имя слуге в своем «Амфитрионе»; на латыни откупщик государственных налогов назывался socius, поскольку он был компаньоном других подобных откупщиков. Во времена Людовика XIV было совсем не редкостью, когда лакеи дослуживались до ранга финансистов, и Ла Базиньер, де Гурвиль и де Бурвале, которые все трое были очень богаты, как и многие другие, могут быть приведены в качестве примеров этого. Два генеральных откупщика, Револь и д’Апуньи, стали церковными старостами.

268. См. стр. 43, прим. 121.

269. Жены многих откупщиков были названы различными комментаторами и в «Ключах».

270. Восьмая денье — налог, введенный в 1672 году во время войны с Голландией на всех покупателей поместий у духовенства.

271. В «Ключах» приводятся несколько имен финансистов, таких как Обер, который одно время владел состоянием более трех миллионов франков, а умер на чердаке; Генего и Ремон. Судебная палата — название, данное определенным комитетам, которые время от времени назначались для расследования финансовых злоупотреблений и правонарушений, — в 1661 году приговорила вышеупомянутых трех джентльменов к уплате очень тяжелых штрафов; отсюда их относительная бедность.

272. «Шампань» означает Моннеро. (См. стр. 110, прим. 213.) Было принято давать лакеям такие имена, как Пуатевен, Лоррен, Баск, Провансаль и т. д., по их предполагаемым родным провинциям.

273. Два тихих шампанских вина. Игристое шампанское не пили до XVIII века.

274. Все комментаторы согласны с тем, что здесь имеется в виду генеральный откупщик Жорж, который купил маркизат д’Антраг и женился на дочери маркиза де Валансе.

275. Талья была королевским налогом, взимаемым каждый год только с народа и простолюдинов.

276. Кто такой Дорус, выяснить не удалось.

277. Аппиева дорога, самая старая и лучшая из всех римских дорог, ведет от Капенских ворот в Риме до Капуи.

278. Ликторы в Риме с фасциями всегда шли перед консулом или диктатором.

279. Некоторые думают, что здесь имелся в виду некий господин де Лангле, маршал лагерей и королевских армий. Другие полагают, что это был дядя министра Кольбера, господин Пюссорт, один из членов королевского государственного совета; но первый был холост и имел очень богатого отца, а второй, который также был холост и к тому же скряга, обязан своим влиянием исключительно своему положению.

280. В оригинале pancartes, которые, как указывает наш автор в примечании, были похоронными извещениями.

281. «Благородный человек» (Noble homme) был титулом, который важные горожане принимали во всех юридических контрактах, в то время как люди с меньшим влиянием, торговцы и ремесленники, именовались «почтенными людьми» (Honorable homme), а «Мессир» был зарезервирован только для высокопоставленных лиц.

282. Этим юношей был господин Летелье, ставший архиепископом Реймсским в 1671 году, когда ему было всего двадцать девять лет, но который уже до этого времени получал доходы с шести аббатств. (См. также стр. 47, прим. 126.)

283. Раньше «шесть двадцаток» (six vingts), сто двадцать — так в оригинале — использовалось так же часто, как «четырежды двадцать» (quatre-vingt).

284. Первые два издания содержали примечание Лабрюйера о том, что под «золотыми медалями» он подразумевал «луидоры». Он счел это больше не нужным в других изданиях; он лишь хотел обратить внимание на тот факт, что «юноша» получал свои церковные сборы золотой монетой, а не чеком на какого-нибудь генерального откупщика, который взял бы дисконт за оплату наличными.

285. Этот параграф, по-видимому, является выпадом против генерального откупщика Ланжуа, чья дочь вышла замуж за маршала де Турвиля, а сын был женат на племяннице де Поншартрена, генерального контролера финансов.

286. Хотя это замечание, по-видимому, относится к барону де Бове, капитану охоты, которому король дал право продавать терновник и кустарник, растущий на дороге в Версаль, портрет Эргаста намекает на тех людей, которые вечно советовали облагать налогами товары, еще не обложенные, и из-за которых Франция в конечном итоге была разорена.

287. Говорят, что Берье, один из секретарей Кольбера, был прототипом Критона.

288. Считается, что это относится к упомянутому ранее де Поншартрену, который одно время был очень набожным.

289. См. стр. 136, прим. 266.

290. Старые английские переводы «Характеров» говорят, что это намек на господина Фуке (1615–1680), сюринтенданта финансов, который, будучи заключенным в тюрьму Людовиком XIV более чем на двадцать лет, имел много друзей и сторонников в период процветания, но почти все они отвернулись от него в несчастье.

291. Желание сделать состояние было настолько велико, что в то время даже при дворе было принято брать деньги у фальшивомонетчиков и негодяев; так, граф де Граммон получил около пятидесяти тысяч ливров от казнокрада, а жена сына короля Франции получила в подарок от Людовика XIV поместье заключенного, покончившего с собой в Бастилии, которое считалось стоящим больших денег. Подобный обычай существовал также при дворах Карла II и Якова II; и Уильяма Пенна даже обвиняли в том, что он стал агентом фрейлин двора и получал помилования за денежное вознаграждение, но сейчас общепризнано, что так поступал другой Пенн.

292. В «Ключах» полагают, что под «слабоумными людьми» подразумевались либо Никола д’Орвиль, доверенное лицо Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер, и королевский казначей в Орлеане, либо Бушера, канцлер Франции, который, согласно «Мемуарам» Сен-Симона, был совершенным болваном.

293. См. стр. 43, прим. 121.

294. Некоторые из «Ключей» называют поэта Расина прототипом такого человека, но это очень маловероятно, ибо Расин был другом нашего автора и, более того, приобрел больше славы, чем богатства.

295. Некоторые комментаторы думают, что здесь имеется в виду маркиз де Сеньеле, старший сын Кольбера; ибо после его смерти, которая произошла, когда ему было всего тридцать девять лет, говорят, он оставил пять миллионов ливров долгов; другие утверждают, что он оставил капитал, достаточный для получения годового дохода в четыреста тысяч франков.

296. Буало в своем пятом «Послании» также говорит: «Кто живет довольствуясь малым, тот обладает всем».

297. Жан Фоконе, генеральный откупщик доменов Франции, стал также генеральным сборщиком двух других налогов, что было очень необычно. Наш автор говорит о «Фоконе» во множественном числе, чтобы обозначить откупщиков налогов в целом, хотя Фоконе был только один. Во времена Лабрюйера финансисты, по-видимому, презирали литераторов; но позже, во время Регентства и правления Людовика XV и Людовика XVI, стало модно приглашать литераторов на все праздничные мероприятия и делать из них кумиров — обычай, не чуждый даже в наше время и в других странах, кроме Франции.

298. Наш автор напечатал имя Рене Декарта (1596–1650) капительными буквами, чтобы напомнить своим читателям о преследованиях, которым подвергался этот философ.

299. В оригинале — au denier dix.

300. В прежние времена французские правительства часто изымали из обращения определенные деньги или уменьшали их законную стоимость, и закон об этом был принят Людовиком XIV еще в 1679 году.

301. Предполагается, что Оронт — это некий господин Нейре де ла Равуа, который позже стал генеральным казначеем флота и женился на мадемуазель Вальер.

302. В оригинале — en bon français; точно так же, как мы говорим «простыми словами».

303. Некий граф де Марсан, по-видимому, сделал состояние, женившись сначала на одной богатой вдове, а затем на другой.

304. Эти различные степени юридического достоинства во Франции раньше были: практик, офицер, магистрат, президент.

305. Без каких-либо доказательств «Ключи» утверждают, что имелся в виду некий интендант финансов, господин дю Бюиссон.

306. Предполагается, что скрягой был господин Морштейн, бывший главный казначей Польши, который переехал жить в Париж, где и умер в 1693 году; два года спустя его единственный сын был убит при осаде Намюра.

307. Так, господин Лангле, «человек, вышедший из ниоткуда», как называет его Сен-Симон, но первоклассный игрок, несколько лет каждый день играл с королем. См. также стр. 139, прим. 279. Гурвиль (см. стр. 137, прим. 267) играл с дворянами самого высокого ранга; а некий Морен, проиграв крупные суммы денег, был вынужден бежать в Лондон, где управлял игорным столом герцогини де Мазарини, о чем часто упоминает Сен-Эвремон.

308. Наш автор говорит в сноске: «См. рассказы о королевстве Сиам». Зомбай, по-видимому, был очень глубоким поклоном и простиранием тела. В «Новом историческом описании Сиама господином де Лубером, чрезвычайным посланником французского короля к королю Сиама в 1687 и 1688 годах, переведенном с французского» и напечатанном в Лондоне в 1693 году, мы находим: «они (сиамцы) держали себя простертыми на коленях и локтях, со сложенными на макушке руками, и телом, сидящим на пятках; чтобы они могли меньше опираться на локти и чтобы можно было (не помогая себе руками, а продолжая держать их сложенными на макушке) подняться на колени и снова упасть на локти, как они делают трижды подряд, всякий раз, когда хотят говорить со своим королем».

309. Во французских парламентах или судах советникам разрешалось выступать, и правосудие отправлялось от имени короля; но эти парламенты не имели законодательной власти и должны были только регистрировать королевские указы, прежде чем они становились законом.

310. Азартная карточная игра.

311. Те, кто сделал состояние на азартных играх, были, согласно «Ключам», Курсийон, маркиз де Данжо, оставивший после себя очень ценный «Журнал» высказываний и деяний двора Людовика XIV, который часто печатался; но он был обязан своим успехом в жизни не только азартным играм; и Морен, уже упомянутый на стр. 155, прим. 1.

312. Все «Ключи» называют прототипом идеального игрока некоего Луи Робера, сеньора де Фортиля, который сделал состояние в качестве интенданта различных армейских корпусов и потерял почти все, чем владел; но поскольку страсть к азартным играм была очень распространена, а король первым подавал пример, разоренных игроков было в избытке. Шулерство в игре также было не редкостью.

313. Зенобия, царица Пальмиры, после смерти своего мужа Одената вела войну в течение пяти лет против римлян и была побеждена Аврелианом в 273 году.

314. Ouvrier в оригинале иногда используется нашим автором в значении «художник».

315. Фидий (490–432 гг. до н. э.) был знаменитым греческим скульптором; Зевксис (424–400 гг. до н. э.) — греческий живописец, который, как говорят, нарисовал виноград так хорошо, что птицы прилетали и клевали его.

316. «Пастух», упомянутый в вышеприведенном параграфе, по-видимому, был финансист Ла Туан, казначей чрезвычайных военных расходов. У него был особняк рядом с парком Сен-Мор, часть поместья, ранее принадлежавшего Екатерине Медичи (Зенобии), на который он потратил огромные суммы, в то время как другая часть принадлежала принцу де Конде, который тщетно пытался убедить выскочку продать ему свою собственность. Отсюда и нападки нашего автора на человека, который осмелился противиться желаниям его знатного покровителя. Однако, когда этот параграф появился, Ла Туан еще не жил в Сен-Море.

317. Согласно комментаторам, это относится к Жаку Бордье, интенданту финансов, который, потратив более миллиона на свое поместье в Ренси, был вынужден покинуть его; но кредиторы не выгнали его, так как оно было продано его наследниками после его смерти.

318. Некоторые полагают, что маркиз де Сеньеле был прототипом Эвмолпа; однако он не прожил долгую жизнь. (См. стр. 149, прим. 255.)

319. Libertin в оригинале, что сначала означало человека со свободными манерами, во второй половине XVII века стало главным образом использоваться для обозначения «вольнодумца».

320. Superstitieux иногда имело вышеуказанное значение; Литтре приводит два примера этого в своем словаре.

321. Житон и Федон не относятся к кому-то конкретному, хотя некоторые комментаторы утверждают, что под первым подразумевался маркиз де Барбезьё, сын Лувуа.

322. Сейчас мы говорим о городе и деревне, но во времена Лабрюйера люди упоминали город и двор, совершенно различные по обычаям и манерам. Буало начинает свои «Сатиры» двумя следующими строками —

“Damon, ce grand auteur dont la muse fertile,

Amusa si long-temps et la cour et la ville.”

Наш автор помещает свою главу «О городе» перед главой «О дворе» и «О великих» и подводит к главе «О государе».

323. Кур-ла-Рен, фамильярно называемый Ле Кур, был частью Елисейских полей, засаженной деревьями по приказу Марии Медичи, жены Генриха IV; отсюда и название. Театр заканчивался тогда в семь часов, когда еще не было слишком поздно для прогулки в летнее время. См. также комедию Мольера «Докучные», акт I, сцена 1.

324. Любимой и модной прогулкой во второй половине XVII века был путь из Парижа в Венсен.

325. Этот берег — нынешние набережные Сен-Бернар и Аустерлиц.

326. Бурдалу (1632–1704), знаменитый проповедник, осуждает подобное поведение в своей проповеди о «Мирских развлечениях».

327. К «великой мантии» (grande robe) принадлежали все магистраты; к «малой мантии» (petite robe) — все поверенные и прокуроры, нечто вроде адвокатов и солиситоров; адвокаты (avocats) были между ними, а суд или парламент — выше их всех.

328. Адвокаты, как правило, не считались принадлежащими к «великой мантии», и Лабрюйер был одним из них; последняя часть параграфа — это прямой выпад против продажи судебных должностей.

329. Это относится, согласно «Ключам», к некоему господину де ла Брифу, магистру прошений, или к господину де Сен-Пуанжу. (См. стр. 134, прим. 259.)

330. Два знаменитых адвоката времен Лабрюйера.

331. Ж. А. де Месм, ставший президентом в мантии в 1688 году, когда ему было всего двадцать семь лет, как говорят, был постоянным спутником распутных молодых дворян. Мортье (mortier) — это круглая бархатная шапочка, которую носили канцлер и президенты парламентов.

332. См. стр. 165, прим. 324.

333. В оригинале — et qui a consigné, значение, которое мы до сих пор имеем в английском слове «consignment» (консигнация). Объяснение этого слова дано самим автором.

334. Намек на три геральдические лилии Бурбонов.

335. Литр (litre) в оригинале — это своего рода траурное убранство, или, скорее, широкая бархатная лента, на которой были нарисованы гербы определенных дворян и которая размещалась вокруг церкви, как внутри, так и снаружи. Право использования литра принадлежало только дворянам, которые основали церковь, или тем, кто осуществлял определенную юрисдикцию в своих владениях.

336. Комментаторы намекают на нескольких магистратов как на прототипы Криспенов и полагают, что Саннионы были семьей Леклерк де Лессевиль, потомками богатых кожевников, которые получили дворянство за то, что одолжили 20 000 крон Генриху IV после битвы при Иври.

337. Этим «другим человеком» был некий президент де Куанье, который пренебрегал своими служебными обязанностями, чтобы проводить все время на охоте.

338. Laisse-courre по-французски; раньше courre использовалось вместо courir как охотничий термин.

339. Говорят, что господин Жером де Нуво, глава почтового ведомства, задал своему главному егерю похожий вопрос.

340. Ипполит, сын Тесея, царя Афин, «юноша, не знавший женщин», выброшенный из колесницы и убитый, является героем трагедии Расина «Федра».

341. Остров (Ile) почти всегда означал остров Сен-Луи; квартал Тампль, ранее называвшийся Маре, иногда даже сейчас называют этим именем.

342. Комментаторы дали имена нескольких малоизвестных людей для этих «ослепленных людей», а также для Андре; но ведь это совсем не редкое явление, когда люди разоряют себя из тщеславия.

343. Аббат де Виллар, умерший в 1691 году, был сыном маркиза де Виллара, французского посла при дворе Испании, и, как говорят, был прототипом Нарцисса.

344. Монастырь Фёйянов, ветвь цистерцианских монахов, находился на улице Сент-Оноре; монастырь Минимов, ордена, основанного святым Франциском из Паолы в 1453 году, находился рядом с Королевской площадью.

345. Омбр — испанская карточная игра, часто упоминаемая английскими авторами XVIII века; у Поупа есть поэтическое описание ее в «Похищении локона». Реверси — другая карточная игра, в которую играют четыре человека и в которой выигрывает тот, кто берет меньше всего взяток.

346. Золотой пистоль обычно стоил одиннадцать ливров.

347. «Голландская газета» была газетой, издаваемой в Голландии, в которую помещалось все, что нельзя было напечатать или сказать во Франции. О «Галантном Меркурии» см. стр. 24, прим. 86.

348. Сирано де Бержерак (1620–1655) был автором «Комической истории государств и империй Луны» и т. д., трагедии «Агриппина» и комедии «Одураченный педант», из которой Мольер позаимствовал две сцены.

349. Демаре де Сен-Сорлен (1596–1676), автор различных пьес, романов и поэм, один из первых во Франции, кто выступил против авторитета древних.

350. Луи де Леслаш (1620–1661), грамматик и автор трудов по философии.

351. Барбен, известный издатель во времена, когда писал наш автор.

352. Равнина (Plaine) — это, вероятно, Плен-де-Саблон; о Кур (Cours) см. стр. 164, прим. 2.

353. «Ключи» единогласно утверждают, что под «этим человеком» подразумевается принц Мекленбург-Шверинский, который был женат на сестре маршала Люксембурга и умер в Гааге в 1692 году.

354. Это был бульвар у ворот Сент-Антуан, иногда называемый Новым Кур, на дороге в Венсен.

355. Большой сад в предместье Сент-Антуан назывался так в честь финансиста с тем же именем, который его разбил.

356. Род шуточного турнира на лошадях.

357. Союз между Францией и Швейцарией всегда торжественно скреплялся клятвой, и в последний раз это было сделано в 1663 году в соборе Нотр-Дам.

358. Каждый год во время правления Людовика XIV публиковались большие гравюры, на которых были изображены король, принцы и главные лица двора, в то время как внизу горожане, народ и т. д. наблюдали, а настоящий альманах был наклеен совсем внизу.

359. Святой Губерт был покровителем охоты, и 5 ноября, когда отмечался его праздник, король и величайшие особы двора охотились в Версале.

360. Два небольших места рядом с Версалем, где часто располагались лагерем солдаты и проводились смотры.

361. Бернарди был директором знаменитой гимназии в то время, и каждый год его ученики атаковали и защищали искусственный форт, возведенный по его приказу.

362. Маркиз де Шамле был известным тактиком; Жакье был главой комиссариата и умер в 1684 году; а Бербье дю Мец, генерал-лейтенант артиллерии, был убит в битве при Флёрюсе в 1690 году.

363. Бомавьель, знаменитый бас в опере, умер около 1688 года.

364. Март де Рошуа пела в опере с 1678 по 1697 год.

365. «Галантные анналы» были опубликованы в 1670 году и написаны мадам де Вильдьё; никакой «Любовный журнал» никогда не видел света.

366. «Роланд», опера Кино (см. стр. 28, прим. 99) и Люлли (см. стр. 25, прим. 88, и стр. 46, прим.), была впервые представлена в Версале в начале 1685 года, и мадемуазель де Рошуа исполнила в ней партию Анжелики.

367. См. стр. 65, прим. 161.

368. Здесь намекают на господина де Терра, канцлера Месье, брата Людовика XIV, вероятно, только из-за его имени.

369. Le mortier в оригинале. См. стр. 168, прим. 331.

370. Лабрюйер использует le vide de la consignation. См. стр. 169, прим. 333.

371. Pécunieux наш автор использует в его латинском значении.

372. Позолоченные гвозди были главным украшением тяжелых и громоздких карет эпохи Людовика XIV.

373. Некоторые беспринципные женихи брали взаймы дорогие драгоценности, которые они клали в приданое своих невест, но которые должны были быть возвращены после свадьбы.

374. Готье был владельцем известного склада по продаже шелка и тканей, вышитых золотом и серебром, на улице Бурдонне в Париже во второй половине XVII века.

375. Согласно незапамятному обычаю в Париже, молодая жена, нарядно одетая, должна была сидеть на своей постели в течение первых трех дней после свадьбы, чтобы принимать визиты. Несколько мемуаров и писем того времени ссылаются на это. Аддисон в «Зрителе», № 45, также говорит об «английских дамах... которые ввели моду принимать визиты в своих постелях».

376. Люди тогда (1688–1694) имели привычку обедать в двенадцать часов и ужинать в семь или восемь; отсюда ссылка на «пять часов».

377. Мы не знаем, относится ли это к швейцарам-портье или швейцарской гвардии; я бы подумал, что имеются в виду первые, и это указывает на то, что дама сделала три визита. (См. также стр. 134, прим. 260.)

378. Этот параграф, конечно, намекает на визиты, которые дамы наносят друг другу.

379. Sou pour livre, или пенни с фунта, в оригинале, был налогом на товары в размере двадцатой части их стоимости.

380. Восковые свечи были роскошью во времена, когда писал Лабрюйер, и производились главным образом в Бужи, на побережье Африки; отсюда их название — bougie.

381. В каждом парламенте изначально было два суда и два вида адвокатов или советников; один суд назывался «большой палатой» (grandʼchambre), где слушались дела; в другом суде, «палате расследований» (chambre des enquêtes), составлялись письменные отчеты по всем делам.

382. Дворянин или дама высокого ранга, которым во Франции было поручено воспитание детей королевской крови, носили титул губернатора или гувернантки детей Франции.

383. Вольтер нападал на этот параграф и утверждал, что смешно хвалить наших предков за то, что они были расчетливыми, медлительными, грубыми и не очень чистоплотными. Более того, деньги не должны лежать в сундуках, а должны циркулировать. Один из последних комментаторов Лабрюйера, господин Дестайёр, справедливо замечает, что наш автор хвалит только бережливость, простоту и умеренность, а не скупость и нечистоплотность, и что он лишь нападает на показную роскошь людей, желающих подражать высокопоставленным особам; отсюда и последнее предложение.

384. Не только Лабрюйер, но и многие из самых выдающихся людей его времени, такие как Сен-Симон, Бурдалу, Фенелон, Массийон, мадам де Ментенон, герцог Орлеанский и его мать, имели такое же мнение о дворе и придворных.

385. Только в шестом издании «Характеров» наш автор напечатал Версаль полностью; до тех пор это было только «V...»

386. Во французском тексте — fourriers, petits contrôleurs и chefs de fruiterie. Первые следили за размещением лиц, следовавших за двором, когда король путешествовал; вторые контролировали расходы на королевский стол и хозяйство; а третьи сервировали десерт и предоставляли восковые свечи для королевской столовой. Фурьер до сих пор является унтер-офицером во французской армии, который отвечает за квартиры и продовольствие солдат.

387. Faire son capital в оригинале — фраза, очень популярная в XVI и XVII веках.

388. Говорят, что этот параграф относится к некоему господину де Барету, неизвестному истории, или к брату мадам де Ментенон. (См. стр. 65, прим. 164.)

389. Не считалось этикетом стучать в дверь королевской спальни или в дверь комнаты любого дворянина; но человек, просивший о допуске, просто царапал дверь ногтями, в то время как модники использовали свои гребни, которые они всегда носили с собой, чтобы расчесывать свои длинные парики. Только принцы, высшие должностные лица короны и некоторые любимые дворяне допускались на большой утренний прием Людовика XIV, затем офицеры низшего ранга и определенное количество придворных допускались в комнату; толпа не допускалась, а должна была ждать, пока король выйдет из комнаты, и тогда отступала в сторону.

390. Говорят, что это намек на некоего итальянского шарлатана Каретто или Каретти, бывшего тогда в моде, который упоминается Сен-Симоном в его «Мемуарах» и мадам де Севинье в ее «Письмах».

391. Под Замком подразумевается Версаль.

392. Это кажется более точным портретом господина де Лангле, чем тот, который можно найти в главе «О дарах фортуны», § 21 (см. также стр. 139, прим. 279). Сен-Симон в своих «Мемуарах» часто упоминает его и его мать, которая была камерной служанкой королевы и благодаря своему влиянию при дворе добилась его введения в высшие круги. Он также говорит об успехах де Лангле в игре, его близости к королю, любовницам, фаворитам и семье короля, его недостатке ума и большом такте, за исключением постоянного использования непристойных слов, и, наконец, о том, что он был арбитром элегантности. Мадам де Севинье также ссылается на него и его фамильярность.

393. См. стр. 135, прим. 264.

394. Некоторые комментаторы думают, что это относится к герцогу де Буйону, потому что его имя также означает «бульон» и потому что он хотел добавить к своей фамилии, Ла Тур, фамилию д’Овернь, но имя было прославленным. Современный комментатор, господин Эмарденкер, справедливо полагает, что это может относиться к министрам Людовика XIV, которые все происходили из горожан и брали себе титулы маркиз де Лувуа, де Сеньеле, де Барбезьё, граф де Морепа, де Майебуа и т. д., все из которых могли считаться «некрасивыми» как имена.

395. Это указывает на господина де Клермон-Тоннера, епископа Нуайонского, который всегда хвастался своим происхождением и считал себя остроумным, потому что был избран членом Французской академии по желанию короля.

396. Под принцами Лотарингскими, вероятно, подразумеваются Гизы, чья фамилия была де Лоррен; однако они были принцами де Жуанвиль. Роганы были одной из старейших семей в Бретани; Шатийоны, одним из которых был адмирал де Колиньи, были родственниками Монморанси, которые ведут свою историю с X века и стали знаменитыми в истории главным образом благодаря коннетаблю де Монморанси (1492–1567), сопернику герцога де Гиза.

397. Орифламма была знаменем аббатства Сен-Дени и выносилась только по приказу короля в момент начала битвы.

398. Demoiselle изначально было обращением, данным любой замужней или незамужней даме благородного происхождения, но во времена Лабрюйера оно обычно применялось к дамам плебейского происхождения. В нескольких юридических контрактах мать нашего автора называется demoiselle veuve.

399. Во Франции не было публичной лотереи до 1700 года, но король часто устраивал ее и нередко давал разрешение больницам и другим государственным учреждениям также проводить их.

400. Король обычно позволял владельцам определенных должностей назначать своих преемников или занимать такие посты совместно. Но они должны были дорого платить за такие «выживаемости» (survivances), как их называли, королевским сборщикам налогов и первоначальным владельцам. (См. также стр. 130, прим. 254.)

401. В оригинале — tout lʼappartement. Комнаты, где придворные ожидали приема в Версале, назывались так.

402. Некоторые комментаторы воображают, что это относится к маршалу Люксембургу, который в 1675 году был назначен преемником принца де Конде на посту главнокомандующего армией — назначение, которое вызвало всеобщее удовлетворение, — а четыре года спустя впал в немилость и был сослан. Герой, который «выглядит деформированным по сравнению со своими портретами», по-видимому, также относится к маршалу, который был горбатым. Однако многие другие и более ранние авторы делали подобные замечания о любимцах фортуны, павших со своего высокого положения.

403. Было три человека по фамилии Руссо, хорошо известных придворным: трактирщик у ворот Сен-Дени, привратник королевской спальни и учитель фехтования молодых королевских принцев. Фабри был человеком, который «был сожжен на костре за свои позорные пороки около двадцати лет назад», говорит Лабрюйер; а Ла Кутюр, портной дофины, сошел с ума и постоянно крутился при дворе.

404. См. стр. 43, прим. 121.

405. «Ключи» утверждают, что Артемон — это маркиз де Вард, который после двадцатилетнего изгнания интриговал, чтобы быть назначенным губернатором юного герцога Бургундского, и умер в 1688 году, не добившись успеха; около года спустя герцог де Бовилье был назначен на вакантную должность.

406. Намек на герцога де Бовилье, упомянутого в предыдущем примечании.

407. Французская академия, состоящая из сорока членов, была основана 2 января 1635 года и существует до сих пор.

408. Говорят, что государственный министр Абель Сервьен (1598–1639) вежливо отказал, а кардинал Мазарини (1602–1661) не знал, как давать.

409. П. Корнель в своей комедии «Лжец» (акт I, сцена 1) также говорит —

“Tel donne à pleines mains qui nʼoblige personne:

La façon de donner vaut mieux que ce quʼon donne.”

410. Сен-Симон заимствует слово «амфибия» у нашего автора и называет, среди прочих, некоего господина Сен-Ромена, который был послом при дворе Португалии и пользовался доходом с двух аббатств. Некоторые комментаторы думают, что этот параграф относится к господину де Вильруа, который был архиепископом, а также губернатором Лиона, и умер в 1693 году; в то время как другие предполагают, что он намекает на шевалье де Отфёя, великого приора Аквитании и к тому же генерал-лейтенанта.

411. Менофилом называют либо отца Лашеза (1624–1709), иезуита-исповедника Людовика XIV, либо знаменитого монаха-капуцина Жозефа (1577–1638), доверенное лицо кардинала Ришельё. Скорее всего, этот портрет не предназначался ни тому, ни другому.

412. Во времена нашего автора среди дам и кавалеров высшего общества было принято присутствовать на публичных казнях. Даже мадам де Севинье вместе с придворными дамами ходила смотреть на казнь отравительниц — маркизы де Бренвилье и Ла Вуазен (1670 и 1680 гг.).

413. Этим «счастливым» человеком, по-видимому, был некий г-н Бушера, который после назначения на пост канцлера Франции стал весьма высокомерным.

414. Некоторые комментаторы полагают, что речь идет о г-не де Поншартрене (см. стр. 143, прим. 288), который занимал пост государственного секретаря уже более года, когда этот параграф впервые появился в 1691 году; однако этот министр был другом и покровителем нашего автора.

415. Существовало два вида аббатов. Аббат регулярный, который всегда был священником, носил облачение своего ордена и нередко являлся высоким церковным сановником, и аббат коммендаторный, который был светским лицом и лишь пользовался доходами аббатства; со временем многие миряне, не имевшие никаких доходов ни от аббатства, ни из иных источников, стали носить полудуховное платье аббата и именовать себя таковыми.

416. Епископ носил на груди золотой крест; кардиналы носят пурпурные одежды.

417. Людовик XIV имел обыкновение по праздничным случаям жаловать своим придворным различные дары, а также аббатства и церковные должности — духовным сановникам.

418. В «Ключах» под этими «плутами» подразумеваются имена нескольких известных финансистов.

419. В оригинале — homme de bien (порядочный человек). (См. стр. 43, прим. 121.)

420. Наш автор подражает какому-то старофранцузскому писателю или, по крайней мере, использует устаревшие слова, из которых заслуживает внимания лишь saffranier — «окрашенный шафраном», поскольку дома обанкротившихся торговцев в старину красили в желтый цвет; отсюда saffranier означало «банкрот».

421. Еще один намек на опалу герцога де Люксембурга (см. стр. 195, прим. 402), которая длилась с 1679 по 1681 год.

422. Этим новым министром, по мнению некоторых, был г-н Клод Лепелетье (см. стр. 54, прим. 1), назначенный генеральным контролером финансов в 1683 году, с которым герцог де Вильруа, впоследствии разбитый Мальборо при Рамильи в 1706 году, претендовал на родство, хотя и без всяких оснований. Более вероятно, что речь идет о г-не де Поншартрене. (См. стр. 201, прим. 414.)

423. Планкус — это военный министр Лувуа, внезапно скончавшийся в 1691 году, примерно за год до появления этого параграфа; Тибур означает Медон близ Парижа. В древнем Тибуре, городе в Лации к востоку от Рима, который ныне называется Тиволи, латинский поэт Гораций имел свою загородную усадьбу; консул Планкус был одним из его друзей.

424. Это отсылка к Псалму 134:16, 17.

425. По-французски certaines livrées — «определенные ливреи». Может ли это быть намеком на justaucorps à brevet — камзолы, которые носились только с разрешения короля?

426. Комментаторы полагают, что имеется в виду некий аббат де Шуази (1644–1724), который большую часть жизни проходил в женском платье.

427. См. стр. 121, прим. 227.

428. В оригинале: tout ce qui paraît de nouveau avec les livrées de la faveur («все, что появляется нового в ливреях милости»). См. также стр. 205, прим. 425.

429. Итальянский астроном Дж. Д. Кассини (1625–1712) возглавлял Парижскую обсерваторию для астрономических исследований.

430. Паргелий — это ложное солнце или метеор рядом с солнцем, иногда окрашенный в разные цвета; параллакс — это разница между положением объекта, наблюдаемым из какой-либо точки на поверхности Земли, и его положением, наблюдаемым из другой условной точки.

431. Это выпад против придворных, которые все стали симулировать благочестие после того, как король женился на мадам де Ментенон и отменил Нантский эдикт в 1685 году, и когда он полностью оказался под влиянием иезуитов. Этот параграф впервые появился в седьмом издании «Характеров» в 1692 году.

432. Cheminer («шествовать») в оригинале — слово, часто употреблявшееся придворными Людовика XIV.

433. Эта страна, разумеется, — двор.

434. Под комедиями Арлекина подразумевается итальянская сцена.

435. См. стр. 174, прим. 356.

436. Все «Ключи» утверждают, что это намек на кардинала де Буйона; но «Ключи» ошибаются, ибо его опала продолжалась до 1690 года, когда этот параграф был уже два года как опубликован.

437. Ксантиппом предположительно считают г-на Бонтана, сына одного из первых камердинеров короля; но это предположение кажется неверным, ибо он воспитывался при дворе и никогда не был тем, кого можно назвать «фаворитом».

438. См. стр. 186, прим. 389.

439. См. также стр. 213, § 75.

440. В вышеприведенном параграфе подразумеваются двор, Версаль и месса, которую Людовик XIV ежедневно посещал в королевской часовне. Ирокезы и гуроны, оба племени североамериканских индейцев, во времена Лабрюйера считались типичными дикарями и часто упоминаются в литературе того периода.

441. Де Бюсси-Рабютен, мадам де Севинье, маршал де Вильруа и герцог де Ришельё — все они описывают в своих сочинениях страдания, которые испытывали, не видя короля.

442. По-видимому, это иронический намек на идолопоклонство, которое придворные питали или, по крайней мере, делали вид, что питают, к Людовику XIV, которого они считали «образом Божества на земле».

443. Паскаль выражает схожую мысль в своих «Мыслях» (VI, 19), как и другие авторы. Комментаторы упоминают в качестве известных придворных острословов графа де Грамона, герцога де Роклора, герцога де Лозена, графа де Бюсси-Рабютена и других.

444. По-видимому, имеются в виду г-н Бонтан и маркиз де Данжо, о которых мы уже упоминали (см. стр. 210, прим. 437, и стр. 156, прим. 311).

445. Комментаторы приводят имена нескольких персонажей, уже упоминавшихся ранее, таких как граф д’Обинье, канцлер Бушера, архиепископ Реймсский, Летелье и другие.

446. Все «Ключи» утверждают, что под Аристидом подразумевается г-н де Помпонн (1618–1699); но он все еще находился в опале, когда этот параграф был опубликован (1689), и оставался в ней еще два года.

447. Стратон — это, несомненно, герцог де Лозен, и его зять, герцог де Сен-Симон, признает это. Лозен был большим фаворитом короля и едва не женился на кузине Людовика XIV, мадемуазель де Монпансье, но попал в опалу, десять лет провел в заключении, был частично восстановлен в милости короля, снова изгнан со двора и, наконец, отправлен с армией французских вспомогательных войск на помощь Якову II в Ирландию, где присутствовал при битве на реке Бойн. Герцог скончался в 1723 году в возрасте девяноста лет.

448. Первый и последний параграфы этой главы являются кратким изложением всего содержания.

449. Почти все комментаторы полагают, что Теаген — это Филипп де Вандом (1655–1727), великий приор Мальтийского ордена, внук Генриха IV и Габриэль д’Эстре, один из самых распутных людей своего века; но более вероятно, что Лабрюйер хотел упрекнуть своего бывшего воспитанника, герцога де Бурбона, которому ко времени появления этого параграфа (1691) было всего двадцать три года и который был склонен к дурным компаниям.

450. По-видимому, это намек на Людовика XIV, который никогда не чувствовал утраты ни одного из своих министров или офицеров. Последняя часть вышеприведенного параграфа, вероятно, относится к преемникам Тюренна, Конде и Кольбера, которые все скончались за некоторое время до 1689 года, когда он впервые появился.

451. Если аббат де Шуази (см. стр. 205, прим. 426) когда-либо рассказывал Лабрюйеру, как его воспитывали, о чем он упоминает в своих «Мемуарах», то нет сомнений, что он был прототипом Люцилия.

452. В оригинале: il se fait de fête — выражение, также использовавшееся другими авторами во времена Лабрюйера.

453. Теофилом, как принято считать, был аббат Рокет (1623–1707), епископ Отенский, предполагаемый прототип мольеровского «Тартюфа», и, по словам Сен-Симона, «человек, сплошь состоящий из сахара и меда, замешанный во всех интригах». «Великий человек... едва ступивший на берег» — это Яков II Английский, прибывший во Францию в 1689 году, за два года до публикации вышеприведенного параграфа. Характер аббата Рокета кажется не столь черным, как его рисовали, по крайней мере, согласно биографии, написанной М. Ж. Анри Пиньо и опубликованной в 1876 году.

454. Сравните с главой «О личных заслугах», § 33.

455. Телефон — странное имя для того времени — считается портретом Франсуа д’Обюссона (1625–1691), графа де ла Фейяда, герцога де Роане, маршала Франции, который на свои средства воздвиг бронзовый памятник во славу Людовика XIV на площади Побед в Париже, где он стоит и поныне.

456. Давус — это некий Прюдом, владелец бань и прачечных, у которого г-н де ла Фейяд жил до того, как стал фаворитом, к которому он всегда питал величайшее доверие и на дочери которого, как полагают, он женился после смерти своей первой жены.

457. Даже сейчас у строгих католиков за границей принято праздновать день святого, в честь которого они названы, вместо дня своего рождения.

458. Ринальдо — это Ахилл христианской армии в «Освобожденном Иерусалиме» Тассо и соперник Орландо в «Неистовом Роланде» Ариосто; второй — истинный герой последней поэмы, третий — друг и спутник Орландо, а четвертый — величайший из христианских воинов, за исключением Ринальдо, в уже упомянутой поэме Тассо.

459. Среди знати встречались такие имена, как Танкред де Роган, Эркюль де Флёри, Ашиль де Арле, Феб де Фуа, Кир де Брион и т. д.; даже горожане брали себе великие классические или романтические имена.

460. В оригинале — côteaux («склоны»), вероятнее всего, потому, что некоторые дворяне пили только определенные вина, произраставшие на склонах холмов, которые по-французски называются côteaux.

461. Таис — афинская куртизанка, упомянутая в «Пире Александра» Драйдена; Фрина была другой афинской куртизанкой, которая, как говорят, была моделью Апеллеса.

462. Филипсбург, древний укрепленный город Великого герцогства Баден, был взят дофином в 1688 году после месячной осады.

463. Среди горожан, которые «стали могущественными», можно назвать Ж. Б. Кольбера (см. стр. 132, прим. 255), чьи три дочери вышли замуж за герцогов, а сын женился на родственнице дома Бурбонов.

464. Лабрюйер, несомненно, испытал это, находясь у герцога де Конде.

465. В оригинале — mal content, ибо в XVII веке mal чаще ставилось перед прилагательным, чем сейчас; в настоящее время использовалось бы mécontent, которое во времена Лабрюйера часто имело значение «бунтовщик».

466. Гастон Орлеанский (1608–1660), брат Людовика XIII, и даже принц де Конде были примерами таких «великих».

467. В оригинале — vertu в значении латинского virtus («мужество»).

468. Терсит, согласно «Илиаде», был косоглазым, горбатым, болтливым, шумным, грубым и сквернословящим, но он не был «простым солдатом», а был вождем. Ахилл был героем союзной греческой армии, осаждавшей Трою.

469. Лебрен (1616–1690), знаменитый живописец, был еще жив, когда появился этот параграф. О Люлли и Расине см. стр. 46, прим. 124, и стр. 11, прим. 33. Сравните также стр. 226, § 19.

470. Ашиль де Арле (1639–1712), первый президент Парижского парламента, происходивший из прославленного рода магистратов, как говорят, симулировал излишнюю скромность, которая не была ему свойственна. См. также стр. 45, прим. 122.

471. Это начало воззвания каждого английского городского глашатая, произносимое как «О да! О да!» (Oyez!), является просто повелительным наклонением дефектного французского глагола ouir («слышать»), ныне редко употребляемого, за исключением инфинитива и пословичных выражений.

472. Аристарх также относится к вышеупомянутому президенту, чья щедрость, по общему мнению, была несколько показной.

473. Еще один намек на г-на де Арле, чьи «мудрые изречения и современные поговорки» стали пословичными.

474. Кабинет был своего рода светским кружком в Париже, где люди обычно встречались, чтобы обменяться светской болтовней и услышать новости или лекции на всевозможные темы.

475. См. стр. 19, прим. 68.

476. Г-н де Арле (1625–1695), архиепископ Парижский, как говорят, был прототипом Феогнида. (См. стр. 46, § 26.) Он был племянником президента, упомянутого на предыдущей странице в прим. 122.

477. Памфил — это маркиз де Данжо, о котором мы уже говорили (см. стр. 156, прим. 311) и который сделал себя посмешищем своей чрезмерной суетностью. Сен-Симон в своих «Мемуарах» называет маркиза un Pamphile, но наш автор говорит о les Pamphiles и описывает их трижды: в 1681, 1691 и 1692 годах.

478. См. стр. 47, прим. 127. Когда появился этот параграф, маркиз де Данжо уже три года был кавалером ордена Святого Духа. Кавалеры этого ордена носили крест, висящий на широкой голубой ленте; и то, и другое было изображено вокруг их герба.

479. См. стр. 70, прим. 171.

480. Такой чиновник во времена нашего автора назывался le premier commis (первый клерк).

481. В оригинале — il vous coupe («он вас срезает»), выражение, также использовавшееся Сен-Симоном и мадам де Севинье; английская фраза «to cut a person» в значении «пройти мимо, не делая вида, что замечаешь его», по-видимому, имеет почти то же первоначальное значение.

482. Два знаменитых актера XVII века; Флоридор, чье настоящее имя было Жозиас Сула де Фринефосс, умер в 1672 году, а Мондори — в 1651 году.

483. См. стр. 240, прим. 480.

484. Говорят, что этот министр — Лувуа (см. стр. 204, прим. 423), который любил, чтобы вокруг него было много просителей.

485. См. стр. 164, прим. 322.

486. Улица Сен-Дени была парижской улицей, переполненной мелкими торговцами, и существует до сих пор. Наш автор почти всегда боялся прямо упоминать Версаль или Фонтенбло и очень часто использовал только начальные буквы, звездочки или точки.

487. Оригинальное слово république, впервые вставленное в четвертое издание «Характеров», используется в значении латинского respublica.

488. Во время правления Людовика XIV вывески, часто очень большие, раскачивались над головами прохожих, и полиция тщетно пыталась уменьшить их размеры или заставить крепить их к стенам. Иногда правительство вмешивалось в муниципальные или провинциальные выборы без какого-либо сопротивления, а иногда сокращение числа городских советников или введение гербового сбора на юридические документы встречало яростное сопротивление, и восстание приходилось подавлять вооруженной силой, как, например, в Гиени и Бретани с 1673 по 1675 год.

489. Здесь имеются в виду налоги.

490. Адольф де Бельфорьер, шевалье де Сойекур, капитан жандармов дофина, скончался через два дня после битвы при Флёрюсе (1 июля 1690 г.) от ран, полученных в этом сражении, в котором также погиб его старший брат, маркиз де Сойекур. Оба этих молодых человека были сыновьями Максимилиана Антуана, маркиза де Сойекура, великого ловчего, который умер в 1679 году и был прототипом Доранта в комедии Мольера «Докучные». Имя маркиза часто упоминается в пасквилях того времени из-за его репутации доблести на иных полях, нежели поля Марса. Лабрюйер был другом семьи, чья фамилия всегда произносилась как Сокур, а иногда даже так и писалась.

491. Дижон, бывшая столица Бургундии, был осажден в 1515 году тридцатью тысячами человек, которые отступили после заключения мирного договора, не ратифицированного королем Франциском I. Корби, город в Пикардии, был взят, когда Бургундия и Пикардия были захвачены имперскими войсками в 1636 году.

492. Это относится к Аугсбургской лиге, коалиции Англии, Германии, Испании, Голландии, Швеции и Савойи против Людовика XIV, с которыми они находились в состоянии войны, когда этот параграф был опубликован в 1691 году.

493. Оливье ле Дэн, сначала цирюльник Людовика XI (1423–1483), стал его фаворитом, но был повешен в 1484 году, после смерти короля. Жак Кёр, богатый купец, оказал большие услуги Карлу VII (1403–1461), стал его казначеем и был обвинен в хищениях; брошенный в тюрьму, он бежал и умер в изгнании в 1461 году. Характеры обоих этих людей были не очень хорошо известны, когда писал Лабрюйер.

494. Имперская кавалерия имела заслуженную репутацию жестокой и алчной.

495. Еще один намек на битву при Флёрюсе, выигранную маршалом де Люксембургом примерно за год до публикации этого параграфа (1691).

496. Это относится к Монсу, осажденному Вобаном и взятому 9 апреля 1691 года.

497. В июле 1690 года в Париже распространился слух, что Вильгельм III умер, чему многие публично радовались, пока не пришло известие, что сообщение ложное. «Ключи» старых английских версий называют первым и вторым принцем «герцога Савойского и короля Испании».

498. В оригинале — halles et fauxbourgs («рынки и предместья»).

499. Буквы Т. К. Л. означают Тёкёли, венгерского дворянина, который поднял открытое восстание против императора Австрии Леопольда I (1640–1705) и одержал победу над имперскими войсками 21 августа 1690 года.

500. В то время султаном был Сулейман II, правивший лишь с 1687 по 1691 год.

501. Великий визирь Кара-Мустафа осадил Вену в 1683 году.

502. Лига, сформированная в Гааге против Франции, называлась «Тройственный союз» и была заключена в 1668 году между Англией, Голландией и Швецией. Иногда договор, заключенный в 1717 году между Георгом I, регентом Франции и Соединенными провинциями, также называют «Тройственным союзом».

503. Цербер — трехголовый пес, охраняющий вход в подземное царство.

504. Согласно комментаторам, в Демофиле и Басилиде предположительно изображены два ничтожных сплетника: аббат де Сент-Элен и некий дю Мулине, о котором некоторые думают, что он мог быть аббатом или магистратом, поскольку вместо одежды он говорит о своей сутане (robe).

505. Протей в мифологии — морской бог, обитающий в Карпатском море, который мог менять свой облик по желанию.

506. Этот параграф — самый длинный из написанных Лабрюйером; в оригинальном издании он занимает от восьми до девяти страниц.

507. Косвенная дань уважения мнимой серьезности Людовика XIV.

508. Вероятнее всего, это осторожный намек на мадам де Ментенон, на которой король женился в 1684 году и в чьих покоях обычно проводился Государственный совет.

509. Bas de saye в оригинале — плиссированная юбка, которую во времена Людовика XIV носили актеры в классических трагедиях; она обязана своим названием латинскому sagum, военному плащу древних галлов. Brodequins — название, данное котурнам комических актеров; трагические актеры выступали в своих cothurnes.

510. Этот параграф впервые появился только в четвертом издании «Характеров», опубликованном в 1689 году, и исчез, чтобы никогда больше не печататься, два года спустя. Вероятно, он был изъят из опасения оскорбить либо Людовика XIV, который позволил своим бывшим фаворитам, Бюсси-Рабютену и Лозену, вновь появиться при дворе (см. стр. 18, прим. 65, и стр. 218, прим. 447), либо задеть чувства этих двух дворян, прежде всего Бюсси-Рабютена, который, будучи допущенным к королю, дважды покидал двор, где чувствовал, что он нежеланный гость, и не мог получить никакого командования в армии.

511. Это относится к кардиналу Жоржу д’Амбуазу (1460–1510), премьер-министру Людовика XII.

512. Имеется в виду кардинал Ришельё (1585–1642).

513. В политике Лабрюйер опережал свой век, но не в религиозных вопросах. Он разделял идею «искоренения ереси» не только почти со всеми прелатами своего времени, но и с некоторыми из самых выдающихся людей в науке, искусстве и литературе, которые приветствовали отмену Нантского эдикта (1685) и отстаивали концепцию единой религии для всего государства.

514. Это намек на снижение процентов по французскому государственному долгу и изъятие из обращения и перечеканку определенных монет — мера, к которой часто прибегали французские короли, и даже Людовик XIV, который, однако, не извлекал из этого прибыли. См. также стр. 152, прим. 300.

515. Кольбера ошибочно обвиняли в том, что он наживался такими средствами; обвинение, которое также предъявлялось Мазарини, Фуке и генеральным откупщикам, причем на гораздо более веских основаниях.

516. Нашему автору приходилось заискивать перед Людовиком XIV в то время, когда предполагалось, что публикация «Характеров» может нажить ему много врагов. Отсюда прямые и косвенные лести, которые он расточает королю, гордившемуся своим полным мастерством в деталях, за что его одни хвалили, а другие порицали; к числу последних следует отнести Фенелона, который в своем «Телемаке» (кн. XVI) критикует Людовика XIV в образе Идоменея. В том, что король обладал талантом вникать в детали, сомневаться не приходится, и это признает даже покойный Джон Ричард Грин в своей «Краткой истории английского народа» (гл. IX, разд. VII), чье мнение о Людовике XIV я привожу здесь как противовес лести, расточаемой этому королевскому деспоту Лабрюйером: «Людовик XIV, фанатичный, узколобый, заурядный, лишенный личной чести или личной храбрости, лишенный благодарности и жалости, безумный в своей гордыне, ненасытный в своем эгоизме, все же обладал многими качествами великого правителя: трудолюбием, терпением, быстротой решений, твердостью цели, способностью распознавать величие и использовать его, огромной верой в себя и уверенностью в себе, и характером, совершенно лишенным, правда, подлинного величия, но с драматическим даром казаться великим».

517. Намек на операцию по поводу фистулы, проведенную Людовику XIV в 1686 году.

518. Вольтер в своем «Веке Людовика XIV» говорит: «С 1663 по 1672 год каждый год основывалась какая-нибудь новая мануфактура. Тонкие сукна, ранее импортировавшиеся из Англии и Голландии, производились в Абвиле... Суконные мануфактуры Седана, которые почти пришли в упадок и разруху, были восстановлены». См. также стр. 48, прим. 133.

519. Людовика XII Генеральные штаты, собранные в Туре (1506), называли «отцом народа».

520. Таково, однако, было мнение самого Людовика XIV, который заявляет в своих «Мемуарах»: «Короли — абсолютные господа и естественно распоряжаются в полной мере и целиком всем имуществом, принадлежащим духовенству и мирянам».

521. Это еще одна лесть, предназначенная Людовику XIV, который считал, что его министры обретают свои таланты «в силу своей должности». Слово subalternes («подчиненные») также кажется неуместным по отношению к таким людям, как Кольбер и Лувуа.

522. Людовик XIV, безусловно, не был недоволен, когда его присутствие внушало трепет тем, кто был ему представлен.

523. Все те превосходные качества, которые Лабрюйер считает необходимыми для государя, были теми, что обычно приписывались Людовику XIV и которые Сен-Симон также приписывает ему в своих «Мемуарах».

524. Еще один выпад против отмены Нантского эдикта.

525. Отсылка к королевским эдиктам против дуэлей.

526. Людовик XIV с 1667 по 1685 год издал несколько законов, реформирующих злоупотребления в гражданском и уголовном судопроизводстве и отменяющих определенные ограничения в торговле, коммерции и т. д.

527. Сказать, что Людовик XIV своим примером увеличил влияние религии и добродетели, можно применить к нему только после его брака с мадам де Ментенон. См. стр. 258, прим. 508.

528. Намек на декларацию о вольностях галликанской церкви, опубликованную в 1682 году и, как говорят, написанную Боссюэ.

529. Комментаторы Лабрюйера не объясняют, почему субсидии, предоставляемые королю, были легче в провинциях. Может ли быть, что в некоторых провинциях, называемых pays d’état, субсидии, вотируемые провинциальными штатами, были меньше, чем те, что вотировались властями, назначенными королем в тех провинциях, которые не принадлежали к pays d’état и назывались pays d’élections?

530. Этот намек должен был очень понравиться Людовику XIV, который считал себя великим стратегом и политиком.

531. Хотя этот параграф вдвое меньше параграфа 12 на стр. 253, в оригинале в нем стоит только одна точка, и та — в конце.

532. В оригинале — avec, которое в XVII веке часто использовалось в значении «вопреки».

533. Автор добавляет в примечании: «Это не столько портрет одного человека, сколько собрание анекдотов о рассеянных людях. Если они нравятся, то их не может быть слишком много, ибо вкусы различаются, и мои читатели могут выбирать по своему усмотрению». Основные черты Меналка основаны на историях, рассказанных графом де Бранкасом, который умер за одиннадцать лет до того, как вышеприведенный параграф впервые увидел свет (1691); другие, как говорят, произошли с принцем де ла Рош-сюр-Йон, впоследствии принцем де Конти (1664–1709), и с неким аббатом де Моруа, капелланом мадемуазель де Монпансье. Юстас Баджелл (1685–1736) изображает в № 77 «Зрителя» «рассеянного человека», а также говорит о господине Лабрюйере, который «дал нам характер рассеянного человека с большим юмором»; а затем печатает «основные черты» портрета Меналка. Согласно «Bibliotheca Britannica» Уотта, Баджелл был автором перевода «Характеров» Лабрюйера, опубликованного в 1699 и 1702 годах; но в издании 1702 года на титульном листе указано: «переведено на английский несколькими руками».

534. Многие улицы в Париже были такими узкими, когда писал наш автор, что два человека едва могли разойтись; поэтому было принято «уступать стену», как это называлось, лицам высшего ранга.

535. См. стр. 243, прим. 486.

536. Парики уже тогда носились очень длинные и полностью закрывали уши.

537. См. стр. 164, прим. 322.

538. В приемной обычно было только одно или два кресла, зарезервированных для хозяина или хозяйки дома, или для обоих.

539. Сообщалось, что Бранкас, почетный шевалье королевы-матери Анны Австрийской (1602–1666), вел себя почти так же по отношению к своей королевской госпоже.

540. Промокательная бумага не была изобретена, когда писал наш автор; даже сейчас за границей нередко можно встретить чернила на письмах, высушенные песком, простым или цветным.

541. Balais по-французски — вид бледно-красного рубина, названный так, согласно словарю Литтре, от Балахшана или Балашшана, недалеко от Самарканда.

542. Король охотился в Фонтенбло почти каждый день в октябре. См. также стр. 174, прим. 359.

543. При дворе Людовика XIV под маской крайней вежливости и утонченности скрывалась большая грубость, и некоторые истории, рассказанные Сен-Симоном о привычках и обычаях самого короля, не подлежали бы повторению в наше время и даже считались бы позорными для низших слоев общества. В качестве примера этой общей грубости, несомненно, было замечено, что у приличных людей было принято сплевывать на пол (см. стр. 277, строка 12), а также выливать туда вино, которое они не хотели пить; ибо над Меналком смеются только из-за его рассеянности, а не из-за его дурных привычек. См. также в главе «О дарах фортуны», § 83, характер Федона, стр. 161, и в главе «Об обществе и т. д.» характер Троила, стр. 106, § 13.

544. См. стр. 65, прим. 161.

545. В монастыре картезианцев, тогда находившемся недалеко от Люксембургского дворца, находились двадцать две знаменитые картины Эсташа Лесюэра (1616–1655), представляющие историю святого Бруно, основателя этого ордена, который умер в 1101 году. Большая часть этих картин сейчас находится в Лувре.

546. Эта картина изображает погребение красноречивого и ученого каноника, который, будучи несомым к могиле, поднялся в гробу, воскликнул, что он проклят, и снова упал.

547. См. стр. 138, прим. 272.

548. Тальман де Рео в своих «Историеттах» рассказывает более правдоподобную историю о де Бранкасе: как однажды, будучи верхом и остановленный грабителями, он принял их за лакеев и приказал им отпустить его лошадь, и как он не осознавал своей ошибки, пока они не приставили пистолет к его груди.

549. Сравните то, что говорит наш автор в вышеприведенном параграфе, с замечаниями, которые он делает в § 21, стр. 260, и § 34, стр. 266.

550. Одним из этих отцов, по-видимому, был герцог де Жевр (1620–1704), который тратил все свои деньги специально для того, чтобы не оставить ничего своим детям.

551. См. главу «Об обществе», § 63.

552. Эпидавр — город на Пелопоннесе, где почитался Эскулап, бог медицины и сын Аполлона.

553. Этот параграф впервые появился в восьмом издании «Характеров», опубликованном в 1694 году, через три года после того, как бывшая фаворитка Людовика XIV, мадам де Монтеспан, покинула двор, и примерно через десять лет после того, как он женился на мадам де Ментенон. Мадам де Монтеспан тогда стала мнимой больной и часто ездила принимать воды в разные места, главным образом в Бурбон-л’Аршамбо, где, как говорят, врач дал ей такой же ответ, как записано выше. Сомнительно, чтобы Лабрюйер говорил о ее полноте, слабеющем зрении и старении, если бы мадам де Монтеспан все еще оставалась фавориткой; его бывший воспитанник, герцог де Бурбон, женился в 1685 году на мадемуазель де Нант, одной из ее дочерей от Людовика XIV.

554. См. стр. 68, прим. 170.

555. Это относится к принцу де Конти (1661–1685), кузену герцога де Бурбона, воспитанника нашего автора. Когда жена принца, ранее мадемуазель де Блуа, дочь Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер, заболела оспой, он ухаживал за ней так хорошо, что она выздоровела, но он сам скончался.

556. Согласно «Ключам», этот параграф намекает на Лувуа. См. стр. 132, прим. 255, и стр. 242, прим. 484.

557. В оригинале — «aux âmes bien nées» («благородным душам»), очень любимое выражение французских авторов XVII века; так, П. Корнель, среди прочих, говорит в «Сиде»:

“Pour des âmes bien nées,

La valeur nʼattend point le nombre des années.”

558. Азартные игры высоко ценились при дворе (см. стр. 154, § 71); маркиз де Данжо (см. стр. 156, прим. 311) отчасти обязан своим положением успехам за игорным столом; а математик Совёр, член Академии наук, проводил научные демонстрации перед королем и двором различных комбинаций модных игр.

559. Предполагается, что имеется в виду маршал де ла Фейяд. Помимо памятника, который он воздвиг Людовику XIV (см. стр. 227, прим. 455), существует много других доказательств его эксцентричности, как, например, его поход с двумя сотнями добровольцев, чтобы отвоевать Кандию у турок, и его путешествие в Испанию, чтобы вызвать на дуэль некоего г-на де Сен-Оне, обвиненного в клевете на Людовика XIV.

560. Комментаторы говорят о неком капитане гвардии Буассело и об ирландском офицере Маккарти, одном из генералов Якова II; но не было бы ничего удивительного в том, что они «смешивались с народом». Возможно, этот параграф указывает на герцога Орлеанского, брата Людовика XIV, который проявил некоторую доблесть в битве при Касселе в 1677 году, но который больше никогда не был востребован и не был очень «рассудительным».

561. Все «Ключи» говорят, что имелся в виду архиепископ Парижский, г-н де Арле. См. также стр. 238, прим. 476.

562. Предполагается, что под этим замечанием подразумевается кардинал де Буйон (1644–1715); однако он, по словам Сен-Симона, всегда был очень распущен в своих манерах. См. стр. 210, прим. 436.

563. Некоторые «Ключи» ошибочно называют здесь Бутийе де Рансе, основателя траппистов, в то время как другие говорят о Ле Камю, епископе Гренобльском (см. стр. 47, прим. 4). Намек Лабрюйера гораздо более общий.

564. Все «Ключи» говорят, что это относится к «Словарю Академии», но его первое издание появилось только в 1694 году, а этот параграф был опубликован четырьмя годами ранее. См. стр. 9, прим. 46. Вероятно, это относится к тем энциклопедиям, которые назывались «Трактаты обо всех науках, весьма сокращенные для использования дворянством», или к какому-то сборнику анекдотов, своего рода «всякой всячине» под названием «Библиотека придворных»; возможно, это также могло относиться к некоторым стихам, тогда бывшим в моде и называвшимся «азбучными стихами», первая строка которых начиналась с «а», вторая — с «б» и так далее. Эти «игры ума», которые наш автор называет jeux d’esprit, также существовали позже в Англии, например, «Воспитательный дом для остроумия».

565. Были названы несколько человек, в чьи обязанности входило раздавать милостыню бедным, но было справедливо замечено, что человек, на которого намекают в этом параграфе, «выставляет это напоказ», а следовательно, это не могло быть его обязанностью.

566. По-французски — sœurs grises («серые сестры»), потому что Сестры Милосердия носили серые платья. Брыжи тогда носили все, но брыжи священников были простыми и назывались petits collets — имя, которое дает им наш автор.

567. Владельцы определенных юридических или финансовых должностей имели право на реверсию или следующее назначение при жизни и нередко откладывали его осуществление до глубокой старости; но если они не делали этого в течение сорока дней до своей смерти и не уплатили ежегодный налог, называемый le droit de paulette (названный так в честь Шарля Поле, министра Генриха IV, который установил его в 1604 году, и который варьировался от одной шестидесятой до четверти стоимости должности), король имел право производить новые назначения. См. также стр. 192, прим. 400.

568. Жан Франсуа, маркиз д’Отефор, который, как говорят, был прототипом Гарпагона в мольеровском «Скупом», кажется, частично изображен в этом параграфе.

569. Некоторые комментаторы утверждают, что «придворным зрелого возраста» был маршал Николя де Вильруа, бывший воспитатель Людовика XIV, который умер в 1685 году и чей сын, герцог, упоминается на стр. 54, прим. 3, и на стр. 204, прим. 1.

570. Говорят, что под Филиппом наш автор намеревался изобразить маркиза де Сабле, сына министра финансов Сервьена, который был владельцем Медона, продал его Лувуа (см. главу «О дворе», стр. 204, прим. 423) и, по-видимому, был известен главным образом своей любовью к еде и питью, своими эксцентричностями и распутством.

571. Луи Роже Данс, каноник Сент-Шапель и известный гурман, предположительно послужил моделью для Гнатона, а также для толстого каноника Эврара в «Налое» Буало.

572. Граф д’Олонн, известный любитель хорошо поесть, умерший в 1690 году, как говорят, был изображен как Клитон; другие думают, что это был другой гурман, г-н де Брюлар, граф де Бруссен, который дожил до 1693 года.

573. См. стр. 179, прим. 376.

574. Потажи во времена Лабрюйера, в отличие от того, что мы понимаем под ними сейчас, по-видимому, представляли собой нечто вроде рагу.

575. Это были либо антреме, либо гарниры, не превышающие по объему того, что могло поместиться на тарелке или асьете.

576. Trivial (пустяковый) по-французски. См. стр. 136, примечание 265.

577. См. стр. 181, примечание 381.

578. Это требование о наложении запрета называлось sʼopposer au sceau, буквально «противопоставить себя печати».

579. См. стр. 130, примечание 254, и стр. 192, примечание 400.

580. Committimus в оригинале.

581. Председатель — это синдик управления (syndic de direction).

582. Vieil meuble de ruelle (старая мебель из светского салона). Vieil во времена Лабрюйера часто использовалось вместо vieux, даже перед согласной. О ruelle см. стр. 65, примечание 161.

583. В оригинале говорится о «Маре» (см. стр. 172, примечание 341) и о «Большом предместье», вероятно, «Сен-Жерменском предместье».

584. См. стр. 72, примечание 175.

585. «Ключи» называют Антагором двух эксцентричных дворян того времени, ныне совершенно неизвестных: графа де Монлюка и маркиза де Фурия.

586. Во времена Людовика XIV Франция была разделена на тридцать три провинции, и, поскольку сообщение было затруднено, мелкие дворяне были именно такими, какими их описывает наш автор, и не имели иных развлечений, кроме дуэлей, обедов и попоек.

587. В оригинале — fourrures et mortiers (меха и мортиры); мантии бакалавров, лиценциатов и докторов различных факультетов были оторочены, а иногда даже подбиты мехом. О мортире см. стр. 168, примечание 331.

588. По-французски les masses dʼun chancelier (булавы канцлера), ибо булаву всегда несли перед канцлером Франции.

589. Лабрюйер добавляет в примечании: «Мы можем иметь в виду только ту философию, которая зависит от христианской религии».

590. Аллюзия на теорию Декарта (см. стр. 151, примечание 298) о том, что животные — лишь автоматы, лишенные сознания своих действий.

591. По-французски «Ален» — имя деревенского слуги в «Школе жен» Мольера.

592. Все имена, приведенные нашим автором, уже упоминались ранее, за исключением Клода де Лингенда (1595–1660), одного из лучших проповедников среди иезуитов, чья репутация должна была быть велика, чтобы цитировать его наряду с такими прославленными покойниками, в то время как Боссюэ, Бурдалу и Фенелон были еще живы.

593. Аллюзия на развлечения, устраиваемые Людовиком XIV.

594. Такими местами во времена нашего автора были Версаль, Фонтенбло, Марли.

595. По-видимому, это выпад против придворных Людовика XIV, которые притворялись набожными, чтобы угодить монарху и мадам де Ментенон.

596. Лабрюйер не опережает свое время в том, что касается телесных наказаний: Монтень опережал.

597. Для «шапок» и «мантий» в оригинале используются mortier и fourrures (см. стр. 168, примечание 331, и стр. 318, примечание 587); о фасциях см. стр. 139, примечание 278.

598. Некоторые комментаторы полагают, что под Тимоном подразумевается маршал де Вильруа (см. стр. 54, примечание 151), но это невозможно, так как маршал был скорее показным человеком, а вовсе не мизантропом. Возможно, наш автор задумал дать еще одну версию Альцеста из мольеровского «Мизантропа», как позже он дает еще одну версию Тартюфа в портрете Онуфра в главе «О моде», стр. 395, § 24.

599. В оригинале entêtement — «одержимость», «упрямство», что иногда означало «энтузиазм», как в «Ученых женщинах» Мольера, акт III, сцена 2: «Jʼaime la poésie avec entêtement» («Я люблю поэзию с одержимостью»).

600. Наш автор добавляет в примечании: «притворно благочестивый человек».

601. В оригинале pétitoire et possessoire (петиторный и посессорный иски), напечатано курсивом.

602. М. Теренций Варрон (116–26 гг. до н. э.) считался одним из самых ученых среди римлян. Его основные труды — «О сельском хозяйстве» и «О латинском языке».

603. Это аллюзия на Кино (см. стр. 28, примечание 99), чьи трагедии были плохи, но чьи оперы считались хорошо написанными. (См. стр. 175, примечание 366.) Он умер в 1688 году, за год до появления этого параграфа.

604. Ж. Шаплен (1595–1674), автор «Орлеанской девственницы», эпической поэмы, из которой вышло только двенадцать песен, был самым богатым из всех авторов своего времени. «Родогуна, принцесса Парфянская», одна из самых успешных трагедий Пьера Корнеля, была поставлена в 1644 году, а этот великий драматург умер в бедности и нужде двадцать лет спустя, в возрасте семидесяти восьми лет, за четыре года до публикации вышеприведенного параграфа.

605. Батилл — это Ле Баск или Пекур (см. стр. 67, примечание 167); имена нескольких давно забытых танцовщиц или певиц даны для Роэ, Росции — феминизированное имя знаменитого римского актера Росция — и Нерины.

606. Аллюзия на жену Данкура (1661–1725), автора и комического актера, которая, как говорят, была некрасивой и посредственной актрисой.

607. Согласно «Ключам», имелся в виду актер Барон (см. стр. 67, примечание 167) или Шанмеле (1642–1701), автор и актер, муж дамы, известной потомству как подруга поэта Расина.

608. Кардинал дʼЭстре (1628–1714) был членом Французской академии: его племянник, маршал, считался ученым и светским джентльменом. Было несколько магистратов по фамилии Сегье, из которых наиболее известен канцлер Сегье (1588–1672). Герцог де Монтозье, бывший воспитатель дофина, муж мадемуазель де Рамбуйе и предполагаемый прототип мольеровского «Мизантропа», был еще жив, когда появилось его имя, но умер около года спустя, в 1690 году. Герцог де Шеврёз, впоследствии герцог де Люин (1620–1690), автор моральных и религиозных сочинений, был другом янсенистов из Пор-Рояля. Первый президент парламента Потье де Новьон был членом Академии и умер в 1693 году. Было два Ламуаньона — первый, президент парламента, умерший в 1677 году, и его сын, Кретьен Франсуа, президент в мортире, друг Буало и Расина, проживший до 1709 года. Поль Пеллиссон (1624–1693), друг и защитник Фуке, стал пожизненным секретарем Французской академии, историю которой он написал, и считался самым уродливым человеком своего времени. М. де Лабрюйер добавляет в сноске, что, говоря о Скюдери, он имел в виду мадемуазель Скюдери, чтобы отличить ее от брата Жоржа, также автора; эта дама написала немало популярных тогда романов (см. стр. 123, примечание 229) и умерла в 1701 году в возрасте более девяноста лет. О де Арле см. стр. 237, примечание 470; о Боссюэ см. стр. 47, примечание 128; о Варде см. стр. 197, примечание 405.

609. Герцог де Шартр (1674–1723), которому было всего семнадцать лет, когда появился этот параграф, слыл очень умным для своего возраста; впоследствии он стал регентом Орлеанским. Под Конде подразумевался либо Великий Конде, умерший в 1686 году, либо его сын Анри-Жюль, отец ученика Лабрюйера. О Франсуа-Луи, принце де Конти (1634–1709), см. стр. 273, примечание 533; его отец, Арман де Бурбон (1629–1666), был сначала поклонником, а затем противником Мольера. О Бурбонах и Вандомах см. стр. 221, примечание 449; был также знаменитый полководец, герцог де Вандом (1654–1712). Герцог дю Мэн (1670–1736), старший из детей Людовика XIV и мадам де Монтеспан, был двадцати лет от роду, когда его имя появилось в вышеприведенном параграфе, и считался чудом учености.

610. Кардинал дʼОсса (1536–1604) стал искусным дипломатом и государственным деятелем, побывав профессором риторики и философии в Парижском университете; кардинал Хименес (1437–1517) опубликовал несколько трудов Аристотеля, основал университет в Алькале и содействовал изданию многоязычной Библии, прежде чем стать премьер-министром Карла V Испанского. Ришелье (см. стр. 261, примечание 512) написал несколько богословских трудов, некоторые трагедии и основал Французскую академию.

611. В оригинале grimaud (недоучка), также использованное Триссотеном при обращении к Вадьюсу в «Ученых женщинах» Мольера, акт III, сцена 5: «Allez, petit grimaud, barbouilleur de papier» («Ступай, мелкий недоучка, маратель бумаги»).

612. Жером Биньон (1589–1656) был знаменитым магистратом; его сын также был ученым, а внук, аббат Жан-Франсуа (1662–1743), был членом Французской академии. О Ламуаньонах см. стр. 333, примечание 608.

613. Платон выражает эту мысль в седьмой книге своего «Государства», но она часто была на устах у римского императора Марка Аврелия (121–180), называемого Антонином, как приемного сына Антонина Пия.

614. Говорят, что Генрих III Французский падал в обморок при виде кошки, и некоторые комментаторы утверждают, что некий аббат де Друбек (см. стр. 112, примечание 217) имел эту слабость. Шекспир в «Венецианском купце» (акт IV, сцена 1) также говорит: «Иные сходят с ума, завидев кошку».

615. Во времена нашего автора были только перины или соломенные тюфяки, но не шерстяные матрасы.

616. В оригинале praticien (практик, судейский чиновник). См. стр. 153, примечание 304.

617. Лакей. Мы уже видели в главе «О городе» (стр. 137, примечание 1), сколько лакеев стали финансистами высшего ранга.

618. Это Антуан Бенуа, королевский мастер восковых фигур, у которого была галерея восковых фигур, называвшаяся «королевским кружком».

619. Б... — это некий Барберо, который продавал воду из Сены как минеральную, или, возможно, Бримбёф, другой шарлатан, продававший средство для вечной молодости.

620. Это может быть Каретти (см. стр. 186, примечание 390) или Доменико Аммонио, другой итальянский шарлатан.

621. Немало сводников при дворе Людовика XIV вежливо называли Меркуриями, в честь вестника Юпитера; поэтому трудно сказать, кого имел в виду Лабрюйер. Некоторые говорят, что он имел в виду Бонтана, первого камердинера короля; другие полагают, что он хотел задеть маркиза де Лассе, который имел репутацию сводника герцога де Бурбона, бывшего ученика нашего автора.

622. Во времена Лабрюйера люди носили длинные парики, но были гладко выбриты.

623. Титир — пастух, который, согласно первой строке, произнесенной Мелибеем в первой «Эклоге» Вергилия, является одним из тех людей, что «лежат в покое под сенью отцовских буков».

624. Это аллюзия на сиамских послов, которые прибыли в Париж в 1686 году и произвели большой фурор.

625. В оригинале agreste (деревенский), взято в значении, которое оно иногда имеет в латыни. Лабрюйер говорит в примечании: «Это слово используется здесь метафорически».

626. Наш автор, вероятно, в течение месяца был в Руане или Кане в качестве генерального казначея финансов — должность, которую он купил в 1673 году, и, находясь там, мог поссориться с кем-то из коллег. Это тем более вероятно, что в первых трех изданиях «Характеров» были названы только магистраты.

627. Игра в четыре карты, бывшая в употреблении; это был «примеро», когда карты открывались и четыре карты были разных мастей; «большой примеро», когда набиралось более тридцати очков. В «Короле Генрихе VIII» Шекспира (акт V, сцена 1) Гардинер говорит сэру Томасу Лавеллу, что оставил короля «за примеро с герцогом Саффолком».

628. Предполагается, что это был портрет М. де Ноая, который был епископом Шалона, когда Лабрюйер писал этот параграф, но в 1695 году стал архиепископом Парижа и кардиналом. Число епископов, проживавших в своих епархиях, было очень невелико в конце XVII века.

629. Аллюзия на некоторых представителей духовенства и юридической профессии, посещавших светское общество.

630. Согласно аббату де Шольё, Артеница — это Катрин Тюрго, жена Жиля дʼАлигра, сеньора де Буаландри, которая после скандального судебного процесса разошлась с ним за год до появления этого «Фрагмента» (1694). Ей тогда был всего двадцать один год, и она стала, как говорят, любовницей де Шольё; впоследствии она снова вышла замуж за некоего М. де Шевийи, капитана королевской гвардии. Ее подруга, мадемуазель де ла Форс, считается Эльвирой.

631. Аллюзия на президента де Арле. См. стр. 237, примечание 470.

632. Этот параграф и предыдущий, по-видимому, относятся к Пеллиссону. См. стр. 333, примечание 608.

633. Гран — это 576-я часть унции, которая является 16-й частью фунта.

634. В оригинале honnête homme (порядочный человек) (см. стр. 43, примечание 121) для «джентльмена», homme de bien (честный человек) для «честного человека» (см. стр. 49, примечание 137) и habile homme (ловкий человек) для «умного человека».

635. Об «омбре» см. стр. 172, примечание 345.

636. Портрет Лафонтена (см. стр. 335, § 19), который был еще жив, когда появился этот параграф (1691).

637. Это набросок Пьера Корнеля (см. стр. 9, примечание 45, и стр. 18, примечание 61), а «Август», «Помпей», «Никомед» и «Ираклий» — названия некоторых его трагедий.

638. Теода — это Сантёль (1630–1697), один из самых элегантных современных латинских поэтов, чей характер, сразу узнанный всеми современниками, кажется, был смесью глупости и здравого смысла, какой его и представил Лабрюйер; говорят, что он умер из-за того, что выпил бокал вина с нюхательным табаком, предложенный ему герцогом де Бурбоном, отцом ученика нашего автора.

639. Говорят, что эти двое — братья Ле Пелетье. См. стр. 54, примечание 150.

640. Бакалавры богословия и канонического права были единственными выпускниками, обязанными изучать историю первых четырех веков христианской эры.

641. Аристотель.

642. Цицерон.

643. Лабрюйер не хотел давать набросок Сократа, как он сам признавался в одном из своих писем Менажу. Предполагается, что он хотел дать портрет самого себя; по крайней мере, его иногда называли «умным безумцем».

644. Игрок во времена Лабрюйера был обычной профессией, возможно, не считавшейся такой же почтенной, как любая другая ученая профессия, но все же достаточно приличной, чтобы дать ее представителям право быть принятыми при дворе и в очень хорошем обществе. Игроком восхищались за его смелость и удаль почти так же, как сейчас восхищаются джентльменом-жокеем.

645. Было общепринято считать, что этот параграф относится к министру Летелье (1603–1685) и его сыну Лувуа, о которых см. стр. 132 и 242, примечания 255 и 484.

646. Катон Утический (95–46 гг. до н. э.). Луций Кальпурний Пизон, тесть Юлия Цезаря, был обвинен Цицероном в 59 г. до н. э. в вымогательствах и разграблении Македонии.

647. См. также главу «О человеке», стр. 308 и 321, §§ 104 и 139.

648. Наш автор уже хвалил людей определенного возраста в своей главе «О дворе», стр. 211, § 74.

649. Аллюзия на Пьера-Луи де Рейша, сеньора де Пенотье, генерального сборщика духовенства Франции, который был обвинен в отравлении своего тестя.

650. Архиепископ Лионский носил титул primat des Gaules (примас Галлии), который приведен в оригинале по-французски.

651. См. стр. 192, примечание 400.

652. Пьер дю Террай, сеньор де Байяр (1475–1524), великий военачальник, заслуженно получил имя «рыцаря без страха и упрека». Наш автор указывает в сноске, что маркиз де Монтревель был генеральным комиссаром кавалерии и генерал-лейтенантом. Через семь лет после смерти Лабрюйера он стал маршалом Франции. Сен-Симон называет его «очень храбрым, но довольно глупым, не слишком честным и невежественным человеком», который умер от испуга из-за опрокинутой солонки.

653. Эта теория поддерживалась Декартом.

654. Вобан (1633–1707), великий французский военный инженер, после взятия Намюра Вильгельмом III в 1695 году, через четыре года после того, как этот параграф увидел свет, был обвинен в совершении некоторых ошибок при возведении укреплений этого города, но он доказал, что эти обвинения были необоснованными.

655. Антифил — это папа Иннокентий XI (1676–1689), который, будучи кардиналом, придерживался иных мнений, чем будучи папой; он выступал против вольностей Галликанской церкви.

656. В оригинале savantasse (ученый сухарь), слово, всегда используемое в плохом значении.

657. По-французски praticien. См. стр. 153, примечание 304.

658. См. главу «О человеке», стр. 299, § 76.

659. Аллюзия на осаду Намюра в июне 1692 года, которая длилась один месяц, в течение которого многие придворные и магистраты ездили туда из любопытства. Расин и Буало также присутствовали там как историографы короля. Вышеприведенный параграф появился в том же году, когда произошла осада.

660. Французская армия из восьмидесяти тысяч человек под командованием маршала де Люксембурга (см. стр. 195, примечание 402) помешала Вильгельму III прийти на помощь Намюру.

661. Согласно предисловию М. Ж. Сервуа к «Лексикону» Лабрюйера, ravelin (равелин), синоним demi-lune (полумесяца), и fausse-braie (фоссебрея), контр-бруствер, являются устаревшими во французском языке. Однако «ravelin» и «demi-lune» все еще встречаются как английские слова в некоторых словарях.

662. Монтень был того же мнения, что и Лабрюйер, и поддерживал Цезаря; Паскаль же, напротив, в своих «Мыслях» считал, что Цезарь, убитый в возрасте пятидесяти шести лет, был слишком стар для завоевания мира и что это больше подошло бы юному Александру. См. также стр. 49, § 31.

663. Этот параграф в похвалу дофину (1661–1711), написанный в эпиграфическом стиле, был напечатан заглавными буквами и опубликован, когда он командовал Рейнской армией (1688).

664. Лабрюйер говорит в примечании: «Это мнение, противоположное известной латинской максиме». Эразм в своих «Adagiorum Chiliades» приводит латинизированную пословицу Filii heroum noxæ — «сыновья героев вырождаются», и наш автор намекает на это. Что касается «божественных качеств», см. стр. 51, § 33.

665. Чувство Лабрюйера по поводу счастья быть самому себе хозяином прорывается время от времени. См. также стр. 232, § 33.

666. Этот параграф и почти все последующие относятся к революции (1688), которая возвела Вильгельма III на престол Великобритании.

667. Аллюзия на неудачную попытку французов в Ирландии помочь восстановлению Якова II. См. также стр. 218, примечание 447.

668. Первым упомянутым врагом был Карл V, герцог Лотарингский, умерший в 1690 году; вторым был Вильгельм III, слух о смерти которого распространился в Париже в том же году и вызвал большое ликование.

669. O Tempora! O Mores! («О времена! О нравы!») — начало первой из «Катилинарий» Цицерона.

670. Наш автор позволяет Гераклиту, плачущему философу, произнести этот параграф, в то время как следующий он вкладывает в уста Демокрита, смеющегося, или, вернее, насмешливого философа из Абдер.

671. Согласно мифологии, Ликаон, царь Аркадии, убил своих гостей и подал их к столу, чтобы испытать божественное знание Юпитера, который превратил его в волка. Эгисф был сыном Фиеста и убийцей Агамемнона.

672. Вильгельм III.

673. «Им меньше стоит бояться нас» и т. д. — это также был один из аргументов, использовавшихся Францией во время первой революции.

674. Это, конечно, относится к гостеприимству, которое Людовик XIV оказал Якову II.

675. Леопольд I (см. стр. 252, примечание 499), император Германии, прекратил войну, в которой он участвовал против османов, дважды вторгавшихся в Венгрию, и вступил в Аугсбургскую лигу (1686) против Людовика XIV, потому что последний принудил его принять Нимвегенский мир в 1679 году. См. стр. 253, примечание 502.

676. Аллюзия на папу Иннокентия XI (см. стр. 361, примечание 655), который был слишком малым другом Людовика XIV, чтобы проявлять большое рвение в пользу Якова II.

677. Мушкетные пули.

678. Пушечные ядра.

679. Бомбы.

680. Афон был горой в Румелии, которую скульптор Динократ предлагал высечь в виде статуи Александра. Наш автор ссылается на это; Байрон также упоминает об этом в двенадцатой песни своего «Дон Жуана».

681. Враги Вильгельма III часто намекали на мертвенный цвет его лица, и Буало в своей жалкой «Оде на взятие Намюра» также говорит о «бледном Нассау».

682. Принц Оранский приказал в 1672 году открыть дамбы в Голландии, чтобы задержать продвижение французской армии; отсюда аллюзия на «болота».

683. Вильгельм III стал приемным сыном Голландской республики после смерти своего отца в 1666 году и по предложению Яна де Витта. Французы утверждают, что он был гораздо более диктаторским в Голландии, чем в Англии, и обвиняют его в неблагодарном поведении по отношению к де Витту, его так называемой «няньке».

684. Когда Вильгельм III вернулся в Гаагу (1690), несколько принцев, присоединившихся к Аугсбургской лиге, пришли засвидетельствовать ему свое почтение; ходили даже слухи, что курфюрсту Баварскому пришлось некоторое время ждать, прежде чем он смог получить аудиенцию.

685. В оригинале archonte (архонт), главный магистрат в древних Афинах.

686. Это, по-видимому, относится к осаде Монса (1690), которую Вильгельм III не решился снять.

687. Император Германии.

688. Герб собственно австрийского дома.

689. Теотим — это М. Сашо, который был викарием Сен-Жерве в то время, когда писал Лабрюйер, и исповедовал всех модных людей, но постепенно был вытеснен Бурдалу, который также сменил его на посту викария. Мода не пускать кровь при лихорадке существует до сих пор, и справедливо.

690. «Ключи» говорят о неком юристе Камбу или Кабу, который принадлежал к дому Конде, и о флейтисте Декосте, оба страстно любили цветы, как предполагаемые прототипы «любителя цветов».

691. Этим любителем фруктов был финансист Рамбуйе де ла Сабльер, у которого был большой сад в предместье Сент-Антуан. См. также стр. 173, примечание 355.

692. Четыре известных антиквара — герцог дʼОмон, Вайян, Ленотр и отец Менестрие, последний — автор «Истории Людовика Великого в медалях», считались прототипами Диогнета.

693. Несколько коллекционеров гравюр того времени были названы комментаторами в качестве прототипа Демоцеда.

694. Во времена Лабрюйера дома на мосту, называемом «Пти-Пон», и дома на «Рю Нёв-Нотр-Дам» были покрыты гобеленами и украшены обычными гравюрами в дни, когда проходила процессия.

695. Жак Калло (1593–1655), знаменитый лотарингский художник и гравер.

696. На «Рю Вьей-дю-Тампль» в Париже во времена нашего автора находился особняк, возведенный М. Амело де Биссёй, который считался одной из достопримечательностей Парижа.

697. Согласно некоторым «Ключам», это относится к отелю Ледигьер; согласно другим — к отелю М. де Лангле. См. стр. 188, примечание 392.

698. В оригинале il donne pension à un homme (он дает пенсию человеку), устаревшее в этом смысле.

699. Автор указывает: «Это названия различных раковин». В оригинале «le Léopard, la Plume, la Musique» («Леопард», «Перо», «Музыка»), и английские названия были любезно предложены М. Хью Оуэном в «Notes and Queries» как эквиваленты французских.

700. За несколько лет до того, как писал Лабрюйер, при дворе и в Париже была настоящая мания на бабочек.

701. Аллюзия на дуэльный суд, один из последних случаев которого произошел между Жарнаком и Ла Шатенере в 1542 году перед Генрихом II и его двором. Предательский удар первого из названных дворян породил поговорку «удар Жарнака».

702. Людовик XIV был решительно против дуэлей, и во время его правления было издано несколько законодательных запретов на них.

703. Софоний Тигеллин, фаворит и сообщник римского императора Нерона, был казнен около 70 года.

704. В оригинале souffler и jeter en sable (глотать; «лить в песок»); только последнее слово встречается в словаре Французской академии 1694 года. Старые английские переводчики Лабрюйера были сильно озадачены предложением, начинающимся со слова «Тигеллин», и дают его так: «жонглер, который превращает aqua-vita в черную и совершает другие фокусы (другие удивительные вещи)», тогда как перевод 1767 года говорит о «скрипаче, который, помимо нескольких странных номеров на своем инструменте, глотает» и т. д.

705. См. главу «О дарах фортуны», §§ 71–75.

706. В оригинале la crapule (пьянство), ныне больше не используется в значении «опьянение».

707. К. Валерий Катулл (87–47 гг. до н. э.), известный римский поэт; предполагается, что он намекает на аббата де Шольё (см. стр. 342, примечание 630). Учеником последнего был шевалье де Буйон.

708. См. стр. 173, примечание 346.

709. Летом 1689 года модные дамы при дворе украшали себя букетами васильков.

710. О Вуатюре см. стр. 20, § 37, и примечание 72. Сарразен (1603–1654) был соперником Вуатюра в вычурном и претенциозном стиле.

711. В оригинале gens dʼesprit (остроумные люди). См. стр. 20, примечание 70.

712. Те из моих читателей, кто хочет увидеть различные моды в одежде конца XVII века, должны посмотреть на гравюры в начале каждой главы, которые верно представляют их в то время, когда писал Лабрюйер; высокие прически были оставлены, когда он писал этот параграф (1691), но они снова вошли в моду в следующем году (см. главу IV, «О женщинах», § 5) и оставались таковыми в течение значительного периода.

713. В оригинале il parle gras; parler gras обычно означает «говорить невнятно», но иногда говорится, как здесь, о людях, которые картавят, что во французском языке обычно grasseyer.

714. В оригинале indécence (непристойность), «грубость», «отсутствие гармонии», ныне устаревшее в этом значении.

715. Аттила, царь гуннов, умер в 453 году.

716. «Длинная черная вуаль», спускающаяся до ног, которую носили дамы в трауре и во время некоторых торжественных церемоний, называлась mante. Наш автор добавляет в примечании: «Восточные обычаи». Тиара, или тройная корона, была головным убором древних персидских властителей, иудейского первосвященника и Папы. О sagum см. стр. 259, примечание 509.

717. Автор говорит в примечании: «Наступательные и оборонительные».

718. Каноны (canons) во французском языке — это большие круглые куски полотна, часто украшенные кружевом или пучками лент, которые крепились под бриджами, прямо под коленом.

719. Libertin (вольнодумец) в оригинале. См. стр. 161, примечание 319.

720. Через два года после отмены Нантского эдикта (1685) Лабрюйер сделал эти замечания о «притворном благочестии», ибо со времени влияния мадам де Ментенон на Людовика XIV все придворные стали набожными. См. также стр. 207, примечание 431.

721. Наш автор осторожно добавляет в примечании: «притворное благочестие».

722. Connaître le flanc (знать фланг) используется Лабрюйером. Некоторые комментаторы полагают, что это военный термин, намеренно использованный нашим автором.

723. Никто из комментаторов Лабрюйера не заметил, что «неизвестный жаргон», по-видимому, относится к мистическому квиетизму, которому учила Жанна-Мария Бувье де ла Мот-Гюйон (1648–1717), находившаяся на пике своей репутации, когда этот параграф был опубликован впервые в восьмом издании «Характеров» в 1694 году. Нашему автору также приписывают «Диалоги о квиетизме».

724. Лабрюйер всегда очень осторожен, когда использует слово «набожный» или «благочестивый» в плохом смысле, добавляя в примечании: «притворное» или «ложное благочестие». См. также § 22.

725. См. стр. 43, примечание 121.

726. Этим «набожным придворным» был Поль де Бовилье, герцог де Сент-Эньян, пэр Франции, воспитатель детей Франции. См. также стр. 197, примечание 405.

727. Сент-Бёв в своей «Истории Пор-Рояля» справедливо отмечает, что Лабрюйер проявил больше мужества, написав характер Онуфра, чем Мольер, выпустив своего «Тартюфа», ибо последняя комедия появилась в 1667 году, а Онуфр — в 1691-м, через пять лет после отмены Нантского эдикта, когда Людовик XIV уже находился под влиянием мадам де Ментенон и стал набожным.

728. Аллюзия на первые слова, сказанные Тартюфом (акт III, сцена 2) в одноименной пьесе Мольера: «Лоран, убери мою власяницу вместе с моей дисциплиной».

729. «Духовная брань», религиозное сочинение, приписываемое итальянскому монаху-театинцу Скуполи, уже было переведено на французский язык в 1608 году; «Внутренний христианин» Лувиньи был опубликован в 1661 году, в то время как существовало два «Святых года», один написан Бордье в 1668 году, а второй опубликован десять лет спустя неким священником Луазелем.

730. В оригинале il pousse des élans et des soupirs (он испускает порывы и вздохи), реминисценция из «Тартюфа» Мольера (акт I, сцена 5), где Оргон, говоря о лицемере, заявляет:

“Il attirait les yeux de lʼassemblée entière

Par lʼardeur dont au ciel il poussait sa prière;

Il faisait des soupirs, de grands élancements,

Et baisait humblement la terre à tous moments.”

731. «Часовня» и «прихожая» относятся к часовне и прихожей Версальского дворца.

732. Il a des vapeurs (у него хандра/мигрень) в оригинале, что во времена нашего автора было чем-то вроде современного «не в духе».

733. Ссылка на признание, которое Тартюф делает Эльмире, жене Оргона. См. «Тартюф» Мольера, акт III, сцена 3.

734. Аллюзия на приключение Иосифа с женой Потифара.

735. Лабрюйер очень осторожен, снова добавляя в примечании: «Ложное благочестие».

736. Снова наш автор добавляет «ложное благочестие» в сноске.

737. Тартюф в одноименной комедии (акт III) получает от Оргона дарственную на все его имущество в ущерб его сыну и второй жене. Это противоречило французскому закону, который обязывал человека оставлять определенную часть своего имущества, называемую la légitime (см. стр. 95, § 71), своей жене и детям; но этот закон не распространялся на кузенов, племянников и племянниц.

738. У Оргона, покровителя Тартюфа, есть сын и дочь.

739. См. «Тартюф», акт V, сцена 7.

740. В оригинале ne trouve pas jour (не находит выхода); французское существительное стало устаревшим в этом смысле.

741. Согласно некоторым комментаторам, Зелия предназначалась для жены де Поншартрена, генерального контролера финансов; но они, кажется, забывают, что Лабрюйер был его другом и имел перед ним некоторые обязательства.

742. В этом и следующем параграфе автор снова добавляет в примечании: «притворное благочестие».

743. Уже в первом издании «Характеров» (1687) Лабрюйер высказал в вышеприведенном параграфе свое мнение об опасности принуждения придворных к благочестию.

744. Фавье, танцор оперы, был также учителем танцев герцога де Бурбона, ученика Лабрюйера. Гимны Паоло Лоренцани, учителя музыки Анны Австрийской (1601–1666), были опубликованы в 1693 году.

745. Многие епископы во времена нашего автора постоянно околачивались при дворе, а не проживали в своих епархиях. См. стр. 340, примечание 628.

746. Наш автор добавил в примечании к первым четырем изданиям: «секретари короля». Эти должности покупались и облагораживали своих владельцев, отсюда прозвище savonnettes à vilain, буквально «мыльные шарики для холопов». Другие должности также давали титул лицам, которые их занимали, и это, вероятно, причина исключения этого примечания.

747. Собственное примечание Лабрюйера гласит: «ветераны», имя, данное советникам (см. стр. 181, примечание 381), которые, проработав двадцать лет, продавали свою должность, но сохраняли все привилегии, приложенные к ней.

748. Здесь наш автор дает то же примечание, что и выше.

749. Простолюдины получали дворянство путем пожалования грамот о дворянстве, в то время как дворяне, чьи предки совершили дерогацию, реабилитировались. Однако простолюдины, ставшие богатыми, часто просили и получали грамоты о реабилитации и, следовательно, притворялись дворянского происхождения. «Реабилитация», согласно юридическому словарю Томаса Блаунта 1717 года, в Англии означала: «одно из тех вымогательств... требуемых Папой... и, по-видимому, означает буллу или бреве для восстановления духовного лица в праве исполнять свои функции, если он был ранее лишен этого; или восстановление в прежней способности».

750. «Боевой клич» — великое доказательство древности дворянства. Heaume (шлем) — то же самое, что casque (шлем), последнее слово обычно использовалось во французском геральдическом языке. Согласно определенным правилам, которые вскоре перестали соблюдаться, забрало было открытым или закрытым и показывало больше или меньше прутьев, в то время как шлем был в фас или в профиль, в зависимости от того, был ли владелец герба древнего или современного дворянства. «Ключи» ссылаются на семьи Ле Камю и Безон как на взявшие живописные эмблемы вывесок своих отцов в качестве своих семейных гербов. См. также «Школу жен» Мольера, акт I, сцена 1.

751. ДʼОзье были семьей генеалогов, процветавшей с 1592 по 1830 год. Лабрюйер говорит, скорее всего, о Луи Роже и его брате Шарле-Рене дʼОзье, которые были среднего возраста, когда были опубликованы «Характеры».

752. Говорят, что это выпад против Месье, брата Людовика XIV, который, подражая сыну и внукам короля, больше не хотел, чтобы к нему обращались «Королевское Высочество», а просто «вы»; пример, которому последовали все другие французские принцы.

753. Maître dʼhôtel (управляющий домом) Людовика XIV, Дельрё, как говорят, называл себя Де Рьё, а маршал с таким именем существовал. Сирис — имя раба в комедиях Плавта и Теренция; Кир, знаменитый царь Персии, был убит в битве против массагетов в 529 г. до н. э.

Такими людьми были некий г-н Соннен, сын генерального откупщика, который называл себя г-ном де Соннингеном, и г-н Николаи, маркиз де Гуссенвиль, происходивший от некоего Николя.

Браки маркиза де Турвиля с мадемуазель Ланжо (см. стр. 142, прим. 285) и маршала де Лоржа с мадемуазель Фремон (см. стр. 132, прим. 255) служат тому примерами, хотя подобные браки заключались почти ежедневно.

Ироничное замечание, относящееся к дворянам, которые женились на дочерях простолюдинов, поскольку дворянство передавалось детям только от отца, но не в том случае, если мать была крепостной; однако в Шампани дворянство можно было унаследовать и по материнской линии.

«Франшиза» — это привилегия или освобождение от обычной юрисдикции, а «иммунитет» — право не платить налоги или платить меньше, чем простонародье. Лабрюйер, говоря о «некоторых монахах, получивших титулы», добавляет в примечании: «некий монастырь был секретарем короля». Монастырь целестинцев еще в XIV веке был назначен на должность секретаря и получал полагающееся жалованье, но никогда не исполнял своих обязанностей. Религиозная община, которая, как говорят, имела долю в габели, или налоге на соль, предположительно была общиной иезуитов, но это обвинение, по-видимому, было выдвинуто без достаточных доказательств.

Некий Жоффруа де Лабрюйер действительно принимал участие в Третьем крестовом походе и умер во время осады Сен-Жан-д’Акра в 1191 году, то есть почти через столетие после Готфрида Бульонского (1061–1100). Наш автор упомянул полное имя своего предка только в шестом издании «Характеров», опубликованном в 1691 году.

Слово «аббат» происходит от сирийского «аба» — отец; «кардиналом» мог быть кардинал де Буйон, который всегда был нарядно одет. См. стр. 306, прим. 560.

Во дворце Фарнезе в Риме, построенном по приказу кардинала Александра Фарнезе, который впоследствии стал Папой под именем Павла III (1534–1549), находится множество произведений искусства, таких как «Аврора и Кефал», «Диана и Эндимион», «Галатея», «Полифем и Ацид» и «Ганимед и Юпитер», написанных Аннибале Карраччи (1560–1609) и Доменикино (1581–1641), на всех которых изображены обнаженные фигуры, а не религиозные сюжеты.

В словаре Ришле, опубликованном в 1680 году, жига упоминается как «английский танец, состоящий из всевозможных па, которые танцуют на канате», и отсюда, продолжает он, «так называли любую танцевальную мелодию». Но танцевали ли жигу изначально на канате? «Часовня», конечно же, означает королевскую часовню в Версале.

Парис, сын Приама и Гекубы, должен был решить, кто из богинь — Юнона, Венера или Минерва — самая красивая и должна получить в награду «золотое яблоко». Три богини не слишком обременяли себя одеждой, являясь на этот конкурс.

Гобелены с изображением обнаженных фигур и светских сюжетов можно было увидеть еще почти пятьдесят лет назад в некоторых церквях столицы Франции.

Наш автор добавляет в примечании: «гимн, переведенный на французский язык Л.Л....», но никто из комментаторов не смог выяснить, кто мог быть этим неизвестным поэтом.

Т.Т. — это театинцы, монахи, которые обосновались во Франции около 1644 года, построили великолепную церковь и пытались собирать деньги, взимая плату за места во время службы, которая сопровождалась полным оркестровым и вокальным исполнением, примерно за десять лет до того, как наш автор впервые опубликовал этот параграф в 1694 году в восьмом издании своей книги.

Хотя этот параграф появился еще в первом издании «Характеров» в 1688 году, великий Боссюэ пять лет спустя счел нужным обрушиться в проповеди на Мольера, актера и драматурга, хотя тот был мертв уже более двадцати лет.

Этот параграф раскрывает нам распри, бушевавшие между белым и черным духовенством, и, по-видимому, указывает на то, что во времена нашего автора барнабиты были в моде в качестве духовников. «Монахом», как предполагается, был некий отец Лакомб, духовный наставник мадам Гюйон. См. стр. 393, прим. 723.

Комментаторы называли трех приходских священников в качестве прототипов портрета Лабрюйера, но наш автор был гораздо более обобщен в своем применении.

В оригинале «меха» (les fourrures). См. стр. 318, прим. 587.

В оригинале указано собственное имя Амбревиль — известный разбойник и главарь банды грабителей, который был публично сожжен на костре в 1686 году.

Настоятельница аббатства назначалась королем, но в женском монастыре она избиралась всей общиной сестер; отсюда и замечания нашего автора о «народном или деспотическом правлении».

Когда наш автор писал свой труд, в высших слоях общества было принято, чтобы муж никогда не появлялся на публике со своей женой. Несколько лет спустя люди начали даже стыдиться того, что они женаты, и если комедии отражают жизнь, то это можно заметить в пьесах «Философ-муж» (1727) Н. Дестуша и «Модный предрассудок» (1735) Лашоссе. О Кур см. стр. 164, прим. 323.

Автор указывает в примечании, что под «извлечением максимальной выгоды из своих денег» он подразумевает «дачу их в долг под векселя и долговые расписки», за что, согласно старому французскому законодательству и каноническому праву, нельзя было взимать проценты, хотя некоторые богословы разрешали торговым компаниям выплачивать проценты по заемным средствам.

По поводу этой части вышеприведенного параграфа было сделано несколько замечаний еще при жизни Лабрюйера, а в примечании к девятому изданию «Характеров» (1696), опубликованному через месяц после смерти автора, пояснялось, что это относится только к деньгам, внесенным в канцелярию (greffe) определенных судов во время судебного разбирательства.

Намек на банкротство некоторых больниц в Париже, которое разорило многих лиц, вложивших деньги в ренты. Это банкротство произошло в 1689 году, и четвертое издание «Характеров», в котором впервые появился вышеупомянутый параграф, было опубликовано в том же году. В оригинале также есть игра слов: «le fonds perdu» — вложить деньги в бессрочную ренту, и «un bien perdu» — безвозвратно потерянное имущество.

О «восьмой денье» (huitième denier) см. стр. 138, прим. 270. «Эды» (aides) были косвенными налогами, которые духовенство и дворянство должны были платить наравне с простолюдинами.

В оригинале «партизаны» (partisans). См. стр. 136, прим. 266.

Говорят, что президент Потье де Новьон (см. стр. 333, прим. 608) первым перенял этот обычай, но за несколько месяцев до публикации этого параграфа (1689) он был вынужден уйти в отставку из-за злоупотреблений по службе и превышения власти.

См. стр. 155, прим. 309.

См. стр. 181, прим. 381.

См. стр. 72, прим. 175.

Советники парламента (см. стр. 181, прим. 381) были обязаны носить брыжи согласно указу Совета, принятому по просьбе г-на де Арле (см. стр. 45, прим. 122); до этого времени они носили шейные платки, как и другие дворяне. См. также стр. 65, прим. 162.

Советники парламента носили красные мантии, магистраты — красные плащи на меху. См. стр. 318, прим. 587. Оригинал слова «из-за своих денег» — «consignation». См. стр. 169, прим. 333.

В большинстве судов Франции должности магистратов покупались и продавались. См. также главу «О городе», стр. 167, § 5.

Марк Валерий Марциал (43 г. — жил в 104 г.) говорит: «Iras et verba locant» (Они сдают внаем свой гнев и слова).

Монтень, Монтескье и многие другие выдающиеся французы выступали против применения пыток в судопроизводстве, но во Франции они сохранялись до 1788 года.

Наш автор в виде исключения использует «honnêtes gens» в значении «честные люди». Некий маркиз де Ланглад был подвергнут пытке (1688) и, будучи невиновным, приговорен к галерам по ложному обвинению в ограблении герцога де Монморанси, где и умер в 1689 году; а слуга Лебрен, обвиненный в убийстве мадам Марель, умер после жестоких пыток (1690). Настоящие преступники были обнаружены некоторое время спустя, и это произвело большое впечатление в то время, когда писал Лабрюйер (1691).

Говорят, что у жены г-на де Сен-Пуанжа (см. стр. 134, прим. 259) украли бриллиантовую пряжку, когда она выходила из оперы, но ее вернул ей г-н де Гранмезон, главный прево коннетаблии.

В «Ключах» одним из этих людей назван президент де Мем. См. стр. 168, прим. 331.

В конце правления Людовика XIV поджоги были весьма распространены в сельских районах Франции, и это было одним из способов, к которым прибегали крестьяне, чтобы отомстить своим господам за поборы и фискальную жестокость.

В оригинале «lanternes» — трибуны в Парламенте, откуда люди могли видеть, что происходит, оставаясь невидимыми.

В оригинале «Il se voit officier». См. стр. 153, прим. 304.

Тиций и Сей часто упоминались в римском праве, подобно тому как «А.» и «Б.» упоминаются в английском праве при изложении дела адвокату. Мевий был жалким поэтом времен Вергилия, и, по-видимому, Лабрюйер ошибочно поставил его в один ряд с Тицием. По мнению некоторых комментаторов, неприятность, приписанная Тицию, на самом деле случилась с г-ном Эннекеном, генеральным прокурором при Большом совете.

Нотариус г-н де Бонфуа в «Мнимом больном» Мольера (акт I, сцена 9) объясняет ипохондрику Аргану: «Вы не можете ничего завещать своей жене... Обычное право этому противится... в Париже и во всех странах, где действует обычное право... Все добро, которое муж и жена, вступившие в брак, могут сделать друг другу, — это взаимное дарение при жизни; и при этом не должно быть детей». И когда Арган спрашивает, что ему нужно сделать, чтобы оставить жене свое имущество, честный нотариус отвечает: «Вы можете спокойно выбрать близкого друга вашей жены, которому вы по завещанию, в надлежащей форме, передадите все, что можете; а этот друг впоследствии все ей вернет».

В оригинале «Vaudeville», первоначальное значение которого — «сатирическая песня».

По-французски «Le mortier» (шапочка президента). См. стр. 168, прим. 331. Когда король не присутствовал на заседании Парламента, президент заявлял о своем праве представлять его и, следовательно, иметь преимущество перед всеми остальными.

Некий де Шарнасе, бывший лейтенант королевской гвардии, совершил несколько преступлений в Анжу, даже чеканил фальшивые деньги и в конце концов был вынужден бежать, спасая свою жизнь. Во многих провинциях поведение дворян было настолько бесчеловечным и позорным, что короли Франции часто были вынуждены назначать специальные комиссии, называемые «grands jours», для суда и наказания их; последние и самые известные из них проводились в Оверни в 1665 году.

В «Ключах» названы Луи де Креван, герцог д’Юмьер, ставший маршалом Франции в 1668 году и умерший в 1694 году; Жак Анри де Дюрфор, герцог де Дюрас, брат графа Февершама, также маршал Франции, умерший в 1704 году в возрасте семидесяти четырех лет; и маршал де Креки — как люди, проявлявшие большую роскошь во время военных походов. Король, который сам подал пример такого великолепия, в конце концов попытался ограничить его и тщетно издавал указы против него в 1672 году.

Гермиппом предположительно является некий Жан-Жак Ренуар, граф де Виллайе, докладчик (maître des requêtes), член Французской академии, который был очень изобретателен и постоянно придумывал новые механизмы — среди прочего, своего рода лифт — и умер в 1691 году.

В оригинале «improuver», ныне устаревшее.

По-французски «Leurs pensions». См. стр. 381, прим. 695.

Д’Акэн (1629–1696), который был врачом Людовика XIV, имел одного сына-магистрата и другого — епископа. См. также стр. 273, прим. 533.

См. стр. 186, прим. 390. В некоторых «Ключах» также говорится, что, возможно, имеется в виду Адриен Гельвеций, дед философа, но это вряд ли вероятно, поскольку Гельвеций был богат, давал лекарства бесплатно, был очень честным человеком и первым рекомендовал использование ипекакуаны при определенных заболеваниях.

В «Мнимом больном» Мольера (акт III, сцена 4) служанка Туанетта, переодетая врачом, говорит почти то же самое.

В тексте подразумевается «Constitution (de rentes)» (учреждение ренты).

Ги Кресан Фагон (1638–1718) последовательно становился врачом жены дофина, королевы и королевских детей, а в 1693 году, когда д’Акэн впал в немилость, — первым врачом Людовика XIV. Для своего времени он был способным и добросовестным человеком. Его старший сын стал епископом Ломбеза, а второй — интендантом финансов.

Фагон был ярым защитником рвотных средств и перуанской коры (хины), которая была впервые завезена во Францию в XVII веке и стала настолько популярной, что Жан де Лафонтен воспел ее в довольно длинной поэме «Хинное дерево» (le Quinquina) — так называли перуанскую кору по имени графини де Чинчон, жены вице-короля Перу, откуда кора впервые была отправлена в Европу.

Фагон также был профессором ботаники и химии в королевском ботаническом саду и одним из редакторов его каталога под названием «Hortus regius», опубликованного в 1665 году.

Вера в колдунов и ведьм была очень распространена, когда наш автор писал свой труд, и существовало почти всеобщее убеждение, что грабителей и убийц можно обнаружить с помощью движения ореховой лозы. Даже магистраты во Франции иногда пробовали использовать такую лозу для поиска преступников.

Многие выдающиеся педагоги придерживались противоположного мнения; например, Мальбранш в своем «Трактате о морали» и Жан-Жак Руссо в «Эмиле» — оба утверждают, что языки следует изучать, когда ребенок еще не слишком мал.

Хождение с «открытой грудью» было модой времен Франциска I; брыжи и воротники носили во Франции в течение части правления Генриха II и Генриха III, но они вышли из моды, когда наш автор писал свой труд; однако в Испании их все еще использовали.

Это намек на ношение очень узких шелковых чулок и коротких штанов, демонстрирующих ноги.

Во Франции никогда не было обычая, чтобы дамы прятали свои ноги, но в Испании считалось крайне неприличным и непристойным даже показывать малейшую их часть (см. графиню д’Онуа, «Путешествие в Испанию», 1690); и поскольку жена Людовика XIV, Мария Терезия, была дочерью Филиппа IV Испанского, вполне вероятно, что дамы при дворе следовали моде, заданной им королевой.

Согласно «Веку Людовика XIV» Вольтера (гл. VIII), король и его офицеры, однако, отправлялись в траншеи в касках и кирасах.

Бертран дю Геклен (1320–1380) был коннетаблем Франции при Карле V, в то время как Оливье де Клиссон (1332–1407) занимал ту же высокую должность при Карле VI; Гастон де Фуа (1331–1391), прозванный «Фебом», был виконтом Беарна, а Жан ле Менгр де Бусико (1364–1421) — маршалом Франции. Все четверо отличились в войнах против англичан в XIV веке.

Наш автор пускается в рассуждения об относительной ценности определенных слов, что было далеко не редкостью в то время, когда он писал, и встречается почти в той же форме у нескольких современных ему авторов. Я также полагаю, что покойный Уолтер Сэвидж Лэндор находился под влиянием диссертации Лабрюйера, когда писал в своих «Воображаемых разговорах» два «Диалога» между доктором Джонсоном и Хорном Туком.

«Mais» (но), — говорит Лабрюйер в примечании, — это слово не является анаграммой «ains» (но), которое происходит от латинского «ante», тогда как «mais» — от латинского «magis».

До сих пор не решено, имеет ли «maint» (многие) латинское, кельтское или тевтонское происхождение.

Некоторые пуристы хотели запретить использование «car» (ибо), которое защищал Вуатюр. (См. стр. 20, прим. 72.)

Многие слова, которые, по мнению Лабрюйера, выходили из моды, до сих пор используются.

«De moi» (обо мне) и «que c’est que» (что это такое) неоднократно использовались Малербом (см. стр. 21, прим. 76) и другими хорошими авторами, но эти выражения сейчас совершенно устарели.

«Oraison» (молитва), «phrase» (фраза) в оригинале; устарело в этом значении.

Народ формально изменил латинские слоги «pro» и «fro» на «prou» или «pour» и на «frou» или «four»; отсюда «proufit» (польза), «fourment» или «froument» (пшеница) от латинских «proficere» и «fromentum». Ученые XVI века вернули этим словам их этимологическую форму.

Во французском языке прилагательные на «il», производные от латинских слов с долгим «i», на которое падает ударение, образуют женский род путем добавления «e», тогда как прилагательные с окончанием «ile» для мужского и женского рода образуются от латинских слов с кратким «i», на которое ударение не падает.

Во французском языке Средневековья эти существительные имели окончание «els», «aus» или «iaus» в именительном падеже единственного и множественного числа, и «el» в винительном падеже единственного числа и именительном падеже множественного числа; «aus» стало общепринятым во всех падежах, но потеряло «s».

Вожла и его комментаторы настаивали на том, что все слова, не санкционированные обычаем, не должны допускаться во французский язык.

Лоран был жалким стихоплетом во времена Лабрюйера, который публиковал рифмованные описания всевозможных празднеств.

О Маро см. стр. 22, прим. 79. Филипп Депорт (1555–1606), подражатель итальянской поэтической школы, пользовался большой репутацией в свое время.

См. стр. 122, прим. 228, и стр. 20, прим. 72.

Оригинальные «рондо», которые здесь приведены, не такие старые, как думал Лабрюйер, и являются лишь весьма неплохими подражаниями, написанными, вероятно, около конца XVI века. Герой первого рондо — Ожье, обычно называемый «le Danois» (Датчанин), что означает не датчанина, а является сокращением от «le D’Ardennois» (из Арденн).

Я обязан вышеприведенным переводом г-ну Дж. Э. Барласу из Нью-колледжа в Оксфорде, который попытался имитировать псевдоархаичный стиль оригинала и использовать несколько слов в духе Чосера и Спенсера.

Bien à propos sʼen vint Ogier en France

Pour le païs de mescréans monder:

Jà nʼest besoin de conter sa vaillance

Puisquʼ ennemis nʼosoient le regarder.

Or quand il eut tout mis en assurance,

De voyager il voulut sʼenharder;

En Paradis trouva lʼeau de jouvance,

Dont il se sceut de vieillesse engarder

Bien à propos.

Puis par cette eau son corps tout décrépite

Transmué fut par manière subite

En jeune gars, frais, gracieux et droit.

Grand dommage est que cecy soit sornettes:

Filles connois qui ne sont pas jeunettes,

A qui cette eau de jouvance viendroit

Bien à propos.

——

De cettuy preux maints grands clercs ont écrit

Quʼoncques dangier nʼétonna son courage:

Abusé fut par le malin esprit,

Quʼil épousa sous feminin visage.

Si piteux cas à la fin découvrit,

Sans un seul brin de peur ny de dommage,

Dont grand renom par tout le monde acquit,

Si quʼon tenoit très honeste langage

De cettuy preux.

Bien-tost après fille de Roy sʼéprit

De son amour, qui voulentiers sʼoffrit

Au bon Richard en second mariage.

Donc sil vaut mieux ou diable ou femme avoir,

Et qui des deux bruit plus en ménage,

Ceulx qui voudront, si le pourront scavoir

De cettuy preux.

Глава «О кафедре» была впервые опубликована в 1688 году, и наш автор вносил в нее дополнения вплоть до выхода восьмого издания «Характеров» в 1694 году. Он слышал всех лучших проповедников своего времени, таких как иезуит Клод де Лингенд (см. стр. 323, прим. 592), ораторианцы Лежён и Сено, которые оба умерли в 1672 году, в то время как Боссюэ проповедовал в Париже с 1659 по 1669 год. Бурдалу начал проповедовать там в 1663 году, Маскарон — в 1666-м, Флешье — в 1670-м, а Фенелон — в 1675-м. Единственным великим оратором, которого наш автор не слышал, был Массийон, который начал проповедовать в столице только в 1696 году. Во Франции было произнесено несколько проповедей о церковном красноречии, и до и после печати этой главы было опубликовано много книг на ту же тему.

Три известных адвоката XVII века: Антуан ле Мэтр (1608–1658), чей «Сборник судебных речей» был напечатан; Клод Пюсель и Бонавантюр Фуркруа, друг Мольера и Буало, который умер в 1691 году и был поэтом, а также юристом.

См. главу «О некоторых обычаях», § 42.

Некий аббат Ле Турнер или Ле Турнё, умерший в 1680 году в возрасте сорока шести лет, как говорят, был таким человеком, но, конечно, ему не позволили долго оставаться при дворе.

Бурдалу (1632–1704) ввел моду на включение в свои проповеди «портретов» или «Характеров» известных личностей: мода, которая была сильно преувеличена его подражателями и которая также некоторое время преобладала в Англии. Проповеди доктора Р. Саута (1633–1716), пребендария Вестминстера и каноника Крайст-Черч в Оксфорде, также содержат много «портретов».

Наш автор говорит в примечании: «Это был отец Серафен, монах-капуцин». Другие были менее благосклонны к этому проповеднику, чем Лабрюйер. Этот монах, который выступал в Париже еще в 1671 году, проповедовал в приходской церкви Версаля, а четыре года спустя — перед двором и королем во дворце.

Святой Василий (329–379) был епископом Кесарии; святой Иоанн Златоуст (347–407) был епископом Константинополя, прозванным «златоустом» за свое великое красноречие.

Наш автор делает то же самое замечание о драматических поэтах. См. его главу «О произведениях ума», стр. 9, § 8.

Сравните в комедии Расина «Сутяги» речь «Л’Интиме» (акт III, сцена 3), высмеивающую подобные цитаты.

Пандекты римского императора Юстиниана были энциклопедией юридических решений римских юристов; и после того, как они были обнаружены в Амальфи в Италии около 1137 года, они изменили весь правовой облик Европы.

Было три святых по имени Кирилл, но упомянутый выше, вероятно, был епископом Иерусалимским (315–388); святой Тасций Цецилий Киприан (210–285) был епископом Карфагенским, в то время как святой Аврелий Августин (354–430) был знаменитым автором и епископом Гиппона.

Проповедниками, обвиняемыми в цветистом стиле, были, согласно «Ключам», ораторианец Сено и Флешье, который в 1685 году был назначен епископом Нима.

Теодором предположительно является Бурдалу (см. стр. 165, прим. 326). Были названы и другие знаменитые проповедники.

Шарль Буало, аббат де Больё, член Французской академии, умерший в 1704 году (см. стр. 49, прим. 135), как говорят, проповедовал мораль, подобную той, что упоминается в вышеприведенном параграфе.

Некий аббат де Рокет, племянник епископа Отенского (см. стр. 226, прим. 453), должен был проповедовать в Великий четверг перед королем, но из-за какого-то досадного случая Людовик XIV не смог присутствовать, и проповедник, смущенный отсутствием монарха, для которого он, вероятно, подготовил самые льстивые комплименты, не осмелился взойти на кафедру и произнести свою проповедь.

В оригинале «clercs» (клирики), к чему наш автор добавил примечание в первых четырех изданиях, чтобы сказать, что он имел в виду «священнослужителей». Весь параграф намекает на миссионеров, посланных в провинции для обращения протестантов. Намекал ли Лабрюйер, говоря о «новообращенных, которые уже были сделаны для этих священнослужителей», на драгонады и на другие жалкие и бесчеловечные средства, применявшиеся для принуждения людей к смене религии? Боюсь, что нет, хотя он признает, что некоторых людей невозможно было обратить.

Святой Викентий де Поль (1566–1660), известный проповедник-филантроп, очень успешный в своих миссиях; святой Франциск Ксаверий (1506–1553), иезуитский миссионер, который обратил многих в Ост-Индии.

См. стр. 173, прим. 346.

См. главу «О произведениях ума», стр. 65, § 3.

Говорят, что какой-то писака того времени, некий Гедеон Понтье, автор «Кабинета великих», написал почти такую же чепуху.

В 1689 году, в том же году, когда впервые появился этот параграф, было назначено семьдесят девять королевских цензоров, и ни одна книга не могла быть напечатана без их разрешения.

Последнее предложение вышеприведенного параграфа было добавлено в пятом издании «Характеров», опубликованном в 1690 году, примерно через год после того, как Фенелон был назначен учителем герцога Бургундского, внука Людовика XIV. Фенелон стал архиепископом Камбре в 1695 году.

См. стр. 27, прим. 97. Несколько выдающихся богословов уже писали против «вольнодумцев», и примерно за год до выхода первого издания «Характеров» Фенелон произнес проповедь против них. Эти вольнодумцы не были деистами или атеистами, а скорее напоминали тех людей, которых в настоящее время называют агностиками, которые ничего не утверждают и не отрицают, а просто заявляют, что ничего не знают наверняка. К их секте во времена нашего автора можно было отнести знаменитого путешественника Бернье, Сент-Эвремона, Бейля, Фонтенеля, Шолье, Лафара, герцогов Неверского и Буйонского, великого приора Вандомского и многих других.

Французское название «вольнодумца» — «esprit fort», буквально «сильный ум».

Еще одна игра слов в оригинале на «esprit fort» (сильный ум) и «esprit faible» (слабый ум).

Возможно, это намек на путешественника Ф. Бернье, ученика Гассенди, который посетил Ассирию, Египет и Индию и опубликовал описание своих путешествий в 1670 году.

«Libertin» (либертен) было еще одним названием вольнодумца во французском языке. См. стр. 161, прим. 319.

В оригинале «une personne libre» (свободный человек), к чему наш автор добавляет в примечании: «une fille» (девушка).

Намек на таких людей, как герцог де ла Фейяд, министр де Лувуа и маркиз де Сеньеле, которые упоминались ранее и которые почти все умерли после очень короткой болезни.

Всякий раз, когда у нашего автора есть возможность, он всегда противопоставляет «esprits forts» (сильные умы) «esprits faibles» (слабым умам) или «faibles génies» (слабым гениям), как в вышеприведенном параграфе.

Лев I, епископ Рима, прозванный Великим, умер в 461 году; святой Иероним (331–420) был одним из отцов Латинской церкви. О Василии и Августине (см. стр. 446, прим. 837, и стр. 447, прим. 841).

«Spécieux» (благовидный) в оригинале, с латинским значением.

Возможно, это выпад против «Новой метафизики» Мальбранша.

Во времена нашего автора было принято позволять людям в масках входить в бальный зал.

В «Новом историческом описании Сиама» г-на де ла Лубера (см. стр. 155, прим. 2) мы находим: «Священники — это талапоины... У них есть зонтики в форме ширмы, которые они носят в руке... По-сиамски они называют их «Талапат», и вполне вероятно, что отсюда происходит название «Талапир» или «Талапоин», которое используется только среди иностранцев». Посольство от короля Сиама к Людовику XIV состоялось в 1686 году. См. стр. 338, прим. 624.

В 1685 году, когда этот параграф был впервые опубликован, Лабрюйеру было сорок лет.

Святой Августин (см. стр. 447, прим. 841) и Декарт (см. стр. 150, § 56) уже использовали вышеприведенный аргумент.

Наш автор добавляет в примечании: «Возражение против системы вольнодумцев». Намек на систему Спинозы, которую Фенелон также пытался опровергнуть в своем «Трактате о бытии Бога».

«Это то, что выдвигают вольнодумцы», — говорит Лабрюйер в примечании. Вероятно, он имеет в виду учеников Гассенди и последователей систем Эпикура и Лукреция.

Это учение Декарта.

Луцилием предположительно был герцог Бурбонский, ученик Лабрюйера, а участок земли — парк Шантийи, резиденция семьи Конде. (См. стр. 25, § 48.)

Вместо Ноннет и Тев, двух небольших рек, канализированных по приказу принца де Конде, наш автор называет две другие небольшие речки: Иветт, берущую начало недалеко от Рамбуйе, и Линьон, приток Луары.

Андре Ленотр, знаменитый ландшафтный садовник, спроектировал сады Версаля и Шантийи и умер в 1700 году.

Расчеты Лабрюйера не всегда были точными; так, масса Луны в восемьдесят девять раз меньше земной; ее диаметр составляет 2165 миль, и она вращается вокруг Земли на среднем расстоянии 238 800 миль.

Наш автор рассуждает так, будто он не верит в систему Коперника (1473–1543), но он лишь утверждает, что Солнце кажется движущимся по небосводу, ибо на стр. 484 он четко упоминает, что «Земля движется вокруг Солнца».

Если предположить, что Земля неподвижна, Луна движется со скоростью более миллиона восьмисот тысяч миль в день, но в действительности она движется со скоростью около шестидесяти тысяч миль в течение двадцати четырех часов.

Звук распространяется со скоростью более девятисот миль в час.

В действительности это в сто десять раз больше.

879 Its absolute diameter is 860,000 miles.

Объем Солнца эквивалентен примерно полутора миллионам объемов нашей Земли; но его средняя плотность составляет лишь четверть плотности Земли.

881 The mean distance of the sun from the earth, is, according to the latest
results, about 92,400,000 miles.

Объем Сатурна составляет 686,7 объема Земли; это шестая планета по порядку удаления от Солнца, и она описывает за 10 795,22 дня, или двадцать девять лет пять месяцев и четырнадцать дней, орбиту, большая полуось которой составляет 872 137 000 миль. Во времена нашего автора Сатурн считался планетой, наиболее удаленной от Солнца. См. стр. 135, прим. 264.

«Immensurable» (неизмеримый) — слово, которое Лабрюйер пытался внедрить во французский язык, но ему это не удалось, однако оно существует в английском; «incommensurable» (несоизмеримый) встречается в обоих языках.

Согласно «Урокам астрономии» Араго, звезда, ближайшая к Земле, все еще находится на расстоянии 22 800 000 000 000 лье от нее.

Южной полярной звезды не существует.

Хотя число звезд, видимых невооруженным глазом, не превышает пяти тысяч, существуют тысячи миллионов звезд, из которых наблюдалось лишь около ста тысяч.

См. стр. 479, прим. 875. Солнце — это не центр Вселенной, а центр нашей планетной системы.

Атомистическая система философии, начатая Левкиппом и принятая Эпикуром, Демокритом и многими другими философами, заключалась в том, что Вселенная, материальная и ментальная, состоит из мельчайших, неделимых и непроницаемых атомов, которые считались конечным основанием природы, в то время как необходимость считалась причиной всего сущего.

Согласно «Рассуждению о методе» Декарта, жизненные духи, которые так часто упоминаются в философских и моральных трудах его времени, «подобны очень тонкому уму, или, скорее, очень чистому и яркому пламени, которое постоянно и в большом количестве поднимается от сердца к мозгу, оттуда через нервы переходит в мышцы и производит движение во всех членах тела».

Паскаль уже в своих «Мыслях» (I, 6) назвал человека «мыслящим тростником... более благородным, чем Вселенная, даже если бы она раздавила его, потому что он знает, что должен умереть».

В оригинале «ouvrier» (рабочий/творец). См. стр. 159, прим. 314.

Идеи, подобные тем, что выражены в вышеприведенном параграфе, можно найти в проповеди «О Провидении», произнесенной Боссюэ в Лувре в 1662 году, которая была напечатана лишь спустя долгое время после смерти его и Лабрюйера. Но поскольку эти два человека были большими друзьями, вполне вероятно, что наш автор мог слышать их от красноречивого проповедника либо в частной беседе, либо в проповеди.

См. главу «Об мнениях», стр. 364, § 104.

ОТПЕЧАТАНО В BALLANTYNE, HANSON AND CO. ЭДИНБУРГ И ЛОНДОН.

The Project Gutenberg eBook of The Characters, of Jean de la Bruyère, translated by Henri van Laun.