THE

CONTINENTAL MONTHLY.

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Литературе и национальной политике.

ТОМ IV. — ИЮЛЬ, 1863 г. — № I.

New York:

JOHN F. TROW, 50 GREENE STREET,

(FOR THE PROPRIETORS.)

1863.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1863 году Джоном Ф. Троу в канцелярии окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка.

ДЖОН Ф. ТРОУ, ПЕЧАТНИК, СТЕРЕОТИПЕР И ЭЛЕКТРОТИПЕР, 46, 48 и 50 Грин-стрит, Нью-Йорк.

УКАЗАТЕЛЬ К ТОМУ IV.

Abijah Witherpee's Retreat,16
Across Maine in Mid-Winter,138
A Detective's Story,474
American Finances and Resources. By Hon. Robert J. Walker,463
Autumn Leaves. By Mrs. Martha Walker Cook,136
Buckle, Draper, and a Science of History. By Edward B. Freeland,610
Buckle, Draper, and the Law of Human Development. By Edward B. Freeland,529
Currency and the National Finances. By J. Smith Homans,419
Dead. By Anna Gray, 683
Diary of Frances Krasinska; or, Life in Poland during the 18th Century,42, 150, 274 394, 491, 624
Dying in the Hospital. By Mary E. Nealy, Louisville, Ky.,229
Early History of Printing and the Newspaper Press in Boston and New York. By W. L. Stone, 256
Editor's Table, 118, 237, 355, 598,711
Emancipation in Jamaica, By Rev. C. C. Starbuck,1
Evergreen Beauty. By Major S. H. Hurst,227
Extraterritoriality in China. By Dr. Macgowan,556
Japanese Foreign Relations. By Dr. Macgowan,333
Jefferson Davis and Repudiation. By Hon. Robert J. Walker,207, 352
Jefferson Davis—Repudiation, Recognition, and Slavery. By Hon. R. J. Walker,390
Ladies' Loyal League. By Mrs. O.S. Baker,51
Letters to Professor S. F. B. Morse. By Rev. Dr. Henry,514
Letter Writing. By Park Benjamin,648
Literary Notices,114, 231, 478, 594, 706
Maiden's Dreaming. By E. W. C.,403
Matter and Spirit. By Lieut. E. Phelps, with Reply of Hon. F. P. Stanton,546
Mrs. Rabotham's Party. By L. V. F. Randolph,33
My Lost Darling,160
My Mission. By Ella Rodman,633
November. By E. W. C.,500
October Afternoon In the Highlands,433
Our Future. By Lt. Egbert Phelpe, U.S.A.121
Patriotism and Provincialism. By H. Clay Preuss,59
Reason, Rhyme, and Rhythm. Compiled and written by Mrs. Martha Walker Cook,20, 168, 293, 412
Reconnoissance near Fort Morgan, and Expedition in Lake Pontchartrain and Pearl River, by the Mortar Flotilla of Captain D. D. Porter, U. S. N. By F. H. Gerdes, Ass't U.S. Coast Survey,269
Reconstruction. By Henry Everett Russell,630
Remembrance. By G.F.G.,296
She Defines her Position. By Eliza S. Randolph,702
Southern Hate of New England. By Miss Virginia Sherwood, 241
Spring Mountain,314
The Assizes of Jerusalem. By Prof. Andrew Ten Brook, 501
The Brothers. An Allegory,367
The Buccaneers of America. By W. L. Stone,175
The Cavalier Theory Refuted. By W. H. Whitmore,60
The Chicago (Illinois) and other Canals. By Hon. Robert J. Walker,92
The Defence and Evacuation of Winchester. By Hon. Frederick P. Stanton,481
The Deserted House,312
The Early Arbutus. By Grace De la Veríte,72
The Freedom of the Press. By Edward B. Freeland,361
The Grave,292
The Great American Crisis. By Stephen P. Andrews,658
The Great Riot. By Edward B. Freeland,302
The Isle of Springs. By Rev. C. C. Starbuck,284, 433
The Lions of Scotland. By W. Francis Williams,584
The Nation. By Hugh Miller Thompson,601
The Restoration of the Union. By Hon. F.P. Stanton,73
The Sleeping Peri,159
The Sleeping Soldier. By Edward N. Pomeroy,632
The Spirit's Reproach. By Mrs. Martha W. Cook,204
The Third Year of the War. By Hon. F. P. Stanton,73
The Two Southern Mothers. By Isabella MacFarlane,490
The Year. By W. H. Henderson,657
Thirty Days with the Seventy-First Regiment,404
Treasure Trove,545
Under the Palmetto. By H. G. Spaulding,188
Unuttered. By Kate Putnam,377
Virginia. By H. T. Tuckerman,690
Voiceless Singers,473
Waiting for News. By Mrs. Mary E. Nealy,255
Was He Successful? By Richard B. Kimball,82, 346, 452, 670
West of the Mississippi,56
We Two. By Clarence Butler,591
Whiffs from My Meerschaum. By Lieut. R. A. Wolcott,704
William Lilly, Astrologer. By H. Wilson,379
Woman,105

Номер 19 25 центов

THE CONTINENTAL MONTHLY.

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Литературе и национальной политике.

ИЮЛЬ, 1863 г.

НЬЮ-ЙОРК: ДЖОН Ф. ТРОУ, 50 ГРИН-СТРИТ (ДЛЯ ВЛАДЕЛЬЦЕВ). ГЕНРИ ДЕКСТЕР И СИНКЛЕР ТУСИ. ВАШИНГТОН, О. К.: ФРАНК ТЕЙЛОР.

СОДЕРЖАНИЕ. — № XIX.

Emancipation in Jamaica. By Rev. C. C. Starbuck,1
Abijah Witherpee's Retreat,16
Reason, Rhyme and Rhythm. Compiled and written by
Mrs. Martha Walker Cook,20
Mrs. Rabotham's Party. By L. V. F. Randolph,33
Diary of Frances Krasinska,42
Ladies' Loyal League. By Mrs. O. S. Baker,51
West of the Mississippi,56
The Cavalier Theory Refuted. By W. H. Whitmore,60
The Early Arbutus. By Grace De la Veríte72
The Third Year of the War. By Hon. Frederick P.
Stanton,73
Was He Successful? By Richard B. Kimball,82
The Chicago (Illinois) and other Canals. By Hon. Robert
J. Walker,92
Woman,105
Literary Notices,114
Editor's Table,118

В этом номере Continental содержится статья достопочтенного Роберта Дж. Уокера, написанная из Ирландии.

Все сообщения, касающиеся рукописей или деловых вопросов, следует направлять по адресу

ДЖОН Ф. ТРОУ, издатель, 50 ГРИН-СТРИТ, НЬЮ-ЙОРК. Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1863 году Джоном Ф. Троу в канцелярии окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка. ДЖОН Ф. ТРОУ, ПЕЧАТНИК.

THE CONTINENTAL MONTHLY:

ПОСВЯЩАЕТСЯ

ЛИТЕРАТУРЕ И НАЦИОНАЛЬНОЙ ПОЛИТИКЕ.

ТОМ IV. — ИЮЛЬ, 1863 г. — № I.

ЭМАНСИПАЦИЯ НА ЯМАЙКЕ.

Яркая сводка статистических данных, опубликованная в мартовском номере Atlantic Monthly за 1862 год, на нескольких страницах окончательно решила вопрос о том, стала ли эмансипация на небольших островах Британской Вест-Индии успехом или провалом. В ней применяется критерий финансовых результатов, который, хотя и является самым низким, несомненно, лучший; ибо защитники рабства вряд ли выбрали бы его моральные преимущества в качестве своей сильной позиции, а если их предполагаемые экономические преимущества также окажутся иллюзией, то в защиту рабства мало что можно сказать. Действительно, в последнее время они стали избегать упоминания небольших островов, которые дают слишком много аргументов для другой стороны и слишком мало для их собственной; и предпочли отвлечь внимание от них триумфальными криками о плачевном состоянии Ямайки. Этот великолепный остров, некогда самое прекрасное владение британской короны, ныне почти пустыня, стал предметом их сетований по поводу пагубных последствий эмансипации. И действительно, если эмансипация на самом деле принесла на Ямайке столько вреда, сколько они утверждают, это крайне разрушительный факт. Свидетельства противоположных результатов на небольших островах вряд ли перевесят его. Такие свидетельства были бы полезны для доказательства того, что свобода негров хорошо работает в густонаселенных островных общинах, где давление населения вынуждает к труду. Противники эмансипации иногда готовы признать, что там, где рабочее население, как они говорят, находится в фактическом рабстве у плантаторов из-за невозможности получить собственную землю, их освобождение от унижения личной собственности может благоприятно сказаться на них. Но они утверждают, что там, где негр может легко избежать контроля плантатора, как на Ямайке, где можно легко получить много земли по низким ценам, его врожденная лень непобедима. Именно такое представление, как я помню, я видел несколько лет назад в ямайском журнале, выражавшем интересы плантаторов, который утверждал, что если негров этого острова также не свести к «фактическому рабству» — используя именно эти слова — путем массового ввоза иностранных рабочих, то невозможно будет привести их к разумным условиям.

Теперь положение Юга подобно положению Ямайки, а не небольших островов. Если бы южные негры были эмансипированы и если бы они массово покинули плантации, вряд ли они умерли бы с голоду. Они могли бы, по крайней мере, прокормить себя не хуже, чем белые жители песчаных холмов, а вероятно, и лучше, учитывая их прежние трудовые привычки. Кроме того, как и на Ямайке, конечно, было бы много мелких собственников, которые разорились бы из-за эмансипации или до нее, и у которых негры могли бы легко приобрести по несколько акров, необходимых для нужд их нехитрого существования. Таким образом, Ямайка гораздо ближе к Югу, чем большинство небольших островов, и по этой причине исследование истинных последствий эмансипации там представляет первостепенный интерес и важность.

Автор очень далек от того, чтобы претендовать на проведение такого исследования. Его личное знакомство ограничивается лишь семью из двадцати двух приходов острова, и он близко знаком не более чем с тремя из этих семи. Он обладает лишь скудными знаниями о статистических фактах, касающихся последствий эмансипации на острове, и, действительно, сама статистика, как сетует г-н Сьюэлл, очень скудна и ее очень трудно получить. Тем не менее, автору удалось собрать некоторые факты, которые говорят сами за себя, и он претендует на то, чтобы его личные впечатления по пунктам, по которым он не может привести конкретные факты, заслуживали той степени доверия, которой достоин человек, проживший пять с половиной лет в сельской местности, живший в тесном общении с неграми и белыми всех классов, слышавший все стороны вопроса от ценных личных друзей и который ни привез на Ямайку, ни вывез с нее никакой особой склонности к обожествлению характера негра.

Однако некоторые авторы, пишущие по этому вопросу, проявляют излишнюю откровенность, которая не делает чести им самим и не полезна их читателям. Они хотели бы заставить нас поверить, что начали свои исследования, будучи совершенно не уверенными в том, является ли рабство или свобода нормальным состоянием африканской расы, и что их выводы, каковы бы они ни были, были чисто дедуцированы из собранных ими фактов. Автор не претендует на такую всеобъемлющую беспристрастность. Он скорее подумал бы о том, чтобы приостановить свою веру во Христа, пока не сможет разрешить все трудности первой главы Книги Бытия, чем о том, чтобы приостановить свое моральное суждение относительно системы, которая делает одного человека грубым инструментом наживы другого, пока он не узнает точно, как обстоят дела со статистикой сахара и кофе. Горе нам, если фундаментальные принципы, управляющие человеческими отношениями, имеют не лучшее основание, чем колеблющиеся цифры «синих книг»!

Но если свобода лучше рабства, она обязательно докажет свое превосходство в свое время и мало чем обязана чрезмерно усердным друзьям, которые не могут смириться с тем, что текущие факты должны рассказывать свою собственную историю, какой бы она ни была. В нынешнем состоянии Ямайки есть очень и очень многое, что заставляет честного человека дважды подумать, прежде чем записывать это как свидетельствующее в пользу эмансипации или прежде чем отбрасывать это как не свидетельствующее против нее.

И прежде всего, все приукрашенные рассказы о ямайском негре можно сразу отбросить. Он не является мастером в трудолюбии, экономии, интеллекте, морали или религии, но, хотя и развивается, все еще находится далеко внизу по шкале во всех этих отношениях. Также неверно, что все его специфические пороки следует относить к рабству. Чувственность, алчность, хитрость и сутяжничество креольского негра точно соответствуют описаниям коренных африканцев, сделанным Дю Шайю и Ливингстоном. Но, с другой стороны, свидетельства этих путешественников свидетельствуют о свежести и независимости духа у коренных африканцев, которые были подавлены в порабощенном негре. Несколько миссионеров отправились с Ямайки в Африку, и они с восторгом говорят о мужественности и силе характера, которые они находят среди тамошних чернокожих, в отличие от низости тех, кто был угнетен рабством и заражен его подлыми и раболепными пороками. Хотя недостатки негра, за исключением этой рабской низости, возможно, и не были созданы рабством, тем не менее рабство и язычество настолько идентичны по характеру и тенденциям, что едва ли найдется языческий порок, и, как мы недавно с прискорбием обнаружили, едва ли найдется языческая жестокость, которую рабство не создало бы, если бы ее не существовало, и, конечно, едва ли найдется уже существующий порок, который оно не поощряло бы и не усиливало. Необщительный эгоизм эмансипированного чернокожего, его ненадежность и отсутствие доверия к другим — это черты, которые его раса, возможно, принесла с собой из Африки, но они подпитывались рабством до такой степени, что искоренить их кажется почти невозможным. Я рад сказать, однако, что молодые люди, подвергшиеся наилучшему влиянию, уже проявляют добродетели гражданственности и верности в весьма отрадной степени. Проблема в том, что они составляют меньшинство от общего числа. И пока характер негров не будет настолько возвышен, чтобы они начали доверять друг другу, они могут улучшаться в индивидуальном трудолюбии, как они явно и улучшаются, но преимущества, вытекающие из совместных действий, могут быть использованы лишь в очень ограниченной мере. Даже сейчас двое чернокожих вряд ли могут владеть хотя бы небольшой сахарной мельницей сообща. Они почти наверняка поссорятся из-за раздела прибыли. Следствием этого является то, что, хотя они могли бы иметь соседские мельницы и сахарные заводы наилучшего качества с гораздо меньшими затратами, теперь, там, где мелкие поселенцы выращивают тростник, каждый человек должен иметь свою маленькую мельницу и котлы, со всеми дополнительными расходами денег и труда, которые это влечет за собой. И так же обстоит дело со сберегательными банками и ассоциациями для получения медицинской помощи, и тысячей других объектов общественной пользы, без которых народ должен оставаться в самом грубом состоянии. К счастью, однако, негр сильно склонен к поклонению, и церковь, то общество, из которого вышли тысячи других обществ, имеет сильное влияние на него. Под ее защитой, несомненно, вырастут многие другие благотворные ассоциации.

Но если приукрашенные рассказы об освобожденном негре следует отбросить без церемоний, то, с другой стороны, злобные представления, в которые г-н Карлейль, по-видимому, верит с таким удовольствием, заслуживают того, чтобы их заклеймили как ложные и порочные. Его мифический негр, по уши в «тыкве», работающий полчаса в день и которого нельзя соблазнить ни любовью, ни деньгами работать больше, был бы для меня в течение всего моего пребывания на острове таким же диковинным существом, как утконос. Несомненно, можно найти нечто приближающееся к этому феномену; ибо молодой шотландец, мой друг, который был назначен проводить перепись в уединенном районе, пришел ко мне после его посещения и рассказал мне о людях, которых он нашел в зарослях, что довольно точно соответствовало описанию г-на Карлейля. Но хотя он был на острове с детства, он говорил об этом с некоторым удивлением, сопровождающим новое открытие. Я должен, однако, отметить, что мое проживание было в районе, в основном занятом мелкими собственниками и содержащем лишь несколько поместий. В плантационных районах число никчемных, праздных негров гораздо больше. Меня уверяли, что негры прихода Вер особенно таковы. Мужчины, как мне говорили, почти не работают, кроме времени сбора урожая; женщины не делают ничего вовсе, даже не поддерживают чистоту в своих домах. В приходе едва ли найдется коттедж, у которого на участке есть хлебное дерево или кокосовая пальма. Все грязно и заброшено. С другой стороны, в Меткалфе и прилегающих частях Сент-Эндрю и Сент-Томас-ин-зе-Вейл, хотя масса рабочих людей, безусловно, еще не многому научилась в плане комфорта, тем не менее количество опрятных, с полами и остекленными окнами домов, фруктовые деревья почти на каждом негритянском участке, аккуратные живые изгороди из гибискуса с их яркими красными цветами, окружающие даже более бедные хижины, небольшие поля тростника и кофейные плантации, заметные на каждом шагу, и отсутствие бездельников вокруг коттеджей создают совсем иную картину, чем та, что была нарисована о Вере. Очевидно, таким образом, что впечатления, которые путешественники выносят с Ямайки, будут варьироваться почти до полной противоположности, в зависимости от того, какие кварталы они посетили. В чем же причина этих вопиющих контрастов? Характер негров удивительно однороден. Если между ними есть большие различия, каждый, кто их знает, припишет это разнице в обстоятельствах. В чем же тогда разница между Меткалфом и Вером? Просто в этом: Меткалф — это дом мелких собственников; Вер — это сахарный приход, где поместья находятся в процветающей деятельности. Он меньше пострадал от эмансипации, чем любой другой приход. В Меткалфе негры независимы; в Вере они полностью подчинены плантаторам. Говорят, что в приходе не разрешается продавать даже унцию сахара. Все идет на экспорт. Если автор тогда пытается защитить характер чернокожих от упреков в неизлечимой лени и нехозяйственности, которые были брошены в него, он хочет, чтобы было понятно, что он говорит только за собственников, у которых есть свои дома, которые у них есть стимул улучшать и украшать, и у которых есть своя земля, которую никакой нечестный мотив не побуждает их забрасывать, и за рабочих поместий, чье положение наиболее близко к их собственному. Если чернокожие на многих плантациях мало склонны украшать дома, из которых их могут выселить в любое время; если их отговаривают от второстепенных промыслов, необходимых для комфорта, чтобы они не мешали более грубому труду, требуемому от них; если их держат в праздности вне времени сбора урожая из страха, что они не будут доступны во время сбора урожая; если их умственное развитие подавляется инстинктом плантатора, неизменным по своей природе, хотя и ограниченным по сфере действия; если во многих поместьях их сгоняют в бараки, чья беспорядочная жизнь опускает еще ниже их и без того низкую мораль; если их трудом руководят отсутствующие хозяева через наемных надсмотрщиков, чей интерес заключается не в создании здорового доверия между рабочими и владельцами, а в том, чтобы получить от них как можно больше за время своего найма; если с ними обращаются с прежним рабовладельческим высокомерием, ожесточенным осознанием контроля; и если тем самым более самоуважающие изгоняются, а более раболепные, которые остаются, становятся еще более раболепными: я утверждаю, что несправедливо судить по этому классу полурабов о характере тех, кто действительно свободен, кто не называет никого хозяином, у кого есть шанс стать людьми, если они того захотят, не стесненные ничем, кроме общих угнетающих влияний, которые всегда будут действовать в стране, где недавно существовало рабство и где рабовладельческий класс все еще имеет преобладающее социальное и политическое влияние. И следует отметить, что картина Карлейля нарисована с окрестностей плантации, как и картина Троллопа. Г-н Троллоп, правда, прикладывает все мыслимые усилия, чтобы выставить себя ослом. По его собственным показным признаниям, единственная интеллектуальная всеохватность, на которую он может претендовать, — это удивительно всеохватное невежество. Ввиду этого его мудрые рассуждения о серьезных вопросах политической и социальной экономии имеют такой же комичный эффект, как морализаторство арлекина. Но он живой описатель того, что происходит у него на глазах, и его зарисовки того, что он слышал и видел среди плантаторов и на плантациях, несомненно, аутентичны. Однако он не посещал мелких поселенцев; и прикладывать усилия, чтобы узнать о положении класса населения, среди которого он не был, иначе как подхватывая застольные проклятия своих друзей-плантаторов против класса, который они ненавидят больше всего, как наименее зависимый от них, было бы, конечно, совершенно вопреки его заявленной поверхностности.

Существует лишь две недавние работы, представляющие большую ценность по вопросу эмансипации на Ямайке — Андерхилла и Сьюэлла. Работа г-на Андерхилла, хотя, как делегата миссионерского общества, которое много сделало для осуществления эмансипации, его можно было бы заподозрить в сильном партийном интересе, отмечена беспристрастной осторожностью, которая дает ей право на большое уважение и доверие.

Что касается книги г-на Сьюэлла, удивительно, как он мог получить столь ясное представление за столь короткое время об истинном положении вещей. Скудость статистических фактов, однако, мучила его, как и каждого автора, пишущего о Ямайке; и хотя правонарушения плантаторов очевидны и ощутимы, он не мог оценить так хорошо, как местный житель, трудности, возникающие из-за раздражающего коварства характера негра.

Большинству тех, кто не предпочитает оставаться удобно невежественным, известно, что, хотя крах ямайского плантационного процветания был ускорен эмансипацией, он неуклонно продолжался более поколения до этого. В 1792 году Ассамблея Ямайки заявила Парламенту, что за предыдущие двадцать лет сто семьдесят семь поместий были проданы за долги. В 1800 году, как указано в интересной небольшой книге достопочтенного Ричарда Хилла «Огни и тени истории Ямайки», судебные решения были вынесены против поместий на острове на огромную сумму в 33 000 000 фунтов стерлингов. За пять лет до отмены работорговли в 1807 году шестьдесят пять поместий были заброшены. Против отмены работорговли Ассамблея выступила с самыми настоятельными протестами, заявляя, что без нее невозможно будет поддерживать предложение рабочей силы. Другими словами, рабов загоняли до смерти так быстро, что естественный прирост сам по себе не поддерживал их численность. Результат оправдал их предсказание. В 1804 году, по-видимому, на острове действовало восемьсот пятьдесят девять сахарных поместий. В 1834 году их было шестьсот сорок шесть. В 1854 году их было триста тридцать. Таким образом, оказывается, что за тридцать лет, предшествовавших отмене рабства, одна четверть поместий, действовавших в начале этого срока, была заброшена, а за двадцать лет после отмены половина оставшихся была отдана. Конечно, неудивительно, что столь сильное социальное потрясение, как эмансипация, обрушившееся на шаткую структуру, ускорило ее падение. Но вышеприведенные факты показывают, что, выражаясь словами г-на Андерхилла, «разорение было хроническим состоянием Ямайки с самого начала века».

Выдающийся историк острова Брайан Эдвардс, сам плантатор и противник отмены работорговли, описывает выращивание сахара, даже до того, как поставки рабочей силы из Африки были прекращены, как в высшей степени ненадежное, простую лотерею, и часто, говорит он, «жернов на шее несчастного владельца». Что это происходило не из-за какой-то непреодолимой необходимости, показывает единообразное процветание многочисленных поместий. Но все эти поместья велись экономично, в то время как, с другой стороны, безрассудная расточительность была правилом в золотые дни старого времени и оставалась, даже в более скромных обстоятельствах, врожденной чертой креольского джентльмена.

Если так было во время продолжения работорговли, чего можно было ожидать, когда этот способ получения рабочей силы был внезапно прекращен? Сьюэлл оценивает необходимое предложение негров из Африки для восполнения ежегодных потерь в десять тысяч человек. Когда это прекратилось, было очевидно, что только такая полная революция в системе труда, которая спасла бы ужасающие потери жизней, могла уберечь плантации от разорения, а остров от депопуляции. Но хотя потери жизней уменьшились, они все же продолжались. Поместье за поместьем приходилось отдавать из-за нехватки рук, в то же время постоянное снижение цены на сахар в Лондоне, составившее пятьдесят процентов между 1815 и 1835 годами, делало все менее и менее выгодным обрабатывать оставшиеся, и таким образом плантаторы неуклонно шли к разорению, а негритянское население — к вымиранию, почти за поколение до эмансипации. В меморандуме плантаторов Парламенту в 1831 году, за три года до отмены, они заявляют, что без парламентской помощи они обречены на безнадежное разорение. Уже, говорят они, сотни уважаемых лиц были доведены почти до нищенства из-за ненадежного состояния плантационного интереса. В этом меморандуме они не делают никаких намеков на антирабовладельческие агитации, которые не производили серьезного эффекта в колонии до 1832 года. Действительно, вест-индский интерес был печально известным попрошайкой с давних пор, и поскольку со временем большая часть вест-индских поместий перешла в собственность британской аристократии, это попрошайничество вряд ли было напрасным. Если бы креольскую нехозяйственность можно было упразднить, а работорговлю сохранить, разорение поместий, возможно, было бы предотвращено. Но поскольку человеческая сила не была адекватна первому, а христианская совесть не была способна на второе, не оставалось иного пути, кроме как позволить плантационному процветанию идти своим путем к разрушению и попытаться, по крайней мере, спасти население острова от истребления. Эту эмансипацию осуществили, и это была ее работа. Если она ускорила разорение интереса, который даже парламентские субсидии и высокие протекционистские пошлины не могли поддержать без ужасов «среднего прохода», ее проступок был, безусловно, очень простительным по сравнению с ее работой спасения. Несомненно, великий переход от рабства к свободе мог быть лучше организован, если бы плантаторы, признав его неизбежным, искренне согласились на усилия по сглаживанию перехода. Эмансипационисты в Парламенте поначалу не думали о немедленной или даже скорой отмене. Они не считали это мудрым или гуманным. Их первые усилия лишь предполагали такие улучшения условий рабов, к которым побуждали бы обычная порядочность и человечность. Они заставили Имперское правительство предложить рабовладельческим колониям принятие законов, отменяющих порку женщин, смягчающих наказания, позволяющих рабам давать показания в суде по делам, в которых белые были сторонами, предусматривающих их религиозное обучение, назначающих опекунов их скудных прав, дающих им один будний день для себя и ограничивающих произвольные продажи рабов. Ни одна из колоний не согласилась ни на одну из этих мер. То особое упрямство, которое, по-видимому, порождает рабовладельческое господство, заставило их, как и у нас, стремиться к тому, чтобы получить все или ничего. Поскольку все надежды на установление постепенной подготовки к свободе были таким образом сорваны упорным отказом рабовладельцев согласиться, скорая эмансипация стала необходимостью. Но даже тогда аболиционисты еще не усвоили, что если рабов нужно освободить от их хозяев, то чем быстрее они будут выпущены из их рук, тем лучше. Волк в наморднике, назначенный пасти овец, которых он предпочел бы съесть, был бы столь же любезным хранителем, как и хозяева, которым позволено осуществлять ограниченную власть над рабами, которых они до сих пор всегда имели по своей воле и знают, что собираются потерять совсем. Я думаю, общепризнано, что несколько лет ученичества были скорее чумой, чем прибылью для всех сторон, и сделали отчуждение между владельцами и рабочими еще более полным. В то же время, поскольку часы труда были ограничены восемью, а суббота была закреплена за учениками для них самих, негры привыкли думать, что они могут работать только эти восемь часов в любом случае и должны иметь свободное время в субботу; и это понятие продолжало поощрять праздность еще долго после того, как они стали сами себе хозяевами. Короткое время, которое, как знали плантаторы, они будут иметь их под своим контролем, естественно стимулировало их извлечь из них максимум тем временем. Один джентльмен в Меткалфе, например, заложил тысячу акров кофе в недавно расширенном поместье и отдал приказ перевести группу негров из поместья, принадлежащего ему, в двенадцати милях оттуда. Негры цепляются как устрицы за свое место рождения, и они наотрез отказались покидать свои земли и своих друзей. Хозяин вызвал полицейских и жестоко выпорол их, пока они не согласились уйти. Ученичество было отменено на два года раньше, чем он рассчитывал, и рабочие, таким образом насильственно переведенные, покинули его тогда все вместе, и тысяча акров кофе пошли прахом. Если бы какой-нибудь Троллоп случайно тогда путешествовал через тот квартал и был принят разочарованным владельцем со всей благородной щедростью, которая отличала его, мы можем легко представить, как этот факт фигурировал бы в его книге как доказательство непобедимой негритянской лени.

Было особенно неудачно для Ямайки в этот момент, что поместья в основном управлялись поверенными и надсмотрщиками для отсутствующих землевладельцев. Посредники, говорят, погубили Ирландию, и несомненно, что они сильно помогли погубить Ямайку. Если бы поверенные были хоть сколько-нибудь честными, как они могли быть эффективными, когда один поверенный очень часто имел в ведении четыре, шесть, десять или даже четырнадцать поместий? Если он наносил поспешный визит каждому из них раз в два года, он делал хорошо. А что касается надсмотрщиков, как можно было ожидать честности, когда обычная мораль не допускалась? Было правило, имевшее почти силу закона, что надсмотрщик, если он женился, немедленно увольнялся. Распущенная безнравственность и распущенная нечестность очень склонны идти рука об руку, и несомненно, что так оно и было на Ямайке. Поговорка, все еще используемая среди белых на острове, иллюстрирует стандарт честности: «Сделай меня своим исполнителем, и я не прошу тебя сделать меня своим наследником». Неудивительно, что поместья рушились как ряд кирпичей, одно за другим, когда у них были такие управляющие. Если бы Ямайка была занята во время эмансипации местными собственниками, вряд ли даже они смогли бы настолько преодолеть свои деспотические привычки и презрение к негру, чтобы относиться к рабочему населению справедливо и, что они ценят еще больше, с достойным уважением. Но еще меньше можно было ожидать от надсмотрщиков, что они проявят достаточно дальновидности и самообладания, чтобы сохранить добрую волю чернокожих. У них были все чувства рабовладельцев, усугубленные более прямым контактом с рабами, в то время как их интерес только обязывал их извлечь максимум из поместий за время своего найма, неважно, если они выберут курс, который в конечном итоге погубит их. Кроме того, надсмотрщик часто должен был испытывать искушение сыграть на страхах владельца, сразу после эмансипации, чтобы убедить его продать поместье ему; и многие не колеблясь погубили бы собственность, чтобы сбить ее цену до своих средств, зная, что продажа земли или ее превращение в пастбище возместит им расходы.

Различные средства, с помощью которых плантаторы пытались удержать негров в поместьях, слишком хорошо известны, чтобы требовать подробностей. Были испробованы принудительные выселения непокорных из их жилищ, уничтожение их продовольственных участков, отказ продавать им землю, кроме как по непомерным ценам. Но на Ямайке слишком много земли и слишком мало людей, чтобы сделать эту игру успешной. Было множество заброшенных поместий, и особенно кофейных плантаций в горах, чьи владельцы были только рады продать землю по разумным ценам, и поэтому эта политика принуждения просто породила неизлечимое отчуждение между большой частью владельцев и большой частью крестьянства. Не следует, однако, полагать, что тирания была только с одной стороны. Если при эмансипации со стороны плантаторов была беспринципная борьба за то, чтобы взять верх над неграми, то со стороны негров была столь же беспринципная и гораздо более ловко управляемая борьба за то, чтобы взять верх над плантаторами. Долгое и пристальное наблюдение за эмансипированным чернокожим убедило автора вне всяких сомнений, что лень не является одной из его главных черт. Небрежным, нехозяйственным, небрежным к времени и достаточно склонным к покою он, несомненно, является. Но каждый год свободы показывал прогресс, и пять с половиной лет проживания автора показали столь несомненный прогресс в регулярном трудолюбии, бережливости ко времени, навыках в планировании труда и в увеличении потребностей, которые стимулируют трудолюбие, что его ранние сомнения относительно способности и склонности освобожденного негра заботиться о себе были окончательно развеяны. Но склонность заботиться о себе и склонность быть верным интересам других — это две очень разные вещи. При эмансипации стимулы негров к зарабатыванию денег были очень сильными. В первом порыве своего рвения они повсюду возводили часовни и школы, собирая крупные суммы на поддержку своих священников и учителей; они повсюду строили дома, покупали землю и закладывали фундамент того прочного благополучия, которое время постоянно делало более твердым. Тогда, кроме того, деньги были в изобилии, сахар имел высокую цену, и, несмотря на грубость многих плантаторов, больше, возможно, стремились удержать своих рабочих, предлагая максимально возможную заработную плату, и даже выше во многих случаях, чем могли выдержать поместья. Не были чернокожие и вовсе против того, чтобы делать деньги. Но хотя ямайский негр не возражает против работы, он очень любит обманывать. Самый проницательный янки, который когда-либо обдирал кремень, не может сравниться с ним в хитрости. Эта врожденная черта была максимально обострена опытом рабства, который оставил его с глубоким убеждением, что «Бакра» — это законная добыча. Бедного парня нельзя было слишком строго винить за такие мысли, ибо, конечно, он был законной добычей для Бакры с незапамятных времен. Соответственно, первые несколько лет после эмансипации, по-видимому, прошли во многих поместьях в постоянной борьбе со стороны негров, чтобы увидеть, сколько они могут выжать из плантаторов и как мало они могут дать взамен. Они знали, что у них есть преимущество перед хозяином, и они не медлили воспользоваться этим знанием. Они слонялись к своей работе в восемь или девять часов утра, бездельничали через нее с крайне раздражающей неверностью до трех или четырех часов дня, а затем поднимали чудовищный шум, если им не платили так же щедро, как если бы они выполнили честную дневную работу. Бедный плантатор тем временем был в отчаянии. Не было смысла увольнять их и нанимать другой набор, ибо, как лиса в басне, он знал, что ему будет только хуже. Если поместье было достаточно большим, чтобы выдержать напряжение в течение двух или трех лет, и управляющий был человеком с достаточным самообладанием, чтобы сохранять спокойствие, и твердостью, чтобы упорствовать в просеивании всей округи, обращаясь тем временем с ними порядочно и платя им честно и быстро, он в конце концов смог бы получить набор надежных рук и дать всем неграм в округе такое понимание себя, что они были бы готовы, если бы пошли работать на него, оставить обман и честно заработать свою зарплату. Мой друг взял заброшенное поместье в 1854 году, и хотя в течение двух или трех лет его мучили, как медведя на привязи, он в конце концов преуспел, благодаря самой скрупулезной справедливости с его собственной стороны и нетерпимости к малейшей нечестности у рабочего, в создании таких общественных настроений среди своих рабочих, что ради собственного авторитета они сами разоблачали нечестность товарища. Теперь у него столько рабочих, и прибыльных, сколько ему нужно. Но от скольких плантаторов можно было ожидать принципиальности или терпения, чтобы осуществить такой курс дисциплины? Разорение поместий, или, скорее, ускорение их неизбежного разорения, справедливо приписывается в значительной мере плантаторам, их властному поведению по отношению к эмансипированным чернокожим, их суровым средствам удержания в зависимости большой и самой лучшей части чернокожих, которые хотели стать собственниками, вялости и неверности, с которыми часто выплачивалась заработная плата людей, унижающим влияниям плантации, которые изгоняли более самоуважающих, и расточительности, нечестности и недальновидности, неизбежным при управлении несколькими сотнями поместий в основном посредниками. Но, с другой стороны, не следует забывать, что африканский варвар, привезенный язычником из дома и погруженный в более глубокую тьму принудительного язычества, строго изолированный ревнивой алчностью от каждого луча интеллектуального и, насколько возможно, духовного света, подверженный жестокому наказанию, если он вырывал несколько часов из своего отдыха или досуга, чтобы послушать миссионера, от которого он только и слышал слова небесного утешения или человеческого сочувствия, осужденный на пожизненный неоплачиваемый труд — не следует забывать, что он не мог не выйти из этой школы высшей нечестности с ее уроками, так глубоко запечатленными в его сознании, что ни одно или два поколения не искоренили бы их, и что из всех других он был бы наиболее склонен практиковать их на белом человеке, которого, всегда зная как грабителя, он был только рад иметь возможность ограбить в ответ. Если бы Ямайка была занята местными собственниками, привязанными наследственной привязанностью и гордостью к почве, возвышенными семейными святынями, связанными чем-то вроде добрых уз со своими рабами и рассматриваемыми этими в свою очередь с чем-то вроде привязанной верности, в этом случае, хотя вряд ли разорение плантаций могло быть предотвращено, оно могло быть отложено и смягчено. Г-н Андерхилл, действительно, идет дальше и цитирует свидетельство надсмотрщика на западе острова, что он не знал ни одного поместья, управляемого после эмансипации местным владельцем, которое не оставалось бы прибыльным. Но класс наемников, униженных в морали жестоким эгоизмом своих работодателей, искушаемых почти непреодолимо к неверности пятью тысячами миль океана между ними и их принципалами, и к безрассудству и тирании неопределенным сроком их мест, и связанных с рабами только самыми грубыми и низменными узами — такое управление, в такой кризис, когда узы старого подчинения были внезапно разорваны, и негр стоял независимым, и зная свою независимость, перед своими хозяевами, погубило бы любую страну под солнцем.

Что касается нынешнего состояния эмансипированных чернокожих, то несомненно, что 7 340 владений, которые были приобретены в 1840 году, через два года после эмансипации, значительно увеличились в числе. Я никогда не слышал, чтобы негритянское владение было заброшено, в то время как я знал о постоянных покупках земли чернокожими, либо для создания новых владений, либо для расширения старых.

Приход Ганновер — это тот, в котором, к счастью, различные классы в значительной степени объединены в чувствах. Общество промышленности Ганновера подготовило отчет около трех лет назад, процитированный г-ном Андерхиллом, который показывает, что в этом приходе около семи восьмых людей находятся на своих собственных владениях, из которых 891 состоит из 1 акра, 431 из 2 акров и 802 в среднем по 5-¼ акров каждое. Каждая семья в среднем состоит из 4½ человек и возделывает чуть более акра, обеспечивая доход около 28 фунтов стерлингов. Тех, кто владеет землей, в пять раз больше, чем тех, кто ее только арендует. Годовая стоимость продукции с мелких владений, оцениваемая в 28 фунтов стерлингов для каждого (на 2 фунта меньше, чем оценка общества), составляет около 60 000 фунтов стерлингов. Есть, кроме того, 29 поместий, имеющих 3 675 акров под возделыванием и использующих 2 760 рабочих, из которых две трети — женщины. Около одной восьмой населения работает на них. Эти поместья в среднем дают 2 608 хогсхедов сахара и 1 435 панчонов рома. Из всей площади поместий 3 555 акров находятся под пастбищами, а 28 552 акра недоступны или заброшены. Есть, кроме того, 151 мелкое владение от 20 акров и выше. В шести районах, составляющих около одной четверти прихода, было найдено 143 мелких тростниковых мельницы, оцененных в 10 фунтов стерлингов каждая, которые произвели в 1859 году 455 баррелей сахара, стоимостью около 900 фунтов стерлингов, не говоря уже о свинине, откормленной на отходах патоки. Один район из шести, составляющий четверть исследованного прихода, произвел в 1857 году 146 баррелей; в 1858 году — 227 баррелей; в 1859 году — 261 баррель.

Это довольно справедливая картина того, чего можно ожидать в приходах, где белые проявляют некоторое уважение к чернокожим; не очень великолепные результаты, это правда, но показывающие склонность людей приобретать свою собственную землю и их растущую склонность добавлять к выращиванию провизии возделывание главного продукта почвы. Отчет Общества промышленности свидетельствует об их характере следующее: «Крестьянство, в общем говоря, трудолюбиво и хорошо воспитано и постепенно становится более комфортным в своих мирских обстоятельствах. В городе Лусеа наблюдается решительный рост объема бизнеса за последние три года по сравнению с рядом предыдущих лет». В Ганновере в 1845 году действовало 70 поместий. В 1860 году их было только 29. Плантаторы этого прихода, однако, не возлагают вину на негров, а приписывают упадок горному характеру прихода, что сделало невыгодным продолжать поместья после большого падения цены на сахар.

Теперь чернокожие Ганновера — это та же самая раса, что и остальное негритянское население острова. Единственная разница в том, что белые этого прихода, вместо того чтобы относиться к ним с презрением и пренебрежением, проявили к ним некоторое внимание и заботу. Многочисленные разговоры, которые г-н Андерхилл сообщает с владельцами и управляющими успешных поместий, показывают, как просты правила, по которым они обеспечивают успех. Проявлять достойное уважение к чернокожим, быть твердыми, но умеренными и справедливыми в обращении с ними, использовать лучшие улучшения в технике и осуществлять строгую экономию управления — это, по-видимому, сумма разницы между процветающими и непроцветающими плантациями, при условии, конечно, что оба одинаково хорошо расположены для успеха.

Меткалф, место жительства автора во время большей части его пребывания на Ямайке, — это, как и Ганновер, приход мелких собственников, но, в отличие от Ганновера, чернокожие и немногие белые не в хороших отношениях. За исключением того, что было сделано миссионерами, а это немало, они мало чем обязаны кому-либо, кроме самих себя, за свое процветание. И как человек, ответственный за их религиозное обучение, автор может засвидетельствовать, что в течение нескольких лет их нужно было сдерживать от алчности больше, чем стимулировать к трудолюбию. Священник, мой друг, с юмором жаловался, что он проиграл, побуждая своих людей к работе, ибо теперь они были так усердно заняты на своих собственных местах, что он мог найти едва ли кого-нибудь, кто работал бы на него. Среднее количество акров, принадлежащих сорока семьям, списки которых я составил, составляет семь — довольно справедливая оценка, я бы судил, всего; и семь акров на Ямайке эквивалентны по продуктивности гораздо большему количеству здесь. У одной четверти были дома с полами, и такая же доля имела сахарные мельницы. У многих семей есть одна или две лошади, стоящие обычно от 5 до 12 фунтов стерлингов каждая. У немалого числа есть мулы, которые гораздо ценнее; и почти у всех остальных есть ослы. Доля домов с полами и остекленными окнами, некоторые из них крыты дранкой, неуклонно, хотя и не очень быстро, увеличивается; и мне не нужно говорить, что в этом климате и с их еще рудиментарными представлениями о комфорте земляной пол не является признаком нищеты.

Владения варьируются от одного до сорока акров, но чаще от трех до шести. Почти каждый собственник арендует землю дополнительно, и много времени теряется на поездки к отдаленным участкам земли. Потребности людей выросли быстрее, чем они рассчитывали, и земля была раскуплена так быстро вокруг них, что теперь они подвержены этому неудобству при совершении новых покупок. В Сент-Энн только баптистские общины потратили 10 000 фунтов стерлингов за несколько лет на покупку земли.

Мебель в более бедных домах жалко скудна; 3 фунта стерлингов более чем покрыли бы ее. Но лучшие дома, теперь умножающиеся год от года, хвастаются своими кроватями на четырех столбиках, часто из местного красного дерева, иногда стульями из красного дерева и соответствующими предметами. Если белая семья при переезде выставляет свою мебель на продажу, она с жадностью расхватывается людьми почти по любой запрошенной цене. Сама непредусмотрительность негров стимулирует их трудолюбие. Они чрезвычайно сутяжны и чрезвычайно показны в тех немногих грандиозных случаях, которыми они наслаждаются. Эти предметы роскоши, особенно первые, дорого им обходятся, но сама их стоимость делает тем более необходимым работать, чтобы найти средства для потакания им. Оплачиваемый труд жадно ищется. Великолепная дорога, которая сейчас строится через остров и проходит через приход Меткалф, имеет избыток рабочих, несмотря на позорную несправедливость, с которой с ними часто обращались надзиратели. Я знал, что люди ходили группами в поместье в десяти милях оттуда и оставались там неделями, кроме суббот и воскресений, вдали от своих домов, усердно работая на копке и возведении насыпей, потому что могли обеспечить один и шесть пенсов стерлингов в день. Мне часто приходилось нанимать людей на короткие работы, и хотя нередко приходилось ждать некоторое время, прежде чем обеспечить рабочего, я никогда не страдал от задержки из-за того, что они были слишком ленивы, а из-за того, что они были слишком заняты, чтобы уделить мне внимание. Во время моего проживания среди них их прогресс в трудолюбии стал слишком заметным, чтобы его можно было не заметить. Как бы ни были небрежны наши наблюдения, мы не могли не заметить увеличивающиеся участки тростника в одних кварталах, расширяющиеся продовольственные участки в других, умножающиеся дома лучшего сорта, более ранние часы выхода в поле и более поздние часы возвращения с него ночью. Фирма в Кингстоне, привыкшая продавать инструменты негритянского труда, обнаружила, что спрос на инструменты растет быстрее, чем они могли его удовлетворить. И мы были рады обнаружить, что они становились не просто более трудолюбивыми, но более искусными в своем трудолюбии. Друг, который имел много дел с ними, заверил меня, что молодые люди значительно превосходят своих родителей в предусмотрительности при планировании труда и преодолели скупость, проявляемую старыми людьми при обеспечении средств для его осуществления. Он сказал, что несколько лет назад он не мог бы продать хороший инструмент, а теперь не мог бы продать плохой. Старый негр, заметил он, стонал бы над лишними шестью пенсами при покупке инструмента; молодой человек сказал бы: «Давай, пусть у нас все будет в хорошем стиле с самого начала, и наша прибыль скоро окупит их». Не то чтобы привычки к трудолюбию были настолько подтверждены, что нет немалого количества местных и временных рецидивов к старым небрежным путям. Но рецидивы отрывочны, прогресс устойчив. Конечно, с растущими средствами их потребности растут, и растущие потребности в свою очередь счастливо реагируют на их трудолюбие. Друг, к которому я несколько раз обращался и который, будучи одновременно миссионером и владельцем, находится в довольно беспристрастном равновесии суждений, отмечает, что если бы некоторые из тех, кто дома воображает ямайского негра лениво лежащим на солнце, поедающим бананы, могли увидеть меню многих чернокожих и сравнить его с тем, что они привыкли есть во время рабства, они, вероятно, были бы весьма удивлены. Его поместье невелико, но я помню, что он был не в состоянии в течение нескольких недель в разгар сахарного сезона выставить бочку сахара из-за того, что люди раскупали его в небольших количествах, как только он был сделан. Многие семьи, у которых есть небольшие мельницы, конечно, полностью удовлетворяют свои собственные потребности, прежде чем продавать, и они обычно предпочитают продавать излишки среди своих соседей, чем везти их экспортерам. Таким образом, оказывается, что уменьшение экспорта Ямайки не полностью объясняется снижением производства. Г-н Андерхилл говорит, что его заверил надсмотрщик, что нынешнее потребление сахара людьми Ямайки было пропорционально гораздо больше, чем его использование англичанами, и в этом не может быть никаких сомнений. В рабстве было совсем иначе. Несомненно, производится меньше, гораздо меньше, ибо производство уменьшается из-за нехватки десяти тысяч человек в год, которые использовались, чтобы поддерживать его на высшей точке. Естественно, свободные люди предпочитают свои собственные жизни лишним хогсхедам сахара, которые могут быть произведены путем их принесения в жертву. Оно также уменьшается из-за постоянного падения цены на сахар, что составило разницу между 1815 и 1850 годами в семьдесят пять процентов, делая закоренелую расточительность старого управления разорительной. Оно уменьшается, потому что рабство разрушило доверие и добрую волю между владельцами и рабочими. Оно уменьшается, потому что огромное количество труда было отвлечено на создание домов, церквей и школ процветающего крестьянства. Оно уменьшается, потому что рост семейной жизни, хотя и слабый и борющийся, изъял из поля полностью или частично тысячи женщин и детей. Оно уменьшается, потому что потребности, более высокие, чем телесные, теперь потребляют время, которое когда-то было строго отказано им. И, наконец, оно уменьшается, потому что отчуждение, вызванное рабством, бросило на самих себя тысячи эмансипированных рабов, ранее привыкших трудиться только как механические инструменты, чтобы приобрести навыки, экономию и бережливость путем долгого курса необученных экспериментов. С другой стороны, многое из того, что сейчас производится, не фигурирует на рынках мира, потому что оно потребляется самими людьми, больше не удерживаемыми, ради прибыли хозяев, на самом низком уровне, на котором они могли поддерживать животное существование. И не только они потребляют так много, но у них остается достаточно, чтобы покупать из-за границы все, что их возросшие потребности не могут найти дома. В старые добрые времена было не так. Тогда деньги, которые были сделаны, отправлялись в Англию, чтобы быть потраченными там благородными и джентльменскими лендлордами, и мало пользы Ямайка получала от этого. Настолько мало, действительно, остров считался даже жителями как место, где можно тратить деньги, настолько как место, где можно получить деньги, которые должны быть потрачены в Англии, что, как отмечает г-н Сьюэлл, хорошие дороги начали строиться в значительной степени только после свободы. Какой бы заброшенной ни была Кингстон, она всегда была заброшенной; и только после отмены рабства они подумали ввести воду, которая сейчас поставляется в таком изобилии в город. Грубое изобилие роскоши было всем, к чему стремились плантаторы, пока они не могли вернуться домой к утонченностям материнской страны. Одним словом, во время рабства Ямайка была просто совокупностью сахарных и кофейных мельниц, поддерживаемых потоком человеческой крови. Теперь это земля, жители которой свободны жить для себя и для Бога, наслаждаться дарами Его руки и посылать на рынки мира не излишек, который стоил ста гекатомб людей каждый год, а излишек, который не стоил ни одной жизни, но чьи богатые плоды возвращаются, чтобы радовать и украшать тысячи жизней. Коммерция, возможно, проиграла от перемены, и, возможно, есть несколько драгоценных камней меньше в коронах английской знати, но нам может быть позволено верить, что Христу и человечеству нет причин скорбеть.

Не следует, однако, думать, что поместья приходят в упадок сейчас так же быстро, как прежде. Более того, за последние несколько лет, как мне кажется, было восстановлено не меньше поместий, чем заброшено. В 1855 году стоимость экспорта четырех основных товаров — кофе, душистого перца, рома и сахара — составила 786 429 фунтов стерлингов; в 1856 году — 814 659 фунтов; в 1857 году — 1 141 472 фунта. Статистики за последующие годы у меня нет. Эта остановка разорения поместий — повод для радости, ибо полный уход белых с острова стал бы великой катастрофой. Как справедливо отмечает г-н Андерхилл, превосходство белого человека необходимо для смягчения вражды между цветными и чернокожими. Последние, составляющие около одной пятой населения, хотя и разделяют богатство и интеллект белых, воспринимаются чернокожими с сильной неприязнью. Гаити показывает, насколько опасно оставлять эти два элемента в обществе без сдерживающей силы. Я не могу разделить удовольствие, с которым некоторые предвкушают полную африканизацию Вест-Индии. Европейский интеллект, европейская совесть и европейская твердость воли необходимы, чтобы обеспечить чернокожим сохранение тех богатых благ, которые даровала эмансипация. Чернокожий человек трудолюбив и ежедневно совершенствует навыки, необходимые для обеспечения своего материального благополучия; но еще долгие годы для него было бы величайшим бедствием, грозящим потерей всего достигнутого, лишиться религиозного или политического надзора со стороны белой расы. Плантаторы Ямайки не отличаются строгой моралью или безупречной честностью, но их уход нанес бы непоправимый вред интеллекту, порядку, промышленности и цивилизации. Они могут быть презрительно равнодушны к моральному и интеллектуальному совершенствованию чернокожих, но у них больше нет живого интереса противодействовать этому. К настоящему времени они постепенно убеждаются, что дух рабства не может поддерживаться, когда его власть ушла, и становятся склонными, насколько они имеют дело с чернокожими, общаться с ними на более равных условиях. Возможно, голая справедливость — это максимум, на что они готовы пойти, но даже это — большое достижение. Журналы, выражающие их интересы, больше не расточают в адрес свободных чернокожих землевладельцев те оскорбления, которыми они когда-то изобиловали, даже после того, как автор прибыл на остров. Плантаторы готовы признать, подобно жителям Уэстморленда в обращении к Ассамблее от имени иммиграции, «что они не винят в трудности получения рабочей силы, которая является неизбежным результатом легкого приобретения земли». Более откровенные готовы сказать, как я слышал, как заметил один джентльмен их круга: «Мы не жалуемся на негров; они, возможно, сделали для себя столько, сколько сделал бы любой народ. Но именно потому, что они так хорошо справляются сами, на них нельзя положиться в том, чтобы они хорошо работали на нас». Отсюда и призыв к иммигрантам-рабочим; справедливый и разумный призыв, если только иммиграция проводится с той строгой и добросовестной заботой о комфорте иммигрантов, за которую г-н Сьюэлл хвалит правительство Тринидада, и если она действительно добровольна. Страх, что это повредит неграм или что они этого боятся, совершенно беспочвенен. Негры остались совершенно равнодушны ко всей агитации по этому вопросу и находятся в совершенно дружеских отношениях с немногими уже прибывшими кули. На самом деле, это будет скорее в их интересах, как заметил один негр г-ну Андерхиллу, поскольку даст им лучший сбыт для их продукции. Кули, находящиеся сейчас на острове, по-видимому, преуспели. И опасность перенаселения на земле, изобилующей тропическими богатствами, чья площадь в 6400 квадратных миль занята лишь 441 000 жителей, не является очень уж близкой при любом количестве, которое колония в состоянии принять. И от способности привлечь иностранную рабочую силу во многом зависит надежда на возрождение плантационного процветания Ямайки на более прочной основе и в той степени, которая совместима с существенным благом всего населения. Правда, население, избавленное от ужасных потерь рабства, растет. Перепись 1844 года показала население в 377 433 человека. Перепись 1861 года показала 441 264 человека, что составляет прирост на 63 831 за семнадцать лет. Иммиграция кули за это время составила от 18 000 до 20 000 человек; убыль белых — 3 000. Чистый прирост за счет иммиграции составил, таким образом, самое большее 17 000, оставляя 47 000 в качестве естественного прироста, или 12 процентов, за семнадцать лет. Это то, что осталось после двух ужасных эпидемий холеры и одной эпидемии оспы, случившихся в течение одиннадцати лет, которые, по подсчетам, унесли жизни 40 000 человек. Прирост, несомненно, был бы гораздо больше, если бы не распущенный образ жизни и небрежные привычки негров, а также их почти полное отсутствие медицинской помощи. Сейчас, по-видимому, на острове всего пятьдесят квалифицированных врачей, и надежд на пополнение нет.

Результаты этой переписи были весьма отрадными и совершенно неожиданными. Столь скудны обычно средства для познания истинного состояния страны, что преобладало впечатление, будто население сокращается. Если бы рабство продолжалось, нынешнее население, вероятно, составляло бы около 275 000 человек. Разница в 165 000 в пользу свободы говорит сама за себя. Но нынешние потребности поместий требуют более быстрого увеличения рабочей силы, чем это обеспечивается одним лишь естественным приростом.

Я забыл упомянуть в надлежащем месте один отрадный признак того, что те второстепенные отрасли промышленности, которые составляют столь значительную часть процветания богатейших свободных сообществ, но которыми пренебрегают при грубом рабском труде и которые особенно презирались ямайскими плантаторами, теперь появляются на острове. До сих пор сахар, ром и кофе были всем в процветании ямайцев. Но в 1838 году экспорт душистого перца составлял 2 708 640 фунтов; в 1858 году — 9 465 261 фунт. В 1838 году экспорт кампешевого дерева составлял 8 432 центнера; фустика — 2 126 центнеров; красного дерева — 1 936 футов; кокосовых орехов — 0; меда — 0. В 1859 году экспорт кампешевого дерева составил 14 006 центнеров; фустика — 2 329 центнеров; красного дерева — 35 000 футов; кокосовых орехов — 712 913; меда — 6 954 фунта. Экспорт имбиря сократился с 1 834 120 фунтов в 1841 году до 709 620 фунтов в 1858 году. Этот рост в мелких статьях торговли свидетельствует о более оживленной циркуляции в капиллярах социальной системы, верном признаке возрождающегося здоровья. Действительно, прежде чем автор покинул остров, та унылая неопределенность относительно того, как обернутся дела, которая преобладала в течение первой половины его пребывания, уступила место возвращающейся бодрости, проистекающей из чувства, что Ямайка достигла дна и что отныне, пусть и медленно, ее перспективы проясняются. Это бодрое чувство проявляется в недавнем отчете губернатора Дарлинга правительству метрополии, некоторые абзацы которого приведены ниже, процитированные из книги г-на Андерхилла, из которой автор почерпнул столь значительную часть фактов, которые ему пришлось брать из вторых рук, и которую он рад снова рекомендовать как добрую, беспристрастную и полную тщательно собранной и точно оцененной информации. Его предположительные оценки собственности, однако, вызывают возражения, так как они определенно завышены.

Губернатор Дарлинг, сам плантатор, говорит:

«Доля тех, кто прилежно обосновывается на своих участках и быстро поднимается по социальной лестнице, пользуясь при этом уважением всех слоев общества, и некоторые из которых в ограниченной степени сами являются работодателями наемного труда, оплачиваемого деньгами или натурой, — я рад думать, — не только неуклонно растет, но и в настоящий момент гораздо более обширна, чем предполагали те, кто был осведомлен обо всем, что происходило в колонии в первые дни негритянской свободы».

«Не может быть сомнений, по сути, в том, что быстро формируется независимый, уважаемый и, я полагаю, заслуживающий доверия средний класс... Если реальной целью эмансипации было поставить освобожденного человека в такое положение, чтобы он мог самостоятельно добиваться своего продвижения по социальной лестнице и доказать свою способность к полному и разумному наслаждению личной независимостью, обеспеченной конституционной свободой, то Ямайка предоставит больше примеров, даже пропорционально своему большому населению, таких отрадных результатов, чем любая земля, где когда-то существовало африканское рабство».

«Ямайка в данный момент представляет, я полагаю, одновременно и самое сильное доказательство полного успеха великой меры эмансипации, что касается способности освобожденной расы к свободе, и самый прискорбный пример падения в масштабах сельскохозяйственного и коммерческого значения как колониального сообщества».

Слова губернатора Дарлинга указывают на точную причину, почему Ямайку можно рассматривать либо как самую счастливую, либо как самую несчастную из освобожденных колоний. Все зависит от точки зрения. Если наибольшее количество индивидуального благополучия и наиболее благоприятные условия для обретения независимости и самоуважения делают сообщество счастливым, то Ямайка стоит во главе своих островных сестер. Если огромное богатство, сосредоточенное в руках немногих, делает сообщество счастливым, то Барбадос стоит во главе. На Барбадосе богатство плантаторов больше, на Ямайке положение рабочих лучше. Покойный г-н Сьюэлл заметил автору, что простые люди на Ямайке выглядят более мужественно и с большим самоуважением, чем на любом из меньших островов, которые он посетил. Весьма прискорбно, что разрыв между собственниками и рабочими интересами был столь полным на этом острове, а последовавшая за этим промышленная анархия столь велика. Но даже это было лучше, чем угнетенное состояние, в котором крестьянство меньших островов удерживается властью, которую имеют над ними плантаторы. Мужество — лучший урожай, чем сахар или кофе, и в конечном итоге влечет за собой все остальное. Статья в мартовском номере Atlantic Monthly за 1862 год показывает в кратком изложении, какие неоценимые блага последовали на меньших островах от дарования блага личной свободы, даже при сохранении столь жесткой социальной зависимости. На Ямайке свобода была более полной, а отталкивание социальных элементов друг от друга — более сильным. Недовольство правящего класса также было большим, и Свободе было предоставлено заботиться о себе самой. Но, хотя ей и препятствовали, и смотрели на нее с неодобрением, в конечном счете она оправдана своими детьми. Г-н Сьюэлл наиболее удачно выразил всю правду в нескольких строках: «Урожай» (свободы), говорит он, «появляется участками, точно так же, как он был посеян, пробиваясь здесь и там сквозь руины структуры, которая до сих пор обезображивает политический облик острова и болезненно сковывает энергию его народа». Слова губернатора Дарлинга показывают, как быстро урожай, столь небрежно посеянный, пробивается в процветающий и преобладающий рост.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Негр вест-индского происхождения. «Креол», используемое отдельно, означает вест-индского белого.

[2] Однако я должен сказать, что есть части Западной Африки, где достоверные отчеты приписывают неграм совершенно иной и гораздо более благоприятный характер.

[3] Отчет г-на Андерхилла, насколько он охватывает, подтверждает это описание.

[4] Следует понимать, что я говорю только о его замечаниях по поводу экономического аспекта эмансипации.

[5] Различные оценки расходятся в цифрах, хотя все согласны с фактом обширного и устойчивого снижения. Я использовал утверждение, которое показалось достоверным.

[6] Это была абсурдная и порочная уловка, чтобы удержать его от семейных интересов.

[7] Этот африканский эпитет для белых, как говорят, в оригинале несет комплиментарное значение «дьявол».

[8] Это отчасти объясняется нежеланием негров переезжать в непривычное место; но также, я думаю, их твердым убеждением, что единственная гарантия их независимости — это владение землей.

[9] Ганновер имеет около одной девятнадцатой всего населения острова. Но экономическое состояние приходов варьируется слишком сильно, чтобы делать состояние одного из них основой для общей оценки.

[10] В целом они отнюдь не такие безвкусные или показные, как им приписывают.

УБЕЖИЩЕ АБИДЖИ УИТЕРПИ.

Много лет Абиджа Уизерпи держал в Ист-Хэмптоне самый большой сельский магазин на многие мили вокруг и благодаря более чем обычной проницательности сколотил небольшое состояние, а вместе с ним и репутацию среди сельских жителей как невероятно богатого человека. Это не пустяк, как все знают, в маленькой деревне — считаться ее самым богатым человеком, но это было наименьшим из почестей Абиджи. Согласно записям, Абиджа поддерживал ответственную — и, с тех пор как сквайр Адамс отошел к праотцам, единственную — должность мирового судьи в округе, значительную часть которого составлял Ист-Хэмптон. Это было не просто украшение «эсквайр» в конце имени великого человека — это была суть самого великого человека. Она застала его, как он с гордостью думал, обычным, заурядным индивидуумом. Добрые люди Ист-Хэмптона видели, во что она его превратила, и трепетали. И было отчего, когда сама справедливость в лице магистрата стояла в благоговейном страхе перед собственной ответственностью и властью.

Нам рассказывали, что в начале своей деятельности сквайр Уизерпи затаивал дыхание при мысли о том, чтобы ступить на судебную почву, с тем же беспокойством, которое новичок в науке проявляет в каком-нибудь новом и рискованном эксперименте. Почести должности едва исполнилась неделя, когда представилась возможность для полной демонстрации «чувства и пота» (заимствуя слова нашего информатора), «с которыми он вершил правосудие по самой низкой цене».

Ярким и ранним зимним утром два высоких, неотесанных старых фермера подъехали к заведению «Товары из Вест-Индии и универсальный магазин» и, выбравшись из лавины буйволиных шкур, проложили себе путь в заднюю часть магазина, где вокруг печки собралась привычная кучка бездельников, чтобы коротать день, ничего не делая и обсуждая политику. Один взгляд убедил владельца, что он нужен «профессионально»; его проинформировали, что они хотят оформить сделку. С большим самообладанием Абиджа скрыл всякий признак нарастающего сердцебиения и повел их из магазина на кухню своего дома неподалеку, где миссис Уизерпи была занята глажкой, а несколько маленьких Уизерпи бегали по полу.

Как и все судьи, он считал первостепенно важным убедиться, что документ составлен в надлежащей форме, хотя потратил на это примерно в пять раз больше времени, чем обычно уделяется таким прелюдиям. Его затяжное изучение встревожило бы ожидающие стороны, будь они менее одарены в тайнах юридических знаний, если бы не щедрое одобрение, которое он давал с интервалами, в виде «гм» и «ага», тоном, который должен был дать им понять, что он оказывает им особую услугу, столь высоко оценивая то, что они представили.

«Ну, друзья мои, — заметил он, откладывая священный документ, — кажется, на этой стадии разбирательства закон требует, чтобы...» — и затем последовала пауза, которая была достаточно торжественной.

«Сквайр, не должен ли я подписать это сейчас?» — робко предложил один из присутствующих. Сквайр наспех просматривал страницы «Городского судьи» в поисках инструкций для таких чрезвычайных ситуаций, но, не найдя их, продолжал наугад и ответил с природным достоинством: «Я решаю, что вы должны».

Пока «даритель» «прикладывал руку и печать» к документу, самым крупным почерком, который можно удобно отобразить на полуфуте бумаги со всеми преимуществами наклона в гору, магистрат добрался до желаемого места и теперь был «в своей стихии». Любезно, но без недостатка твердости, он, как говорят, повернулся к миссис Уизерпи и заметил:

«Жена, я думаю, тебе лучше пойти в соседнюю комнату и взять с собой детей!»

После того как эта часть семьи была удалена в безопасное место, благоразумный муж и отец продолжил:

«Поднимите руки! Вы торжественно и порознь клянетесь, что это правильно, верно и законно в соответствии с положениями Конституции Соединенных Штатов и законами и правилами штата... Да поможет вам Бог, джентльмены, и мне, Абидже Уизерпи, мировому судье, плата два шиллинга». Есть основания полагать, что обе стороны испытали чувство облегчения, когда кризис миновал и требования закона были удовлетворены.

Богатым и разнообразным, каким бы ни был юридический опыт Абиджи, не из-за него он был представлен, а скорее для созерцания его «тонких моментов» как гражданина. Он никогда не причислялся к тем людям, которые преувеличивают перед оценщиками стоимость своего имущества; на самом деле, всегда было трудно обнаружить, куда были вложены «те немногие деньги, что у него были». Однако был один объект собственности, который он не только признавал своим, но и публично заявлял, что никогда не продаст, — угроза, которая казалась достаточно безобидной, поскольку не было ни малейшей возможности, что кто-либо еще захочет владеть таким жалким пустырем под каким бы то ни было предлогом: пол-акра у железной дороги, с неровными боками, полные узловатых пней и папоротника, и примерно поровну распределенные между камнями, черной грязью и водой. Если бы оригинальные деревья стояли, это должно было бы приблизиться к правильному типу «воющей пустыни», horrida inculta, насколько это можно было продемонстрировать по эту сторону «Земли индюшачьих грифов, Арканзас». Мало кому из незнакомцев удавалось пройти мимо этого места в компании кого-либо из жителей Ист-Хэмптона, чтобы их внимание не было обращено на «Убежище Абиджи Уизерпи»; и мнение часто свободно высказывалось, что в какой-то период своей жизни этот джентльмен попал в то, что популярно называют «в тугой узел».

Место изначально не принадлежало никому в частности и однажды попало в руки некоего мистера Джонса по чисто номинальной цене в связи с большим участком, через который, как предполагалось, могла пройти железная дорога, тогда еще только планировавшаяся. Железная дорога изменила свое мнение, как делают все железные дороги, и спекуляция мистера Джонса оказалась не такой прибыльной, как он ожидал. Случилось так, что среди его друзей был дикий, причудливый малый, Чарли Дэвис, который взялся быть в лучших отношениях со всеми и преуспел в этом, за исключением судьи Уизерпи, который, как он клялся, возмутительно обманул его в деловой сделке, которую они имели вместе при заготовке пиломатериалов. Что делало все еще хуже, как говорил обиженный, так это постыдный способ, которым «старый негодяй» публично хвастался этим.

«Послушай, Джонс, — воскликнул майор (как его называли) однажды, когда он сидел, сглаживая новый шомпол для своего охотничьего ружья, — что бы ты сказал на шанс поймать этого старого зануду Уизерпи на крючок? Я льщу себя надеждой, что могу это сделать».

«Действуй, сынок», — сказал Джонс приятно, в качестве поощрения.

«Ты владеешь тем проклятым куском болота у железнодорожного переезда, не так ли? Это ценный кусок недвижимости!»

«Ну, да. Насколько я знаю, он никогда не был испорчен чрезмерной обработкой».

«Я полагаю, я могу просто получить кучу денег за это; и более того, я могу получить удовлетворение, продав его джентльмену, который может его оценить».

«Это делает тебе честь, майор. Это то, что я называю подлинной любовью к природе. Не каждый человек видит красоты первоклассного сельского убежища, подобного этому», — и лицо говорящего сияло добротой — то ли от высокопарного настроения его друга, то ли от перспективы взять верх над сквайром, было трудно определить. Он подумал, однако, добавить: «Но я бы посоветовал тебе быть очень осторожным, если ты рассчитываешь надуть старого Биджа. Какова твоя программа?»

«Видишь эту интересную и ценную коллекцию золотого песка, — сказал майор, доставая флакон, содержащий частицы руды в необычайном изобилии, и размахивая им в руке в манере, интенсивно театральной. — Принадлежащая моему другу, он жертвует ее только для этого случая, так сказать. Она, конечно, будет выглядеть так, будто была выкопана из куска земли, принадлежащего этому высокоуважаемому и общественно активному гражданину, мистеру Г. Г. Джонсу. С алчностью, которой совсем не стоит удивляться, я попытаюсь сохранить дело в секрете и немедленно совершить покупку. Я обращусь к Уизерпи, как к человеку богатства, чтобы он авансировал мне часть средств, или, скорее, заставлю его действовать как моего агента при покупке, потому что ты, Джонс, мой друг, заподозрил бы меня в чем-то, если бы я предложил купить это сам. Видишь наживку теперь? Поймай его на игре!»

Поскольку дальнейший разговор был переведен на шепот и сопровождался полным сигнальным кодом кивков и смешков, справедливо предположить, что мистер Дж. действительно увидел наживку — и был уверен в хорошей поклевке тоже.

Не теряя времени, спекулянт и его жертва оказались коленями под одним столом — с кружкой крепкого сидра между ними. Смешанное подозрение и алчность в выражении лица Абиджи предвещали успех схемы. Как это часто бывает, его любовь к деньгам превосходила только доверчивость, с которой он прислушивался к новым планам по их удовлетворению. Он не спешил доверять Дэвису, потому что они не были лучшими друзьями, но майор разыграл свои карты так хорошо, что старик недолго колебался:

«Все, что тебе нужно будет сделать, — это передать его прямо мне, знаешь ли, и забрать свои комиссионные деньги. Ты видишь так же хорошо, как и я, что мне никак нельзя браться за это самому».

И сквайр сказал: «Да, конечно», но тоже не мог разглядеть это отчетливо, и после того, как они установили максимальную цену, и сквайр еще раз потешил свои глаза «настоящим блеском», и Чарли в двадцать первый раз объяснил, что лоза показала тот странный факт, что ни один кусочек земли вне этого конкретного участка не стоит ни цента для разведки, и сквайр раз и навсегда проглотил всю историю и объявил ее самой замечательной вещью, которую он когда-либо слышал, он согласился выступить агентом при покупке.

По какой-то необъяснимой причине Абиджа Уизерпи обнаружил, что мистер Джонс совсем не в настроении для сделки. Земля не стоила много, он знал, и было очень любезно со стороны сквайра предложить пятьдесят долларов за нее, но факт был в том, что его чувства почему-то побуждали его сохранить ее: это была глупая идея, возможно, но он всегда думал, с тех пор как владел землей, что однажды она будет стоить ему золота.

«Милостивый Боже! — подумал Абиджа. — Джонс клялся, что это секрет, который знают только он и лозоходец. Мог ли этот человек почувствовать это с помощью животного магнетизма или чего-то в этом роде?» Но его ум снова успокоился, когда в дальнейшем разговоре он убедился, что владелец совершенно не знает об этой важной истине. Предложения сквайра были заманчивыми и, от игры и подшучивания, наконец достигли суммы, которая казалась совершенно баснословной. Итог дела заключался в том, что хладнокровный Джонс избавился от жалкого маленького участка за 490 долларов наличными. Покупатель теперь был совершенно уверен, что он самый проницательный малый в той части страны.

Точно так же, как и ожидалось, следующим шагом агента было предъявление претензий на золотоносный регион самому себе и отказ передать его законному владельцу. Майор проявил должную степень беспокойства, чтобы узнать результаты интервью, и казался вполне удовлетворенным ценой — высокой, как она была.

Он был глух к любому предложению сквайра, который был готов почти удвоить покупную цену; пока, наконец, последний не заявил наотрез, что намерен сам держаться за собственность; что соглашение было лишь устным, и он будет иметь право собственности в письменном виде, вопреки тому, что майор Дэвис или кто-либо другой мог сделать. Тщетно майор протестовал и угрожал судебным преследованием за мошенничество и призывал свидетелей сделки. До заката Уизерпи был единственным и бесспорным владельцем вновь открытого Эльдорадо.

Едва ли стоит упоминать, как преуспел столь необычайный финансист, когда дошло до реальной разведки. Повсеместно сообщалось, что «в том болотном участке идет довольно высокая копка». Потребовалась длинная серия геологических аргументов с практическими иллюстрациями, чтобы убедить сквайра Уизерпи, что почва Ист-Хэмптона несколько слаба в производстве драгоценных металлов — за исключением, возможно, метафорического смысла.

Когда он заговорил о том, чтобы «привлечь к закону этих негодяев», он обнаружил, в конце концов, что лучшее, что он может сделать, — это вообще не предпринимать никаких действий в этом деле. Мистер Джонс и его друг не были негодяями и с удовольствием пожертвовали каждый цент денег в городской фонд для поддержки бедных. Абиджа Уизерпи, как стало известно позже, признал, что, хотя это было довольно жестко, это было не больше, чем он заслуживал, и перемена, которая произошла в его сделках, приобрела ему с того времени не более верных друзей, чем сообщники, Джонс и майор.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[11] Постепенное изменение, действительно, заметно, но пока оно является лишь начальным.

РАЗУМ, РИФМА И РИТМ.

ГЛАВА III. — БЕСКОНЕЧНОЕ.

Божественные атрибуты — основа всего истинного Искусства.

Никакое произведение искусства не может считаться по-настоящему прекрасным, если оно не напоминает или не воспроизводит, даже в своей конечной форме, некоторые из божественных атрибутов; не то чтобы произведение должно трактовать о них или сознательно внушать их интеллекту, но они должны входить в творение художника, чтобы непосредственное и интуитивное восприятие красоты, всегда привязанное к их проявлению, могло взывать к тем способностям или инстинктам, которые всегда отвечают восторгом, когда эти атрибуты внушаются человеческому духу; ибо, сознательно или бессознательно, душа жаждет более ясного взгляда на красоту Бога.

Какое бы благо ни было желательно для человека, особенно благо, принадлежащее его моральной природе, будет соответствующая приятность в любом внешнем объекте, который напоминает ему о таком благе, напоминает ли он ему произвольной ассоциацией, типическим сходством или пробуждением интуиции божественных атрибутов, которые он был создан прославлять и которыми наслаждаться вечно. Лейбниц говорит:

«Совершенства Бога — это совершенства наших собственных душ, но Он обладает ими без ограничений; Он — неисчерпаемый океан, из которого мы получили лишь каплю; у нас есть некоторая сила, некоторая мудрость, некоторая любовь; но Бог — вся сила, вся мудрость, вся любовь. Порядок, единство, пропорция, гармония очаровывают нас; живопись, скульптура, музыка, поэзия пленяют нас в той степени, в какой в своих соответствующих сферах они преуспели в проявлении фрагментов вышесказанного: но Бог — весь порядок, вся пропорция, все единство, вся гармония; и вся красота, видимая здесь, — лишь тусклое отражение вечных лучей».

Тот факт, что мы получаем постоянное удовольствие от всего, что является типом или подобием божественных атрибутов, и ни от чего, кроме того, что есть, — самое облагораживающее из всего, что можно сказать о человеческой природе, не только устанавливая великую пропасть специфического разделения между нами и погибающими животными, но это кажется обещанием общения, в конечном счете глубокого, близкого и сознательного с Существом, в чьих темных проявлениях мы здесь бессознательно и инстинктивно находим удовольствие. По крайней мере вероятно, что чем выше порядок интеллектов, тем более ощутимым становится божественный образ во всем вокруг них, и искупленные духи и ангелы могут иметь восприятия гораздо более полные и восторженные, чем наши, как наши — чем у зверей и ползающих тварей. Можно принять почти как аксиому, что никакой естественный инстинкт или желание не могут быть полностью расстроены, и поскольку эти желания прекрасного столь неизменны, что они не ускользнули от мыслителей любой эпохи, но считались божественными в древности, и даже в языческих странах, должно быть признано, что в этих визионерских удовольствиях, как бы легко мы сейчас ни были склонны относиться к ним, есть причины для благодарности, основания для надежды, якоря веры, больше, чем во всех многообразных материальных дарах, которыми Бог милосердно венчает годы и ограждает путь людей.

Мы обращаемся к Платону, чтобы показать, как ясно такие идеи удерживались мыслителями древности:

«Вечная красота, не созданная, не сделанная; свободная от роста или распада; не прекрасная в одной части и обезображенная в другой, прекрасная в такое время, в таком месте, в таком отношении; не красота, которая имеет какие-либо чувственные части или что-либо телесное, или которая может быть найдена заключенной в какой-либо одной мысли или науке, или пребывающей в каком-либо творении, отличном от себя, как в животном, земле или небесах; — но абсолютная красота, идентичная и неизменная в себе; красота, в которой, чтобы они понравились духу людей, другие вещи должны участвовать, но их создание или разрушение не приносит ЕЙ ни уменьшения, ни увеличения, ни малейшего изменения».

Плотин пишет в том же духе:

«Пусть тот, кто закрыл глаза на простую чувственную красоту, смело продвигается в глубины святилища. Пусть он благоговейно взирает на истинную красоту, оригинальный тип тех бледных и мимолетных образов, к которым он, возможно, до сих пор применял святое имя прекрасного».

Мы предлагаем рассмотреть благоговейно и со смиренным чувством ограниченной сферы, из которой мы должны взирать на бесконечное, некоторые из божественных атрибутов, которые должны, в конечном модусе, входить в каждое творение художественного совершенства. Мы начинаем наши размышления с самого бесконечного.

Бесконечное — это слово отнюдь не является выражением ясной идеи: это лишь выражение усилия достичь ее. Оно означает возможную попытку невозможной концепции. Человеку нужен был термин, чтобы указать направление этого усилия — облако, за которым лежал, навсегда невидимый, объект этой попытки. Факт в том, что при произнесении любого из того класса терминов, к которому принадлежит «бесконечное» — класса, представляющего мысли о мысли, — тот, кто имеет право сказать, что он вообще мыслит, чувствует себя призванным не развлекать концепцию, а просто направить свое ментальное зрение к некоторой заданной точке в интеллектуальном небосводе, где лежит туманность, никогда не подлежащая разрешению. И все же к этой самой точке, которую интеллект не может определить, вечно стремятся наши духи. Никакое художественное творение никогда не удовлетворяет полностью, если в нем не дано некоторого намека на этот мистический атрибут, лежащий в основе и пронизывающий все другие атрибуты Божества. Именно тупое бессознательное чувство этого атрибута вызывает вечно повторяющееся неудовлетворение конечным, которое так безжалостно преследует нас по жизни. Это источник того смутного, но нежного томления, того беспокойного, но мечтательного стремления, той преследующей меланхолии, которые характеризуют человеческие души, созданные для наслаждения бесконечным; прорицающие и ненасытно жаждущие абсолютного.

Давайте теперь попытаемся проследить некоторые из различных способов, которыми это чувство бесконечного проявляется. Платон и его школа пытались объяснить существование абсолютных идей в душе гипотезой ее пресуществования телу в лоне Абсолютного, Бесконечного, Вечного; и, следовательно, что такие идеи — лишь воспоминания о более совершенной жизни. Мы находим следующий отрывок в оде Вордсворта:

«Наше рождение — лишь сон и забвение:
Душа, что восходит с нами, звезда нашей жизни,
Имела свой закат в другом месте,
И приходит издалека
Не в полном забвении,
И не в полной наготе,
Но влекущими облаками славы приходим мы
От Бога, который есть наш дом.
«Поэтому, в сезон спокойной погоды,
Хотя мы далеко в глубине суши,
Наши души видят то бессмертное море,
Которое принесло нас сюда,
Могут в мгновение ока отправиться туда,
И видеть детей, резвящихся на берегу,
И слышать могучие воды, катящиеся вовеки».

Кажется бесполезным здесь вступать в спорную тему «врожденных идей» или пытаться убедить читателя метафизически, что само отрицание, содержащееся в слове «конечное», неизбежно предполагает его утверждение в слове «бесконечное». Достаточно того, что идея бесконечного, безусловно, находится в уме человека, что он ищет ее в материальном мире, в себе, в Боге. Высокие дары могли быть вложены в тусклую душу, которые суждено постепенно пробуждать через растущее восприятие ума. Каждое духовное существо, созданное вечной любовью, могло получить луч от солнца вечной любви, который в свое время и на своем месте должен проявиться в его сознании. Такое участие в Боге как первичном источнике всего, что должно вечно пребывать с искупленными, в нынешнем состоянии нашего смутного сознания было описано людьми, чувствовавшими его шевеление в своей душе, как память о вечной любви. Это правильнее было бы назвать интуицией вечной любви; такой инстинкт, который ведет куколку готовиться к изменению, которое она, безусловно, не понимает. Жизнь, такая как биение сердца, действие легких, не проявляется сознанию — не проявляется и источник этой интуиции, которая, однако, свидетельствует о себе интуитивным чувством непрестанного томления. Оно постоянно обнаруживает свое присутствие; иногда в неопределимом чувстве глубокого желания, не удовлетворяемого никаким земным объектом, но лишь смутно направленного к вечному или божественному; иногда в глубокой и поглощающей религиозности. Это томление существует в зачаточном состоянии; это любовь, которой еще предстоит развиться. Из этого мистического корня произрастает многое, что интеллектуально велико, даже любовь к научной достоверности. Философию, действительно, почти можно назвать наукой томления.

Развиваясь в своем нормальном росте, оно дает нам наших истинных святых; тех, кто живет лишь для того, чтобы любить Бога и служить человеку. Но, как и все человеческие дары, оно может быть извращено. Именно такое извращенное понимание или иллюзорное томление по бесконечному заставляет человека отдаться, сердцем и душой, деспотической тирании какой-то правящей привычки, какого-то любимого и поглощающего занятия. Увы! это часто ведет самых одаренных из нашей расы посвящать все свои энергии, мысли, чувства одному ошибочному, увядающему, меняющемуся объекту, тщетно изливая то поклонение на творение, которое должно быть воздано только Творцу.

«Тот, кто сидит вверху
В Своей спокойной славе, простит любовь,
Которую Его творения питают друг к другу, даже если она смешана
С тщетным поклонением, ибо ее конец всегда тускл
От горя, которое ведет измученную душу обратно к Нему».

Отчаяние, которое это чувство иногда вызывает в извращенной душе того, кто намерен питать его грубой пищей низменных чувств, является, без сомнения, очень частой причиной самоубийства. Оно может привести в душе неверующего или сенсуалиста к идолопоклонству перед искусством. Это чувство, и оно требует направления. Будучи просвещенным откровением и очищенным верой, оно проявляется в возвышенном самоотречении и пламенной любви верного последователя Иисуса Христа.

Это инстинктивное томление по бесконечному, существующее в самой душе, не может быть удовлетворено никаким земным томлением, чувственным удовлетворением или внешним обладанием. Созданный «прославлять Бога и наслаждаться Им вечно», человек погублен и вечно несчастен, если отказывается исполнить предназначение, для которого был создан. Его несчастье проистекает из корня его величия; это потому, что в нем есть бесконечное, которое, при всей своей хитрости, он не может похоронить под конечным. Это глубокая тема; под этим странным заголовком могла бы быть написана психологическая история большинства человеческих отчаяний.

«Демон, что терзает человека,
Есть любовь к Лучшему;
Зевает яма Дракона,
Освещенная лучами от Благословенного.
Лета природы
Не может снова ввести в транс того,
Чья душа видит Совершенное,
А глаза ищут тщетно».

Так вера есть необходимость души, «уверенность в невидимом».

Идея вечности неизбежно развивается из отрицания, содержащегося в ограниченном значении слова «время». Вечность — это всеобъемлющее, полностью завершенное время; вечность, которая бесконечна не только a parte externa, то есть вечно проходящая, но и вечно длящаяся, без начала и без конца; но также бесконечна a parte interna — так что в бесконечно живущем, совершенно светлом настоящем все прошлое, а также все будущее одинаково актуальны, одинаково ясны и одинаково присутствуют для нас, как само настоящее. Можем ли мы действительно сформировать какую-либо иную концепцию состояния совершенного блаженства? Совместима ли идея состояния полного счастья с сожалением, которое должно ощущаться о блаженном прошлом; сознанием летящего настоящего; и страхом перед неопределенным будущим? И все же идея времени, кажется, не обязательно исключена из концепции сущности и операций Бога. Существует ли в самой реальности такая абсолютная оппозиция между временем и вечностью, что для них совершенно невозможно сосуществовать в каком-либо взаимном контакте или отношении? Неужели немыслим переход от одного к другому? Является ли вечность чем-то большим, чем время, жизненно полное, блаженно завершенное? Если вечность — не что иное, как живое, полное, существенное время, и если наше земное, скованное и фрагментарное время, как говорит великий поэт, «вывихнуто», пав вместе с непослушанием человека своему Богу в состояние странного беспорядка — легко представить, что они не стоят в стороне, не имея взаимного контакта. Те, кто видел святую смерть, оставляющую спокойную и прекрасную улыбку на лице умирающего христианина, едва ли могут не верить, что начало блаженной вечности запечатлелось на восторженных чертах, фактически прорываясь сквозь оковы времени до того, как узник был освобожден от его оков. И те краткие интервалы восторга, которые иногда переживаются посреди искренней и пламенной преданности — что они, как не вечность, таким образом проявляющаяся через время в душе? Те, кто был спасен из самых челюстей смерти, часто говорят нам, что момент, предшествующий потере сознания, был переполнен и наполнен яркими воспоминаниями обо всем, казалось бы, забытом прошлом — таким образом привнося в душу посреди времени предвкушение и интервал вечности! и те пророческие намеки на вещи, которым еще предстоит быть, которые часто врываются с поразительной силой в человеческий дух, что они, как не внезапные контакты между нашим скованным временем, «так вывихнутым», и полнотой вечности? Люди неистовствуют против справедливости вечного наказания, как если бы его длительность не была существенно частью их собственного бессмертия! Ах! если воспоминания о делах, совершенных в теле, существенно бессмертны, не было бы хорошо для нас, чтобы запись, начертанная против нас нашими собственными руками, была пригвождена к кресту, стерта в крови Непорочной Жертвы? той мистической крови, которая омыла вселенную!

Врожденное томление по бесконечному с его сопутствующими интуициями вечной любви и стремлениями к той полноте времени, когда прошлое и будущее будут жить с нами так же реально, как само настоящее, всегда живы внутри нас и являются двумя великими жизненными артериями всего истинного искусства. Эта жгучая человеческая жажда полноты вечности в противовес нашему фрагментарному времени проявляется в наших мучительных усилиях вернуть прошлое, которым мы дали меланхолическое имя памяти; показывает себя в нашем беспокойном стремлении к будущему, которое мы называем надеждой; и часто обнаруживает себя в безумном ухвате за что-то в несовершенном и мимолетном настоящем, которое оно настаивает на поклонении, на рассмотрении как божественного. От этой последней фазы зависит вся та взволнованная, преувеличенная, но часто прекрасная страсть языка, которая отмечает наши поэмы о любви. Ах! это милосердная воля Творца, чтобы мы поклонялись только божественному, и поэтому человеческая страсть заканчивается рыданиями и воплями тоски, ибо конечный идол никогда не сможет заполнить святилище Абсолютного, бесконечного Бога!

Как интуицию вечной любви в прошлом, мы находим это томление по бесконечному, дышащее через поэзию в форме элегии; в печальных воспоминаниях о увядшем мире полубогов и героев; и в жалобах на потерю родного дома человека в Раю, в слабых и замирающих отголосках счастливой невинности творения до первого всплеска зла и последовавшего за ним несчастья природы. Поэзия, действительно, столь полна преследующих, меланхолических воспоминаний, что ее почти можно было бы назвать «сверхчувственным воспоминанием ума о вечном». И что еще можно сказать о музыке? Не является ли она искусством, в высшей степени адресованным этой интуиции вечной любви, этому постоянному томлению по бесконечному? Не пробуждают ли ее головокружительные полеты и замирающие падения сразу это мистическое томление, поиск, чувство, которое можно уместно назвать страстью души? Что музыка удерживает некоторую глубокую связь с душой, еще не ясно развитую, можно сделать вывод не только из магической силы, которую она имеет над нашими духами, но и из того факта, что вдохновенные писатели изображают ее среди радостей небес. Сейчас это язык нашего «божественного отчаяния»; ему еще предстоит стать речью нашего вечного блаженства!

«Бог есть любовь»: через все скрытые вены вечно зарождающейся жизни бьется этот божественный пульс универсального бытия. Надежда, вера и милосердие проистекают из откровения и отвечающих интуиций этой блаженной любви: из надежды, веры и любви людей возникли все действительно благородные произведения искусства. Все это полно утешения, «хотя мы далеко в глубине суши» — даже скорбная память о прошлом небесной невинности становится предвестником божественной надежды. Пусть же поэт по-прежнему поет о прошлом; подобно славе заходящего солнца, заливающего золотой запад, оно лишь шепчет о более славном восходе на мифическом востоке. Корень искусства произрастает из интуиций вечной любви; его листья, цветы и плоды — вера, надежда и милосердие. Пусть же восторженный художник всегда помнит, что красота этой земли не предназначалась для удовлетворения требований его томящейся души, но для пробуждения и питания в ней любви к вечной красоте!

Золотая нить грядущих слав вплетается в основу нашей земной жизни, и, прослеживая ее волнистые линии ослепительного блеска, сияющие даже сквозь тусклый символизм материи, можно постичь многие тайны жизни будущей. Искусство можно рассматривать как значимые иероглифы наслаждений, которым еще предстоит осуществиться в иных сферах бытия. Живой пульс всемогущества, сердце Бога, ощутимо бьется в красоте бескрайней Вселенной; это источник, из которого юный бессмертный должен испить свой первый глоток для вечности. Не в том смысле, как ошибочно полагают пантеисты, что природа есть Бог — не более, чем Рафаэль есть картины, которые он пишет; но если допустить существование Бога как творца миров, чем еще может быть природа, как не откровением Бога и божественной любви, ее видимым и символическим воплощением в материи; живым, ибо Его дыхание есть жизнь?

Следующий примечательный отрывок о религиозном происхождении и последовательном порядке искусств содержится в «Очерке философии» Де Ла Менне:

«Храм искусства есть эманация того Божественного Духа, который наполняет его Собой. Это пластическая эволюция идеи, которую человек имеет о Нем, о Его природе, о Его путях, как они проявлены во Вселенной. Из своего центрального святилища, в котором обитает Он, невидимый, этот храм проецируется, расширяясь в пространстве во всех направлениях; но противоположным движением все его части, тесно объединенные, сходятся к святилищу, тяготея к центральной точке, где обитает их Глава, их сущностный и изначальный Разум; они стремятся проникнуть сквозь его мистическую завесу, слиться с ним, обрести в нем свое бытие, чтобы совершить совершенное единение многообразия с единством, конечного с бесконечным».

«Храм искусства стремится развиваться процессом, аналогичным процессу творения. Поверхность земли была сначала покрыта растительностью, от низкого мха и ползучего лишайника до высокого кедра, чьи торжественные ветви смешиваются с плывущими облаками. Когда земля была готова к их обитанию, появились животные, наделенные высшей жизнью, спонтанным движением, инстинктом и чувствительностью. Наконец пришел человек, одаренный несравненными способностями любви и разума».

«Храм искусства также имеет свою растительность. Его стены покрыты разнообразными растениями, которые вьются вдоль карнизов и обвивают пьедесталы; они расцветают вокруг стрельчатых окон, становясь ярче или глубже в свете; они переплетаются сквозь нервюры сводчатой арки; подобно лианам кедров, они охватывают высокие минареты стремящегося к небесам шпиля, поднимаясь в синие глубины эфира; они связывают пучки колонн в тяжелые снопы и венчают их капители цветами и листвой. Камень становится все более одушевленным, пускает более пышные побеги; множество новых форм возникает в лоне этого великолепного творения; и вот! наконец человек завершает и воплощает их все — его собственный благородный образ предстает открытым — грубый, но белый и сверкающий камень почти оживает под страстью его созидающей руки».

«Скульптура — лишь непосредственное развитие архитектуры, естественно и органично исходящее из нее. В доказательство этого нам достаточно рассмотреть ее в первых усилиях. Формы, незаконченные и эмбриональные, поначалу тесно прикрепленные к камню, постепенно растущие в соответствии со своими собственными установленными законами, пока не смогут отделиться от среды, через которую они возникли, после приобретения условий, необходимых для их индивидуальной жизни, прыгают к действительной жизни, к независимой жизни, почти так же, как организованное существо рождается из чрева своей матери».

«Скульптура, однако, лишь несовершенно представляет чудесные славы Божьего творения. Она может дать лишь слабые представления о различных эффектах света и тени, постоянно меняющейся игре цветов; она не может предложить ту полную гармонию красоты, которую природа постоянно расстилает перед нами в сложных сценах жизни. Чтобы удовлетворить эту потребность, создается новое искусство! Тесно связанное со всеми теми, что предшествовали ему, его развитие есть лишь их законное расширение. Серые и суровые арки, доселе бесцветное небо храма искусства теперь принимают лазурный оттенок небес, в то время как парящие херувимы смотрят вниз из их небесных глубин; рельефы светятся, и цвет определяет, как он одухотворяет, творения человека. Живопись, поначалу поглощенная пластическими искусствами, едва начинает проявлять признаки жизни, пока она не рождается полностью и не начинает жить в своей собственной отличительной форме! Как та сила, которая развивает почти бесконечное разнообразие форм, относится к Вселенной, так и живопись с ее всегда готовым и ярким холстом относится к храму искусства».

«Между тем храм искусства не оставался окутанным мрачным молчанием; и началась другая серия развитий, имеющая то же отношение к звуку и слуху, что и первая к свету и зрению. По мере того как существа поднимаются по лестнице жизни, формы, взывающие только к зрению, становятся менее способными выразить свою природу. Если бы Вселенная была безгласной, высшее, что она содержит, было бы окутано саваном вечного молчания; но творение имеет голос, который специфичен в каждом роде, в каждом виде, в каждой особи. Перенеситесь в мыслях в одну из огромных пустынь Нового Света — прислушайтесь к шелесту бесчисленнолиственных лесов, вечно ропщущих на берегах тысяч безымянных и неведомых потоков, рябь которых прорезает их; к грохоту стремительных потоков, несущихся вниз по крутым склонам гор, чтобы скользить от их подножий через ложа мягкого мха или осоковой травы; к громовым раскатам, гонящим, рассеивающим и разрывающим летящие облака; к смешанным звукам, исходящим от мириад существ, которые рычат, ревут, гудят, жужжат, шипят, поют на лоне этого первобытного мира — слушайте! это голос природы, неясный и сбивчивый, но величественный, торжественный, многоликий, полный тайны и пульсирующий смутными эмоциями».

«Поскольку храм искусства символизирует творение, является его пластическим образом, голос также слышится из его глубин, который несется на ветрах и пронзает вдаль. Эхо невидимого мира, оно торжественно, таинственно и многообразно, взывая к самым сокровенным чувствам, пробуждая спящие силы, пробуждая внутреннюю жизнь души, которая без него могла бы вечно лежать онемевшей и безмолвной. Соответствуя голосу природы, оно также специфически отмечено, индивидуализировано в каждой среде, через которую оно производится. Развиваясь в непрекращающемся разнообразии, но всегда связанное в теснейшем единстве, язык слагает воздух в мысль, любовь. Как только человек смешивает свой голос, свою речь с голосом низших существ, все творение расширяется, пульсирует новой и яркой жизнью. Более тесная связь объединяет два мира — мир явлений и мир идей. Поднимаясь из лона органической природы, пробиваясь, как бутон, плотно завернутый в свой сноп сгруппированных и укрывающих листьев, предназначенный к неопределенному развитию, рождается человеческое слово; оно названо: Ораторское искусство, Поэзия, Музыка! Храм искусства теперь завершен. Символ Вселенной, он представляет все, что содержится в ней под сверкающей завесой искусства».

Странно, как в средние века храм искусства почти слился с храмом веры; к этому факту можно возвести возвышенный и благочестивый характер шедевров тех темных столетий. Так церковь стала возвышенной поэмой, где пылкое воображение нежной веры расточало все свои славы. То, что христианская церковь тогда удовлетворяла сердце своими мистическими догматами и символическими представлениями, доказывается тем фактом, что массы не заботились о том, насколько темными и убогими могли быть их собственные лачуги, при условии, что храм был велик и великолепен. Это был храм простой, нерассуждающей, несомневающейся веры, но украшенный высочайшими чудесами искусства; он всегда был открыт для людей, и в нем они проводили почти половину своих дней. Человек приносил то, что считал своим лучшим, в храм, в котором он приходил поклоняться Богу, и в нем было сосредоточено все, что мир знал о красоте. Его легкие, но богато украшенные шпили, казалось, пронзали сами облака; его колонны соперничали со стволами леса; его балюстрады были изысканно высечены; его гобелены вытканы тончайшей игольной работой; — все свидетельствовало о том, что рука любви нежно задержалась над каждой линией в доме, посвященном человеком своему Создателю. Изображенные святые и ангелы, казалось, улыбались коленопреклоненным людям, в то время как величественные песнопения и реквиемы звучали для них как сами голоса ангелов, услышанные изнутри «яшмовых врат» небесного города. Облаченные в белое и распевающие священники были их радостью и гордостью; они, как и лелеемые художники, чаще всего происходили из их собственных угнетенных рядов. Религия и искусство были тогда единственно демократичными; единственно разъясняли им изначальное равенство человека. Таким образом, они смотрели на эти храмы, которые искусство украшало для веры, как на свои собственные, свое прибежище, свое утешение, свой ковчег спасения в те времена войны и смут. Они искренне и благоговейно верили, что это святилища воскресшего Бога, в которых обитало Его прославленное Тело. С первыми лучами солнца, окрашивающими розовыми оттенками мистическую красоту храма, они собирались там, чтобы принять, в славном единстве общего человечества, Того, Кого небеса не могут вместить — Сына Божьего. Они не думали, они чувствовали; они не могли рассуждать, но они слышали церковь. Наивные, простые и доверчивые души, с Девой, улыбающейся им, и святыми, молящимися за них.

Нельзя, конечно, отрицать, что искусство полно неопределенной и инстинктивной тоски по бесконечному.

Поэзия полна его тоскующего голоса. Шатобриан говорит:

«Когда мы остаемся наедине с природой, чувство бесконечного непреодолимо овладевает нами. Когда Вселенная с ее неисчерпаемым разнообразием открывается перед нами, когда мы созерцаем мириады звезд, движущихся в вечно мистической гармонии сквозь безграничную необъятность пространства, когда мы взираем на океан, сливающийся с небом в безбрежной дали далекого горизонта, когда земля и море погружены в глубокий покой, и само творение кажется окутанным мистическим созерцанием — неопределенное чувство меланхолии охватывает нас, неизвестные желания пробуждаются в душе, они, кажется, зовут нас в другие страны, далеко за пределы известного — не должно ли это быть смутным ощущением, тусклой тоской по бесконечному, которое в такие моменты мы чувствуем странно волнующимся в спокойных глубинах прозревающей души?»

Мы находим ту же тоску, дышащую в следующем прекрасном стихотворении миссис Осгуд:

«Как жалуется тоскующая по дому океанская раковина, вдали от своего родного моря, повторяя, как сказочное заклинание, любви очарованную мелодию, которую она выучила в той шепчущей волне, чей чудесный и таинственный тон все еще дико преследует ее извилистую жемчужную пещеру, с тихим музыкальным стоном — так просит моя тоскующая по дому душа внизу, о чем-то любимом, но неопределенном; так скорбит, чтобы слиться с потоком музыки от Вечного Разума; так ропщет, со своим детским вздохом, мелодию, которую она выучила наверху, на которую никакое эхо не может ответить, кроме твоего голоса, Вечная Любовь!»

Именно его страстному и пламенному выражению этой тоски по бесконечному, характеризующему, будь то чистой или извращенной, почти всю поэзию Байрона, прорывающемуся иногда в проклятиях и отчаянии, а не его аморальности, следует приписать его огромную популярность. Даже посреди самого несчастного скептицизма это была преследующая страсть его души. Увы! что эта тоска по небесной пище питалась мякиной, пока нижние ступени небесной лестницы не стали настолько покрыты коррупцией материи и огненными искрами зла, что казались скорее предназначенными для грязных ног демонов, чем для упругой поступи искупленной человеческой души к Богу! Мы цитируем его в доказательство:

«Синей катится вода, синим небо простирается, как океан, подвешенный в вышине, усыпанный теми островами света, так дико, духовно яркими; кто когда-либо смотрел на них, сияющих, и не поворачивался к земле без сожаления, и не желал крыльев, чтобы улететь прочь и смешаться с их вечным лучом?» «О, ты, прекрасный и невообразимый эфир! и вы, умножающиеся массы возросших и все возрастающих огней! что вы такое? Что это за синяя пустыня бесконечного воздуха, в которой вы катитесь, как я видел листья вдоль прозрачных потоков Эдема? Измерен ли ваш путь для вас? или вы проноситесь в своем безграничном разгуле сквозь воздушную вселенную бесконечного расширения, от мысли о которой болит моя душа — опьяненная вечностью?» «Все небо и земля неподвижны — хотя и не во сне, и бездыханны, как мы становимся, когда чувствуем больше всего; и безмолвны, как мы стоим в мыслях слишком глубоких; — все небо и земля неподвижны: от высокого сонма звезд до утихшего озера и горного побережья, все сосредоточено в интенсивной жизни, где ни луч, ни воздух, ни лист не потеряны, но имеют часть бытия и чувство того, что есть всего Творец и Защитник. Тогда волнуется чувство бесконечного, так ощущаемое в одиночестве, где мы меньше всего одни; истина, которая сквозь наше бытие тогда тает и очищает от себя: это тон, душа и источник музыки, который делает известной вечную гармонию и проливает очарование, подобное поясу баснословной Кифереи, связывая все вещи красотой; он обезоружил бы призрака Смерть, если бы он имел существенную силу вредить».

В некоторых из самых сильных строк, когда-либо написанных, Байрон дал нам полный психологический анализ последствий человеческой страсти, когда в своем безумном извращении и неверно направленной жажде бесконечного она изливает на прах ту любовь и поклонение, которые принадлежат одному лишь Богу. Никто, кто так согрешил, не откажется признать их силу и истину. Ужасные в своей медузоподобной красоте, они очаровывают сердце, только чтобы превратить его теплые пульсы в лед. Они поистине иссушают в своем отчаянии. Бедный Байрон! неужели он никогда, никогда не воскликнул вместе с раскаявшимся, но счастливым святым Августином: «О, вечная красота! слишком поздно я познал тебя!»

«Увы! наши юные привязанности растрачиваются впустую или орошают лишь пустыню; откуда возникают лишь сорняки темной пышности, плевелы спешки, гнилые в сердцевине, хотя и заманчивые для глаз, цветы, чьи дикие ароматы дышат лишь агонией, и деревья, чьи смолы — яд; таковы растения, которые вырастают под ее шагами, когда Страсть летит над пустыней мира и тщетно жаждет какого-то небесного плода, запретного для наших нужд. О Любовь! не жительница земли ты — невидимый серафим, мы верим в тебя; вера, чьи мученики — разбитое сердце, но никогда еще не видел, и никогда не увидит обнаженный глаз твою форму, какой она должна быть; разум создал тебя, как он населил небеса даже своей собственной желающей фантазией, и мысли придал такую форму и образ, как преследует неутоленную душу — иссохшую — утомленную — измученную и растерзанную. От своей собственной красоты разум болен и лихорадит в ложное творение: — где, где формы, которые захватила душа скульптора? В нем одном. Может ли Природа показать столь прекрасное? Где чары и добродетели, которые мы осмеливаемся постичь в юности и преследуем как мужчины, недостижимый Рай нашего отчаяния, который переполняет карандаш и перо и подавляет страницу, где он хотел бы расцвести снова? Кто любит, бредит — это безумие юности — но лекарство еще горше; по мере того как чары, которые облачали наших идолов, разматываются, и мы видим слишком верно, что ни достоинство, ни красота не обитают вне идеальной формы разума таких; но все же это связывает роковое заклинание, и все же оно влечет нас, пожинающих вихрь от часто посеянных ветров; упрямое сердце, его алхимия начата, кажется всегда близким к призу — богатейшим, когда наиболее погубленным. Мы увядаем с юности, мы задыхаемся — больные — больные; ненайденное благо — неутоленная жажда, хотя до последнего, на грани нашего распада, какой-то призрак манит, такой, как мы искали сначала — но все слишком поздно, так мы дважды прокляты. Любовь, слава, амбиции, алчность — это одно и то же, каждое праздное — и все злое — и ни одно не худшее — ибо все они метеоры с разным именем, а Смерть — черный дым, в котором исчезает пламя. Немногие — никто — не находят того, что они любят или могли бы полюбить, хотя случай, слепой контакт и сильная необходимость любить устранили антипатии — но чтобы вернуться вскоре, отравленные невозвратным злом; и обстоятельство, этот недуховный бог и злотворец, создает и помогает нашим грядущим бедам с помощью костылеподобного жезла, чье прикосновение превращает надежду в пыль — пыль, по которой мы все ходили. Наша жизнь — ложная природа — она не в гармонии вещей, — этот суровый указ, это неискоренимое пятно греха, этот безграничный Анчар, это всепоражающее дерево, чей корень — земля, чьи листья и ветви — небеса, которые дождем проливают свои язвы на людей, как росу — болезнь — смерть — рабство — все беды, которые мы видим — и хуже — беды, которые мы не видим — которые пульсируют сквозь неизлечимую душу, с сердечными болями, всегда новыми».

Снова:

«Что хуже всего? Нет, не спрашивай — из жалости воздержись от поиска: улыбайся — не рискуй сорвать маску с сердца человека и увидеть ад, который там!»

Милосердный Боже! как страдают люди, когда они бегут от Тебя. Когда они отказываются слушать возвышенный голос, вложенный внутри, который призывает их к Тебе, вечно напоминая им, что они были созданы для вещей бесконечных, вечных! О вы, люди удовольствий, именно величие вашей природы мучает вас: нет ничего, кроме Бога, способного заполнить неизмеримые глубины вашей тоски! Как отличается язык Клопштока, как уже цитировалось: «Какое возмездие я мог бы просить? Я вкусил чашу ангелов, воспевая своего Искупителя!»

Один из самых опасных, но самых блестящих среди романистов наших дней говорит:

«Собственно говоря, любовь — это не яростное стремление каждой способности к сотворенному существу; это скорее святая жажда самой эфирной части нашего существа по неизвестному. Измученные интуициями вечной любви, наполненные мучительными и ненасытными желаниями бесконечного, мы тщетно ищем их удовлетворения в умирающих формах, которые окружают нас, и упрямо украшаем наших бренных идолов той нематериальной красотой, которая преследует наши сны. Эмоции чувств не удовлетворяют нас; в сокровищнице простых радостей природы нет ничего достаточно изысканного, чтобы удовлетворить наши высокие требования; мы хотели бы ухватиться за небо, и оно не в пределах нашей досягаемости. Тогда мы ищем его в существе, столь же подверженном ошибкам, как мы сами; мы тратим на него все высокие энергии, данные нам для гораздо более благородных целей. Мы отказываемся поклоняться Богу и преклоняем колени перед червем, подобным нам самим! Но когда завеса падает, когда мы видим за облаками ладана и ореолами, сотканными любовью, лишь жалкое и несовершенное существо — мы краснеем за свое заблуждение, опрокидываем своего идола в отчаянии и грубо топчем его ногами. Но так как мы должны любить и не хотим отдавать свои сердца Богу, для Которого они были созданы, мы ищем другого идола — и снова обманываемся! Через эту горькую, горькую школу мы очищаемся и просвещаемся, пока, оставив всякую надежду найти совершенство на земле, мы наконец не будем готовы предложить Богу то чистое, но теперь разбитое поклонение, которое никогда не должно было быть отдано никому, кроме Него одного». — Жорж Санд.

Вот почему «лучший толкователь любви — все еще вздох».

Пусть тот, кто хочет в безопасности усладить свою душу мистическими интуициями бесконечного, обратится к той самой изысканной из всех поэм, Апокалипсису, ибо «блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нем». Святой Иеролим говорит, что «он содержит столько тайн, сколько слов» — столько истин, сколько тайн — и эти истины все являются откровениями бесконечного. «Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни», — говорит Тот, Кто может привести тебя в тот небесный город, который не нуждается в храме: «Ибо Господь Бог Вседержитель есть храм его, и Агнец! И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения его. Ибо слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец». Там мы будем питаться бесконечным!

Пантеистическое чувство, в которое так легко впадает воображающий ум, обрисовано поэтом нашего времени:

«Я сел после заката у воды; ничего не было слышно, кроме плеска волн, разбивающихся о пустынный берег; и я постепенно впал в то состояние, столь хорошо известное одиноким путешественникам: — никакого отчетливого воспоминания о моем собственном отдельном бытии не осталось у меня: я казался лишь частью какого-то великого целого, колебаться с озером, расти с деревьями, вздыхать с ветрами, цвести с цветами».

Это чувство бесконечного настолько пронизывало древность, что человек почти терял сознание своей собственной личности в необъятности Вселенной, рассматривая себя лишь как элемент абсолютного единства мира. Его воображение впадало в глубокую задумчивость, он чувствовал себя лишь как неотъемлемую часть универсального движения, влекущего все вещи к единому центру, смешивающего все существа с одной единственной субстанцией. Нам достаточно открыть Веды, чтобы убедиться, как глубоко это чувство пронизывало раннюю философию индусов. Например:

«Брахма вечен, единственное субстанциальное существо, открывающее себя в счастье и радости. Вселенная — это его имя, его образ; это первобытное существование, содержащее все в себе, есть единственное субстанциально существующее. Все явления имеют свою причину в Брахме: он не подчинен условиям времени и пространства. Он нетленен; он душа мира; душа каждого отдельного существа. Вселенная есть Брахма — она происходит от Брахмы — она существует в Брахме — Брахма, или единственное самосуществующее существо, есть форма всей науки, форма систем миров, без конца вечно. Вселенные звезд едины с ним; они не имеют бытия, кроме как существуя в верховенстве его воли. Эта вечная воля есть центральное сердце всего, что есть. Она открывает себя в творении, в сохранении, в разрушении, в движении, в покое, в пространстве, во времени».

Такое поглощение всех вещей в бесконечном, с последующей потерей личности, индивидуальности и всякой моральной ответственности, имело самый угнетающий эффект на характер людей, принявших эту странную систему. Это настолько очевидно, что может быть ясно прочитано в мрачном характере их архитектурных остатков.

«В их подземных, обширных и тусклых раскопках; в гигантских пропорциях их колоссальной архитектуры, всегда впечатляющей нас печалью и ничтожностью человека; в их длинных, тихих, сырых, унылых городах гробниц; в их полузакрытых и мумиеподобных статуях, которые в своей трупной неподвижности кажутся пораженными вечной смертью, или, медленно отделяясь в своих обширных и незаконченных формах от первобытных и гигантских скал, вырастают в своего рода тупую, эмбриональную и застойную жизнь, гораздо более отвратительную, чем сама смерть — не узнаем ли мы ясно идею бесконечного, поглощающего все вещи в себя, сокрушающего парящий дух человека под слепым фатализмом, лишающего его всякой надежды и цели в жизни, достоинства личного усилия и моральной ответственности, представляющего как единственную цель всех его ярких желаний полное поглощение его собственной индивидуальности в лоне безграничного целого — таким образом сводя яркое действие его разнообразной жизни к тишине могилы, без ее покоя?»

Странный факт, который мы рассмотрим более пристально, когда будем говорить об Единстве, заключается в том, что поиск разнообразия, который привел людей к политеизму, или дроблению Божества на ложных и злых богов и богинь, неизбежно вынудил человека к созданию Судьбы, которой был подчинен сам Юпитер, более слепой, более сокрушительной, более ужасающей для воображения (потому что, сохраняя всю свою индивидуальность, человек был все же вынужден подчиняться ее иррациональным и безжалостным декретам), чем был даже безнадежный фатализм, последовавший за пантеистическим поглощением Востока.

Какой шаг от смутного, но сокрушительного, абстрактного, но омертвляющего мечтания о пугающем и неверно истолкованном бесконечном; от жестоких строгостей нерассуждающей и неумолимой судьбы — к тому полному откровению, что Бесконечное есть личный Бог, знающий человеческое, одаряющий его свободной волей выбирать добро или зло и соединенный с ним в милосердии и любви через мистическую жизнь и еще более мистическую смерть Божественного Искупителя!

В скульптуре жажда бесконечного проявляется в различных статуях богов, которые она нам дала; в живописи, искусстве, более тесно связанном с христианством, в бесчисленных фигурах ангелов и головах херувимов, в бесчисленных картинах на святые темы, которыми она нас одарила. Мрамор говорит, холст светится человеческими стремлениями к бесконечному.

Это, безусловно, очень значительный факт, что в каждой картине должна быть точка выхода, окно, чтобы впустить свет, проблеск неба: идея расстояния должна быть каким-то образом дана, иначе живопись будет угнетать нас, как тюрьма. Никакое количество красоты в более близкой форме не заставит нас довольствоваться тем, чтобы оставаться только с ней, пока мы заперты только на ней, и нет формы настолько холодной, чтобы мы не могли смотреть на нее с добротой, если она возвышается против бесконечного света надежды за ее пределами. Вглядитесь в картины Верне: всегда восходы или закаты, штиль или бури, лунные ночи, туманные горизонты, в которых совершенно невозможно различить ограничивающие линии — бесконечное всегда подразумевается в них: отсюда их власть над народным воображением.

Действительно удивительно, сколькими способами это чувство взывает к нам; оно кажется фоном всего нашего конечного бытия. Сен-Пьер говорит:

«Причина удовольствия, которое мы испытываем при виде огромного дерева, проистекает из чувства бесконечного, которое возбуждается в нас его пирамидальной формой. Уменьшение в различных ярусах его ветвей; бесконечно малые градации в его оттенках зеленого, всегда более светлые на конечности дерева, чем в остальной его листве — придают ему высоту, по-видимому, без предела. Мы испытываем те же ощущения в горизонтальных линиях пейзажей, где мы видим ряд за рядом холмов, разворачивающихся один за другим, пока последний не кажется тающим в синеве далеких небес. Природа, кажется, любит производить тот же эффект на обширных равнинах или холмистых прериях посредством туманов и испарений, так часто поднимающихся из лона озер и рек. Иногда эти туманы висят, как занавески, вдоль опушек изолированных лесов, иногда они поднимаются, как вооруженные колонны, и движутся сомкнутыми рядами вдоль русел рек; иногда они серые, мрачные и неподвижные, иногда движутся с поразительной быстротой; их мрачные оттенки меняются на светящийся розовый или пронизываются и пропитываются сверкающим и золотым светом солнца. Под всеми этими меняющимися аспектами они открывают для нас перспективу за перспективой бесконечного в само бесконечное».

Действительно, природа, кажется, никогда не устает в своих разнообразных внушениях бесконечного. Раскин говорит: не является ли удовольствие, которое мы получаем от эффектов спокойного и светящегося расстояния в час заката и восхода солнца, одним из самых запоминающихся и необычных, которые мы осознаем; и не является ли все, что ослепляет в цвете, совершенно в форме, радует в выражении, эфемерным и поверхностным по сравнению с тихим, кротким голосом сумерек за пурпурными холмами или алой аркой рассвета над темным и тревожным краем моря? Почти все поэты и художники изображали восходы и закаты; каждое сердце откликается — должно быть, тогда в них есть что-то особенное, что должно быть одним из первоначальных и самых искренних мотивов красоты для человеческого ощущения. Показывают ли они нам более тонкие характеры формы, чем могут быть развиты более широким дневным светом? Не так — ибо их сила почти независима от форм, которые они принимают или демонстрируют; не имеет значения, просты ли яркие облака или многообразны, приглушена ли горная линия или величественна; более прекрасные формы земных вещей ими приглушены и замаскированы, круглый и мускулистый рост стволов деревьев погружен в скелетные линии тихого оттенка, пурпурные расщелины склона холма запутаны в темноте, округлый источник и кружащаяся волна потока уступили место белому, призрачному, прерывистому мерцанию. Есть ли у них больше совершенства или полноты цвета? Не так — ибо их эффект часто глубже, когда их оттенки тусклы, чем когда они блистают малиновым и бледным золотом; и, безусловно, в синеве дождливого неба, во многих оттенках утренних цветов, в солнечном свете на летней листве и поле есть больше источников чисто чувственного цветового удовольствия, чем в единственной полосе бледного и умирающего света заката. Не более благородной формой, не позитивностью оттенка, не интенсивностью света обладает это странное далекое пространство своей притягательной силой. Но есть одна вещь, которую оно имеет или внушает, чего никакой другой объект зрения не внушает в равной степени, и это — бесконечность. Это из всех видимых вещей наименее материальное, наименее конечное, наиболее удаленное от земной тюрьмы, наиболее типичное для природы Бога, наиболее внушающее славу Его обители. Ибо небо ночи, хотя мы можем знать, что оно безгранично, темно; это усыпанный свод, крыша, которая запирает нас внутри и внизу; но прозрачное расстояние восхода и заката не имеет предела; мы чувствуем его бесконечность, как мы радуемся его чистоте света. Что это глубоко чувствовалось художниками, очевидно в их работах.

«И может ли солнце так взойти, так ярко, так отбрасывая облака в пары, более прекрасные, чем безоблачное небо, с золотыми вершинами и снежными горами, и волнами более пурпурными, чем океанские, создавая на небесах славную насмешку над землей, так похожую, что мы почти считаем ее постоянной, так мимолетную, что мы едва можем назвать ее чем-то большим, чем видение, так мимолетно рассеянную вдоль вечного свода; и все же она пребывает в душе, и успокаивает душу, и сливается с душой, пока закат и восход не образуют преследующую эпоху печали и любви; которую те, кто не замечает, не знают царства, где эти два гения (которые смиряют и очищают наши сердца, так что мы не променяли бы их сладкие упреки на все шумные радости, которые когда-либо сотрясали воздух шумом) строят дворцы, где их нежные почитатели отдыхают и дышат недолго; — но в этом коротком прохладном спокойствии вдыхают достаточно небес, чтобы позволить им вынести остаток обычных, тяжелых, человеческих часов и промечтать их в спокойном терпении». — Байрон.

Никакое произведение искусства, в котором возможно это выражение бесконечности, не может быть очень возвышенным без него; и пропорционально его присутствию оно возвысит и сделает впечатляющими темы, сами по себе ручные и тривиальные. Если мы только подумаем об этом, очень странно, в скольких неожиданных местах мы найдем его скрывающимся: например, художник портретов несчастлив без своего условного белого мазка под рукавом или рядом с креслом; художник интерьеров чувствует себя как птица в клетке, если не может открыть окно или приоткрыть дверь; пейзажист не смеет потеряться в лесу без проблеска света под его самыми дальними ветвями, ни отваживается выйти под дождь, если не может где-то пробиться к лучшему обещанию вдали или уцепиться за какой-то закрывающийся просвет переменчивой синевы наверху — побег от конечного — надежда — бесконечность — каким бы условным путем ни искалось — желание одно и то же у всех.

Наши идеи о красоте интуитивны, и только тусклым образом мы читаем типы, силы для непосредственного познания которых мы потеряли при падении; но несомненно, что кривая любого рода гораздо более приятна нам, чем прямая линия; не может ли причина этого факта быть в том, что каждая кривая делится бесконечно своими изменениями направления?

Чем кривизна является для линий, тем градация является для тени и цвета; это их бесконечность — делящая их на бесконечное число степеней.

Такие примеры можно было бы бесконечно умножать, но, вложив ключ в руки читателя, мы оставляем его отпирать сокровищницы внушительной мысли, которые он найдет в изобилии лежащими на своих ежедневных путях. Этот ключ не только откроет для него многие из самых редких шкатулок, в которых искусство хранит свои драгоценности, но также отворит некоторые из невыразимых чудес мистически нежного творения Бога. «Сын мой, отдай мне свое сердце!» написано рукой самого Бога на всем, что Он создал.

«Для меня самый скромный цветок, который цветет, может дать мысли, которые часто лежат слишком глубоко для слез».

Отсутствие того ментального видения, которое соединяет видимое с невидимым, губительно не только для искусства нынешнего века, но и для его веры, и, следовательно, для его счастья. Тысячи, чувствуя себя в узком мире, в то время как они непрестанно жаждут бесконечного, бросаются в безрассудное и злое самоубийство, чтобы они могли таким образом избежать противоречий и сложных мук конечного. Лучи света от вечного солнца мудрости и любви действительно вечно падают вокруг нас, но мы больше не носим призму веры, которая разложила бы их для нас, придав им такое направление, когда они падают на символическое, относительное, чтобы мы могли прочитать в их трехкратном великолепии символизируемое, Абсолютное. Человеческая душа была создана для наслаждения Богом и, следовательно, касается бесконечного в каждой точке, и здоровье и благополучие духа гораздо больше озабочены его исследованием, чем любыми из хваленых открытий, которые он в настоящее время делает для комфорта тела в материальном мире.

Как пределы горизонта постоянно расширяются перед глазами того, кто поднимается на гору, так и моральный мир, символом которого является физический, разворачивает свои необъятные перспективы света и любви перед взором восторженного искателя истины.

«Глубокая любовь лежит под этими тайнами времени; они блекнут в свете их возвышенного значения».

Бесконечное — это обширный фон, с которого проецируется вся жизнь; на чьем единстве набросано огромное разнообразие мира. Как понятое или искомое конечным, это центральный огонь, горящее сердце искусства; это последняя линия во всех наших горизонтах; последний оттенок во всех наших цветах; последняя нота во всех наших концертах; альфа и омега всего истинного гения. Оно стремится в последнем вздохе смертного, когда он медленно покидает свои тусклые проявления на земле: оно светлеет в первой улыбке бессмертного, когда его полное осуществление встречает его в присутствии его Бога!

«Я есмь альфа и омега, первый и последний, начало и конец. Жаждущему дам даром от источника воды живой».

ВЕЧЕРИНКА МИССИС РАБОТЕМ.

ЭПИЗОД ИЗ МОДНОЙ ЖИЗНИ.

В роскоши, в Готэме, проживает некто, / Купец по фамилии Работем. / Его жена, когда-то безграмотная простушка из Нидема, / Ныне возглавляет круги великого Верхнего Тредома. / [12] / Нет ничего удивительного в такой перемене; / Ибо многие существа, занимающие более скромное положение / В шкале творения, могут изменить свое состояние. / Например, извивающийся, презираемый головастик / Со временем может стать почтенной лягушкой; / Затем, усевшись на пень, он может квакать от пренебрежения / К бывшим товарищам, которые никогда не смогут достичь / Его нынешнего выдающегося, возвышенного положения, / Столь значительно превосходящего их низший статус. / И так же червь, хотя и самое ничтожное из существ, / Становится прекраснейшим созданием с крыльями, / Которые несут его много солнечных часов / Через благоухающие луга, от цветка к цветку. / И если уж такие перемены могут происходить, / Вы, люди, наделенные разумом, как вы можете возражать / Против перемен в высших порядках природы? / И тем более в виде, столь уверенно создающем ваше / Счастье (если только не наоборот: / В таком случае она скорее проклятие). / Никто, в ком есть хоть искра человеческого, / Не подумает противиться прогрессу женщины; / Но все были бы счастливы, когда одна из ее рода / Нашла бы сферу более утонченную и возвышенную — / Грациозно выбралась бы из состояния куколки, / Чтобы греться в лучах более высокой судьбы. / Но (эти ненавистные отступления, я их сердечно ненавижу) / Я рассказывал вам кое-что о миссис Работем. / Она — рупор моды. Все, что она носит, / Выдерживает самую пристальную и тщательную проверку; / И, подкрепленная щедрым капиталом мужа, / Все, что она делает, исполняется со вкусом. / Чудесный прием был дан в один из сезонов / Этой превосходной дамой, по той превосходной причине, / Что чудесные приемы были очень в моде, / И человек считался хуже мошенника, / Чья жена не следовала господствующей моде / И не совершала того, что обычно называют «рывок» в / Избранное общество, найденное в городе. / (То, что выбор не лучше — это больше чем жаль.) / Писатель, который оказался родственником / Миссис Работем, хотя и более низкого ранга, / Был благословлен получением любезного приглашения — / Деликатная записка с деликатным ароматом, / Чьи точные, хорошо подобранные предложения продолжались, / В самых мягких выражениях, «испросить любезность», / И так далее, и тому подобное. Она не могла бы, хоть убей, / Быть более снисходительной; и поэтому / Я с благодарностью принял решение пойти. / И все же мое решение было полной уступкой, / Как я должен объяснить другим отступлением, / В котором, ценой некоторого времени и чистописания, / Я дам вам попробовать автобиографию. / И в ее начале уместно заявить, / Что как-то так случилось, что частью моей судьбы / Было родиться далеко от многолюдного города, / И поэтому, возможно, во мне есть щепотка деревенщины. / Как бы то ни было, я приобрел вкус / К радостям, которые, хотя и просты, столь же целомудренны. / Проведенные в сельских трудах, мои годы / Не знали неестественных удовольствий, ни страхов, / Которые выпадают на долю того, кто воспитан / Там, где людей кормят нездоровыми возбуждениями / И ужасные пороки источают свои яды; / Где Мир, из своего дома на увенчанном зеленью холме, / Шепчущей рощи или гобеленового луга, / С ярким отрядом благословений, следующих за ней, / Приходит редко, чтобы радовать утомительные часы / И поднять к новой силе увядающие способности. / Но когда я достиг возраста рассудительности / (Я обнаружил, что должен поторопить свое блуждающее отступление), / С популярным заблуждением мой разум был обманут, / Что жизнь — это не жизнь, если она исключена из города; / Поэтому я последовал склонности моего нового влечения / С самыми живыми надеждами на улучшение своего положения. / Легко было решить, и легко было сделать; / Легко, обдумывая это, сожалеть об этом. / В Готэм писатель с радостью был перенесен, / Где люди в партиях, смешанных или отсортированных, / Встречаются в изобилии, «всегда под рукой», / Всякой мыслимой текстуры и бренда; / Выставленные на рынке и ожидающие своей продажи, / Как хлопок, который лежит в тучной кипе. / Тысячу таких можно купить в мгновение ока — / Некоторые дорого, а некоторые по умеренной цене. / Я смешался среди них; я встречал их на бирже / И в других местах, и, конечно, не так уж странно, / Если иногда, заключая сделку о покупке или продаже, / Я должен был перенимать и их привычки. / Но, хотя искушения вокруг меня были в изобилии, / Я держался подальше от опасностей «модной жизни», / Так что, к тому времени, когда начинается моя история, / Я никогда не заносил в список своих грехов / (Хотя часто приглашали, отклоняя каждый вызов) / Преступление посещения вечеринки или бала. / Ибо рано в жизни меня учили верить, / Что удовольствия — это ловушки, приготовленные, чтобы обмануть / Коварным старым Сатаной (который постоянно пытается / Поймать вас, бросая пыль в глаза, / Таким образом, ослепляя свою жертву, обеспечивая свой приз); / Что танец — это водоворот, где грешники кружатся / Несколько раз, а затем внезапно бросаются / Из дневного света во тьму, из удовольствия в горе, / Из земных регионов в регионы — внизу: / Но теперь представилась прекрасная возможность / Получить некоторое удовольствие с полной безнаказанностью; — / Якобы радуя достойную родственницу, / Но на самом деле ища удовлетворения. / Я пошел и, прибыв в девять часов, / Обнаружил, что гости начинают стекаться. / Я мог только заключить — хотя было рано, говорили они, — / Что когда люди ходят на вечеринки, они должны идти — спать. / Вскоре великолепные гостиные были переполнены / Сияющими красавицами и джентльменами, которые принадлежали / К кругам, состоящим из высокой элиты, / Чью самонадеянность или гордость было бы нелегко превзойти. / Это было великолепное, роскошное, «славное» зрелище, / Которое можно было увидеть в той гостиной в ту зимнюю ночь. / Там были кавалеры, одетые в тончайшее сукно — / Облаченные в одеяния, в которые они всегда облачаются, — / И красавицы, которые помогали заполнить сцену / Родами на роды своих огромных кринолинов. / Такие воланы! Они казались моим удивленным глазам / Как Альпы на Альпах, которые возвышаются в величии. / Самые дорогие драгоценности и красивейшие кружева / Придавали свое очарование, чтобы украсить их грацию. / И мужчины, казалось, плыли через лабиринты девушек, / Как акулы в океане русалок и жемчуга. / Но вскоре, когда вечер начал продвигаться, / Было сделано движение, чтобы принять участие в танце; / И, будучи приглашенным присоединиться к сету / С молодой девицей, которую я никогда не встречал, / Я занял позицию, чтобы танцевать с остальными, / И вскоре я делал это с воодушевлением. / В течение часа божественнейшие ощущения были моими; / Но затем мое наслаждение начало угасать. / Останавливаясь, чтобы отдохнуть, я только больше уставал, / Поэтому я наконец поклялся, что танец — это скука. / Истощенный в конце концов, я рухнул в кресло / И изучал различных персонажей там. / Вместе они составляли замечательное зрелище; / За дальнейшими подробностями смотрите ниже. / Там был Трикстер, купец физической худобы, / Отличающийся как своими средствами, так и своей подлостью; / И Шарпер, юрист, с манерами столь же придворными, / И практикой столь же большой, как и его фигура была тучной. / Там был олдермен Майклс, глава своей фракции, / Который научился, как шептались, правилу вычитания / И практиковал его часто в «точении своих топоров», / Что помогло объяснить рост налогов. / И там был человек с рубиновым носом, / Таким же ярким, как бутон распускающейся розы, / Обнаруживающий склонность «жить и веселиться», / С сильным чувством товарищества к бренди и хересу. / А потом был один с удлиненным лицом, / Который, казалось, совершил ошибку в месте. / Ни шутка, ни удовольствие не могли завлечь / Его скорбное лицо в улыбку; / Но он двигался через танец, от начала до конца, / Как человек на пути к могиле друга. / Опять же, был Симпкинс, клерк и щеголь, / Который щеголял очень пышной растительностью / Бакенбард, подстриженных явно для «произведения впечатления», / И окруженных стильно закрученными усами, / Украшающими самую верхнюю часть разреза / В его бессмысленном лице, как регулярная изгородь / Из рыжеватой листвы, окаймляющей край / Пещеры, содержащей выступающий уступ / Скалистых выступов, выше и ниже / (Хотя обвинение не было «брошено ему в зубы», как я знаю). / Одетый с намерением поразить зрение / В одежду, чей «покрой» был верхом точности; — / Его цепь была дорогой и искусной работы, / А камень на его груди был действительно ошеломляющим. / Вкус, в обладании которым никто не мог усомниться, / Нашел в его жилете подходящее выражение; / Не меньше, чем в его галстуке, «аккуратном институте», / И воротнике, который грозил совершить казнь. / Чудо, действительно — от подошв его сапог / До волос, которые были надушены и смазаны до корней — / Нечто для глупых молодых девиц, чтобы разглядывать / И вздыхая говорить — «Какой прелестный мужчина!» / А потом был один сентиментальный молодой человек, / Созданный по довольно нерегулярному плану / Черт и формы, с блуждающим видом, / Воротником байроническим и очень длинными волосами. / Шептались — «Он гений и поэт»; / И что касается меня, я был счастлив это узнать, / Ибо пакет подлинной умственной скороспелости / Конечно, всегда является большим любопытством / И стоит затрат и труда визита — / Как удивительное существо Барнума — «Что это?» / (Хорошая реклама для Финеаса, это точно, / И любезно со стороны автора поместить ее бесплатно: / Надеюсь, он заметит мое доброжелательное расположение / И пришлет на сезон пригласительный билет.) / Конечно, был тот неизбежный миф, / Который везде известен под именем Смит — / Ибо никогда не было ничего в плане сенсации, / От ужасного преступления до великого праздника, / Чтобы как-то, прежде чем они успели закончить с этим, / Мистер Смит не имел к этому какого-то отношения. / Теперь Смит был разумным парнем, / С бородой, которая по цвету была ближе всего к желтому, / И лицом, выражающим его веру в кредо, / Что человек — это существо, предназначенное для питания. / Еще одного мы должны, безусловно, упомянуть — / Это мистер Макфуджинс, который требует нашего внимания. / В форме плебея он никогда не был отлит / (Его каста была джентльменов, богатых и «быстрых»). / Не отмеченный моралью, или даже трезвостью, / Он всегда вращался в «высшем обществе». / Я видел его таким «высоким», что он икал и заикался, / И однажды я заметил его низко в сточной канаве; / Тем не менее он был «очень респектабельным» человеком; / И в какие бы излишества он ни пускался, / Его богатство и наглость безопасно несли его, / И множество дам умирали от желания выйти за него замуж. / Собравшиеся дамы были удивительно хороши / (Юная Сентиментальность называла их «божественными»). / Столь грациозные и приятные, я мог только признаться, / Ни одной из галактики не недоставало манер / (Ибо платьев было в изобилии, и не без вкуса, / Хотя талия была уменьшена, было много отходов). / Мое внимание было привлечено к лихой молодой вдове, / Чей муж, когда был жив, не знал, что он должен / Был; ибо он помогал ей пытаться не отставать от моды, / Что ускорило его к ужасному краху в / Его бизнесе, что имело тенденцию сократить его жизнь / И средства, которые остались у его скорбящей жены. / Она, взятая под опеку богатым родственником, / Все еще жила в стиле, который соответствовал ее положению; / Демонстрируя свои прелести с удивительной осторожностью, / В надежде заманить мужчину в свои сети, / Который, пораженный ее красотой, мог бы поспешить ухаживать за ней, / Затем жениться, а впоследствии прекрасно содержать ее. / Из многих, чьи состояния, как говорили, были достаточными, / Мисс Лили Де Лузиан может служить примером: / У нее были поверхностные знания французского и томный вид, / В то время как здравого смысла она обладала лишь ограниченной долей. / Она играла на пианино удивительно хорошо / И всеми своими друзьями считалась красавицей. / И, возможно, так оно и было, ибо она, безусловно, «говорила», / В кругу, где она вращалась, благодаря своему золоту. / А потом была дочь старого мистера Сприггинса, / Которая удивлялась, что никто в браке не искал ее / (Тривиальная приманка легко поймала бы ее); / И теперь она достигла таинственного возраста, / Когда девицы гораздо менее привлекательны, чем мудры. / Оставаясь так долго, она стала степенной / И, казалось, была обречена быть всегда девой. / Щедрая хозяйка была во всей своей славе — / Факт, который справедливо вывести априори — / Дорогая одежда, в которой она щеголяла, / Была лучшей, которую можно было найти в магазине, где она торговала / (Великолепное заведение, содержащееся пэром / И девятой частью человека, как это ясно, / Если вы только заметите имена на их дворце — / Факт, который констатируется без всякой злобы; / Ибо Лорда и Тейлора, без сомнения, вы найдете / Ровней двум людям среднего рода). / Она двигалась по комнатам с прекрасным достоинством, / Разговаривая со всеми с величайшей добротой; / Убеждая своих гостей в потоке добродушия, / Столь же великом, как поток ее большого гостеприимства. / Ее послушный муж был рядом с ней; / И, хотя в своем доме, едва ли можно было отрицать, / Он не был «дома», в брызгах и жаргоне, / Столь же, как в заключении отличной сделки. / Он подходил своей жене довольно хорошо, ибо, временами, / Она обнаруживала, что он полезен, чтобы предоставить «десятицентовики». / Большую часть его ценности она находила в его кармане, / И теперь он играл роль Палки для Ракеты. / Но пока я отмечал формы и лица / Тех, кто присутствовал — их недостатки и их грации — / Положив руку на том Таппера, / Я был поражен, услышав объявление «Ужин». / Обрадованный новостью о смене счета, / Я вскочил со своего места с отличным желанием, / Предложил руку женской гостье / И промаршировал в соседнюю комнату с остальными. / О Церера и Вакх! хотел бы я быть способным / Изобразить хотя бы слабо сцену на столе! / Там было все мыслимое, вне всякого вопроса, / Что могло пощекотать вкус и испортить пищеварение. / Конечно, были устрицы в различных стилях / И сэндвичи, разложенные в соответствующие кучи; / И индейка присутствовала в щедром изобилии, / И омара, казалось, было довольно избыточно. / Торты на столе были удивительно хороши — / Самые большие, заключенные в свой сахаристый лед, / В то время как некоторые, которые были украшены орехами или фруктами, / Казались ожидающими, чтобы их попробовали и оценили. / Свет отражался во многих отблесках / От гор желе и башен крема, / С замками из рюссов (я бы постыдился распространяться), / Которые, как Йорктаун, были взяты без всякой платы. / А потом было несколько корзин фруктов — / Из тех, что пользовались самой высокой репутацией — / С орехами, которые в безрассудном изобилии были сложены / И (как большинство шуток) уже были расколоты. / Ликеры были все самых дорогих брендов / (Они все были получены в «респектабельных точках»); / И так же быстро бутылки лишались шампанского, / Как когда-либо облака своих сокровищ дождя. / Некоторые хвалили Хайдсик, в то время как другие соглашались / В устоявшемся мнении, что «Мамм» — это слово. / Отцы и матроны, парни и девушки / Клялись друг другу и чокались своими бокалами; / И несколько присутствующих джентльменов были рады / Осушить свои кубки более крепких напитков: / О пустяках они, конечно, никогда не могли спорить, / Столь велика была их любовь к отличному бренди. / Для тех, кто мог оказаться в толпе, / Чьи нервы должны быть слабыми, или их принципы сильными, / Должная подготовка была любезно сделана / В форме чаши лучшего лимонада. / Они ели и пили, и смеялись и болтали, / Они жеманничали, и подшучивали, и щедро льстили, / Пока, наконец, устав от такого занятия, / Они не ушли на сцену своего прежнего наслаждения. / И теперь я надеялся, что будет разнообразие, / Ибо танцы, я думал, были доведены до пресыщения; / Но, как только вечеринка вернулась в комнату, / Мои надежды были обречены на ужасную гибель; / Ибо я увидел, к своему ужасу, группу танцоров, / Которые явно намеревались исполнить «Лансье». / Терпсихора правила с неограниченной властью, / В то время как, момент за моментом, ночь уходила. / Для меня это была агония, печально затянувшаяся, / Оставаться в той гостиной, такой нагретой и переполненной, / И быть свидетелем тошнотворного, бессмысленного парада, / Который люди, претендующие на звание разумных, устраивали. / Я выдержал это так долго, как мог, и так хорошо, / И боролся, чтобы подавить свои растущие эмоции, / Но горячее моя кровь мгновенно росла, / Пока объекты вокруг меня не меняли свой оттенок, / И, как раз когда мой мозг начинал шататься, / Я бросился из комнаты за воздухом и водой. / Вернувшись освеженным, мое самообладание восстановилось, / Я ожидал конца, как преступник, обреченный. / С одной девицей я попытался поговорить, / Чей смысл, я обнаружил, не стоил — кошелька. / Испытывая отвращение к такой безвкусно безмозглой, / Я отвернулся от задачи, которая была утомительной и бесполезной, / Приспособил себя к своей странной ситуации / И похоронил свой разум в глубоком размышлении. / О Мода, ты тиран! обожаемая как бог, / Теми, кто подчиняется твоему властному кивку — / Как смертные отказываются от своей «сладкой независимости», / Когда все, что драгоценно, они приносят к твоему алтарю! / Твой алтарь они украшают плодами своих жизней, / Самими собой и своими состояниями, пока ничего не остается, / Чтобы доказать миру, что они когда-либо были свободны; — / Свои души и свои тела они предлагают тебе. / А ты! как ты недостойна их доверия! / Ты не даешь им ничего, кроме проклятой похоти / Глупого, лживого, презренного шоу — / Похоти, которая сильнее, чем старше они становятся. / Ради этого они сдают свою веру и свою правду, / Безыскусную, простодушную доброту юности, / Силу, которая принадлежит годам зрелости: / Обменивая свой мир на самые ничтожные страхи, / Чтобы что-то, что они случайно сделают или скажут, / Не было сочтено не совсем au fait; / Или чтобы их попытки не были полностью превзойдены / Другими, кто претендует на принадлежность к их касте. / Твой указ, о Мода, решает их вопросы; / Твоя мудрость обеспечивает все необходимое направление / Для проведения времени в светских рассеяниях, / Для кроя их одежды и — бедных родственников. / Управляемые твоей волей, они выбирают свое общество; / Ты их наставник в манерах и благочестии. / И так они подчиняются декретам власти, / Перед которой, в рабской преданности, они пресмыкаются — / Власти, которая связывает их в рабстве, а затем / Делает марионеток из женщин и щенков из мужчин. / Размышления, подобные этим, поглощали мой разум, / Когда я сидел на диване, или частично полулежал, / В то время как беспорядочные съедобные продукты, недавно «проглоченные», / В усердном танце были небрежно встряхнуты. / Люди вокруг меня поражали мои чувства, / Несмотря на факты, как чрезвычайно похожие; — / В физическом аспекте диспептические или желчные, / В манерах жеманные, или довольно высокомерные, / В уме, довольно легкомысленные — ложного образования — / В сердце, едва ли достойные рекомендации. / Явно не хватало высших способностей, / При великолепном массиве «чистейшей джентильности». / Конечно, я не был в состоянии судить, / И некоторые произнесли бы решительное «чепуха» / На такое мнение, как мое, и высмеяли бы его, / Настаивая, что я «не мог ничего об этом знать». / На что рассказчик смиренно представил бы — / Он написал то, что казалось его разуму подходящим / И правдивым пересказом всего, что он видел, / Без оглядки на общий закон / Для штукатурки заявлений, чтобы придать им, право слово, / Более приятное лицо, чем то, которое носит истина. / Конец пришел наконец. Я был рад, признаюсь; — / Так же рад — ну, так же рад, как читатель сейчас, / Когда он знает, что я скоро буду делать свой поклон. / Компания ушла, и я промаршировал в авангарде, / Более мудрым, хотя вряд ли более счастливым человеком. / Конечно, есть «морали», приложенные к моей поэме, / Хотя это может быть трудным делом показать их. / Ну, во-первых (дайте-ка подумать), самая глупая страсть / Смертных — это страсть к подчинению моде. / Это было, и сейчас есть, проклятие человечества, / Греховный, нелепый вид тщеславия, / Сама квинтэссенция совершенной бессмысленности / И, вероятно, приведет к «моральному безумию». / Вторую мы получим, и я думаю, этого будет достаточно — / (Вы, вероятно, не вспомните больше двух): / Если у вас есть какой-либо вкус к честному и сердечному, / Не ходите на ВЕЛИКУЮ МЕТРОПОЛИТЕНСКУЮ ВЕЧЕРИНКУ.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[12] См. отчет о «Бале Принца», данном в Нью-Йорке, некоторое время в течение прошлого века.

ДНЕВНИК ФРАНЦИСКИ КРАСИНСКОЙ;

ИЛИ, ЖИЗНЬ В ПОЛЬШЕ В ВОСЕМНАДЦАТОМ ВЕКЕ.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Следующая работа принадлежит перу Клементины Тауской, вероятно, самой знаменитой среди женщин-писательниц Польши. Ее таланты и суждения были настолько высоко оценены ее родной страной, что она была назначена на руководство всеми польскими школами для молодых леди, а также крупным заведением в Варшаве, посвященным образованию гувернанток.

Дневник Франциски Красинской рисует в самой живой манере обычаи, нравы и привычки Польши в течение восемнадцатого века и обладает очарованием детской наивности, соединенной с острым наблюдением и глубоким чувством. Авторесса ухватила все, что является особенным и живописным, окружающим героиню, и обнажила перед нами женское сердце во всей его силе и слабости, его любви и амбициях, его радостях и печалях.

Франциска Красинская, дочь знатного дома, была связана различными путями в течение своей жизни со многими выдающимися личностями, чьи имена заполняют значительное пространство в современных анналах Польши. Замечательная своей красотой и интеллектом, она вызвала страстное восхищение в груди Карла, герцога Курляндского, принца королевского, сына короля Польши, Августа III, курфюрста Саксонского. Эта привязанность, с ее последствиями, пробудила живой интерес не только среди поляков, но и при различных иностранных дворах.

Замок Малешов, где родилась Франциска, был расположен в древнем воеводстве Сандомирском, ныне Краковском. Говорят, что это был очень великолепный особняк, и его все еще могут помнить несколько пожилых людей, так как само здание больше не существует. Журнал начинается в Малешове и продолжается через самый важный период жизни героини, главным образом в Варшаве и ее окрестностях.

Переводчик.

[Мы рады, что можем предложить читателям The Continental отличный перевод этой характерной работы, особенно примечательной в настоящее время, когда Польша снова вовлечена в борьбу за независимость и занимает столь важное положение в политическом устройстве цивилизованного мира. — Ред. Continental.]

ДНЕВНИК

Castle of Maleszow,

Monday, January 1st, 1759.

В прошлый день Рождества, всего неделю назад, мой отец приказал принести ему большой том, в который он вписал собственной рукой различные публичные и частные акты; книга представляет собой смесь речей, публичных документов, писем, поэзии, острот и т. д., все расположено в порядке согласно их датам. Этот обычай преобладает почти среди всей польской знати. Мой отец показал нам эти записи и даже прочитал некоторые из них вслух. Я могу писать довольно хорошо как на французском, так и на польском, и так как я совсем не против использования своего пера, я думаю, что могла бы вести дневник; мне говорили, что многие женщины во Франции делают так, и почему бы мне не последовать их примеру?

Я переплела вместе довольно большой том чистых листов, который я заполню своими мыслями по мере их возникновения, подробными отчетами обо всем, что касается меня или моей семьи, не опуская публичных дел. Мой отец, серьезный и важный человек, обращает внимание почти только на последние; но мне, очень невежественной молодой девушке, может быть позволено следовать диктату моей прихоти и капризному руководству моего воображения; по крайней мере, не будет ни претензии, ни аффектации.

Сегодня наступает новый год, и это поистине отличное время для начала моего дневника. В этом замке не будет недостатка в досуге. Мы уже прочитали наши утренние молитвы, и я закончу свое духовное чтение во время вечерни. Только что пробило десять, и я одета на день, включая прическу. Следовательно, у меня есть два свободных часа до обеда. Я запишу сегодня свои размышления о себе: я расскажу о своей семье, о нашем доме, о республике и буду в будущем подробно описывать все, что может случиться с кем-либо или всеми нами.

Я родилась в 1743 году и, следовательно, мне шестнадцать лет; я получила при крещении имя Франциска. Я довольно высокая; мне часто говорили, что я красива, и, по правде говоря, мое зеркало показывает тот факт, что я отнюдь не дурна собой. Моя мать говорит, однако, что «нужно благодарить Бога за такой дар и остерегаться гордости; ибо это Его доброта, а не наша заслуга». Мои глаза и волосы черные, цвет лица светлый и хорошо окрашенный; но все же я не удовлетворена: я хотела бы быть намного выше. Это правда, что моя фигура стройная и хорошо сложенная, но я видела женщин более высокого роста, чем я, и я должна немного завидовать им, так как все говорят мне, что я достигла своего полного роста.

Я принадлежу к очень знатной и древней семье, Корвини Красинские. Дай Бог, чтобы я никогда не запятнала столь славное имя каким-либо недостойным действием; мое желание — сделать его еще более прославленным, и мне иногда жаль, что я не мужчина, ибо тогда я была бы способна совершать великие и блестящие дела.

Мои отец и мать настолько полностью убеждены в превосходстве своего происхождения, что наши соседи, как и мы сами, все знают генеалогию наших предков наизусть. Признаюсь, к своему стыду, что я гораздо лучше знакома с ней, чем с последовательностью наших королей.

Но какова будет окончательная судьба моего дневника? Будет ли он жить или умрет? Почему бы ему не пережить многие века, как это сделали так много писем и мемуаров, написанных во Франции? О, я должна уделять большое внимание своим занятиям! Какая жалость, что у меня нет таланта мадам де Севинье или мадам де Мотвиль! Возможно, я могла бы писать свой дневник лучше на французском... Но нет — это было бы недостойно польской девушки; уроженка Польши, я должна писать на своем национальном языке. Это правда, что французский обычно используется среди всей нашей знати, но ведь это мода, которая, как и все другие моды, может скоро пройти, и я не хотела бы оставлять такое пятно на своей памяти.

Если эти страницы избегут крыс и страсти к бумажкам для завивки волос и попадут в руки кого-либо, желающего прочитать их до конца, я надеюсь, что читатель простит мое невежество и любезно вспомнит, что я пишу без метода и совершенно не обучена всем правилам, предписанным для ведения дневника. Мне всего лишь шестнадцать, и великие маленькие дела, занимающие сейчас так много моего внимания, могут в будущем показаться тщетными и недостойными того, чтобы вызвать такой интерес. Что подумает разумный, трезвомыслящий читатель обо всех странных фантазиях, проходящих через мой мозг, и диких мечтах моего воображения? Но давайте теперь вернемся к генеалогии моей семьи.

[Здесь следует хронологическое перечисление семьи Красинских, которое мы опускаем, так как его интерес чисто местный, и поэтому он не может быть ни забавным, ни поучительным для читателей не польского происхождения. Дневник продолжается так:]

Станислав Красинский, староста Новемясто, Прасныша и Уйсце, — мой отец; а Анжелика Гумиецкая, дочь знаменитого палатина Подольского, — моя мать: но эта ветвь Красинских угаснет после их смерти, ибо, к моему великому горю, у меня нет брата. Нас четверо, и все девочки: Барбара, я, София и Мария. Члены нашего маленького двора часто говорят мне, что я самая красивая, но я этому не верю. Мы получили образование, подобающее нашему положению молодых и знатных дам, короче говоря, как старостянки.

Мы все хорошо выросли и нас учили держать себя прямо, как тростник; мы в отличном здоровье, светлые, свежие и розовые. У нас есть гувернантка, которой поручена забота о нас; мы называем ее мадам; и когда она зашнуровывает нас, наши талии можно было бы обхватить, как говорится, между четырьмя пальцами.

Мадам научила нас делать реверанс легко и грациозно и вести себя подобающим образом в салоне; мы садимся на край наших стульев, с глазами, устремленными в землю, и скромно скрещенными руками.

Все верят, что мы совершенно невежественны и не можем считать дальше трех; они также воображают, что мы не умеем ходить и всегда такие же тихие, как мумии. Что бы они сказали, если бы могли видеть нас бегающими и прыгающими в прекрасные летние утра? Ах! тогда мы восполняем всю эту утомительную сдержанность; мы так радостны, когда наши родители разрешают нам гулять в лесу: тогда мы оставляем наши завитые волосы, корсеты и наши туфли на высоких каблуках позади и бегаем в наших утренних платьях, как сумасшедшие девушки; мы взбираемся на горы, и бедная мадам, которая считает своим долгом следовать за нами, вскоре теряет дыхание, останавливается с усталыми ногами и не может ни бежать за нами, ни позвать нас обратно.

Мои две младшие сестры и я никогда не были далеко от нашего собственного замка. Нашими самыми длинными путешествиями были визит к нашей тете, палатине Малаховской, которая живет в Конских, и в деревню Петрковице, которая принадлежит нам.

Когда мой отец вернулся из Италии, он основал красивую часовню в той деревне в подражание церкви Богоматери Лоретанской. Он также основал другую часовню в Лисове, нашем приходе, зависящем от Малешова. Мое знание мира, следовательно, очень ограничено. Но моя старшая сестра была более облагодетельствована; она путешествовала на край света; она дважды была в Ополе, посещая тетю, принцессу Любомирскую, палатину Люблинскую; мой отец нежно привязан к своей сестре и уважает ее так, как если бы она была его матерью.

Барбара провела год в Варшаве в семинарии дам Святого Таинства, и она, следовательно, гораздо более образованна, чем мы. Она может делать реверанс до совершенства и держится так прямо, что видеть ее — настоящее удовольствие; ее осанка восхитительна. Я знаю, что мои родители намерены поместить меня в какую-нибудь семинарию, и я ожидаю каждый день увидеть карету, которая должна доставить меня в Варшаву или Краков, подъезжающую к двери. Мне будет жаль покидать замок, я так счастлива здесь; но моя сестра Барбара нашла свое пребывание в монастыре очень приятным, и так, несомненно, нашла бы и я. Тем временем я должна совершенствоваться во французском. Это необходимо для дамы из высшего общества, и я должна также завершить свое знание менуэта и музыки. Я должна, по крайней мере, увидеть большой город и иметь что-то, что можно вспомнить.

Так как у меня никогда не было возможности судить путем сравнения, мне невозможно решить, действительно ли наш замок Малешов красив или нет; я знаю, что он мне очень нравится, но многие говорят, что у него меланхоличный вид. Он, безусловно, большой и удобный, будучи четырехэтажным и имея четыре башни. Ров, наполненный проточной водой, окружает его, который пересекается подъемным мостом. Соседняя страна гористая и хорошо лесистая.

Мои родители жалуются, что их жилище недостаточно велико, но ведь наше домашнее хозяйство такое многочисленное. Я сказала, что наш замок имеет четыре этажа, и каждый этаж разделен так: сначала зал, затем шесть комнат и четыре кабинета в четырех башнях. Мы не все живем на одном этаже; на первом мы обедаем, на втором мы играем и развлекаемся с другими молодыми леди, принадлежащими к нашему хозяйству, а на третьем у нас есть наши собственные апартаменты. Мои родители, будучи уже немолодыми, находят утомительным ходить вверх и вниз по лестнице, но для меня это восхитительно, особенно до того, как я надену корсет. Я сажусь на балюстрады, начинаю скользить и в мгновение ока достигаю дна, не коснувшись ни одной ступеньки.

У нас всегда много посетителей, и я верю, что если бы замок Малешов был в три раза больше своего нынешнего размера, он все равно был бы переполнен; даже сейчас он такой веселый, оживленный и живой, что наши соседи называют его маленьким Парижем. Зимой наших гостей еще больше; наш капитан кавалерии не считает тогда, что стоит труда поднимать подъемный мост: новые прибывшие вливаются с утра до ночи — посетители постоянно приходят и уходят. Оркестр, принадлежащий нашей замковой часовне, играет непрерывно, и мы танцуем столько, сколько можем; это настоящее удовольствие видеть нас.

Летом у нас есть другие развлечения; мы совершаем долгие прогулки и играем в различные игры в вестибюле замка, который очень высокий, достигает крыши дома и освещается сверху. Там восхитительно прохладно в самые теплые дни.

Я не верю, что в Польше много особняков, превосходящих наш по великолепию. Наш маленький двор состоит из придворных (dworzanin) и из домашней свиты (platny); другими словами, из многих лиц, имеющих различные должности в замке: первые (придворные) наиболее уважаемые, потому что они служат только ради чести, в то время как другие (свита) получают жалованье; но так как они все джентльмены, они все носят саблю на своих боках. Некоторые немногие, однако, очень низкого происхождения, но мой отец говорит, что «дворянин на своей собственной территории (и помните, что эта территория иногда состоит всего из нескольких квадратных футов) равен палатину».

Никто не возражает против этого, однако, так как свиты великих лордов таким образом благородно увеличиваются, и они могут контролировать так много дополнительных голосов на сеймиках; обстоятельство немаловажное. Главная обязанность придворных состоит в ожидании появления своего лорда в его публичных апартаментах, где, подходяще одетые, они стоят готовые служить ему и исполнять любые приказы, которые он может пожелать им дать; но если у лорда нет команды для них, от них ожидается поддерживать разговор так остроумно и приятно, как они могут, или играть в карты. Они должны также сопровождать его в его прогулках, поездках, выездах и визитах, защищать его во всех трудных случаях, всегда отдавать ему свои голоса на сеймиках и, наконец, развлекать его и всех, кто принадлежит к нему, всякий раз, когда может представиться возможность.

Наш маленький Матиас выполняет эту последнюю обязанность до совершенства; он действительно необычный человек! Мне говорили, что все дворы имели раньше слугу этого описания и что они не могли обойтись без него. Матиас считается глупым и лишенным разума, но он судит обо всем с точностью и аккуратностью, которые поистине удивительны; его остроты неподражаемы. Никто из придворных не имеет столько привилегий, сколько он, ибо он один может говорить правду без украшения или смягчения. Придворные называют его дураком, но мы называем его нашим маленьким Матиасом; он, конечно, не заслуживает прозвища, которое получил.

У нас есть, кроме того, шесть молодых леди из знатных семей, которые живут в замке и находятся под опекой мадам. Затем есть два карлика; одному по крайней мере сорок лет, и он размером с ребенка четырех лет: он одет в турецкой манере. Другой — восемнадцатилетний, и имеет очаровательную фигуру: он носит костюм казака. Мой отец часто разрешает ему взбираться на обеденный стол во время обеда, и он ходит среди тарелок и блюд, как если бы он был в саду.

Я думаю, я упоминала, что придворные не имели жалованья; почти все они принадлежат к богатым или, по крайней мере, к независимым семьям. Они приобретают прекрасные манеры при нашем дворе, и их обучение служит паспортом ко всем гражданским и военным должностям. Они получают корм для своих лошадей и два флорина в неделю для своих конюхов. У них также есть слуга, чтобы прислуживать им; этот домашний слуга обычно одет в венгерский или казачий костюм. Ничто не забавляет меня больше, чем наблюдать за их лицами, пока они стоят за стульями своих хозяев; их глаза устремлены на тарелки в течение всего обеденного часа; конечно, не неестественное действие, так как их единственное питание состоит в том, что остается на тарелках их хозяев. Наш маленький Матиас никогда не устает высмеивать их и заставляет нас почти умирать со смеху.

Большая часть нашего домашнего хозяйства, однако, получает жалованье и не сидит за столом с нами, за исключением капеллана, врача и секретаря. Управляющий и дворецкий на ногах все время, пока мы обедаем; они ходят и следят, правильно ли сервирован стол; они наливают вино для хозяина замка и для посетителей. Придворным подают вино только по воскресеньям и праздничным дням. Провизор, казначей, шталмейстер и оруженосец (renkodajny), чье дело — предлагать свою руку хозяину или хозяйке замка каждый раз, когда кто-либо из них желает выйти, все обедают за столом управляющего. Придворные, которые обедают за нашим столом, конечно, пользуются большой честью, но малой выгодой; их обслуживают из тех же блюд, что и нас, но они не едят того же самого. Повар расставляет жаркое в форме пирамиды; наверху он помещает дичь и птицу, в то время как внизу — свинина и говядина, грубая пища придворных, которым блюда не приносят до тех пор, пока нас не обслужат, и поэтому конец стола, где они сидят, называется серым концом.

Когда блюда подаются впервые, они настолько огромны, что можно подумать, что должна быть большая порция для каждого; но они исчезают так быстро, что у некоторых бедных придворных едва хватает, чтобы придать вкус своему хлебу. Есть некоторые, которые едят самым невероятным образом и которые пожирают все, прежде чем другие имели шанс помочь себе. В обычных случаях наш обед состоит из четырех блюд; но по воскресеньям и праздникам, когда у нас есть посетители, от семи до двенадцати блюд ставятся на стол. Молодые леди, наши компаньонки, обедают с нами.

Придворные, получающие жалованье, очень хорошо оплачиваются; они получают от трехсот до четырехсот флоринов каждый год; но ведь мой отец требует, чтобы они были хорошо одеты, особенно когда в замке прием. Он вознаграждает их щедро, когда доволен их услугами. Если кто-то из них отличается своим рвением или строгим вниманием к своим обязанностям, мой отец вознаграждает его в день его именин, либо деньгами, либо тканями, взятыми из его собственного гардероба.

Зависимые лица, получающие жалованье, подлежат юрисдикции управляющего, который имеет право делать им выговоры и наказывать их. Камергеры также находятся под его командованием; они джентльмены и служат в течение трех лет. Их срок службы начинается в возрасте между пятнадцатью и двадцатью годами. Когда они виновны в какой-либо ошибке, управляющий присуждает им столько ударов кожаным ремнем. Ковер сначала расстилается по полу, ибо голая земля подходит только для слуг, которые не являются дворянами, и виновный затем наказывается. Управляющий очень строг и говорит, что если бы он был более снисходителен, было бы невозможно поддерживать дисциплину или следовать правильному и эффективному методу образования; строгость необходима, чтобы удерживать молодежь в границах разума. Мой отец сказал нам, что нет ни одной комнаты в замке в Малешове, в которой он не получил бы исправления. Это, несомненно, причина того, что он сейчас такой очень хороший...

У нас на службе дюжина камергеров; один из них, Михаил Хроновский, закончит свой новициат в день Двенадцатой ночи, и это событие будет отпраздновано определенными церемониями. Обязанность камергеров — быть всегда подходяще одетыми; они могут входить в наши апартаменты; они сопровождают нас пешком или верхом, когда мы выезжаем, и всегда готовы нести наши письма с приглашениями или наши подарки, всякий раз, когда у нас есть что послать.

Что касается других слуг в замке, я даже не могу перечислить их; я не знаю количества музыкантов, поваров, стражников, казаков и слуг и служанок. Я могу только сказать, что пять столов накрываются каждый день и что два распределителя (szafarz) заняты с утра до ночи выдачей всего, что необходимо для кухни. Моя мать часто присутствует при распределении съестного; она носит с собой ключи от шкафов, в которых находятся специи, кордиалы и сладости. Каждое утро управляющий представляет меню моим родителям, которые одобряют или меняют его, как они находят его хорошим или плохим.

Наша повседневная жизнь регулируется следующим образом: мы встаем летом в шесть часов, а зимой в семь. Мои три сестры и я спим на третьем этаже, в большой комнате с мадам. У каждой из нас есть железная кровать с занавесками. Барбара, как старшая, имеет две подушки и пуховое одеяло; остальные из нас имеют только одну подушку и шерстяное покрывало. Сделав поспешный туалет, мы читаем наши молитвы на французском, а затем начинаем наши уроки. Наш наставник раньше учил нас читать, писать и считать по-польски, а капеллан учил нас нашему катехизису; но Барбара и я теперь полностью под руководством мадам; наши две младшие сестры, однако, все еще получают уроки от наставника.

В восемь мы посещаем наших родителей, чтобы пожелать им доброго утра, и завтракаем. Зимой мы едим суп, приготовленный с пивом, а летом мы пьем молоко; в постные дни у нас очень хорошая панада. После завтрака мы все идем и слушаем мессу в часовне. Наша часовня очень красивая. Когда служба закончена, капеллан читает утренние молитвы вслух на латыни; весь двор повторяет их; но, по правде говоря, я до сих пор пренебрегала спросить их значение, и когда-нибудь я должна это сделать.

Затем мы возвращаемся в наши апартаменты и возобновляем наши занятия. Мадам заставляет нас писать под ее диктовку строки из Малерба, французского поэта.

У нас есть фортепиано, и немец, который руководит нашим оркестром, дает нам уроки; он получает триста флоринов каждый год. Барбара играет довольно хорошо. После урока музыки приходит парикмахер, чтобы устроить наши волосы; он всегда начинает со старшей. Когда он, к несчастью, слышал о какой-то новой моде, мы редко избегаем того, чтобы не пролить немного крови. Мои волосы длиннее и гуще, чем у моих сестер, и когда я сажусь на табурет, они подметают пол; парикмахер, следовательно, пробует все свои эксперименты на моей голове. Нынешняя мода нравится мне чрезвычайно: это своего рода очень элегантное неглиже, одна часть волос собрана на макушке головы и падает вниз богатыми локонами; остальное — в косах, которые свисают вокруг шеи и через плечи. Парикмахер использует полфунта пудры каждый раз, когда он укладывает мои волосы.

Мы тратим два часа на наш туалет; но чтобы время не было полностью потеряно, мы учим французские пословицы наизусть, или мадам читает вслух новую работу, которая очень моральна и довольно забавна: «Детский журнал» мадам де Бомон. Я не могу выразить, насколько очаровательными я нахожу эти сказки, рассказанные гувернанткой своим ученицам. В полдень звонит Ангелус, и мы спускаемся к обеду, который обычно длится около двух часов; затем, если погода позволяет, мы совершаем прогулку. Когда мы возвращаемся, мы занимаемся нашим шитьем и сейчас заняты вышивкой для церкви в Петрковице. Когда дневной свет покидает нас, зажигаются восковые свечи, и наша работа продолжается без перерыва. Мы ужинаем в семь во все сезоны, и после ужина у нас есть досуг делать, что нам угодно. Мы разговариваем или играем в карты. Наш маленький Матиас делает такие комичные лица, когда ему не удается получить карту, которую он хочет! У него, безусловно, есть дар всегда заставлять меня смеяться.

Камергера посылают в Варшаву раз в неделю, и он приносит письма и газеты; капеллан читает их вслух нам, и к определенным новостям я уделяю самое пристальное внимание. Мой отец часто читает нам из старых хроник, но я должна признаться, что меня гораздо больше развлекают книги, написанные на французском. Мадам, которая не знает ни слова по-польски, всегда читает нам на французском, и мы таким образом привыкаем к звучанию языка. Мой отец читает нам только один вечер в неделю. Когда приходит карнавал, прощайте все чтения; все тогда не думают ни о чем, кроме игр, танцев и развлечений. Фестивали в Варшаве должны быть гораздо более великолепными, чем те, что в нашем замке. О! как я жажду увидеть великолепное убранство великого двора!...

Но я слышу полуденный колокол и должна прочитать «Ангелус», поправить прическу и спуститься к обеду. Завтра я напишу обо всем, на что у меня не хватило времени сегодня.

Вторник, 2 января.

Вчера я была слишком занята сугубо личными делами, а теперь должна немного распространиться о делах общественных. Я была бы недостойна польского имени, если бы интересы нашей дорогой страны не занимали мои мысли в первую очередь, перед всеми остальными предметами. Я слышу много разговоров о политике и очень внимательна ко всему, что говорится; с тех пор как я начала вести свой дневник, я чувствую, что мое желание пристально следить за ходом событий значительно возросло.

Август III, курфюрст Саксонии, правит в настоящее время Польшей и Литвой. Он был коронован архиепископом Краковским семнадцатого числа этого месяца, двадцать пять лет назад. Партия, оппозиционная его избранию, желала возвести на престол Станислава Лещинского, но Август был настолько мощно поддержан, что одержал верх над своим соперником. Добродетельный Лещинский, не имея ни денег, ни солдат, был вынужден вернуться к своему доброму народу в Лотарингию, который весьма счастлив под его благодетельным правлением. Говорят, что королева, которая так решительно поддерживала короля в борьбе, благодаря которой он завоевал свой трон, была поистине достойна быть королевой поляков, ибо она искренне любила их. Мария Жозефа всегда ненавидела интриги; она была кроткой, милосердной и благочестивой; она была снисходительна к своему мужу и детям, но крайне строга к самой себе во всех вопросах морали. Она была, по правде говоря, образцом всех женских добродетелей. Она скончалась в Дрездене около двух лет назад. У нее было четырнадцать детей, одиннадцать из которых до сих пор живы: семь дочерей и четыре сына. Я хорошо помню скорбь, которую ее смерть вызвала у поляков. Похоронные службы по ней совершались в каждой церкви королевства. В нашей церкви в Пётровице была отслужена месса, на которой присутствовали все бедняки, и они проливали горькие слезы, молясь за свою королеву.

Говорят, что король обладает легким нравом и оставляет все своему министру Брюлю, который фактически правит и Польшей, и Саксонией. Последняя страна в настоящий момент подвергается великим бедствиям. Пруссия, которая, по сути, является лишь новорожденным государством, заставляет трепетать всю Европу. Великий человек вершит ее судьбу. Курфюрст Бранденбургский возвел себя на престол в 1701 году силой собственной воли. Наша республика еще не признала его новый титул короля, а теперь преемник курфюрста способен даровать короны главам других государств. Он противостоит Австрии, Саксонии, Московии и с помощью сил, набранных внутри своего маленького королевства, ежедневно расширяет свои владения. Все говорят, что его политические способности и знание военного искусства необычайны; кроме того, он весьма образован, философ и человек великого характера. Многие полагают, что Польшей должен править человек масштаба Фридриха Великого, но так как мы не его подданные и так как его нынешнее положение противоречит нашим интересам, существуют серьезные опасения, что в будущем он может стать причиной нашей гибели. Дай Бог, чтобы Пруссия, которая на самом деле является лишь частью Польши, однажды не поглотила ее!...

Люди, занятые государственными делами, едва осмеливаются говорить вполголоса, когда оплакивают критическое положение своей любимой страны. Одно обстоятельство особенно, кажется, лишает нас всякой надежды на будущее, а именно — очевидное постепенное угасание тех высоких добродетелей старых времен, которые прежде столь способствовали славе и процветанию нашей страны. Эгоистические интересы, по-видимому, теперь уничтожили почти все из них; нужды общей матери совершенно забыты, никто теперь не думает ни о чем, кроме собственной личной выгоды — общее дело ничто. Сеймики собираются и расходятся, ничего не достигнув. Голос Конарского и его достопочтенных друзей звучит напрасно; они проповедуют в пустыне; низкие страсти нечестивцев перевешивают на весах наших судеб. Однако еще не все средства к спасению потеряны: трон Польши выборный; правящий монарх стар; если его преемник будет наделен великим характером, если его добродетели будут соответствовать высоте его положения, он еще может спасти республику и вернуть ей ее прежнее преобладание среди наций. Наши границы все еще нерушимы, и я возлагаю всю свою надежду на милосердие Божье.

Все добрые люди и истинные патриоты желают короля, способного командовать поляками. Было предложено уже несколько кандидатов, но двое, у которых, по-видимому, самые лучшие шансы на успех, — это Станислав Понятовский, сын краковского каштеляна, и принц королевский Карл, сын правящего короля. Отец Понятовского был фаворитом Карла XII и был очень любим принцессой Чарторыйской. Однако я не могу сказать, почему мое сердце так сильно склоняется к принцу Карлу. Понятовский — поляк, но говорят, что другой обладает многими благородными качествами. Я добавлю здесь все, что слышала и думала по поводу этих двух кандидатов.

Станислав Понятовский молод и очень красив, обходителен и обаятелен; он много путешествовал, его манеры обладают всей элегантностью французских, и он в целом нравится женщинам. Он любит науку и ученых людей; он более четырех лет провел в Санкт-Петербурге в качестве секретаря посольства. С момента его отзыва прошло некоторое время, и он пользуется большим расположением при дворе; отсюда и вероятность его будущего возвышения.

Карлу, принцу королевскому, двадцать шесть лет; он третий сын короля, и его любят все, кто к нему приближается. Говорят, что его фигура благородна, а лицо имеет самое приятное выражение; его манеры мягки, и он очень доступен; он завоевывает все сердца. Он жил в Польше с самого детства, а потому любит народ и говорит на его языке удивительно хорошо. Воспитанный при дворе нашей республики, он не горд и не смиренен, но сохраняет счастливую середину в отношениях с каждым. Король, признавая все эти качества в своем сыне, отправлял его ко многим иностранным дворам, начиная с петербургского. Полагаясь на помощь Московии, он желал, чтобы его сын сделал свою первую пробу в военном деле под началом этой державы; кроме того, у него были и другие цели. Он надеялся, что Карл станет герцогом Курляндским, герцогства, зависимого от Польши. В 1737 году царица Анна назначила графа де Бирона губернатором Курляндии, но несколько лет спустя он впал в немилость и был отправлен в Сибирь вместе с семьей. Герцогство, следовательно, оставалось вакантным в течение нескольких лет.

Наш король, имевший на то право, даровал это достоинство своему сыну, но требовалось одобрение петербургского двора, и никто не мог быть более вероятным кандидатом на получение желаемого, чем сам принц королевский, ибо обаяние его манер стало притчей во языцех. Соответственно, он отправился в Санкт-Петербург, задержавшись по пути на некоторое время в Митаве, столице Курляндии, где ему удалось завоевать уважение и привязанность жителей герцогства. Царица вскоре после этого подтвердила назначение принца королевского. Ее согласие было официально объявлено королю Польши в прошлом году, во время сессии сейма. Но согласно роковому обычаю, который так часто раздирает наши советы, это собрание было распущено нунцием из Волыни по имени Подгорский, и дело, в котором Курляндия была так глубоко заинтересована, не обсуждалось.

Тогда стало необходимым передать его в сенат, где оно вызвало множество ожесточенных дебатов. Князь Чарторыйский особенно старался запутать вопрос, утверждая, что король не имеет права распоряжаться герцогством без согласия сейма; что Бирон не может быть лишен дарованного ему достоинства без надлежащего суда, следствия и приговора; и, наконец, что назначение принца королевского может быть только временным или действительным лишь при жизни царицы. Эти глупые крики были лишены силы внушительным большинством; сто двадцать восемь белых шаров против пяти черных решили дело в пользу принца Карла. Диплом уже был вручен ему великим коронным канцлером, и церемония инвеституры состоится сегодня. Торжества в Варшаве должны быть поистине великолепными, и я совершенно уверена, что все в восторге.

Говорят, что король помолодел на десять лет после счастливого завершения этого дела. Я не могу судить о важности этих событий для общего благополучия республики, но я очарована удачей принца Карла. Я постоянно спрашиваю себя, почему этот вопрос так глубоко меня интересует. Судьба моей страны вскоре может зависеть от принца, и я верю, что он призван отвести бурю, которая, кажется, готова разразиться над Польшей. Я верю, что он даст нам лучшие законы и хорошее правительство. Герцогство Курляндское послужит ему ступенькой к трону. Я искренне скорблю от всего сердца, что не могу сейчас быть в Варшаве, где я увидела бы такие блестящие празднества, великолепный двор и принца Карла... Но поскольку это невозможно, я должна довольствоваться тем, что выпью за его здоровье сегодня за нашим столом.

ЖЕНСКАЯ ЛОЯЛЬНАЯ ЛИГА

Поскольку мужчины взяли на себя инициативу в формировании Лояльной лиги по всей стране, многие женщины, ввиду создания ассоциации своего пола под таким же названием, по-видимому, считают, что они должны принять идеи и правила, максимально приближенные к тем, что уже существуют в мужской Лиге. Но поскольку в частной жизни обязанности женщины, хотя и столь же важные, не идентичны обязанностям мужчины, то всякий раз, когда в обществе возникает призыв к объединенным, а следовательно, публичным действиям со стороны женщин, это происходит потому, что необходимо сделать нечто такое, чего мужчины своими методами сделать не могут; следовательно, выполняя это, наш пол, стремясь лишь подражать, без учета целей, механизмам или мерам другого пола, лишь сорвал бы свои собственные задачи. Это можно осознать, если задуматься над тем фактом, что публичные действия мужчин всегда имеют тенденцию быть направляющими в политических или правительственных мерах, в то время как действия женщин более законно являются гуманитарными или социальными.

Существует класс мыслящих женщин, которые очень серьезны и, несомненно, добросовестны в своем непонимании существования этого факта. И столь велик беспокойный шум их негодования по поводу их предполагаемых обид из-за отсутствия прямого влияния, политического и правительственного, что они либо не могут разглядеть свою собственную особую работу — достаточную саму по себе, чтобы занять все их способности, — либо они смешивают сферу общества со сферой правительства, воображая, что они не несут ответственности за ошибки, существующие в первой, потому что не имеют непосредственного контроля во второй, и что в политических вопросах, по крайней мере, справедливость требует прямого участия обоих полов; тогда как, согласно естественным законам приспособления средств к целям, особый контроль правительства, с одной стороны, и общества, с другой, четко разделен между ними; так что, в то время как существующее правительство является организованным выражением мужественности эпохи, которая его основала, существующее общество является таким же выражением женственности времени. Общество и правительство, через неизбежные законы симпатии и реакции между тесно связанными вещами, влияют, модифицируют и постоянно меняют друг друга. Но любое особое вмешательство со стороны одного пола в прямые действия другого в его собственной провинции не только препятствует другому, но и свидетельствует о пренебрежении законными обязанностями, которые, хорошо бы помнить, требуют для своего справедливого выполнения всей энергии, интеллекта и морального подъема, каждого для своей сферы, которыми обладают соответствующие мужественность и женственность заинтересованного сообщества.

Хотя мы осознаем, что различные кружки Женской лояльной лиги, уже созданные, придерживаются идей, которые в некоторых отношениях, из-за существующей путаницы в обязанностях, политических и социальных, несхожи друг с другом, тем не менее мы верим, что одна великая моральная цель со стороны различных отделений организации повсюду в конечном итоге будет заключаться в воспитании здорового, разумного патриотизма в социальных и домашних кругах нашей страны; и это через совокупное влияние женственности, верной себе и своей собственной работе.

Если это убеждение основано на фактах, то лучший метод, с помощью которого такой патриотизм может быть культивирован, становится темой живого интереса для каждой женщины в Америке, которая любит свою страну. Поэтому всем им следующее краткое рассмотрение предмета, столь внутренне важного, не покажется, мы надеемся, несвоевременным.

Мы переходим затем к тому, чтобы с уважением предложить дамам Лояльной лиги некоторые меры и идеи, которые, как мы надеемся, окажутся, по их мнению, достойными всеобщего принятия в различных отделениях нашей ассоциации.

Перечисляя методы, с помощью которых, как считается, наш пол обладает выдающейся способностью культивировать подлинный патриотизм в нашей стране, мы, в первую очередь, упомянем те легко узнаваемые, которые уже общеприняты.

Как члены Женской лояльной лиги, мы можем сослужить добрую службу, во-первых, подбадривая, почитая и помогая всеми подобающими способами и всеми законными средствами тем мужчинам, рядовым не меньше, чем офицерам, которые являются храбрыми защитниками нашей страны или которые были ранены, будучи таковыми. Во-вторых, поощряя новые призывы и гордясь тем, что видим, как дорогие члены наших собственных семей отправляются на помощь нашей стране, находящейся в опасности. В-третьих, оказывая особое почтение тем женщинам среди нас, которые отправили сына, или мужа, или отца, или любого близкого родственника в лагерную жизнь и на поле битвы, в защиту наших свободных институтов. В обычное время и в обычном обществе люди занимают положение в соответствии с активным интеллектом или демонстрацией богатства, но в такие времена, как нынешние — и особенно в ассоциации, чьим пробуждающим принципом является патриотизм, — те лица, которые принесли наибольшие жертвы ради страны, должны стоять на первом месте. Действительно, не целесообразно ли, чтобы Лига присвоила почетное отличие каждой женщине, которая отдала таких близких родственников, как сын или муж, опасностям этой кровавой войны? Пока Соединенные Штаты находятся в своем нынешнем состоянии, до тех пор мы, как патриоты, должны чтить наших солдат, поощрять призывы и воздавать нашу дань уважительного восхищения тем из нашего пола, чьи любимые уже сложили свои головы или сейчас предлагают свои жизни в нашей национальной защите.

Другая моральная цель нашей Лиги, как прямо заявлено во многих обязательствах, подписанных по всей стране, состоит в том, чтобы хмуриться на всех предателей и всех тех, кого мы знаем как сочувствующих им. Мы надеемся, что ничье недовольство не будет вызвано словом здесь. Совершенно верно, ни одна горячо патриотичная женщина не может сейчас, в нынешний час опасности, сердечно общаться с такими лицами, которые оскорбительно навязывают свои предательские настроения. Но пусть патриотичная женщина не заходит слишком далеко — пусть она не забывает, что когда человеческие существа дают, так сказать, моральную санкцию чувствам ненависти или презрения, они отвязывают демона в своей груди. Мы все часто бываем шокированы анекдотами, иллюстрирующими злобную желчность и вульгарную, неженственную злобу, которую многие южные женщины питают к Союзу и его защитникам. Теперь, не было бы хорошо для нас, с другой стороны, принять предупреждение и, ради нашего собственного душевного спокойствия, нашего собственного достоинства характера, наших собственных христианских добродетелей, не впадать в заблуждение, считая правильным предаваться чувствам и словам ненависти даже по отношению к преступно нелояльным. Эта тема включает в себя так много социального и личного счастья, что мы искушены распространиться о ней; но поскольку все наши замечания в это время задуманы как простые намеки и предложения, а не как обстоятельная дискуссия, мы переходим к другому методу воспитания здорового живого патриотизма — пятому и последнему из тех, на которые мы сейчас обращаем внимание, но тому, который, очевидно, является самым трудным и все же для конечных результатов самым важным из всех. Это воспитание в американских женщинах истинного понимания и оценки принципов наших демократических институтов — с прицелом на их практическое социальное значение и вытекающие из этого обязательства нашего пола.

Два года назад выдающийся английский философ и историк, недавно скончавшийся, выразил опасение, что наша американская система правления опережает культуру демократических идей среди нашего народа. Несомненно, это наблюдение приняло форму опасения, потому что его автор осознавал истину: когда дух правительства перестает постоянно подпитываться сочувствующим духом в преобладающем тоне общества по всей нации, над которой оно председательствует, тогда у правительства мало гарантий долговечности.

Будучи патриотами и имея, как женщины, так много общего с социальными и образовательными вопросами, не было бы желательно ясно понять, в чем принципы основания нашего правительства отличаются от принципов деспотий и монархий, и установить, соответствует ли наша практическая жизнь — наше общество — нашей собственной хваленой демократии или нет?

Теперь принципы, на которых была основана наша республика, учат, что один человек не имеет права попирать права другого — что у нас не может быть аристократического порядка — что тот, кто трудится головой или руками, внутренне более почетен, чем простой бездельник и искатель удовольствий, как бы богат он ни был, — что юридически ни рождение, ни богатство не дают никаких особых привилегий. И во всем этом дух нашего американского правительства находится в прямом противоречии с духом монархических институтов. Но как обстоит дело с американским обществом, в формировании и направлении которого наш пол играет такую большую роль?

Как бы ни чувствовали себя противоположными друг другу демократические и республиканские партизаны, названия их партий — это термины, которые подразумевают синонимичные принципы — и одинаково гармонирующие с гением нашего правительства. Но изучите общество среди этих партий. Смешайтесь с социальными кругами наших столиц во время заседаний наших законодательных собраний штатов или сессий Конгресса, когда демократические дамы находятся на подъеме: нанесите еще один визит, когда дамы-республиканки возглавляют общество в тех же местах — и не находите ли вы в практической жизни обеих партий недостатка в простоте и искренности настоящего республиканизма и демократии?

Да, к нашему стыду как дочерей республики, мы должны признать, что мы больше гордимся показной роскошью, чем простотой; и что наша доминирующая социальная жизнь и культура — это лишь отражение, насколько позволяет свобода нашего правительства, социальной жизни и культуры среди высокомерных аристократий Европы!

Рассказ об инциденте, который попал в поле нашего зрения в одном северном городе, может быть здесь уместен, поскольку он иллюстрирует работу нашей антидемократической социальной системы и то, как она может быть даже доведена до того, чтобы поглотить практически все чувство обязательств патриотизма.

Прошлой зимой больной солдат, который много месяцев страдал в госпитале, был наконец выписан как неизлечимый, найден своей старой овдовевшей матерью и доставлен к родственникам в упомянутый город, чтобы умереть. Как солдат, пока он мог носить мушкет — и когда он был слишком слаб, чтобы носить оружие, пока он мог нести чашку воды раненым и умирающим на кровавом поле Коринфа — после чего он сам стал беспомощным, — до тех пор он верно и хорошо служил своей стране. Но когда он вернулся домой умирать, хотя около полудюжины семей Союза знали о его состоянии, только одна уделила ему хоть какое-то внимание и уважение. Можно предположить, что это было потому, что его родственники и их ближайшие друзья были в состоянии удовлетворить его нужды, так что любые сторонние предложения казались бы лишь назойливостью. Напротив, его родственники были бедными, болезненными и, несомненно, из-за болезни, неэффективными людьми. Как ни странно, тем не менее, это правда, что члены двух из этих семей Союза, некоторые из них участники общества помощи, и все громко патриотичные люди, высмеивали внимание той одной семьи Союза, которая действительно пыталась подбодрить страдающего солдата, выражая мнение, что они погнушались бы уделить ему хоть какое-то внимание, «его люди были такой подлой, низкой компанией». Это был термин, примененный к родственникам умирающего героя! и это — не потому, что они не проявили патриотизма — не потому, что они были виновны в каких-либо аморальных поступках — а потому, что они были обременены, сверх своих сил, бедностью и несчастьями! И это пренебрежение продолжалось до самого конца. Умирающий мальчик чувствовал жестокость этого — если он не чувствовал также неблагодарности этого — как можно заключить из последних слов, которые он произнес, где, упомянув семью, которая действительно заботилась о нем, он добавил с прощальным вздохом меланхоличный комментарий: «Я рад, что кто-то заметил меня».

Этот пример классовой гордости в нашей стране, заходящей так далеко, что разрушает импульсы обычной благотворительности и вычеркивает из совести требования страдающего солдата на личную благодарность каждого патриотического сердца, которое может до него дотянуться, является, мы надеемся и верим, крайним случаем. Но будучи фактом, и фактом, иллюстрирующим противоречие между принципами нашего правительства и принципами, которые управляют нашей социальной жизнью, мы рассказываем его, чтобы ярко запечатлеть печальную реальность этого противоречия и вытекающий из этого неотложный долг всех женщин, которые действительно патриотичны, приложить искренние усилия, чтобы приблизить повседневную жизнь нашего народа в одежде, манерах, домашних условиях и мотивах действий в семье и социальных кругах к духу истинной демократии.

Чтобы сделать это, требуется так много личной культуры и отказа от эгоистичных, высокомерных инстинктов в нас самих, так много модификаций в нашем воспитании наших детей, так много искоренения с нашей стороны заветных предрассудков в обществе, что, как было сказано ранее, это самая трудная работа. Но как бы трудно это ни было, это должно быть выполнено — и американскими женщинами тоже, ибо мужчины не имеют власти возглавить такое дело, как это: это должно быть выполнено, или надежда на свободу и прогресс человечества будет раздавлена, и демократия на земле умрет, даже в институтах правительства.

Действие правительства, если оно не модифицируется отличающейся социальной жизнью своего народа, является практической реализацией своей теории: и социальная жизнь среди народа, если она не слишком ограничена произвольным вмешательством правительства, также является практической реализацией своего контролирующего духа; следовательно, чем свободнее правительство, тем яснее проявляются преобладающие принципы тех, кто задает тон обществу; и при нашей демократической системе женщины — те, кто задает этот тон обществу — по справедливости считаются более свободными, чем где-либо еще.

Но какая ценность для расы от этой большей свободы, если мы используем ее в подражании духу и обычаям, которые являются результатом стесненного общества наций, менее благотворно управляемых; вместо того чтобы воспользоваться нашими более широкими возможностями для развития истинной женственности, такой, которая заставила бы нас рассматривать мужчину ни как естественного врага, ни как модель для рабского подражания — такой, которая побудила бы нас влиять на мужчину не через какое-либо прямое участие в выполнении его специфической работы, а через выполнение нашей собственной так разумно и красиво, чтобы она сочувствовала и возвышала дух его.

Общество и правительство нации — это два великих института, одинаково важных и требующих для своего мудрого развития равных умственных способностей. И в экономии Провидения в отношении распределения ответственности между полами, в то время как мужчина до сих пор модифицировал правительства, женщина среди христианских наций — и, возможно, среди языческих тоже — всегда формировала общество. Мы бросаем взгляд назад, чтобы повторить нашу главную идею, потому что хотим добавить здесь, что для умов тех, кто осознает истину этого, часто обсуждаемый вопрос о сравнительных интеллектуальных способностях полов снимается. Ибо там, где возложенные обязанности, хотя и различаются, одинаково велики, мы можем справедливо заключить, что Божество наделило различающиеся полы, между которыми эти обязанности соответственно распределены, равной способностью к мудрому исполнению в своей собственной сфере и равной силой интеллектуально постигать сферу другого. Ибо, хотя и не столь хорошо приспособленные для выполнения специфических обязанностей, которые принадлежат другому полу, — тем не менее каждый, чтобы разумно выполнять свою собственную работу, должен по необходимости понимать и полностью сочувствовать работе другого.

Мы не можем сейчас задерживаться на том, как общество и правительство всегда действуют и реагируют друг на друга — как в нашем собственном конкретном случае колониальные матроны страны жили демократией, прежде чем наши предки учредили ее — как в последующие времена мира введение закваски духа европейских манер и общества заставило дочерей, не будучи достаточно предупрежденными и проинструктированными об их опасности, отпасть от практикуемой веры своих матерей, пока сегодня мы не читаем тревожный факт, что американское общество откатилось назад, мало-помалу, пока теперь, увы, оно почти соответствует моральному варварству аристократических институтов! Ввиду этого ретроградного состояния вещей, как патриотичные женщины Америки, мы не можем сделать ничего меньшего, чем выполнить работу наших матерей заново. Дай Бог, чтобы мы могли сделать это — и сделать это более эффективно, чем они — поскольку мы, будем надеяться, осознаем необходимость так наставлять наших дочерей, чтобы последующие поколения женщин никогда, подобно нам, не видели общество, отстающее от божественных принципов истинной демократии.

Сердце многих патриотичных женщин, бьющееся в муках за свою растерзанную и кровоточащую страну, у которых нет мужа, борющегося на стороне святого дела, дома или в армии, чтобы быть поддержанными вдохновением самоотверженного патриотизма любящей женщины; у которых нет сыновей или братьев, чтобы отправить на поле битвы и писать храбрые, подбадривающие, благословенные письма; чьи средства настолько поглощены ежедневными нуждами, что у них нет денег — нет даже времени, чтобы посвятить их обществам помощи и лояльным лигам — сердце многих таких, в нашей стране сейчас, склоняется низко в самоуничижении и стонет ежедневно от мысли, что она бесполезна для своей страны в ее час горькой нужды. Пусть все такие женщины поднимут свои опущенные головы, подбодрят свои сердца и наберутся мужества. Ни Бог, ни ее страна не требуют от женщины действовать перед лицом обстоятельств, которые неумолимы. Но эта работа по реформированию духа и переделке обычаев общества на простой демократической основе — это та, в которой каждая женщина — независимо от ее состояния, независимо от того, в каких обстоятельствах она находится — способна сослужить лояльную службу стране и человечеству. Ибо если у нее есть воля, она может постепенно увести свою собственную жизнь и жизнь тех, на кого влияет ее влияние, прочь от сферы принципов, которые антагонистичны нашим национальным институтам.

Пусть контролирующее большинство нашего пола по всей территории Соединенных Штатов действует таким образом — и если бы наше находящееся под угрозой правительство было обречено сейчас быть действительно свергнутым, у встревоженного мира нет причин отчаиваться! Ибо тогда женщины нашей земли оказались бы ее спасителями — ибо, воссоздав общество в соответствии с принципом демократии, они через законы реакции восстановили бы этот принцип снова в американских институтах; восстановили — чтобы никогда больше не быть оттуда поколебленными, потому что поддерживаются разумным сотрудничеством женщин.

ЗАПАДНЕЕ МИССИСИПИ.

[Continental, черпая саму свою жизнь из своего желания поддерживать, укреплять и сохранять наш священный Союз, приветствует статью с «запада от Миссисипи», цель которой — поощрять через общую литературу братские отношения между Востоком и Западом и лелеять великую связь национального единства, провозглашая родственные узы.

Мы на Востоке протягиваем любящие руки нашим братьям на Западе и, чувствуя истинные и лояльные сердца, бьющиеся через тусклые пространства, разделяющие нас, желаем им удачи, как кость от кости нашей и плоть от плоти нашей, чье процветание — наша жизнь, чье разорение было бы нашим собственным запустением.

«Как с Востока уходит прекрасный изгнанник, Ярко на Западе сияет юная Аврора; И все цветы, что могли дать ионийские берега, Краснеют, расцветая вновь на Гесперийском поле». Ред. Continental.]

Из наших тихих домов, на западном берегу Миссисипи, почти на широте Бостона, мы посылаем ежедневные мысли о делах, дружеском интересе и политическом сочувствии вам, кто живет на нашем атлантическом побережье. Некоторые из нас оглядываются на вас, как блудный сын, говорят, смотрел на дом своего отца. Все мы имеем тесные связи, связывающие нас с вами. От вас, как из источника литературы и интеллекта, через ваши журналы и газеты, мы постоянно снабжаемся живым потоком мысли и умственной активности. Справедливо ли, что мы должны время от времени стремиться ответить и признать долг и товарищество? Ибо что может больше способствовать укреплению связей нашего широкого Союза, чем эти общие симпатии широко распространенного и национального братства литературных вкусов и удовольствий? Ассимиляция ума, общность мысли, порожденная свободным обменом мнениями в ходе социального общения, — это откроет наши сердца друг другу и укрепит звенья нашего национального братства. Чтобы мы могли любить друг друга, давайте знать друг друга; чтобы мы могли знать друг друга, давайте не упустим возможности посмотреть друг другу прямо в лицо.

Западнее глубокой и медленно текущей северной Миссисипи, я знаю, это долгий путь от бурлящих вод ваших восточных побережий. Когда вы проделали это расстояние, вы, насколько касается только расстояния, довольно далеко на пути к Скалистым горам и новой земле Эльдорадо, молодой и золотой Неваде. Но все же мы на самом деле гораздо ближе к вашим золотым рынкам, чем к скрытой руде наших новых территорий. Время и пространство, чьи естественные требования были так грубо проигнорированы железным прогрессом науки и мастерства между вами и нами, все еще в значительной степени сохраняют свое древнее правило над землями к западу от нас. Тот огромный, процветающий виноград быстрого транспорта, который обвился вокруг ствола нашего национального дерева, пускает здесь и там один из своих усиков на ветви за пределами нас, по региону нескольких округов. В одном случае, в штате непосредственно к югу от нас, единственный энергичный отпрыск дополз даже до берегов быстрой Миссури, а другие неуклонно продвигаются в решительном соревновании. Но в большинстве случаев мы должны довольствоваться тем, чтобы ехать на запад только на спине медлительного и неамбициозного дилижанса, этой черепахи путешествий, ползущей через прерии и болота. И все еще в памяти почти самого молодого жителя, как ежедневные поезда, запряженные лошадьми, мулами или волами, тащились по нашим улицам, провозглашая со своих хлопковых покрытий свое далекое назначение, иллюстрируя на своем марше западный «Excelsior» —

«Колеса в грязи застревали крепко, Пока через бескрайнюю прерию проезжал Юноша, который вел команду из двух мулов, В то время как на верху его фургона было видно: Пикс-Пик».

Таким образом, на восток мы находимся в сорока восьми часах от вашей прессы, в то время как на запад мы почти в стольких же днях пути на частном транспорте от земли сказочного богатства. Но время и пространство должны в конечном итоге уступить. Они не справляются с задачей; и уже тень великой Тихоокеанской дороги заставляет их дрожать за свое естественное владение свободным Западом. Может быть, Эзопу и годилось говорить о черепахе и зайце, когда у них в те дни не было пара, чтобы курсировать по их потокам и шагать по их равнинам гигантской поступью, затмевая старые семимильные сапоги их фантазии; но черепаха — это изношенный индивид, у него одышка, и это пассажир спит, в то время как заяц прыгает вперед к своему укрытию.

Будучи таким образом приближенными к вам быстрыми конвоями науки, будет очевидно, что мы не так далеко, как кажемся. Мы не совершаем ирландского быка, когда говорим, что расстояние до места часто больше, чем расстояние при возвращении. Это, напротив, хорошо подтвержденный естественный факт — феномен, если хотите. И в качестве иллюстрации мы можем утверждать, что гораздо дальше от вашего мегаполиса до запада от Миссисипи, чем от запада от Миссисипи до мегаполиса.

Вы сидите в своих уютных гостиных и офисах и думаете о каком-нибудь друге или родственнике, возможно, сыне или дочери, на «дальнем Западе». Кажется, будто море раскинулось между вами, или, по крайней мере, лучшая часть континента. Вы думаете об Индии и Китае, возможно, или об Англии или Франции, и вы чувствуете, будто они все почти равноудалены с домом ваших любимых. Это так далеко, туда к Отцу Вод, и вы никогда не можете решиться, без великой и частой решимости, предпринять такое путешествие, как это.

Но, мои друзья, это не вполовину так далеко, как это, от нас до Атлантического побережья. Это не так далеко от нас до вас, как до какого-нибудь медлительного клиента, чьи счета еще предстоит собрать, в ста милях вниз по стране в двухдневном приключении на дилижансе. Совсем не так далеко. Почему, когда мы хотим поехать в Нью-Йорк или Бостон, мы не пакуем наши сундуки и не берем груз багажа на борт для двухмесячного путешествия. Мы просто спешно сваливаем несколько вещей в саквояж или ковровую сумку перед сном, и на следующее утро мы отправляемся, и после двух дней осмотра достопримечательностей и чтения газет по пути, и двух ночей комфортного отдыха в спальном вагоне, мы просыпаемся на рассвете третьего дня, чтобы пожелать вам доброго утра и расспросить о рынках; и это конец всего.

Это не так уж далеко, в конце концов. Мы отправляемся утром, желаем доброго вечера Чикаго, доброго утра Толедо, десятичасовой доброй ночи Буффало, и мы садимся за поздний завтрак с вами на следующий день.

Но тогда, если вы никогда не были здесь, это долгое, долгое расстояние, и мы советуем вам не пытаться сделать это внезапно, ни приезжать без сундука. Quod erat demonstrandum.

Затем, во-вторых, будучи здесь, что мы за люди? Это очень важный запрос. В глазах многих мы западные полуварвары, без избытка манер, средств, комфорта, знаний или многих, если вообще каких-либо, средств восточного и утонченного наслаждения. Мы приехали сюда, чтобы сделать наши состояния, или заботиться о тех, кто сделал, и мы являемся подходящими объектами духовного и временного сострадания и миссионерских операций. Это идея, выраженная довольно откровенно, не так ли? О, нет! вы не думаете о нас так плохо, как это; но тогда мы очень далеко, на самом деле, в новой стране, среди незнакомцев по большей части, и, конечно, мы не можем ожидать найти все под рукой, чем наслаждались в наших прежних комфортных домах.

Ну, мы, многие из нас, с «дальнего» Востока, и большинство из нас с востока. Но мы попытались привезти с собой все то утонченность, манеры, знания, приличия и комфорт, которыми обладали раньше, такими, какими они были, и мы не потеряли многих из них. Мы не верим, что контакт с индейцами очень сильно варваризировал нас. Мы все еще читаем и пишем и живем в домах, которые мы построили, и ведем торговые и другие сделки на прежних справедливых принципах; и наши коммуникации и общение друг с другом все еще можно назвать цивилизованными, по крайней мере в значительной мере. Мы едим и пьем то, что делали раньше, не исключая случайной сельди и частых устриц; и вы, кажется, не против попробовать нашего оленя и тетерева время от времени — в то время как мы даже делимся с вами нашей пшеницей, скотом и свининой. Мы не носим мокасины до сих пор, ни оленью кожу с индейскими украшениями, вместо оленьей кожи последнего кроя. Мы пытаемся, ради приличия, носить хлопок, шерсть и шелк; и бусы и безделушки не пользуются необычайным спросом. Бобры и меха видны на наших улицах; и звук фортепиано, слышимый в земле, не является очень необычным беспокойством. Наши мальчики, как и прежде, курят сигары в секрете, боясь древней березы, и жевательные резинки все еще прилипают к карманам наших девочек в школе. Мы не видим очень заметной разницы между детьми вокруг нас и теми, кого мы знали в довольно раннем возрасте. Кирпич и камень растут с нами в комфортные и даже стремящиеся вверх здания, и цена на пансион не меньше, чем мы платили раньше, ни так уж намного больше. Мы не путешествуем и не живем на полпайка. И люди все еще запрягают лошадь перед телегой и несут пшеницу в обоих концах мешка, когда идут на мельницу.

На самом деле, мы не видим, чтобы цивилизация потеряла много плоти в своем трудном путешествии на дальний Запад; ни того, что, будучи людьми раньше, мы стали менее человечными сейчас, или отбросили наши манеры, когда закрыли двери нашего места рождения за собой. Мы знаем, действительно, что Коленсо отправился обращать язычников, и что язычники преуспели в обращении его, таким образом надев сапог на другую ногу; но индейцы еще не склонили нас к своей смуглой вере, хотя мы должны признать, что ассимиляция к их меднокожим принципам, кажется, сделала некоторых Медноголовых среди нас.

Что касается произведений искусства, их здесь не очень много, за исключением памятников, возможно. У нас есть щедрое количество тех, воздвигнутых великодушию и мудрости лиц, которые участвовали в великих схемах улучшения, в линии спекуляции, когда в этой земле была лишь фиктивная основа богатства, прежде чем пузырь лопнул. Эти памятники, однако, в целом не считаются декоративными, и богатство, так щедро потраченное на них, пришло не из недр наших сообществ, ни было импортировано с севера от нас, ни с запада от нас, но откуда — я не скажу. Возможно, кто-то, кто читает, может помочь объяснить часть этого. Эти памятники, однако, такие, какие они есть, своими щедрыми взносами, сделанными для их возведения, превысили по стоимости Банкер-Хилл или наполовину законченную башню для литья дроби в Вашингтоне. Наши единственные статуи не представляют ни Отца Отечества, ни покойного старого публичного дефункционера, который сидел в своем кресле — но они в основном посвящены «бедному индейцу» в национальном костюме. Эти статуи, часто деревянные, демонстрируют привычное гостеприимство этой расы и поддерживают позу предложения сигары дружелюбному прохожему.

Картин не в избытке; все же у нас есть небольшая коллекция, включающая несколько, которые уже несколько лет находятся на публичной выставке, иллюстрирующие «Доброго самаритянина»; «Чудовищно»; «Вашингтонский кузнец, подковывающий вашингтонскую лошадь» и другие менее известные, в то время как панорама войны —— недавно покинула нас.

Все же у нас есть наши государственные и частные школы, семинарии и церкви, как у других в полностью цивилизованных странах; наши газеты, белые и бронзовые; наши ведущие люди и чиновники; уроженцы всех климатов и родов, иудеи и язычники, немцы и французы, богемцы и шотландцы, англичане и ирландцы; наши генералы и наши капралы; наши ученые и наши неученые; должники и кредиторы — включающие в основном всех нас; но поверьте мне, друг, ни одного живого индейца.

Я думаю, мы щедрый, гостеприимный, либеральный народ, до полного предела наших средств и возможностей. Будучи все вдали от дома, так сказать, и все незнакомцами вместе, мы узнали благословенность сочувствия, и как небольшой подъем часто является большим толчком, а друг в беде — друг действительно. Раньше говорили, что когда появлялся незнакомец, жители соревновательно принимались за работу, чтобы принять его, не, однако, в лестных и гостеприимных смыслах этих слов. Но поскольку почти без исключения любой человек в новом месте или положении — человек зеленый, так мы честно утверждаем, что они приняли самих себя и обнаружили, что довольно трудно вытащить самих себя снова. Я верю, что мы такие же тихие, честные, благовоспитанные и знающие свое дело люди, каких вы можете найти в большинстве других и более благоприятных сообществ. С постоянными и растущими притоками в наше общество из более просвещенных регионов, было бы чудом, если бы мы не достигли со временем уровня многих других и более старых поселений стран, которые склонны смотреть за границу с безмятежным самодовольством, собирая соринки в открытых глазах. У нас были наши замки в воздухе, и некоторые из них теперь под землей; но мы читали о пузырях Южного моря, росте и падении акций, «На Ричмонд», Макклелланах и Конгрессе; и мы не думаем, что бревна все в наших собственных глазах, а соринки тоже.

На самом деле мы не язычники и не варвары, не готы и не вандалы, не готтентоты и не Пожиратели Огня — но кость от вашей кости, плоть от вашей плоти — одно с вами во всех обычаях, приличиях, цивилизации и надеждах великого американского народа; обязанные спасти республику наших отцов, если мы пойдем на смерть в защиту наших взаимных прав, принципов и домов.

Спрашиваете ли вы тогда: «В чем необходимость говорить все это, раз мы все это знаем?» Я отвечаю, есть необходимость говорить это и повторять это снова. Может не быть необходимости в этом для вас, мой друг; есть необходимость в этом для многих других. Не говорите о том, чтобы сделать нас из одной плоти двумя. Это не может быть. Это не вопрос простого интереса, который свяжет нас как народ неразрывно в одно. Бог не будет спаивать цепь. Это более высокая связь, более святая связь. Мы по существу и внутренне одно; одно по природе; одно по взаимным симпатиям, по кровным отношениям, по самым дорогим связям; одно во всем, что составляет единство семейного отношения; одно в сердце, одно в цели, одно в уме, намерении, образовании и воле. Никто не может сделать нас двумя. Линии могут быть проведены амбициозными интриганами, разделения обсуждены, но они не составляют разделения или отчуждения. Сердце народа бьется в глубоком и решительном унисоне. Что Бог соединил, того человек да не разлучает.

Восстань, тогда, как ты уже восстаешь, великое сердце встревоженной нации, пульсируй от одного предела до другого, вели агитации фракции утихнуть, раздави оппозицию, презирай нечестивую угрозу, разбей предательскую схему и провозгласи решительную и торжественную цель всех членов жить и управлять вместе, как части одного и того же живого единства, пока весь политический организм не станет распростертым, безжизненным трупом. И с западной границы штатов, даже из числа самых молодых и наименьших детей Союза Семьдесят шестого года, союза клятв и союза сердец, союза инстинктов и союза надежд, мы, от имени ее дочерей и сыновей, приветствуем вас, на восточных пределах, и штаты между, вас, матери, и вас, старшие дочери, все приветствуем, и Бог поможет вам в работе перековки заново, даже в свирепых огнях, звеньев, которые связывают нас в одно; «так творя мир».

Ибо мы от вас и с вами, и будем всегда, пока наше заходящее солнце — ваше восходящее солнце — всегда, пока мы не станем двумя отдельными и расходящимися расами — пока вы не перестанете быть Иосифом, а мы не перестанем быть Вениамином — пока вы не станете Эдомом, а мы не станем Моавом — пока долгие столетия не сотрут все родственные узы и связи кровного родства, и все люди, забыв историю, не погрузятся вместе в вассалитет и древнее варварство. Но до тех пор мы одно в сердце, одно в жизни и должны оставаться одним на деле, или погрузиться вместе в общее постыдное запустение.

КАВАЛЕРСКАЯ ТЕОРИЯ ОПРОВЕРГНУТА.

Примечательной чертой всех дискуссий по вопросам, связанным с нынешней гражданской войной, является отсутствие какой-либо попытки подвергнуть сомнению основание важных утверждений. Наши ораторы и писатели были готовы объяснять или смягчать неблагоприятные заявления, но они редко ставили под сомнение существование каких-либо заявленных фактов. Одно из самых настойчивых предположений сецессионистов заключалось в том, что жители их штатов являются потомками дворянства Англии, и что юнионисты лояльных штатов не имеют ни идентичности происхождения, ни исторической родословной. На этом предполагаемом факте они строят два аргумента: во-первых, что, будучи гомогенными, они объединены до степени, которой северяне никогда не смогут достичь; во-вторых, что английский народ, и особенно английское дворянство, тесно связаны с ними по крови и должны естественно сочувствовать им в их добровольном противостоянии установленному правительству.

Я намерен показать, что эти утверждения не только беспочвенны, но и что истина заключается в обратном; и я чувствую себя вправе сделать это по нескольким причинам.

Во-первых, даже если нет никакой выгоды в том, чтобы предстать в правильном свете в собственных глазах, наше дело может выиграть в глазах иностранных наблюдателей благодаря публикации правды. Если бы факты соответствовали представленным, англичанин был бы в некоторой степени оправдан, сочувствуя большому числу потомков англичан, участвующих в восстании против превосходящего числа иностранцев. Его обостренное чувство национальности, которое так долго придавало его нации чрезмерное влияние, заставляет его придерживаться такой точки зрения, а вера в английскую непобедимость побуждает его предвзято судить о деле и считать подчинение своих южных родственников невозможным.

Во-вторых, повсюду в Европе разжигаются классовые предрассудки идеей о том, что нация джентльменов борется за все права против вульгарной толпы; представление о том, что в действительности составляет американскую демократию, остается для европейского сознания крайне туманным.

В-третьих, мы слишком долго терпели возводимые на нас обвинения, что не идет на пользу нашим собственным делам. Уже звучат угрозы окончательного разделения Севера на отдельные национальности на том основании, что у нас нет общих интересов и общего происхождения. Поэтому представляется целесообразным изучить имеющиеся данные и посмотреть, так ли един Юг или так ли разделен Север, как утверждается.

Несколько таблиц, составленных на основе официальных данных переписи населения, помогут пролить свет на этот вопрос, и их будет легко подтвердить или опровергнуть.

В следующей таблице я исхожу из того, что жители Соединенных Штатов были гражданами по рождению, и, вычитая в конце каждого десятилетия число иммигрантов, мы получаем то, что можно справедливо назвать процентом естественного прироста. Я добавил небольшой избыток сверх этого процента к колонке уроженцев, полагая, что это преимущество по крайней мере принадлежит им:

БЕЛОЕ НАСЕЛЕНИЕ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ.

Таблица № I. — Прирост и иммиграция.

 Date.
Percent of

Natural

Increase
Total per

Census.
Natives.

1790.
Aliens.

1800.
Aliens.

1810.
Aliens.

1820.
Aliens.

1830.
Aliens.

1840.
Aliens.

1850.
Aliens.

1860.

1790
33.7
3,172,464
3,172,464

1,071,971

50,000
 

1800
34.4
4,294,435
4,294,435

1,465,290
50,000

16,200

70,000
 

1810
32.1
5,845,925
5,709,725

1,835,672
66,200

21,250
70,000

22,470

114,000
 

1820
32.1
7,839,317
7,545,397

2,424,228
87,450

28,071
92,470

29,781
114,000

36,594

151,824
 

1830
29
10,509,815
9,969,625

2,899,444
115,521

33,501
122,251

35,452
150,594

43,673
151,824

44,028

599,125
 

1840
25.1
14,165,038
12,869,069

3,238,699
149,022

37,403
157,703

39,583
194,267

48,761
195,852

49,157
599,125

150,380

1,713,251
 

1850
23.9
19,442,272
16,107,768

3,868,994
186,425

44,456
197,286

47,151
243,028

58,083
245,009

58,557
245,009

58,557
749,505

179,131

1,713,251
 

1860
 
26,706,425
19,976,762
230,881
244,437
301,111
303,566
928,636
2,122,718
2,598,214

Эта таблица показывает нам, что в штатах в 1860 году из 26 706 425 белых жителей 19 976 762 были потомками первоначальных граждан 1790 года. Я опускаю территории, так как число их жителей не может повлиять на результат, и трудно определить их национальность.

В таблице II я предлагаю разделить жителей 1790 года на четыре класса: первый включает Новую Англию; второй — Нью-Йорк, Нью-Джерси и Пенсильванию; третий — Виргинию, Северную Каролину, Южную Каролину и Джорджию; и четвертый — Делавэр, Мэриленд, Кентукки и Теннесси.

Предоставив каждому классу тот же процент прироста, что и в предыдущей таблице, мы увидим, откуда произошли наши девятнадцать миллионов граждан, родившихся в стране:

ПРИРОСТ КОРЕННОГО БЕЛОГО НАСЕЛЕНИЯ.

Таблица № II.

Date.
Percent of

Natural

Increase
Total as per

'Native' column,

Table No. I.
New

England

&c.
New

York

&c.
Virginia

&c.
Delaware

&c.

1790
33.7
3,172,464
992,781

335,417
908,195

306,911
923,383

312,030
348,105

117,618

1800
34.4
4,244,435
1,328,198

458,465
1,215,106

419,596
1,235,413

426,582
465,718

160,647

1810
32.1
5,709,725
1,786,663

574,369
1,634,702

525,589
1,661,995

534,350
626,365

201,364

1820
32.1
7,545,397
2,361,032

758,541
2,160,291

694,103
2,196,345

705,676
827,729

265,908

1830
29
9,969,625
3,119,573

907,176
2,854,394

830,274
2,902,021

844,086
1,093,637

317,908

1840
25.1
12,869,069
4,026,749

1,012,464
3,684,668

927,852
3,746,107

943,272
1,411,545

355,111

1850
23.9
16,107,768
5,039,213

1,210,270
4,612,520

1,108,292
4,689,379

1,126,661
1,766,656

423,771

1860
 
19,976,762
6,249,483
5,720,812
5,816,040
2,190,427

Здесь мы видим, что Новая Англия внесла почти треть этого числа и почти четверть всего населения.

Но я постараюсь далее проанализировать состав различных штатов, которые были присоединены к Союзу до 1860 года. Следующая таблица покажет численность в каждом десятилетии:

СЕВЕРНАЯ ИНОСТРАННАЯ ИММИГРАЦИЯ И ЮЖНАЯ ЭМИГРАЦИЯ.

Таблица № III.

Date.
Free States.
Slave States.

Inhabitants

per Census.
Natives.
Immigrants.
Inhabitants

all Native.
Emigrants.
Immigrants.

1810
3,653,219
3,421,365
231,854
2,192,706
95,654
 

1820
5,030,371
4,521,323
509,048
2,808,946
215,048
 

1830
6,874,302
5,973,967
900,335
3,635,513
360,145
 

1840
9,560,165
7,711,417
1,848,748
4,604,873
552,779
 

1850
13,257,795
9,651,733
3,606,062
6,184,477
271,558
 

1860
17,993,585
11,970,295
6,023,290
8,712,840
—
706,373

Теперь у нас есть определенные данные, на основе которых можно рассуждать, и я сначала исследую предполагаемую однородность Юга. Допуская, что каждый гражданин двух классов Виргинии и т. д., а также Делавэра и т. д. в 1790 году был бесспорно потомком английского кавалера и что прирост населения нашел выход в новые рабовладельческие штаты, как бы обстояло дело?

В 1860 году в этих штатах проживало 8 712 840 человек; согласно таблице II, мы подсчитали, что их должно было быть 8 006 467; так что даже в этом случае насчитывается около 700 000 иностранцев. Но небольшое дополнительное исследование показывает, что ситуация гораздо менее благоприятна.

Вплоть до 1840 года южные штаты не только могли обеспечить всех поселенцев в рабовладельческих штатах, но и должны были отправлять колонистов. В 1840 году в них было 4 604 873 жителя; добавьте к этому естественный прирост в 25,1 процента (1 155 823), и мы получим 5 760 696 уроженцев, а 423 781 иностранец необходим для достижения их общего числа в 6 184 477 жителей.

Но в следующем десятилетии добавьте к 5 760 696 уроженцам их процент прироста 23,9 (1 376 806), и мы получим 7 137 502, что требует 1 575 338 иностранцев, более одной шестой, для их общего числа в 8 712 840 белых жителей.

Ни при каких мыслимых обстоятельствах более пяти шестых населения Юга не могут быть потомками английских кавалеров.

Но если мы уступим каждому виргинцу не только его врожденную благородность, но и его непоколебимое намерение никогда не эмигрировать из рабовладельческой территории, а также интуитивное предчувствие, которое указывало, какие части прилегающих территорий должны стать рабовладельческими, то при тех же процентах прироста 442 215 виргинских кавалеров 1790 года могли стать прародителями лишь 2 785 927 патрициев, готовых сплотиться вокруг образцового кавалера 1860 года — Джефферсона Дэвиса.

Наконец, в оценке, опубликованной в 1848 году г-ном Джесси Пикерингом, полностью посвященной рассмотрению иммиграции как национального вопроса, утверждается со всей очевидностью истины, что в 1840 году иностранное население рабовладельческих штатов составляло 1 177 965 человек. Но они должны были вытеснить равное число уроженцев, и у нас было бы только 3 426 908 человек этого класса в 1840 году, 4 287 061 в 1850 году и 5 311 668 в 1860 году, или в этом случае только пять восьмых населения могли бы быть коренными потомками, при условии, что никто не эмигрировал. Когда мы учитываем, что самая большая иммиграция была в период между 1840 и 1860 годами, мы вынуждены сделать вывод, что, безусловно, не более половины жителей нынешних конфедеративных штатов могут предъявить хоть малейшие претензии на происхождение от граждан 1790 года.

Когда мы серьезно пытаемся исследовать претензии виргинцев на происхождение от английского дворянства, нас останавливает их практическое отрицание первых принципов генеалогии.

Публичные записи их штата, как показал высший авторитет, епископ епархии, крайне несовершенны. Записи приходов были утеряны, церковные кладбища разрушены, и мало какие авторитеты, кроме преданий, могут быть приведены в подтверждение этих амбициозных претензий. Труд епископа Мида, специально посвященный истории «Старых церквей и старых семей Виргинии», приводит менее тридцати семей, четко восходящих к английскому дворянству. Это семьи Амблеров, Баррадаллов, Бэйлоров, Бушродов, Бёрвеллов, Картеров, Диггсов, Фэрфаксов, Фицхью, Фоуков, Харрисонов, Жаклинов, Ли, Льюисов, Ладвеллов, Мейсонов, Робинсонов, Спотсвудов, Сэндисов и Вашингтонов. Полагаю, я никого не упустил и даже несколько натянул факты, включив некоторых из них.

Я, конечно, не намерен отрицать, что другие могут существовать, но пока доказательства не представлены на рассмотрение, нет справедливости в том, чтобы предполагать их существование. Посмотрим, насколько историки Виргинии поддерживают «кавалерскую» теорию. Роберт Беверли (цитирую по изданию, опубликованному в Ричмонде в 1855 году) говорит:

«Те, кто отправился в ту страну первыми, были главным образом одинокие мужчины, у которых не было обременения в виде жен и детей в Англии; а если и были, они не подвергали их усталости и опасностям столь долгого путешествия, пока не видели, как сложится их собственная судьба. Отсюда вышло, что, когда они обосновались там, имея возможность содержать семью, они осознали несчастье отсутствия жен, и те, кто оставил жен в Англии, выписали их, но одинокие мужчины были предоставлены самим себе. Они возражали против индейских женщин из-за того, что те были язычницами, а также из-за их цвета кожи, и из страха, что они могут вступить в сговор с людьми своей нации, чтобы уничтожить своих мужей. В этой трудности у них не было иных надежд, кроме того, что достаток, в котором они жили, мог привлечь скромных женщин с небольшим состоянием отправиться туда из Англии. Однако они не принимали никого, кроме тех, кто мог принести достаточный сертификат своей скромности и хорошего поведения. Такие, если они были хоть сколько-нибудь квалифицированы во всех других отношениях, могли рассчитывать на очень хорошее замужество в те времена, без всякого приданого. Более того, первые плантаторы были настолько далеки от ожидания денег с женщиной, что для них было обычным делом купить достойную жену, имевшую хорошие рекомендации о своем характере, по цене в сто фунтов, и убедить себя, что они совершили выгодную сделку».

«§67. Но этот способ заселения колонии был только поначалу. Ибо после того, как преимущества климата и плодородие почвы стали хорошо известны, а все опасности, присущие зачаточным поселениям, миновали, люди лучшего положения удалились туда со своими семьями, либо чтобы увеличить имения, которые у них были прежде, либо чтобы избежать преследований за свои принципы религии или управления».

«Таким образом, во время восстания в Англии несколько хороших кавалерских семей отправились туда со своим имуществом, чтобы избежать тирании узурпатора или признания его титула. И так снова, после Реставрации, многие люди противоположной партии нашли там убежище, чтобы укрыться от гнева короля. Но в Виргинии было не много последних, потому что эта страна славилась тем, что дольше всех английских владений держалась за королевскую семью. По этой причине Круглоголовые отправлялись, по большей части, в Новую Англию, как и большинство тех, кто в правление короля Карла II подвергался преследованиям из-за своей религии, хотя некоторые из них также достались на долю Виргинии».

«Что касается злодеев, приговоренных к ссылке, хотя жадный плантатор всегда будет покупать их, все же следует опасаться, что они будут очень вредны для страны, которая уже пострадала от многих убийств и грабежей, ставших следствием этого нового закона Англии».

Беверли также отмечает об этих слугах, что «белая женщина редко или никогда не ставится на работу в поле, если она годится на что-то другое».

Епископ Мид (том I, стр. 89) также говорит об этих женщинах-слугах:

«В то время как компания и губернатор пытались улучшить положение колонии, отбирая сотню молодых женщин с хорошей репутацией, чтобы стать женами для рабочих на фермах Виргинии, король Иаков решил сделать из колонии Ботани-Бей для несчастных каторжников в Англии и приказал отправить сотню человек. Компания протестовала, но тщетно. Большая часть, если не все из них, были действительно отправлены. Влияние этого должно было быть пагубным. Было ли это продолжено его преемниками, и как долго, и в какой степени, я не знаю».

И снова (стр. 365–366) он говорит:

«Самая большая трудность, с которой они (члены церковного совета) столкнулись, по-видимому, была связана с наемными слугами, которых в ранний период огромное количество прибывало в эту страну, связывая себя обязательствами перед более богатыми семьями. Число незаконнорожденных детей, рожденных от них и брошенных на попечение прихода, привело к активным действиям со стороны церковных советов и законодательного органа. Низшие слои населения в Виргинии в значительной степени произошли от этих законтрактованных слуг и бедных сосланных преступников».

Стит говорит (изд. 1747 г., стр. 103), под датой 1609 года:

«Но большая часть этой новой компании состояла из неуправляемых гуляк, высланных своими друзьями, чтобы избежать худшей участи на родине. А остальные состояли главным образом из бедных джентльменов, разорившихся торговцев, повес и распутников, лакеев и других подобных лиц, которые были гораздо больше пригодны для того, чтобы испортить или разрушить государство, чем помочь создать или поддерживать его».

Снова (стр. 306), описывая одну из домашних ссор в колонии, он копирует заявление:

«И тогда как утверждалось, что очень немногие из слуг его величества погибли в те дни, и те были лицами самого низкого ранга, они ответили, что на одного умершего тогда, пятеро погибли во времена сэра Томаса Смита, многие из которых были из древних домов и рождены для имений в тысячу фунтов в год, некоторые больше, некоторые меньше, которые также погибли от голода».

Эти выдержки — все, что я могу привести в поддержку претензии виргинцев на происхождение от английского дворянства. Могут существовать многие другие авторитеты; дело сторонников этой теории — представить их, и я, безусловно, переиздал бы их, если бы смог получить.

Однако оставим на время Виргинию, чтобы рассмотреть происхождение жителей Делавэра, Мэриленда, Каролин, Джорджии и тех других конфедеративных штатов, которые также претендуют на честь английского отцовства. Здесь наши средства информации становятся более ясными и доступными. Примерно с 1730 года до времени Революции эти колонии были объектом постоянного внимания Англии. Войны с Францией и Испанией и проекты владельцев этих земельных грантов в совокупности делали английскую общественность обеспокоенной информацией о них. Я просто процитирую «London Magazine» того времени, хотя более обширный поиск, я не сомневаюсь, добавил бы силы моей позиции. Я обнаруживаю, во-первых, что новое население было не только не кавалерским, но даже не английским. Я обнаруживаю, что «целью этого поселения (Джорджия) было предоставление убежища или места пристанища для честных трудолюбивых бедняков и несчастных, с некоторым расчетом на облегчение участи преследуемых протестантов в Германии. Среди этих несчастных людей нельзя было предотвратить то, что многие, несчастные только из-за собственных пороков или глупостей, втерлись среди настоящих «объектов благотворительности». В 1737 году эти зальцбуржцы построили город Эбенезер в Джорджии. Г-н Оглторп также «посадил на четвертой границе, в месте, названном им Дариен, колонию шотландских горцев». «Самым южным поселением в Южной Каролине сейчас является город Пёррисбург, который был построен капитаном Пёрри, джентльменом из Швейцарии, во главе ряда своих соотечественников, которые отправились с ним вскоре после того, как эта страна стала королевским правительством». В 1765 году был построен новый форт «на реке Саванна, примерно в пятнадцати милях выше поселка Хиллсборо, который будет очень полезен трем новым поселениям ирландских, французских и немецких протестантов». В 1762 году «губернатор Южной Каролины предоставил сорок тысяч акров земли, чтобы разбить их на два поселка для ряда людей из Ирландии, которых здесь ожидают».

В 1762 году «более шестисот немецких эмигрантов, мужчин, женщин и детей, состоящих из вюрцбуржцев и палатинов, все протестанты, которые были привезены сюда неким полковником Штумпелем с обещанием немедленно поселиться в Америке», были высажены в Англии и получили благотворительную помощь для отправки в Южную Каролину. В 1766 году я читаю о Флориде: «главный город — Пенсакола, и так как многие из французов, которые жили здесь до договора, решили стать британскими подданными ради сохранения своих имений», что к южным колониям добавилось больше иностранцев.

Г-н Пикетт, чья история Алабамы была опубликована в Чарльстоне, Южная Каролина, в 1851 году, добавляет: «компания из сорока евреев, действовавшая согласно широкому принципу хартии, которая давала свободу всем религиям, кроме римско-католической церкви, высадилась в Саванне. В результате этого среди израильтян возникло большое недовольство как в Англии, так и в Америке, и Оглторпа просили немедленно выслать их из колонии. Он, однако, великодушно позволил им остаться, что было одним из самых мудрых поступков его жизни, ибо они и их потомки сыграли важную роль в развитии коммерческих ресурсов этой дикой земли». «Колония Джорджия процветала под мудрым руководством Оглторпа. Колонисты, будучи из разных наций, были разнообразны по своим характерам и религиозным верованиям. Вальденсы, швейцарцы, пьемонтцы, немцы, моравцы, евреи из Португалии, горцы, англичане и итальянцы были собраны вместе в этом прекрасном климате, новом мире и новом доме».

Даже Виргиния не была полностью английской. В отчете Барбера о штате (стр. 451) говорится о долине Шенандоа:

«Поскольку восточная часть долины удобно расположена для эмигрантов из Пенсильвании, а также из нижней Виргинии, население там стало смесью английских виргинцев и немецких и шотландско-ирландских пресвитериан. Немецкие пенсильванцы, будучи страстными любителями тучных земель, как только услышали о богатых долинах Шенандоа и ее притоков, начали присоединяться к своим соотечественникам из Европы, изливаясь по всей стране выше Винчестера. Обнаружив, что основная часть Шенандоа в основном занята, они последовали вверх по северному и южному рукавам по обе стороны Массануттена, или Пиковой горы, пока не заполнили все прекрасные долины страны на пространстве шестидесяти миль. Так полностью они заняли страну, что немногие случайные английские или ирландские поселенцы среди них не повлияли заметно на однородность населения».

И снова:

«Первые поселения этой части долины были сделаны шотландскими ирландцами, с несколькими коренными шотландцами среди них. Они поселились в окрестностях Мартинсбурга, в округе Беркли, Винчестере и почти во всех округах Ориндж и Гилфорд. Та же раса двинулась дальше в Северную Каролину и поселилась в округах Ориндж и Гилфорд, особенно в северной и средней частях последнего округа».

Беверли пишет (стр. 228):

«Французские беженцы, посланные туда по благотворительному распоряжению его покойного величества короля Вильгельма, были натурализованы особым законом для этой цели. В 1699 году туда отправилось около трехсот из них, а в следующем году еще около двухсот, и так далее, пока не прибыло в общей сложности от семи до восьмисот мужчин, женщин и детей, бежавших из Франции из-за своей религии».

Епископ Мид (II, 75) пишет:

«Что двенадцать протестантских немецких семей, состоящих примерно из пятидесяти человек, прибыли 17 апреля в Виргинию и были поселены там недалеко от реки Раппаханнок. Что в 1717 году семнадцать протестантских немецких семей, состоящих из около восьмидесяти человек, пришли и поселились рядом со своими соотечественниками. И многие другие, как немецкие, так и швейцарские семьи, вероятно, придут туда и поселятся также».

Этот отчет был составлен в 1720 году.

Эти факты самым ясным образом показывают, что большой процент жителей отделяющихся штатов не имеет английского происхождения. Даже англичане были не все кавалерами и епископалами. «London Magazine» в «Отчете о британских плантациях» говорит:

«Что способствовало гораздо большему укреплению колонии, так это предоставление ими полной индульгенции людям всех религий, как они были уполномочены сделать своей хартией; ибо благодаря этому большое число диссидентов было побуждено продать свои имения в Англии и перевезти себя и семьи в Каролину; так что к 1670 году была сразу же отправлена многочисленная колония».

Еще одно соображение о возможной нечистоте крови, и я перейду к изучению биографий тех колонистов, которые были английской крови.

В 1853 году были опубликованы мемуары Джеймса Фонтейна, сопровождаемые письмами членов его семьи. Он был гугенотом, поселившимся в Виргинии, и его потомки были среди самых выдающихся ее граждан.

Письма его сыновей родственникам в Англии очень поучительны. Я цитирую одно от Питера Фонтейна, датированное 2 марта 1756 года, в котором он сожалеет, что англичане не вступали в браки с индейцами:

«Но здесь, мне кажется, я слышу, как вы замечаете: «Что! Англичане вступают в браки с индейцами?» Но я могу убедить вас, что они виновны в гораздо более гнусных практиках, более неоправданных в глазах Бога и людей (если это вообще можно назвать плохой практикой); ибо многие низкие негодяи среди нас сожительствуют с негритянками, из-за чего страна кишит мулатскими бастардами, и эти мулаты, если они всего в трех поколениях от черного отца или матери, могут, по снисходительности законов страны, вступать в браки с белыми людьми, и действительно каждый день так женятся».

Это свидетельство виргинского джентльмена, сделанное столетие назад; я не хочу больше ничего, кроме как указать на возможное вливание другой, не английской крови в жилы джентльменов, которые желают принять кавалера в качестве своего национального символа.

Теперь мы переходим к изучению социального положения до эмиграции тех англичан, которые в некоторой степени колонизировали нынешние рабовладельческие штаты и в гораздо большей степени колонизировали Новую Англию. Должен признаться, что я долго удивлялся настойчивому утверждению англичан, что граждане Соединенных Штатов были потомками бродяг и преступников Европы. Изучив историю семей Новой Англии с большим интересом и не найдя в ней подтверждения этой идеи, я считал ее лишь всплеском предрассудков и невежества. Однако с тех пор, как нынешнее восстание вызвало столько запросов о прошлом южан, я обнаруживаю, что утверждение обосновано, но что оно касается тех, кто до сих пор громче всех заявлял о своем выдающемся происхождении.

Я нахожу среди пунктов ежемесячных новостей в «London Magazine» записи о преступниках, приговоренных к ссылке на плантации его величества в Америке, и часто упоминаются разные колонии. Я нахожу расчет, сделанный попутно около 1750 года, что 500 преступников ежегодно вешались в Великобритании — и, какими бы кровавыми ни были тогда суды, я не могу поверить, что менее чем в десять раз большее число ежегодно получало сомнительную благотворительность изгнания. Я приведу несколько выдержек, чтобы показать фундамент, на котором было воздвигнуто южное общество.

В октябре 1732 года «68 мужчин и 50 женщин, осужденных преступников, были перевезены из Ньюгейта в Блэкфрайарс и погружены на лихтер, чтобы быть доставленными вниз по реке для погрузки на борт «Цезаря», недалеко от Дептфорда, для ссылки в Виргинию». Январь 1736 года: «Сегодня утром 140 осужденных преступников для ссылки были вывезены из Ньюгейта и отправлены на плантации, а также 18 из новой тюрьмы в Саутуорке». В мае 106 также были отправлены таким образом. В 1738 году 126 были отправлены за один раз «на плантации». В 1739 году 127 были отправлены «в Америку». В 1741 году 9 преступников на борту корабля, стоявшего в Блэкуолле, «для отправки в Виргинию», предприняли смелую попытку к бегству. В мае 1747 года: «Нам сообщают, что несколько больших кораблей недавно отплыли из Ливерпуля с пленными повстанцами под сильным конвоем в Виргинию и Мэриленд и другие плантации его величества, что составляет в общей сложности более 1000 сосланных». В январе 1749 года «Лаура» со 135 осужденными, направлявшаяся в Мэриленд, потерпела крушение». В 1754 году г-н Стюарт был подрядчиком по перевозке осужденных «в Америку». В 1758 году «63 мужчины и женщины, ссыльные, были отправлены из Ньюгейта на борту корабля «Трайал», направлявшегося в Мэриленд, и 45 из новой тюрьмы, Саутуорк». Позже в том же году 53 «в Америку» — 36 мужчин и 20 женщин «на плантации». В 1761 году корабль отплывает с 8 мужчинами и 27 женщинами «осужденными в Америку». В октябре «27 женщин и 18 мужчин из Ньюгейта, 14 из новой тюрьмы и 62 из сельских тюрем были сосланы в Америку в этом месяце». В 1762 году 36 женщин и 5 мужчин-осужденных были отправлены «в Америку»; «62 осужденных были погружены на борт для Мэриленда».

В 1766 году я нахожу: «Вышеуказанное наблюдение пришло мне на ум несколько дней назад, когда я видел, как осужденные проходят к берегу, чтобы быть отправленными в Америку, с флейтами, играющими перед ними «Through the wood, laddie»» — как доказательство того, что практика была тогда в силе и была делом обычным.

В «Путешествии по британским плантациям», опубликованном в этом журнале в 1755 году, которое содержит хороший отчет о каждой колонии, я читаю о Виргинии, что при сэре Эдвине Сэндисе «было выделено 12 000 акров для использования компанией, и 100 арендаторов или плантаторов были отправлены, чтобы быть размещенными там; и 3000 акров для поддержки губернатора, для посадки которых было отправлено еще 100 человек; и что стало теперь абсолютно необходимым, было отправлено не менее 90 молодых женщин, здорового телосложения и незапятнанной репутации, чтобы выйти замуж за плантаторов, вместо больных и распутных девок, как это сейчас является нелепой практикой... Таким образом, компания и колония начали процветать: но теперь они начали подвергаться притеснениям со стороны правительства здесь, ибо в ноябре им было приказано отправить в Виргинию за свой счет 100 преступников или бродяг, тогда, можно предположить, находившихся в тюрьме, с чем они были вынуждены согласиться».

Тот же автор говорит о Мэриленде:

«Осужденные, которые перевозятся сюда, иногда оказываются очень достойными существами и полностью оставляют свои прежние глупости; но торговля некоторое время шла по другому каналу; и так много добровольных слуг приезжает, особенно ирландцев, что другое стало товаром, который уже не в ходу. Многие из лучших плантаторов или их предков были в двух колониях изначально из класса осужденных, и поэтому их следует хвалить и уважать за то, что они оставили свои старые пути».

В 1751 году (стр. 293) напечатано следующее:

«ПИСЬМО, НЕДАВНО ОПУБЛИКОВАННОЕ В ВИРГИНИИ.

«Сэр: Когда мы видим наши газеты, постоянно наполненные сообщениями о самых дерзких грабежах, самых жестоких убийствах и бесконечных других злодеяниях, совершаемых осужденными, сосланными из Европы, какие меланхоличные, какие ужасные размышления это должно вызывать! Что станет с нашим потомством? Это некоторые из твоих милостей, Британия! Ты называешься нашей матерью-страной; но какая добрая мать когда-либо посылала воров и злодеев сопровождать своих детей; развращать некоторых их заразительными пороками, а остальных убивать? Какой отец когда-либо стремился распространить чуму в своей семье! Мы не просим рыбу, но ты даешь нам змей, и хуже, чем змей! В чем Британия может проявить большее суверенное презрение к нам, чем опустошая свои тюрьмы в наши поселения, если только они не захотят также опустошить свои отбросы на наши столы? Что мы должны думать о том совете, который посоветовал отменить каждый закон, который мы до сих пор принимали, чтобы предотвратить этот потоп нечестия, захлестывающий нас; и с этим жестоким сарказмом, что эти законы были против общественной пользы, ибо они стремились предотвратить улучшение и хорошее заселение колоний! И что мы должны думать о тех купцах, которые ради небольшой ничтожной выгоды будут заниматься импортом и распределением этих отвратительных грузов?»

Этими цитатами я хотел бы оставить тему на рассмотрение каждого непредвзятого суждения. Разве не южанину, даже виргинцу, представить дальнейшие доказательства своего кавалерского происхождения, прежде чем это можно будет допустить? Мы видим обильные доказательства, взятые из авторитетов, никоим образом не связанных с нынешними враждебными чувствами Севера и Юга, что очень большая часть английских колонистов состояла из сосланных преступников. К этому прямому доказательству — которое может быть опровергнуто только доказательством вымирания потомков этого класса и вливания равного количества благородной крови — у нас до сих пор есть только факт присутствия очень немногих хороших семей и хвастовство предвзятых партизан.

А теперь, указав основания для тщательной критики южных претензий, позвольте мне заявить о претензиях Новой Англии не на благородную кровь, а на чисто английское происхождение. Здесь мы сразу выходим на твердую почву, и авторитеты многочисленны и заслуживают доверия. Генеалогия последние десять или двенадцать лет была любимым занятием в Новой Англии; и, как пишет сэр Бернард Берк, «за десять или двенадцать лет до начала гражданского конфликта... Массачусетс был более генеалогическим, чем Йоркшир, и Бостон поддерживал то, чего никогда не делал Лондон, — журнал, посвященный исключительно генеалогии». История различных семей, записи почти всех старых городов, колониальные записи — все это было напечатано. Многие из этих книг больше, чем любые английские работы по этому предмету, и являются памятниками терпеливого трудолюбия. После таких исследований мы можем претендовать на то, чтобы говорить разумно о наших предках и указывать на доказательства наших утверждений. В одном труде, состоящем из четырех томов, охватывающем две тысячи пятьсот страниц, г-н Сэвидж попытался записать имена поселенцев Новой Англии и двух поколений их потомков. Насколько несовершенной ни была бы такая попытка, какая еще часть нашей страны или какая нация может претендовать на такое знание своих предшественников? Я привожу результат его двадцатилетних исследований его собственными словами:

«На основе долгих и тщательных исследований я пришел к выводу, что доля общего числа живущих здесь в 1775 году, которые выводят свое происхождение из королевства Англия, т. е. южной части Великобритании, исключая также княжество Уэльс, превышает девяносто восемь из ста».

«Более однородного состава, я думаю, нельзя увидеть ни в одном столь обширном регионе в любое время, с тех пор как ковчег Ноя высадил своих пассажиров на горе Арарат, за исключением немногих столетий, прошедших до смешения языков в Вавилоне».

Вот и все по поводу пустой клеветы, что у Новой Англии нет записей или однородности.

Что касается другого предполагаемого клейма пуританизма. Если бы Виргиния могла поддержать свою претензию на кавалерское происхождение, вместо того чтобы провалиться даже при поверхностном рассмотрении, контраст, который пытаются провести между пуританином и кавалером, основан на заблуждении. Когда эти колонии были основаны, различие было политическим, столь же ясным, как последующие разделения вигов и тори. В те дни дворянство было лидерами — пуританин был таким же джентльменом в техническом английском смысле, как и кавалер. Чтобы взять пример, который поразит наших виргинских друзей, цитирующих Фэрфаксов и Вашингтонов: лорд Фэрфакс, пуританин, женился на дочери лорда Вера, «ревностного пресвитерианина и настроенного враждебно к королю». Их дочь вышла замуж за веселого кавалера, герцога Бекингема.

Вашингтоны были родственниками, причем довольно скромными, Спенсеров. Тем не менее, последние отчеты о семьях показывают Генри, лорда Спенсера, «стоящего рядом с лордами Нортумберлендом и Эссексом и другими дворянами, которые впоследствии были лидерами парламента во время гражданской войны».

Пуританин и кавалер! Эта фраза означает лишь то, что те, как из дворянства, так и из йоменства, у кого было достаточно мозгов, чтобы понять свободу, и мужества, чтобы бороться за нее, объединились и навсегда разорвали цепи королевского или олигархического угнетения. Если дворянство было меньшинством в партии, тем меньше причин хвастаться таким происхождением.

Тем не менее, поскольку ни один пункт в споре не должен быть упущен, пусть будет признано, что пуританская Новая Англия всегда могла показать большее число «джентльменов по рождению», чем Виргиния или даже весь Юг. Это сказано намеренно, потому что мы знаем, о чем говорим. Если факт полезен каким-либо образом, его легко обосновать. Список имен, которые я могу в настоящее время вспомнить, длиннее любого списка, который я смог собрать из южных публикаций. Это: Адамс, Эмори, Андерсон, Эпплтон, Белчер, Бонд, Боудоин, Бромфилд, Браун, Баррилл, Чонси, Честер, Чут, Чекли, Кларк, Кларк, Коттон, Кулидж, Корвин, Крэдок, Давенпорт, Даунинг, Дадли, Даммер, Эйр, Фэрфакс, Фокскрофт, Гиффард, Джаффри, Джеффрис, Джонсон, Хоторн, Херрик, Холиок, Хатчинсон, Лоуренс, Лейк, Лечмер, Легг, Леверет, Ллойд, Лоуэлл, Маскарен, Мэтер, Майнер, Нортон, Оливер, Пепперелл, Фипс, Фиппен, Принс, Пинчон, Салтонстолл, Сирс, Сьюэлл, Торнтон, Ашер, Вассалл, Уорд, Уэнделл, Уэтмор, Уилсон, Уинслоу, Уинтроп, Уиллис.

Я вставляю этот список только для пользы тех, кто уступил претензиям Виргинии из-за невежества в вопросах, которые являются особой заботой генеалогов. Его легко расширить, и каждый год, по мере того как наши записи будут изучаться более полно, он будет увеличиваться.

Если мы оставим сухие детали, которые я представил просто как указания на метод, которым можно обсуждать этот вопрос, и рассмотрим проблему в более общем виде, удивительно видеть, как теория и факт согласуются. Соединенные Штаты сегодня по существу английские, несмотря на миллионы иностранцев, которые были поглощены их населением. Тенденция их граждан была к демократии, и все же не к анархии и беззаконию. Муки гигантской революции не были достаточны, чтобы перевесить инстинктивную любовь к закону и порядку, присущую английской расе. Хотя события, непредвиденные авторами Федеральной конституции, потребовали осуществления власти, смутно разрешенной, возможно, этим инструментом, но неизвестной прежней практике, все же на Севере не было народных потрясений, вооруженных выступлений, неистовства власти толпы. До сих пор не существует такого понятия, как американская толпа.

Когда мы спрашиваем, какое контролирующее влияние наложило эту форму на национальный характер, враги преобладающей партии инстинктивно показывают, что это Новая Англия. Не сравнительно ограниченная Новая Англия 1863 года, а новоанглийский запас и влияние, которые вдохнули жизнь почти в каждый штат Союза. В своем невежестве о прошлом эти хулители Новой Англии слепо атаковали больший факт, чем они осознавали. Не только почти треть нашего коренного населения является потомками Новой Англии времен Революции, но задолго до этого времени началось смешение. «Нью-Джерси» Уайтхеда (стр. 159) цитирует письмо губернатора Бернета, написанное в 1729 году:

«Жители Нью-Джерси (будучи в основном выходцами из Новой Англии, а следовательно, энтузиастами) сочли бы подсчет плантаторов и т. д. повторением того же греха, который совершил Давид, пересчитывая народ».

История Дорчестера, Массачусетс, цитирует письмо секретаря Джорджии в 1755 году в отношении колонии из этого города, в котором он говорит:

«Я действительно считаю переезд этих людей сюда одним из самых благоприятных обстоятельств, которые могли случиться с колонией».

Добавлено:

«Это поселение дало Джорджии двух губернаторов, двух ее самых выдающихся судей, теологическую семинарию Южной Каролины и Джорджии — способного профессора, Методистскую епископальную церковь — влиятельного и благочестивого епископа, пресвитерианскую и баптистскую церкви этого штата — многих из их самых способных и полезных служителей; и шесть ее сыновей были призваны на профессорские кафедры в университетских учреждениях».

Первая попытка колонизации дельты Миссисипи была предпринята Лайманами, Дуайтами и их соратниками из Коннектикута. Нью-Йорк получал постоянное пополнение из Новой Англии задолго до 1775 года.

Здесь, следовательно, история и теория согласуются. Новая Англия, колонизированная англичанами, однородная в замечательной степени, была единственной полностью чистой национальностью на наших территориях. Немногие случайные англичане с образованием в южных колониях, гораздо большее число осужденных, растущая иммиграция французских, ирландских, шотландских и немецких поселенцев не только не смогли подавить это компактное и полностью живое меньшинство, но были сформированы и отлиты в форму им. Протестуя против Новой Англии, Валландигемы и Коксы лишь доказывают ничтожность «резолюций об исключении». «Могут ли они сделать так, чтобы не было того, что было?» Пока они не смогут отозвать прошлое, уничтожить прошлых жителей этих штатов и из камней воздвигнуть каких-то других прародителей для нынешнего поколения, они не смогут уничтожить влияние Новой Англии.

И все же нас призывают верить, что раса, которая таким образом совершила величайшую работу последних двух столетий, была случайным скоплением противоположных и беспородных рас, потомками невежества, бедности и преступности. Мы должны верить, что в то время как чистая кровь английских джентльменов в Виргинии породила не только джентльменские пороки гордости, предательства и лжи у лидеров, но и низкие недостатки преступности и деградации у «бедного сброда» — что какое-то оккультное влияние климата продвинуло целое сообщество на Севере далеко выше положения своих предков — что в то время как нежный кавалер был побежден соблазнительными прелестями роскоши и покоя, низкий пуританин отбросил свои унизительные предшествующие обстоятельства и получил контроль над союзными расами. Слуга стал господином, отбросы всех наций одолели отборных потомков той расы, которую Маколей называет «наследственными правителями человечества».

В эти выводы, столь исключительно логичные и убедительные, мы должны верить, или мы должны сомневаться в чистой крови аристократии рабовладельческих штатов.

Разве не более разумно верить, как ежедневно доказывают факты, что Новая Англия была колонизирована из самой выносливой и лучшей части английского запаса? Что наши предки, принимая состояние английского общества как факт, не приглашали и не отталкивали приток дворянства. Что многие из этого класса действительно присоединились к предприятию, и что, где они были достойны, они получали небольшое предпочтение, которое отдается личным преимуществам любого рода. Что основная масса колонистов была отделена от этого класса небольшими барьерами, что многие из них были исключены только из-за отсутствия необходимого имущества для поддержания положения, и что на этой новой территории эти различия были быстро забыты — не потому, что высший класс ухудшился, а потому, что низший, имея лишь небольшой шаг, который нужно сделать, вскоре встал в фактическое равенство с ними.

Если бы симпатия Англии была сейчас столь же желательна и столь же сильно ожидаема, как два года назад, я мог бы настаивать на этом вопросе дальше. Как есть, кажется достаточным опровергнуть претензии южан, основанные на ложных предлогах и поддерживаемые только бесстыдной наглостью, и опровергнуть клевету, которая была брошена на целый раздел лояльных штатов.

СНОСКИ:

[13] Тем не менее наш автор уже показал, что Деннис, капитан Кромвеля, «придумал стратегию, которая предала страну. Он получил значительную партию товаров на борт, которые принадлежали двум членам Совета, и нашел способ сообщить им об этом. Таким образом, они были поставлены перед дилеммой: либо подчиниться, либо потерять свои товары. Это вызвало фракции среди них, так что в конце концов» — мы краснеем, добавляя — «колония сдалась — и спасла товары». En dat Virginia quintam. Пятая корона имела свою цену, даже для «узурпатора».

[14] Виргиния была другой, о которой он писал.

РАННЯЯ АРБУТА.

Дайте мне воды, дайте воздуха, дайте мне света! О, когда жизнь в моем сердце угасает, я томлюсь всю тусклую, холодную ночь, я жажду доброго луча солнца! Даже я, бедная маленькая Арбута! Я была сорвана с моей прекрасной земли, и моя душа тогда покинула свою форму; что с тех пор стоила моя жизнь? Ах, лучше бы я никогда не родилась! Так я вздыхаю, бедная маленькая Арбута! Теперь человеку в своей тоске я кричу: Ах, но что ему до вздоха? К небесам я теперь поднимаю свой взор и скорблю в своем тщетном отчаянии! Даже я, бедная, умирающая Арбута! Ах, жизнь за жизнь — это справедливо! Но жизнь за ничто, о, жестоко! Все еще низко я должна томиться в пыли? И нет ли для меня обновления? Ах, для меня, бедной, сломленной Арбуты! В элементы теперь я разрешаюсь, все же за жизнь я все еще цепляюсь с каждым вдохом; по мере того как я медленно растворяюсь, жизнь слаще, чем ближе к смерти! Ко мне, всего лишь маленькой Арбуте! Слишком преждевременна жизнь, которую я несла, которую я сладко втягивала с каждым вдохом! Полнота жизни сделала не больше, чем созревание плодов для смерти, внутри меня, слишком ранней Арбуты!

ТРЕТИЙ ГОД ВОЙНЫ.

Мало кто в начале этой несчастной войны предвидел ее продолжение до сегодняшнего дня. Спланированное восстание было столь дерзким и внезапным по своему появлению, столь совершенно беспричинным и безрассудным по своим предлогам и целям, что ошеломленный народ едва мог поверить в то, что оно серьезно по своему характеру и сулит ему какие-либо реальные и затяжные неприятности. Сами мятежники питали доверчивость своих обманутых жертв обещанием мирного разделения или, в худшем случае, короткого и триумфального состязания, за которым быстро последует карьера безграничного процветания, расширения, величия и славы. И с нашей стороны, когда мы наконец поняли, что война неизбежна, мы были едва ли менее оптимистичны в своих ожиданиях легкой победы и немедленного восстановления того благородного правительства, которое внутренний враг с самым порочным честолюбием стремился свергнуть и полностью уничтожить. Уверенно и даже хвастливо мы противопоставляли нашу силу слабости восстания; мы подсчитывали наших людей в сравнении с людьми мятежных штатов, гордясь благоприятным результатом; и мы взвешивали средства противника с нашими собственными на таких весах, которые наши оптимистичные надежды и экстравагантные идеи служили лишь слишком хорошо, чтобы навязать нам.

Основа наших расчетов, несомненно, была здравой и надежной, и ожидаемый результат должен в конечном итоге соответствовать нашим первоначальным взглядам, хотя и не в тот период, который был тогда поспешно отведен для продолжительности этого кровавого и катастрофического конфликта. Огромной силы нашего правительства вполне достаточно, чтобы подавить мятеж во всех его колоссальных масштабах, как бы медленно ни велась эта великая работа и как бы расточительно и неумело ни использовались национальные средства для достижения этой неотложной цели. Хотя наши планы время от времени терпят неудачу, в целом мы все же продвигаемся вперед, и для лидеров мятежа, очевидно, нет никакого спасения. Они уже должны начать испытывать ужасные опасения по поводу своего неминуемого конца. Наш великий флот барражирует у их побережья, проникает в их заливы и реки, отрезая большую часть их торговли с внешним миром и изолируя их в узких пределах территории, которую они фактически занимают; в то время как наши огромные армии теснят их во всех важных пунктах с той осмотрительностью и твердостью, которые явно проистекают из осознания превосходства сил и уверенности в конечном триумфе. Река Миссисипи фактически открыта для нашей торговли, или, по крайней мере, для полного контроля наших канонерских лодок и армий, и таким образом страдающий враг отрезан от связи с Техасом и от единственных доступных ресурсов, на которые он может надежно рассчитывать, чтобы продержаться еще долго в своей порочной и отчаянной игре в предательство. Его положение в высшей степени опасно; он, кажется, находится в самой агонии распада или, по крайней мере, на той стадии, которая непосредственно ей предшествует. Его конечности уже холодны от озноба смертельного застоя, но лихорадка еще яростнее бушует в жизненно важных органах, где безумная энергия всей системы сосредоточена в последней отчаянной борьбе за жизнь. Возможно, здесь и там может произойти небольшая реакция или даже яростное судорожное усилие огромной энергии; может быть совершено вторжение в Кентукки или достигнут какой-то временный успех в других местах, но оживление будет обманчивым и мимолетным, а судорожное возвращение жизни к конечностям лишь послужит завершению процесса истощения и приблизит окончательную катастрофу.

После двух лет гражданской войны, которую вели в условиях больших затруднений и невыгод — двух памятных лет, в течение которых все злобные силы измены и ненависти были направлены против Союза с решительной целью уничтожить его, — состояние федерального правительства удивительно хорошее, что представляет собой яркий контраст с жалкой нищетой и упадком амбициозных штатов, которые так опрометчиво напали на него. Было бы тщетно отрицать огромный ущерб, нанесенный всей нации в результате начала и продолжения этой самой неестественной распри. Именно этот широко распространенный вред главным образом и составляет чудовищное преступление мятежа. Тысячи и тысячи ценных жизней были принесены в жертву; искалеченные жертвы войны взывают к нашему сочувствию со всех сторон; вдовы и сироты наполняют всю страну плачем. Это бедствия, которые невозможно компенсировать никаким материальным процветанием, каким бы великим и внушительным оно ни было. Кроме того, невозможно скрыть от самих себя при зрелом размышлении, что в нынешней удивительной деловой активности и огромном изобилии денег мы в значительной степени живем за счет будущего и поддерживаем нынешнее процветание ценой бремени, которое ляжет тяжким грузом как на нас самих, так и на грядущие поколения. Тем не менее, удивительный успех наших финансовых мер и явно растущая сила правительства, несмотря на его огромные усилия, и со всеми чередованиями триумфа и поражения, успеха и неудачи, удачи и бедствия, не могут не внушить каждому другу Союза надежду и уверенность. То, что эта великая борьба за национальное существование может вестись с таким незначительным ущербом для процветания лояльных штатов и, более того, с фактическим ростом активности и немедленным успехом почти во всех сферах бизнеса, служит лучшим доказательством прочности и величия нашей страны, а также ее способности в конечном итоге устоять против обширного и мощного заговора, которым она была так энергично атакована. В этот момент внутренний враг, несмотря на свою вызывающую позицию, фактически корчится в руках оскорбленной нации; а внешние враги нашего дела, так недавно радовавшиеся нашим несчастьям и ликовавшие в завистливом предвкушении нашего полного краха, теперь наблюдают с молчаливым опасением и плохо скрываемым огорчением за растущей силой, которую мы демонстрируем с каждым днем в этом великом состязании. Они разочарованы тем, что мы не сломлены каждой незначительной неудачей, которую терпим, и поражены тем, что нас вовсе не обескураживают даже серьезные поражения наших войск. Мы черпаем обновленную энергию и мужество из самих наших неудач, которые дают нам неоценимое преимущество опыта и позволяют нам в конечном итоге превратить несчастье в благо. Наша решимость становится все более твердой и непоколебимой с каждым требованием к нашей стойкости; и таким образом мощь нации неуклонно растет через все переменчивые события борьбы, так что теперь, после этих двух лет кровавой гражданской войны, когда гигантский мятеж все еще борется и воюет в лоне республики, мы все же предстаем перед миром объектом уважения и страха для тех, кто ненавидит нас и желает нам зла, в то время как массы людей во всех странах, которые любят свободу и стремятся избежать деспотизма, все еще ищут наши берега как истинный Ханаан обетованный и убежище свободы, даже в разгар нашей великой борьбы за существование как нации.

Именно народ в своем национальном качестве, в отличие от простых агентов правительства, представляет это величественное зрелище взору человечества. Правительство в данный момент может совершать бесчисленные ошибки и глупости, но за всем этим стоит твердое и непреходящее суждение нации, которое в конечном итоге исправит все ошибки и вернет блуждающего государственного деятеля на путь здравого смысла и окончательной безопасности. Двух лет не хватило, чтобы научить нас тому, что нам необходимо знать, чтобы вести себя совершенно благородно и спокойно в такой грандиозной чрезвычайной ситуации. Мы еще недостаточно обучены войне, и особенно горькому опыту гражданской войны, чтобы быть в состоянии противостоять давлению великих опасностей и трудностей и в то же время поддерживать в неприкосновенности все обычные операции гражданской жизни и обеспечивать должное уважение к личным правам и свободам. Мощное и беспрецедентное потрясение всей нации, последовавшее за мятежом богатой и могущественной части, которая составляла основную массу одной великой политической партии в стране и которая неизбежно имела связи интересов и симпатий с огромным количеством людей во всех штатах, способствовало развитию партийно-политической вражды до высшей степени. Это ужасное возбуждение, продолжавшееся без перерыва в течение двух лет, послужило, по крайней мере, проверкой патриотизма народа и определением того, суждено ли фракционности настолько преобладать, чтобы парализовать руку правительства и сделать сецессию триумфальной благодаря нашим собственным разногласиям. Эти страшные партийные состязания шли своим чередом до настоящего времени без серьезных проблем; и теперь очевидно, что масса людей тверда в своей преданности Союзу и не поддержит ни одного человека или партию в фракционной оппозиции правительству, или даже в несвоевременных усилиях добиться исправления признанных ошибок, когда эти усилия рассчитаны на то, чтобы затруднить нации ее смертельную борьбу за безопасность и триумф. Существование нации, ее единство и спокойствие выше всех личных или партийных прав и интересов; и хотя мы можем быть справедливо возмущены тем, что совершается много произвольных и ненужных вещей, все же их нужно терпеть ради страны. Время для отчета придет в конце концов. Под давлением огромных обязанностей и трудностей агенты народа могут правдоподобно или даже справедливо оправдывать себя почти за любую нерегулярность; и самый честный и преданный патриот может с очевидной правдой быть обвинен в симпатии к противнику, если он воспользуется случаем, в разгар великих опасностей, чтобы настаивать на своих личных страданиях, к неудобству и раздражению правительства.

Но хотя последние два года подвергли нас большим трудностям, которые были счастливо преодолены, если не без полного отсутствия зла, то, по крайней мере, с существенной безопасностью и большим преобладанием добра, нам еще предстоит пройти через испытание, которого любой вдумчивый человек мог бы пожелать избежать. Величайшее из всех испытаний ожидает нас в течение еще одного года, если, к несчастью, война продлится так долго. Ничто не могло бы быть более неудачным, чем одни из наших президентских выборов, проводимые в разгар ужасной гражданской войны. Невозможно предвидеть неприятности, которые могут последовать — симпатии, которые могут быть выражены по отношению к мятежу, — нетерпимость, которая может стремиться подавить свободу слова под предлогом предотвращения последствий измены, — и страшная свобода доносов, которая может быть принята и допущена в силу той естественной деликатности, которая колебалась бы применить даже необходимую суровость против политического врага и соперника. Прискорбное и опасное возбуждение почти наверняка будет преобладать во всех кругах; и мы можем поздравить себя и нашу страну, если пройдем через такое состязание, не имея многочисленных сцен беспорядков и даже кровопролития в войне партий, как эпизодов и сопровождений к великой войне секций. По своему воздействию на национальное дело дома и за рубежом, насильственность этого процесса будет чем-то вроде одного из тех прискорбных случаев, которые иногда происходят в армии, когда части наших собственных сил из-за недопонимания обращают свое оружие друг против друга перед лицом врага. Если мы не будем фактически лишать друг друга жизни, мы ослабим и дезорганизуем страну своими разногласиями и взаимными доносами. Амбиции с обеих сторон — со стороны тех, кто находится у власти, стремясь удержать ее и используя свою власть для этой цели, и со стороны их противников, сопротивляющихся, возможно, за пределами границ законной оппозиции, — будут распространять свое пагубное влияние по всей стране и усиливать вражду, естественно возникающую при повторении нашей великой четырехлетней борьбы.

И все же эта великая чрезвычайная ситуация предложила бы мудрой и патриотичной администрации неоценимую возможность для благороднейшей демонстрации непоколебимой твердости, справедливости и самоотречения. Если бы был представлен пример совершенного единства цели, без места для подозрений в зловещих целях или личных амбициях и вражде; если бы администрация во всех своих департаментах посвятила себя исключительно священной работе сохранения нации, невзирая на все последствия для отдельных лиц или партий, тогда одобрение благодарного народа было бы ее верной наградой, и патриотические массы позаботились бы не только о правительстве, но и о тех, кто так благородно и бесстрашно управлял им в критический час его смертельной опасности. Противоположный курс привел бы только к катастрофе в важнейших операциях войны, а также к дезорганизации и слабости среди народа, чей долг и склонность — поддерживать правительство во всех честных усилиях по подавлению мятежа. Искушение незаметно отойти от этой чистой и патриотической политики велико и почти непреодолимо. Человеку, находящемуся у власти, так легко и так естественно убедить себя, что он должен удержать ее, что он сам или его партия являются единственным надежным хранителем государственной власти и что общие интересы требуют, чтобы его поддерживали всеми средствами, находящимися в его распоряжении, per fas aut nefas, что немногие люди в этой стране когда-либо избегают ошибки использования официального положения и покровительства для продвижения личных и партийных целей. Это сама отрава и позор наших институтов. Это уже настолько извратило демократическую систему, что люди высочайших способностей и характера больше не ищут политического положения и редко преуспевают, если делают это. Горе нашей стране, если эта пагубная практика возобладает в ведении колоссальных операций нынешней гражданской войны! — если грядущим президентским выборам будет позволено бросить зловещее влияние партийной интриги и официального бесхозяйственности на наши сражающиеся армии и наш тяжело облагаемый налогами народ! Давайте горячо молиться, чтобы наша страдающая страна могла избежать этой опасности. В силах администрации в значительной степени контролировать весь предмет; и на ней будет лежать главная ответственность за любую серьезную ошибку, которая может быть совершена. Она будет нести ответственность не только за свое собственное поведение, но и за то, что она вызывает или провоцирует со стороны противоборствующих интересов и партий. Должно быть проявлено терпение, соединенное с твердостью и бесконечной осмотрительностью в использовании справедливой власти. Более трудную позицию не занимала ни одна партия со времени организации правительства. Но пропорционально трудности и ответственности будет и заслуга мудрой и успешной администрации в этот самый опасный кризис.

Если ход войны до сих пор, охватывающий более половины срока одной администрации, привел нас под зловещую тень грядущих президентских выборов, то, с другой стороны, он вызвал значительную модификацию мнений и чувств по некоторым вопросам, от которых вполне можно было ожидать величайших потрясений. С самого начала чувствовалось, что неизбежно, что длительное продолжение войны серьезно повлияет на отношения между хозяином и рабом непосредственно в мятежных штатах и косвенно во всех остальных, где бы эти отношения ни существовали. Гораздо быстрее, чем можно было ожидать, был достигнут этот результат; но что гораздо более интересно и важно, насильственные предрассудки народа растаяли перед лицом неизбежного факта, и даже знаменитая прокламация больше не вызывает тех яростных порицаний, которыми она была встречена поначалу. Из беглых рабов мятежных штатов и свободных цветных людей Севера были организованы негритянские полки, которые все еще находятся в процессе формирования. Нет никакого протеста против этой политики, но, по-видимому, существует общее согласие в целесообразности использования африканской расы для помощи в подавлении предателей, которые готовы свергнуть всякое свободное правительство, чтобы увековечить порабощение этого несчастного народа. Если бы судьба войны привела к быстрому уничтожению конфедеративной власти, было бы совершенно невозможно нанести какой-либо серьезный удар по институту рабства. Сочувствие к южному народу и естественное нежелание инициировать фундаментальные изменения, всегда сопровождающиеся огромными временными неудобствами и трудностями, предотвратили бы принятие какой-либо тщательной политики эмансипации. Но день умеренности и компромисса теперь прошел, вероятно, навсегда. Упорство мятежников в их безумном плане, хотя их усилия были явно обречены на окончательное поражение, обеспечило им самим величайшее благо, которое даже высочайшая мудрость в самые спокойные времена могла бы даровать. Их чудовищная глупость и порочность были преодолены высшей силой и милосердно направлены к полному возрождению южного общества. Операция сурова, но в конечном итоге она будет благотворной. В состоянии продолжительного мира это не могло быть сделано. Потребовались бы десятки лет, чтобы подготовить к этому умы южан; но теперь, одним огромным судорожным усилием, сделанным ими самими с совершенно иными взглядами, все препятствия сметены, и рабству, вероятно, придет внезапный и окончательный конец. Слабое восстание, вскоре подавленное, не выполнило бы этой работы; и даже сейчас, если бы война быстро закончилась, возникли бы серьезные затруднения в решении проблемных вопросов, вытекающих из этой темы. Продолжение войны на ее нынешней основе вскоре решит всю трудность; и среди многих огромных зол и бедствий, сопровождающих ход войны, этот неизбежный результат является одной из величайших компенсаций. Немногие люди, возможно, желали бы или путем преднамеренных действий способствовали бы этому насильственному разрушению даже такой порочной системы, как та, что преобладала на Юге; но, с другой стороны, с опытом последних двух лет, еще меньше людей, по крайней мере в лояльных штатах, можно найти, чтобы отрицать, что это суждение праведно и что в сложившихся обстоятельствах ему суждено в конечном итоге быть столь же полезным для самих южан, сколь оно является, в своих непосредственных последствиях, справедливым возмездием за их огромное преступление. В ходе столь колоссальной войны, в которой, несмотря на ее происхождение и причину, мятежные штаты странным образом смогли привлечь иностранный капитал, вместе с сочувствием и даже косвенной помощью иностранных держав, было бы крайне близоруко ожидать, что рабство избежит нападок. Хотя оно и было сделано предлогом для насилия и выдвинуто на первый план как оправдание мятежа, оно было, очевидно, самым слабым местом в деле мятежников и поэтому, как по выбору мятежников, так и по необходимости правительства, было обречено стать центральным объектом и поворотным пунктом всего состязания. Будучи однажды поставленным в это положение и закрепленным в нем закоренелой враждой затянувшейся войны, оно должно с того времени подчиниться решению оружия. Два года ожесточенной и бедственной войны, кажется, привели Юг к этой альтернативе: либо восстановить Союз с немедленной свободой для рабов, либо осуществить его распад с сомнительным и тревожным продолжением системы на неопределенный период в будущем.

Если продолжение борьбы до сих пор сделало так много для окончательного урегулирования самого проблемного из всех вопросов, вытекающих из состязания между Севером и Югом; если оно, вероятно, подготовило путь для избавления от рабства во всех штатах, где оно сейчас существует, и даже дало африканцу статус солдата республики; оно также имело равный эффект в других важных аспектах. Оно способствовало развитию и окончательному определению политических целей и намерений противоборствующих сторон. У Юга они в некоторой степени неизбежно изменились. Первоначальные замыслы мятежников, какими бы они ни были в начале, были изменены в соответствии со строгими требованиями их положения. Их дерзкие и амбициозные планы были ограничены общественным мнением цивилизованного мира и еще больше ограничением их собственных ресурсов. Пока их сила не была испытана, воображение разыгрывалось, и не было предела величию их дурных замыслов. Но опыт двух лет научил их, что в их реализации всем таким диким мечтам суждено быть ограниченными неумолимыми пределами возможности. Они только начали обнаруживать, насколько узки эти пределы для них. Неожиданные препятствия возникли со всех сторон, и парящие цели мятежа тщетно бились своими ушибленными и утомленными крыльями о твердые стены, которые ограничивают их скромными пределами их нынешних неопределенных надежд и ожиданий. Федеральное правительство, с другой стороны, не изменило своей цели, как было заявлено в начале, восстановить национальную власть в ее единстве и целостности над всей страной. Перспектива достижения этой цели стала ярче с самого начала. Мы прошли через почти все фазы партийного возбуждения; фракционность испробовала свои опасные эксперименты над национальным характером; разногласия усердно разжигались; и одно время раздор угрожал серьезно ослабить нас. Но патриотизм народа в конечном итоге возобладал, и вопрос теперь можно считать решенным. Народ, не меньше, чем правительство, полностью привержен великой цели подавления мятежа и восстановления Союза. И эта работа, огромная, как она есть, не кажется несоразмерной национальным средствам и энергиям. Народ считает себя способным на эту великую задачу, и с этой патриотической уверенностью предприятие уже более чем наполовину выполнено. У врага нет сил победить нашу цель. Своими собственными несчастными разногласиями мы могли бы, возможно, победить самих себя; но с единым и решительным народом нет ни малейшего повода для сомнений.

Война продолжает вестись исключительно в неблагонадежном регионе. Угрозы переноса театра военных действий в лояльные штаты постоянно высказывались и теперь возобновляются с энергией утверждения, равной страстным желаниям, с которыми стесненные мятежники смотрят на тучные поля и переполненные амбары северных штатов. Их тщетные угрозы действительно выражают их желания или их расстроенное воображение, а не их реальные намерения или их возможные достижения. Если бы они могли перенести войну в Пенсильванию и Огайо, или даже в Кентукки и Мэриленд, был бы придан новый аспект спору, и можно было бы ожидать иных результатов. Но время для таких предприятий со стороны мятежников, если оно когда-либо существовало, очевидно, прошло и вряд ли вернется. Одним из самых сильных признаков окончательного результата войны была жесткая единообразность, с которой военные операции постоянно оттеснялись на почву отделившихся штатов и поддерживались там вопреки всем их усилиям, направленным на обратное. Во всех случаях их вторжения в упомянутые штаты, хотя и планировались в грандиозных масштабах и с самыми многообещающими результатами, в конечном итоге оказывались жалкими провалами; и если они не всегда, или даже ни в одном случае, не встречали сурового наказания, которое должно было последовать за ними, то только потому, что попытки были слишком нелепыми, чтобы их мог предвидеть бдительный враг, а мы были слишком уверены в своей силе, чтобы сделать приготовления, необходимые для должного отражения их. С таким опытом с нашей стороны, после двух лет постоянных усилий по вторжению на наши территории, успешно встреченных и более чем просто отраженных, было бы доказательством грубой неэффективности и слабости с нашей стороны позволить врагу получить даже временный плацдарм в любом из лояльных штатов, или даже попытаться сделать это, без полного разгрома и уничтожения сил вторжения. Наша явная политика — атаковать их в их собственной стране и удерживать их там, пока мы не сможем уничтожить их военную мощь. Мы успешно выполнили половину этой программы; но до сих пор мы потерпели неудачу в другой. Как бы унизительно ни было это признание, мы тем не менее вынуждены сделать его. Мы еще не разгромили их основные армии ни в каких решающих сражениях; хотя мы достигли многих важных успехов и совершили некоторые фатальные посягательства на территорию врага, подорвав его мощь и отрезав его ресурсы. С самого начала мятежа поле его операций постепенно сужалось. Одна за другой твердыни врага падали в наши руки, и целые регионы его территории были захвачены и оккупированы нашими силами, со всеми признаками того, что они были окончательно и навсегда потеряны для них. Наши знамена, продвигаясь неуклонно, хотя и медленно, не отступали нигде, кроме как временно, и тогда только, казалось бы, чтобы сделать еще большее продвижение в самое сердце конфедерации. За некоторыми немногими исключениями, такими как вывод армии с полуострова, такова была история последних двух лет; и нет ничего в нынешнем положении дел, что предвещало бы отступление от этого равномерного прогресса нашего оружия. Мы можем жаловаться, возможно справедливо, на медлительность этого процесса. В пылу и нетерпении нашего патриотизма мы можем требовать более быстрых и энергичных действий, утверждая, что наши огромные ресурсы должны использоваться с большей энергией и концентрацией, а наши огромные армии обрушены, как удар молнии, на врага, чтобы раздавить его одним внезапным и ошеломляющим ударом. Поистине, это был бы грандиозный результат — завершение, которое следовало бы горячо желать, — быстро покончив с кровавой войной, которая так ужасно терзала нашу страну. Сделав это, не могло бы возникнуть никаких серьезных трудностей в возрождении любви к Союзу среди масс на Юге и в восстановлении Союза на его старых основаниях.

Может быть разумным или нет требовать такой энергии и быстрого успеха от правительства. Во всяком случае, естественно, что страна, доверив неограниченные средства установленным властям, должна проявлять нетерпение из-за задержек и трудностей состязания, и что неопытные люди должны ожидать, что неравные силы двух секций будут приведены в быстрое и решительное столкновение с результатом, соответствующим относительной силе противоборствующих сторон. Истинный наполеоновский гений вполне мог бы достичь этого грандиозного результата в течение двух лет, которые уже прошли. Но такой могучий дух еще не явился по зову нашей измученной страны; или если, возможно, он и появился, то, безусловно, не был признан и принят властями предержащими. Мы должны, следовательно, довольствоваться медленным и постепенным приближением, которое мы, очевидно, делаем к окончательному решению кровавой проблемы. И так как даже в величайших несчастьях часто есть какая-то скрытая компенсация за несчастье, которое они производят, так и в этом случае, возможно, мы можем найти в великих изменениях, которым суждено произойти в положении южного народа из-за их упрямого упорства в войне, почву для утешения посреди бедствий и утрат, которые каждый день продолжает приносить нам. Южные правители и хозяева гордятся своей закоренелой враждой. Они славятся своим собственным позором и воображают себя успешными до тех пор, пока могут затягивать борьбу и возобновлять бойню великих сражений, в которых они не полностью разгромлены, хотя тысячи невинных жертв приносятся в жертву их безумным и порочным амбициям. Но на самом деле, с каждым днем продолжающейся войны они лишь более эффективно уничтожают самих себя, особенно в том, в чем они больше всего стремятся и полны решимости преуспеть. Для безопасности их рабской собственности и мирного продолжения институтов, которые ее поддерживают, было бы гораздо лучше для них, если бы они были полностью разбиты и эффективно подавлены в самом начале войны. Тогда, возможно, был бы шанс для рабства спастись, по крайней мере на некоторое время. Теперь, надо признать, едва ли есть след такого шанса. Почти одинаково верно, что рабство было потрясено до самых основ в каждом штате, независимо от того, преуспеет ли теперь мятеж или потерпит неудачу. Мятежники ошибались во всех своих расчетах. Прямо противоположное их целям и ожиданиям будет наградой за их измену. Они стремились свергнуть правительство, чтобы увековечить рабство; они преуспели только в свержении рабства, к верному укреплению и вероятному увековечению правительства, которое они ненавидят.

Ведущие мятежники, занимающие места узурпированной власти в своей эфемерной конфедерации, преуспели в пробуждении и поддержании значительного чувства национальности и независимости среди масс своего населения. Схватив скипетр незаконно полученной власти с большой смелостью, они владели им с соответствующей энергией. Их ранние успехи и их затянувшееся сопротивление, поддерживаемое более двух лет с помощью больших и грозных армий, организованных, дисциплинированных и ведомых с большим мастерством, были достаточны, чтобы дать им кредит и поддержку дома и большое внимание за рубежом. В разгар волнующих событий, увлеченные первым импульсом возбуждения, южный народ не был в настроении рассчитывать последствия долгой борьбы. Они были воодушевлены и ослеплены своими кажущимися триумфами; и те, чьей хитрой целью все время было использовать их для продвижения своих собственных амбициозных проектов, были осторожны, чтобы заранее занять умы людей и скрыть от них, с помощью правдоподобных предлогов и поверхностных успехов часа, уверенность в окончательном поражении, которое ожидало их с самого начала. Иногда, правда, были признаки того, что свет начал проникать в народный ум; и несмотря на полную систему террора и сжатия, которую лидеры инициировали и поддерживали с величайшей решимостью и с самой безжалостной строгостью, мы видели время от времени, в разных частях конфедерации, яркие вспышки все еще живого чувства любви к Союзу. По мере того как надежды заговора становятся постепенно менее яркими, это чувство привязанности к старому и почитаемому правительству наших отцов будет становиться сильнее и откровеннее и не будет ограничиваться лишь индивидуальными выражениями. Когда люди начнут открывать глаза и видеть, как сила мятежа быстро истощается с повторением его бесплодных усилий; когда победы больше не компенсируют лишения и ужасные бедствия, которые следуют по их следам; когда, наконец, они поймут, как скоро должны, что все движение обречено закончиться полным провалом и что этот провал будет только тем более ошеломляющим, чем дольше будет продолжаться несчастная борьба, можно вполне ожидать полного переворота чувств. Многие вещи в ходе борьбы объединились, чтобы задержать приход этого неизбежного изменения. Прогресс нашего оружия был чрезвычайно медленным, со многими проверками и поражениями в тех кампаниях и в тех пунктах, которые казались наиболее важными. Если мы были успешны на Западе, то это было не без затянувшихся усилий и огромных затрат жизни и средств — долгой и кровавой борьбы, неопределенность которой не способствовала укреплению нас во время ее течения. С другой стороны, блестящие успехи мятежников на Раппаханноке и в Чарльстоне не были полностью нейтрализованы их фактическим и окончательным поражением в других кварталах. Когда Виксберг и Порт-Хадсон падут, а они должны пасть, пустота всех их триумфов будет ощущаться и оцениваться. Булл-Ран, дважды знаменитый, Фредериксберг, Чарльстон, Чанселлорсвилл — все тогда предстанут в своем истинном свете как великолепные призраки обманчивого успеха, манящие гордых победителей к дальнейшим бесплодным усилиям и бесплодным победам, только чтобы сокрушить их более ужасным крахом в конце, который медленно, но верно приближается.

Таким образом, продолжение войны, с ее истощающими расходами и кровавыми жертвами жизни, суждено быть не совсем без своих преимуществ в других отношениях, помимо влияния на великий вопрос рабства. Оно готовит общественный ум Юга к самой яростной реакции против всех ложных идей, которые были оживляющим духом мятежа. Пропорционально величию конфликта, огромности его бедствий, его обманчивым обещаниям и бесплодным победам, будет основательность поражения, полнота краха, полное позорище конфедеративного дела и людей, которые были его авторами и ведущими представителями. Южному народу будет невозможно сказать: «Мы участвовали в благородном деле; мы потерпели неудачу на данный момент; но есть будущее для нас, в котором мы обязательно победим». Напротив, каждый южанин почувствует, что нет воскресения для дурных замыслов, которые таким образом будут навсегда повержены. В них нет никаких элементов возрождения. Неудача в нынешнем состязании — это уничтожение навсегда. Сама основа и активная сила фатального движения будут сметены, в то время как в то же время авторы и само дело будут заклеймены вечным позором, как стремившиеся к подрыву человеческой свободы и преуспевшие только в производстве руин и опустошения прекрасного региона, который они ввели в заблуждение и предали в порочную войну. События великого конфликта будут жить в истории, но только как пример справедливого наказания за великое преступление и как торжественное предупреждение против потворства эгоистичным и беспринципным амбициям во все будущие века.

БЫЛ ЛИ ОН УСПЕШЕН?

«Только вникни в гущу человеческой жизни! Каждый живет ею — не многим она известна; и ухвати ее, где хочешь, она интересна». — Гёте.

«Успешный. — Заканчивающийся достижением того, что желалось или задумывалось». — Словарь Вебстера.

ГЛАВА VI.

К вечеру Хайрам полностью осведомился (через Хилла) о текущих слухах по поводу краха Allwise, Tenant & Co. Он был рад обнаружить всеобщее сочувствие, преобладающее во всех деловых кругах к этому старому и уважаемому дому.

«Это хорошо, во всяком случае», — пробормотал Хайрам про себя. «Никто не подумает нападать на старика, если он действительно сохранит часть своего имущества, или, вернее, никто не заподозрит его в попытке сделать это. Он обязан честью передо мной [о, Хайрам! честь!] защитить свою дочь. Таково было действительно соглашение, то есть, по подразумеванию, когда мы обручились. Это будет нечестно, если он оставит меня в беде. Ему не стоит думать, что он может это сделать, однако. Двенадцать тысяч долларов! Почему, этого едва хватит на содержание стариков в каком-нибудь приличном месте; и кто, по его мнению, собирается жениться на его дочери при таком раскладе?» * * *

Хайрам был в доме в свой обычный час. Это был прекрасный вечер, около первого июня, и, медленно прогуливаясь, он мельком увидел Эмму через жалюзи. Она сидела у окна, явно наблюдая за его приходом. Он мог заметить, еще до того, как она узнала, что это он, что ее лицо было встревожено. Хайрам отвернул голову. Очевидно, что-то привлекло его в другом направлении.

Мистер Теннант проживал в красивом доме на одной из лучших площадей города. Когда Хайрам поднимался по ступеням, он на мгновение остановился, чтобы осмотреть сцену. Деревья были в полном цвету, и запах цветов наполнял своим ароматом вечерний воздух.

«Нет, он не должен от этого отказываться», — пробормотал он.

Он повернулся и резко позвонил в колокольчик. У Эммы была привычка самой открывать дверь, когда она видела, что он идет, но в этот раз на звонок ответил слуга.

Хайрам прошел в переднюю гостиную, не говоря ни слова. Когда он подошел к Эмме, она встала, бросилась в его объятия и разрыдалась. Она не пыталась говорить, а продолжала всхлипывать, как будто у нее было разбито сердце.

Хайрам стоял неподвижно и, вследствие своего нерешительного состояния ума, был сильно смущен.

«Ну, что случилось, Эмма?» — сказал он наконец. — «Что-нибудь случилось с твоим отцом или матерью?»

«Ты знаешь, что случилось», — наконец произнесла она.

«Ну, дитя мое, разве это что-то, из-за чего стоит так расстраиваться?»

«Тебе не все равно?» — воскликнула она, радостно глядя вверх.

«Конечно, мне не все равно, но только ради тебя, и...»

«О, никогда не думай обо мне. Я буду самым беззаботным существом в мире. Я только боялась — боялась...»

«Чего, прошу тебя?»

«Я не могу сказать. Что — что — возможно — возможно — ты бы не — что — потеря папой всего может изменить твои чувства. Только не сердись. (Хайрам выглядел серьезным.) Я действительно не думала, что это произойдет; но — но сама возможность сделала меня такой очень несчастной — такой очень, очень несчастной!» — и она снова начала плакать.

«Пойдем, Эмма, ты не должна быть такой глупой. Садись теперь со мной, и позволь мне сказать тебе несколько слов; потому что твой отец будет нуждаться во мне через несколько минут, и мне придется быть с ним весь вечер».

«О, я так рада; ты будешь таким утешением для него. Я знаю, что будешь».

Хайрам не ответил; оба сели, и затем он заговорил.

«Эмма», — сказал он тоном, столь торжественным и важным, что это вселило ужас в ее душу, она не знала почему, — «Эмма, это важный период твоей жизни, и все зависит от шагов, которые ты предпримешь...»

«Почему, Хайрам, что ты имеешь в виду — что ты можешь иметь в виду?»

«Ничего, чтобы напугать тебя, но все, чтобы впечатлить тебя тем фактом, что нельзя терять ни минуты. Твой отец принял глупое решение отдать все свое частное имущество своим кредиторам...»

«Так он сказал маме и мне. Разве это не правильно?»

«Нет, это не правильно. Это неправильно», — ответил Хайрам резким тоном. — «Более чем неправильно — грешно — порочно, очень порочно. Ты знаешь, о ком Писание говорит, что он хуже неверного?»

«Я не знаю», — ответила она слабо.

Хайрам намеревался напугать ее, и ему это удалось.

«Ты не знаешь! Ну, это человек, который не заботится о своих домашних. Почему, у нас был этот текст в нашем уроке воскресной школы всего три недели назад».

Эмма сидела парализованная.

«Теперь, Эмма», — продолжил Хайрам, — «я хочу, чтобы ты увидела свою мать и рассказала ей, что я говорю. Скажи ей, что твой отец полон решимости разорить вас всех — собирается отдать этот самый дом — только подумай об этом».

«Папа уже сказал нам об этом», — сказала Эмма низким, робким тоном; — «но он говорит, что это единственный достойный курс».

«Достойный!» — воскликнул Хайрам раздраженно. — «Чепуха — ерунда. Я говорю тебе, что вы все сумасшедшие. Вы не думаете, что делаете. Подождите, пока вас не выкинут на улицу, со всем багажом, тогда посмотрите, как вы себя почувствуете — но тогда будет слишком поздно. Ты понимаешь?»

Эмма Теннант не была блестящей девушкой, но у нее был здравый смысл и честная натура. Постепенно она оправилась от оцепенения, в которое ее поверг натиск Хайрама; она начала чувствовать нечто из цели своего возлюбленного и осознавать нечто из положения, которое он мог вскоре занять. Любящая и доверчивая, эти слабые проблески истины ужаснули ее. Она больше не плакала. Она стала бледной. Она дышала коротко и быстро.

«Хайрам», — выдохнула она, — «ты что-то имеешь в виду — я боюсь, ты что-то имеешь в виду. Папа лучше знает, что честно, лучше, чем ты — молодой человек. Потеря нашего имущества сделала бы меня несчастной. И я думала — да, я полагала — о, Хайрам — скажи мне — я собираюсь потерять тебя?» — воскликнула она, прерывая себя. — «Если это так, скажи это — скажи это сейчас. Не держи меня в неведении».

«Почему, Эмма, какая ты нервная! А, вот идет твой отец. Я вижу, ты ждешь меня. Я вполне готов, сэр».

«Хорошо. Эмма, можешь ли ты уступить его на один вечер? Скоро он будет весь твой — э?» — и, с приятным похлопыванием по щеке, мистер Теннант повернулся и покинул комнату.

Хайрам последовал за ним, не говоря ни слова.

Эмма сидела одна час — по крайней мере час. Слуга вошел, чтобы зажечь газ, но она не позволила. Я не буду пытаться описать ее мысли.

Наконец она встала и направилась в комнату своей матери. Она рассказала ей все, что произошло. Миссис Теннант была выдающейся женщиной. Ее опыт научил ее, несмотря на ее хорошее мнение о Хайраме, ибо он не жалел усилий, чтобы представить себя в выгодном свете, что он может оказаться просто корыстным. И все же, в конце концов, она не считала это вероятным. Она сказала все, что могла последовательно сказать, чтобы успокоить своего ребенка, не объявляя абсолютно, что она верит, что ее страхи беспочвенны. Этого она не осмелилась произнести. Она закончила очень распространенным и рациональным аргументом, который, кстати, имеет очень мало утешения в себе:

«Я знаю, дорогая моя, что ты любишь его, но ты не можешь любить подлого, низкодушного существа; и если он окажется таковым, давайте будем благодарны за твое спасение».

Она целовала и ласкала своего ребенка — своего единственного ребенка. Но ее слова были слабым утешением для Эммы, чье сердце было предано этому человеку — очень скудным утешением. Миссис Теннант знала это; но что она могла сказать или сделать больше, прямо сейчас? Она могла только наблюдать и стоять готовой защитить счастье своей дочери, когда события решат, какой курс ей предстоит принять.

Хайрам провел весь вечер, просматривая счета и бумаги с мистером Теннантом. Его манера была тихой, но усердной. Очень полезным он сделал себя. Часто в течение вечера он извлекал из этого джентльмена заслуженные похвалы его ясной голове и методичным идеям.

Когда он собирался уходить — было уже двенадцать часов, и мистер Теннант только что поблагодарил его в двадцатый раз — Хайрам осмелился снова заговорить о своем имуществе.

«Дорогой сэр, я чувствую побуждение поговорить еще раз с вами. Послушайте меня. Не разоряйте себя, а затем выставляйте себя за дверь. Позвольте мне сказать вам, что вы можете спасти этот дом очень легко».

«Я знаю это, Хайрам. Я знаю это. Не думай, что я забыл Эмму и тебя. Я все обдумал. Помни, я не виню тебя. Я знаю, что это Эмма, о которой ты думаешь. Но, мой дорогой мальчик, я не могу этого сделать — это было бы нечестно. Я не могу этого сделать. Неважно, мы будем только счастливее от того, что поступаем правильно — только счастливее, только счастливее. Я увижу тебя завтра. Спокойной ночи. Да благословит тебя Бог».

Они постепенно дошли до двери, и Хайрам, вторя спокойной ночи, вышел на улицу.

««Да благословит тебя Бог», действительно», — пробормотал он. — «Мягкие слова не намажут пастернак маслом. «Да благословит тебя Бог!» Какое праздное святотатство!»

Он медленно шел по улице, не подозревая, что молодое лицо из окна второго этажа наблюдало за его удаляющимися шагами — что молодое сердце билось болезненно, когда он скрылся из виду.

Несколько минут спустя мать Эммы вошла в ее комнату и нашла ее все еще у окна.

«Еще не в постели?» — сказала она нежно. — «Я думала, ты оставила меня, потому что была слишком утомлена, чтобы сидеть». Она подошла и обняла свою дочь за шею и поцеловала ее.

«Дорогая, у меня радостные новости для тебя. Твой папа говорит, что Хайрам придерживается самого правильного взгляда на все — что ничего не может быть более удовлетворительным, чем весь его разговор. Он объяснил все Хайраму, и он заявляет, что никогда не проводил более счастливого вечера в своей жизни. Разве это не стоит того, чтобы прийти и рассказать тебе?»

«Действительно, стоит, дорогая мама».

«Теперь ты можешь спать?»

«О да».

Но она не спала, однако. Не так легко оправиться от сердечного потрясения, подобного тому, которое она только что испытала. Нет, она не спала ни минуты в течение ночи. Резкий, отталкивающий тон и манера Хайрама преследовали ее. О, как они преследовали ее! Никогда прежде он не проявлял таких черт. Что бы ни готовило ей будущее, здесь было откровение, внезапное, неожиданное, истинное.

Честный, простодушный мистер Теннант! Как он болтает со своей женой, повторяя снова и снова свои похвалы Хайраму, пока она не убедилась. Почему бы ей не быть убежденной?

Тем временем Хайрам добрался до своего жилья. Он совершает свои обычные молитвы и вскоре крепко спит. По его спокойному виду можно разумно предположить, что он принял решение, какой именно курс предпринять.

ГЛАВА VII.

«Мистер Микер!»

Ответа не было.

«Мистер Микер!»

Акцент был полон внезапного страдания и тревоги. Была короткая пауза, когда призыв был повторен.

«Мистер Микер!»

«Что это? Что случилось? Что-нибудь случилось?»

Легкий стон.

Мистер Микер вскочил с кровати, как будто он был молодым человеком, и поспешил зажечь свечу.

«Дорогая, ты больна?»

«Я не знаю. Это что-то странное».

Голос миссис Микер звучал так неестественно, что ее муж поспешил на другую сторону кровати. Он нашел свою жену беспомощной, неспособной изменить свое положение. Ее артикуляция была очень затруднена, и ее лицо представляло ужасный вид, ибо одна половина ее, казалось, была полностью парализована.

Потребовалось несколько минут, чтобы поднять тревогу в доме и отправить посыльного за доктором. Но что мог сделать врач, когда природа отказывалась дольше выполнять свою функцию? Доктор мог исследовать, и результат его осмотра был самым тревожным. Произвольное действие одной половины тела было полностью приостановлено; что было хуже, почти не было или совсем не было чувствительности. Бедная женщина пыталась говорить время от времени, но с отталкивающими гримасами, так что ее слова звучали как идиотский лепет. Когда ее муж склонился над ней, она схватила его за руку все еще живой рукой и отчетливо сказала:

«Пошлите за Хайрамом».

Это было вовремя для почты, которая закрывалась через двадцать минут.

Хайрам встал на следующее утро после долгого заседания в доме мистера Теннанта, прохладный и освеженный своим спокойным сном. Прибыв в свою контору, он получил, среди прочей корреспонденции, письмо, которое гласило следующее:

Дорогой сын: твоя мать тяжело заболела. Приезжай домой немедленно.

Твой любящий отец, Ф. Микер.

Какая гора свалилась с плеч Хайрама после получения этой короткой записки! Мысль о нежно любимой, преданной матери, сраженной, возможно, смертельным недугом, ни на мгновение не пришла ему в голову, а если и пришла, то не произвела никакого впечатления.

Он глубоко вздохнул с облегчением и прошептал чуть слышно: «Какое провидение!»

Пароход на Нью-Хейвен отходил в час дня. Утро у Хайрама выдалось крайне деятельным. Хилла вызвали, и тот весь день был на побегушках. Никаких объяснений, впрочем, не давалось, кроме «срочного вызова из города». Были приняты меры на случай отсутствия, которое могло затянуться на недели. Он посетил банк, чтобы уточнить, что может потребоваться, и известие об опасной болезни матери было использовано самым эффективным образом.

Все было готово.

Было ровно половина первого. Хайрам сел, взял клочок рваной бумаги и нацарапал неразборчивые, почти нечитаемые строки:

12:30 дня.

Дорогая Эмма: только что получил вложенное письмо. Уезжаю через пятнадцать минут. Едва успеваю отправить это.

Х.

Эту записку он отправил с посыльным и сразу же поднялся на борт парохода. Там он встретил своего брата, доктора Фрэнка, которого отец также вызвал, хотя в просьбе миссис Микер он не упоминался. Братья обменялись рукопожатиями. Сердце доктора смягчилось от печального известия, а Хайрам пребывал в весьма благодушном настроении вследствие «особого вмешательства», произошедшего в тот день в его пользу. Однако они почти не разговаривали. Хайрам большую часть времени спокойно сидел в углу парохода, просматривая различные коммерческие бумаги, в то время как доктор Фрэнк расхаживал по палубе, наслаждаясь прохладным ветерком и приятным пейзажем по обе стороны, несмотря на меланхоличные мысли, которые время от времени одолевали его при воспоминании о тревожном письме. Но он был знаком с болезнями и любыми телесными недугами. Его натура была жизнерадостной и оптимистичной. Он обладал уверенностью человека истинного таланта в своих силах, и это не позволяло ему испытывать серьезных сомнений относительно исхода болезни матери.

Когда Эмма Теннант получила записку Хайрама, она выразила лишь одно чувство, одно ощущение: искреннее и глубокое сострадание из самой глубины своего отзывчивого сердца.

«Бедный Хайрам, — сказала она себе. — Бедный, дорогой Хайрам. Ему пришлось внезапно уехать, не услышав от меня ни слова утешения и доброты. А ведь я была с ним холодна вчера вечером. Я знаю, что была. Бедняга; но я все исправлю, когда он вернется. Я больше никогда не буду сомневаться в нем. Никогда».

Дилижанс прибыл в Хэмптон в обычное время. Пассажиры, проехавшие всю ночь, вышли угрюмые и затекшие, чтобы размяться перед завтраком. Их ждал хороший двухместный экипаж. Им управлял младший брат.

— Как дела, Нед? — спросил доктор, первым выходя из экипажа. — Как мама?

— О, очень плохо, Фрэнк; очень плохо. Врачи говорят, надежды нет.

— Что с ней?

— Паралич.

— Боже мой! Ты не шутишь?

Тот кивнул.

Все это время Хайрам спокойно слушал, не проронив ни слова. Он почувствовал огромное облегчение. Он был уверен, что не сможет вернуться в Нью-Йорк в течение двух-трех недель, а ведь через три недели у него свадьба.

Доктор Фрэнк первым вошел в спальню больной. Будучи врачом, привыкшим к любым формам болезней, он был потрясен переменой во внешности матери. Впрочем, мы не будем на этом останавливаться. Миссис Микер постепенно угасала с момента первого приступа. Однако она была в полном сознании. Доктор Фрэнк подошел к кровати, опустился на колени и нежно обратился к матери.

Бедная женщина попыталась что-то сказать и после многих усилий выдохнула: «Хайрам».

— Он приехал, — ответил доктор Фрэнк, — и сейчас будет с тобой.

Это, казалось, принесло ей облегчение, и доктор приступил к осмотру, насколько это было необходимо. Вывод мог быть только один — миссис Микер вскоре покинет этот мир. Медицина была бессильна.

Доктор Фрэнк вышел в гостиную и жестом пригласил Хайрама войти. Затем последовала очень трогательная сцена. Когда мать осознала присутствие своего любимого сына, она попыталась выразить свои чувства. Описать это невозможно. То, что он держал ее безжизненную руку, пытался сжать его собственную руку той, в которой еще теплилась жизнь, проводил пальцами по его лицу и старался обнять его за шею, казалось, делало ее совершенно счастливой. Но силы ее быстро иссякли, и ей пришлось отдохнуть. Больше всего ее, по-видимому, огорчало то, что она не могла внятно говорить. Она явно хотела пообщаться с сыном, но это было невозможно. Однако она произнесла несколько слов, которые, возможно, были ключом к ее мыслям:

«Хороший — будь хорошим — хороший человек», — было вполне понятно. «Слишком мирской — не...» (слова были неразборчивы). «Сокровище на небесах — на небесах».

По этим разрозненным фразам можно было надеяться и, я думаю, вполне резонно предположить, что миссис Микер, в преддверии вечности, к которой она, как ей казалось, так долго готовилась, внезапно увидела все в новом, ином свете и хотела действенно и с любовью внушить это своему любимому ребенку. Хайрам во время этой встречи вел себя как образцовый сын — покладистый, скорбящий, преданный, любящий. Но вас бы бросило в дрожь, если бы вы могли заглянуть ему в сердце.

Когда мать обессилела настолько, что перестала осознавать его присутствие, он тихо выскользнул из комнаты и вздохнул глубоко и свободно, как человек, благополучно завершивший какое-то трудное дело или операцию.

Тем временем доктор Фрэнк сидел с отцом. Встреча была очень волнующей. Старик до последнего не хотел верить лечащему врачу, который не давал ему никакой надежды. Когда приехал Фрэнк, он узнает все как есть. Так и вышло, но его знание не принесло утешения — лишь подтверждение того, что уже было объявлено.

— Она не поправится, отец. Она не поправится, — и крепкий мужчина зарыдал. В присутствии родителя он снова стал ребенком, и тот инстинктивно стал утешителем. Мистер Микер, как мы уже упоминали, хотя и был стар, но не был немощен, и было любопытно наблюдать за его попытками утешить сына, в то время как он сам гораздо больше нуждался в сочувствии.

Так прошел день. На следующее утро доктор Фрэнк был вынужден вернуться в город, так как его ждали пациенты. Сначала он проконсультировался с лечащим врачом. Миссис Микер оставались лишь томительные дни и ночи до тех пор, пока смерть не избавит ее от страданий, и все, что мог сделать врач, — это облегчить ее состояние.

Рядом с комнатой, где лежала миссис Микер, была небольшая комната, которую занял Хайрам. В ней было приятное окно, выходящее в сад, а также небольшая койка, стол и стулья. Здесь Хайрам проводил большую часть времени, будучи занят делами. С каждой почтой он получал письма из Нью-Йорка, в которых подробно описывалось все, что происходило в его делах изо дня в день. Короче говоря, его личный офис был перенесен из Нью-Йорка в Хэмптон, и единственным очевидным неудобством было то, что он вел дела, как говорится, на расстоянии. Ежедневно приходило письмо от Хилла, хотя Хилла не было в конторе Хайрама. Ежедневно отправлялся ответ.

Был еще кто-то, кто писал Хайраму так же регулярно. Среди деловых писем, написанных разными почерками и на разной бумаге, всегда можно было увидеть небольшой, аккуратно сложенный листок с изящной и тонкой надписью. Это было письмо от Эммы Теннант. Она забыла все неприятное и досадное в их последней встрече, получив поспешную записку своего возлюбленного, и, словно по внезапному порыву, ее сочувствие к «бедному Хайраму — дорогому Хайраму», с которым она «так холодно обошлась» при последней встрече, необычайно возросло. Не нужно говорить, что ее записки были полны самого нежного сочувствия и соболезнований.

Эти письма ужасно утомляли Хайрама. На второй день после прибытия в Хэмптон он написал Эмме еще одно из своих наспех составленных посланий, состоявшее всего из шести строк, в котором сообщал, что нашел мать при смерти и дежурит у ее постели. Он не собирался писать снова, но письма Эммы были такими настойчивыми, что, вопреки своему решению, он отправил еще две записки, каждая из которых была еще более поспешной, неразборчивой и растерянной по тону, чем предыдущая. На самом деле, последняя вообще не имела подписи.

В конце концов Эмма была настолько захвачена горем Хайрама, что действительно захотела поехать в Хэмптон, где, как она чувствовала, ее присутствие подействовало бы как бальзам на его скорбящее и израненное сердце. Ее мать, конечно, не допустила бы такого неосмотрительного шага, поэтому Эмме пришлось довольствоваться написанием длинных, любящих писем.

Хайрам, тем временем, не был лишен своих безобидных развлечений.

[Казалось, весь город был осведомлен о том, как предан Хайрам своей больной матери. Никто, однако, не знал о секрете маленькой соседней комнаты и о том, как наш герой проводил там свои рабочие часы.]

В прохладное время дня он совершал прогулку в деревню. Он зашел к своему старому хозяину, Бенджамину Джессапу, который по-прежнему держал конкурирующий магазин против Смитов. Джессап был таким же добродушным, веселым парнем, как и всегда, но всякое проявление фамильярности исчезло, когда Хайрам, войдя в его заведение, поздоровался с ним со спокойным видом и манерой признанного превосходства — хотя, как вы бы сказали, достаточно любезно. Богатый нью-йоркский торговец-судовладелец внушал деревенскому лавочнику трепет.

Хайрам наслаждался всем этим в полной мере и любезно беседовал с Джессапом о старых временах. Он самодовольно прогуливался по деревне, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы перекинуться словом со своими многочисленными знакомыми.

Однажды днем, когда он совершал свою обычную прогулку в деревню и почти дошел до нее, он встретил даму, которую поначалу не узнал, но которая, казалось, узнала его издалека.

Это была Мэри Джессап — теперь миссис Мэри Уильямс, — которая преградила ему путь и чье лицо покраснело, когда она подошла. Она была замужем четыре или пять лет — удачно, как говорится. Ее внешность значительно улучшилась. Ее фигура прекрасно развилась. Она стала полнее и была действительно более цветущей, чем в девичестве.

Я сказал, что она покраснела, но не от чувства досады, которое нередко испытывает женщина, чувствуя, что время обошлось с ней не лучшим образом, встречая старого друга спустя годы и опасаясь первого пристального взгляда. Напротив, Мэри Уильямс прекрасно осознавала свою улучшившуюся внешность, и это придавало ей определенную уверенность в манерах, которая избавляла ее от малейшей неловкости.

И все же она покраснела — несомненно, от старых воспоминаний и потому, что Хайрам прежде не приветствовал ее как замужнюю женщину.

— О, как поживаете, мистер Микер? Я очень рада видеть вас, пусть даже случайно. Я слышала о вас у отца, и думаю, вы могли бы, ради старого знакомства, зайти повидаться со мной. Мистер Уильямс тоже — вы ведь знали его — был бы очень рад вас видеть.

Миссис Уильямс была полна решимости сказать первой, и она воспользовалась этим. Она выглядела очень красивой и вела себя все более непринужденно по мере разговора, особенно после упоминания мистера Уильямса.

[Женщины всегда любят упоминать своих мужей в присутствии старого поклонника; как бы говоря: «Не думай, что мне некому обо мне позаботиться и защитить меня»; или: «Не воображай, что я собираюсь забыть своего мужа только потому, что решила поболтать с тобой»; или — или — или — еще дюжина причин.]

Хайрам ответил в своей старой лукавой манере, очень серьезно и с оттенком грусти (упомянув о положении своей матери), но с налетом смущения (все это было притворством), в то время как его голос приобрел нежность, которую, казалось, он не мог сдержать из-за внезапности встречи.

— Она действительно так больна? — спросила миссис Уильямс. — Мы слышали, что ее разбил паралич, но я и не думала, что есть непосредственная опасность.

— Она не жилец, — ответил Хайрам, и его губы задрожали.

— О, мистер Микер, не говорите так. Я не могу этого слышать. Вы знаете, как я всегда была привязана к вашей матери.

— Зовите меня Хайрамом, — последовал ответ. — Это напомнит мне о старых временах.

— Ну, не знаю, может, так и естественнее, ведь клянусь, я почти не видела вас с тех пор, как вы уехали из нашего дома.

Хайрам вздохнул.

— Ну, полагаю, я не увижу вас еще пять лет; так что лучше сказать: «Прощайте».

Они стояли в том месте, где переулок отходил от главной улицы.

— Куда вы направляетесь? — спросил Хайрам.

— Всего несколько шагов по переулку, а потом домой.

— Вы надолго задержитесь?

— Всего на минуту. Мне нужно забежать оставить выкройку, если уж вам так интересно.

— Тогда я прогуляюсь с вами, если вы не возражаете. Я вышел для небольшой необходимой прогулки.

— Возражаю? О, я буду в восторге.

Они неспешно пошли по переулку к месту, указанному миссис Уильямс, где вывеска над дверью «Модная портниха» объясняла женский характер ее поручения. Уйдя оттуда, они пошли дальше, пока не достигли места, где они часто гуляли вместе в старые времена.

— Теперь, когда я подумала об этом, — сказала миссис Уильямс, выйдя из дома и воссоединившись со своим спутником, — я забыла спросить, женаты ли вы, потому что если женаты, мне не нужно извиняться за то, что я провела вас мимо ателье портнихи.

— Разве вы не знаете, женат я или нет?

— Ну, откуда мне знать? Я определенно думаю, что вы уже должны были жениться. Почему вы не женитесь на мисс Бернс, или Луизе Хокинс, или Шарлотте, или — или —

— Или на ком? — спросил Хайрам.

— О, я смею сказать, есть еще много, очень много других. Значит, вы не женаты?

— Как ты думаешь, Мэри?

Как я уже говорил, они неспешно пошли дальше, пока не достигли места, которое было любимым для их сентиментальных прогулок. Оба прекрасно знали, когда Хайрам предложил прогуляться по переулку, куда они придут, ибо это было у обоих на уме. Миссис Уильямс вообразила, что это позабавит ее и внесет небольшое разнообразие. Она была очень уверена в себе и знала, «какой Хайрам флирт».

Хайрам — но неважно, что он думал.

Хотя дни были самыми длинными, было уже совсем темно, прежде чем миссис Уильямс подошла к своей двери. Она вошла в нее — после поспешного «доброго вечера» Хайраму — раскрасневшаяся, взволнованная и с чувствами, в целом встревоженными. Вопреки своему решению, в противовес своему суждению и, я могу сказать, против своей воли, она слушала старые знакомые акценты, звучащие в более страстных тонах, чем когда-либо прежде, при этом смягченные налетом сентиментальной грусти.

Что она делала и куда улетели часы? Что она слушала, чью руку она держала и чья рука осмелилась сжать ее?

[Это было «только в сестринской дружбе». Таково было наблюдение Хайрама, когда он это воспринял.]

Прежде чем она осознала это, сумерки исчезли в темноте.

Она вздрогнула, словно приходя в себя, и начала поспешно идти к дому. Хайраму совсем не понравился этот темп, но он был вынужден не отставать, и, как я заметил, резким «доброго вечера» он был поспешно отпущен.

Но он получил огромное удовольствие и медленно пошел к своему дому, вспоминая каждое маленькое слово, которое, как он полагал, раскрывало истинное состояние чувств Мэри Уильямс. Мерзавец, каким он был, он ни на секунду не задумался о том, какими могут быть последствия, если он будет упорствовать в своей порочной попытке заинтересовать ее. На самом деле, он решил, что это поможет времени пройти менее тяжело, пока он задержан в округе.

Не думайте, что расчетливый негодяй намеревался довести «флирт» дальше того, что он называл братским и сестринским поведением. Ни в коем случае. Могло возникнуть обвинение в преступности или неправомерности, что поставило бы под угрозу его положение или ослабило бы его притязания на «царство».

Хайрам добрался до дома и обнаружил, что его матери стало гораздо хуже. Знаками и любыми другими проявлениями, которые были в ее силах, она выразила свое желание видеть его. Теперь она была совсем безмолвна.

Когда миссис Уильямс вошла в свой дом, «чайный стол» был все еще накрыт, а ее муж задавался вопросом, куда она делась. Ее маленькая девочка радостно закричала, когда она вошла: «Вот мама», — и выражение лица мистера Уильямса мгновенно избавилось от выражения тревоги.

— Ну, Мэри, где ты была?

На мгновение миссис Уильямс была готова выдумать ответ. Но ее добрый ангел был на страже в тот момент. Злые чары рассеялись, и она ответила с одним из своих приятных смешков:

— Ты никогда не догадаешься. Я встретила Хайрама Микера по пути к портнихе. Ты знаешь, он здесь, ухаживает за своей матерью. Ну, мы решили прогуляться по некоторым из наших старых мест, и, прежде чем я поняла, разговаривая о старых временах и старых сценах, стемнело. Дура я, что тратила время и заставляла ждать чай.

— Почему он не зашел?

— По правде говоря, я его не приглашала. Я так испугалась, когда увидела, как поздно, что поспешила домой и оставила его у двери сделать то же самое.

Мэри Уильямс почувствовала облегчение. Она занялась своими домашними делами с легким сердцем. А Хайрам Микер во время своего пребывания в Хэмптоне не нашел больше возможности для «братских конференций» с ней.

ГЛАВА VIII.

Миссис Микер умерла на следующей неделе.

Похороны состоялись в день, который был назначен для свадьбы Хайрама с Эммой Теннант. После того как все закончилось, Уильям Микер переехал с женой из маленького дома, чтобы жить с отцом, и мы скажем здесь, что оба внесли большой вклад в то, чтобы сделать последние дни мистера Микера счастливыми.

Хайрам не стал ждать ни часа, а сел на дилижанс в тот же день, в то время как доктор Фрэнк остался с отцом на следующий день.

Однажды утром, через два или три дня после своего возвращения, Хайрам явился в дом и спросил миссис Теннант. По этому случаю он был облачен в полный костюм глубочайшего черного цвета, с крепом, доходящим до самого верха его шляпы. Он был воплощением отчаянного горя.

Случилось так, что Эммы не было дома, поэтому миссис Теннант не удивилась, что за ней послали. Она не знала, что Хайрам не спрашивал о ее дочери. Она вошла с впечатлением, что он был всем, чем должен быть; его неспособность часто писать считалась вполне извинительной при данных обстоятельствах.

Она, однако, не успела сделать и трех шагов в комнату, как почувствовала, что что-то не так.

Хайрам, если смотреть на него в определенном свете, представлял собой самое комичное, хотя и самое скорбное зрелище. Он настолько полностью играл роль, что его самые взгляды и жесты, и, короче говоря, мельчайшие движения его тела, были явно «наиграны». Можно было подумать, что был нанят автомат, которому было поручено выполнить определенное количество скорби и обеспечить необходимое количество семейного горя.

Тем не менее миссис Теннант подошла и сердечно поприветствовала Хайрама.

Он вытянул кончики пальцев, достал свой носовой платок, как будто готовый к потоку слез, но не произнес ни слова, ни членораздельного звука.

Это продолжалось по меньшей мере пять минут, в то время как миссис Теннант пыталась сказать что-то в качестве соболезнования.

— Я никогда не оправлюсь от этого шока, — наконец воскликнул он; — никогда!

Он не смотрел миссис Теннант в лицо, а держал глаза устремленными в пустоту.

— Мне очень жаль, что Эммы нет, но вам не придется долго ждать, — заметила наконец миссис Теннант.

— Я не думаю, что смогу увидеть ее, — сказал Хайрам со стоном.

— Не увидеть ее; не увидеть Эмму? Почему, что вы имеете в виду? — воскликнула мать, теперь полностью встревоженная.

— Это не время, чтобы посвящать себя вещам времени и чувств. Я чувствую, что все мои мысли должны быть сосредоточены на вечности.

[Вам следовало бы видеть активность, которую Хайрам проявлял в своей конторе после своего возвращения.]

Этого было достаточно для миссис Теннант. Она поняла его теперь и решила немедленно довести дело до кризиса.

— Мистер Микер, — сказала она, — не будете ли вы так любезны пройти со мной в библиотеку на несколько минут?

Хайрам согласился.

Она позвонила в колокольчик и сказала слуге:

— Когда мисс Теннант придет, попросите ее пройти в мою комнату и подождать меня там.

— Теперь, мистер Микер, — сказала она, как только они сели, — позвольте мне задать вам прямой вопрос: намерены ли вы разорвать помолвку с моей дочерью?

— Действительно, мэм, я не хочу говорить на эту тему в настоящее время, — прошептал Хайрам, глядя на креп на своей шляпе.

— Но вы должны, вы будете говорить. Вы думаете, что можете играть со мной, сэр?

Хайрам молчал.

— Говорите! Я говорю. Вы намерены сдержать свою помолвку с моей дочерью?

Таким образом призванный к ответу, Хайрам пробормотал что-то о — «при данных обстоятельствах» — своем «великом горе» — «переменах в вашей собственной семье» — «деловых неприятностях» — «не уверен в своем собственном положении» — «возможно, было бы лучше не считать это твердой помолвкой» — «то есть, в настоящее время» — «после некоторого времени следует» —

Звонок у входной двери прозвенел, и миссис Теннант не услышала ни слова больше. Ее сердце едва билось, когда она слушала шаги старого слуги по коридору. Взволнованная потоком бурных эмоций, она не могла дышать во время короткого разговора между Эммой и слугой.

Наконец она услышала желанный звук шагов Эммы по лестнице, и она сделала глубокий, полный вздох облегчения. Затем она вскочила и резко, да, яростно позвонила в колокольчик и оставалась стоять, пока слуга с ускоренным шагом не вошел.

— Уильям, покажите мистеру Микеру на дверь.

Хайрам вскочил на ноги. Ему не понравился общий вид, который принимали дела.

— Уходите, — сказала миссис Теннант, указывая на вход.

Менее чем через четверть минуты Хайрам шел по улице.

— Все кончено со мной, во всяком случае, — пробормотал он.

Но впервые в жизни он почувствовал себя очень маленьким. «Быть выгнанным из дома женщиной; впрочем, никто об этом не узнает». Он вскоре был занят в своей конторе, изучая один из счетов Хилла.

Миссис Теннант бросилась на диван и, по-видимому, была погружена в мысли в течение нескольких минут. Затем она встала и пошла к своей дочери.

ЧИКАГСКИЙ (ИЛЛИНОЙС) И ДРУГИЕ КАНАЛЫ.

Cork, Ireland, April 18, 1863.

Достопочтенный Айзек Н. Арнольд, член Конгресса, Чикаго, Иллинойс.

Дорогой сэр:

Вот я в этом прекрасном городе, в славной старой Ирландии, так много чьих доблестных сынов пали в нашу защиту, и тысячи других из которых теперь сражаются в битвах нашей страны. Когда я думаю о Шилдсе, Мигере и Коркоране и их храбрых соратниках, проливающих свою кровь, чтобы Союз мог жить; когда я чувствую себя окруженным здесь друзьями моей страны и осознаю, как горячо вся Ирландия желает нашего успеха, мое сердце наполняется благодарностью к этой благородной расе, и мои молитвы о том, чтобы Провидение увенчало их каждым благословением.

Когда вы получили мое обещание присутствовать в качестве делегата на Чикагском канале, мало кто тогда предполагал, что долг призовет меня до этого времени в Европу. Столь большая часть моего обещания, однако, как охватывала обсуждение вопроса, теперь будет выполнена. Проект расширенного сквозного канала, объединяющего Чикаго и озера с рекой Иллинойс и Миссисипи, давно привлекал мое внимание. Как сенатор Соединенных Штатов, в течение многих лет, от Юго-Западного штата, тогда преданного Союзу и избранного в Сенат по этому вопросу, я часто проезжал мимо или над предполагаемым маршрутом, всегда приходя к выводу, что эта великая работа должна быть выполнена без промедления. Каждый материальный интерес всей нашей страны требует строительства этого канала, и незыблемость Союза тесно связана с его завершением. Это для блага нации, и должно быть работой нации. Это даст новые выходы к Миссисипи, через озера, к океану и нейтрализует то слишком исключительное притяжение западной торговли к заливу, которое так часто угрожало целостности Союза. Мы должны сделать доступ от Миссисипи, через озера, к океану, таким же дешевым, легким и, в конечном счете, свободным от тарифов или пошлин, как к заливу, и флаг раскола никогда больше не будет развеваться над акром земли или каплей всех вод могучего Запада.

Ясно, что столетия назад озера и Миссисипи были объединены через реки Иллинойс и Висконсин, и мы должны устранить препятствия, теперь разделяющие их воды, и восстановить их союз с помощью сквозных каналов. Через несколько лет экономия на транспортировке за один год более чем окупит стоимость работы. Увеличение населения, богатства, продуктов, импорта, экспорта и доходов, которое последовало бы за завершением этой работы, едва ли можно сейчас оценить, и это должно быть выполнено, если не по другой причине, как наиболее выгодное вложение капитала на благо нации.

Но, сколь велика важность этих расширенных каналов, объединяющих реки Иллинойс и Висконсин с озерами, другие великие работы, соединяющиеся с Востоком, являются обязательными. Но сколь велика важность этих, таковы расширенные шлюзы Эри, Шамплейн, Блэк-Ривер, Сиракузы и Освего, Каюга, Сенека, Чемунг и Эльмира до границы штата Пенсильвания, Рочестер и река Аллегейни. Почти все они имеют ширину 70 футов и глубину 7 футов и требуют только расширения шлюзов, в то время как некоторые требуют расширения и углубления. Канал Чемунг соединяет Саскуэханну с каналом Эри в Монтесуме, а Ченанго почти завершен до северного рукава Саскуэханны на границе штата Пенсильвания, откуда канал Саскуэханна проходит через Уилкс-Барре, Нортумберленд, Миддлтон и Райтсвилл до Гавр-де-Грейс в Мэриленде, на приливной воде, в верховьях Чесапикского залива. Великий канал от южной границы Нью-Йорка вниз по Саскуэханне до приливной воды теперь имеет глубину пять футов и ширину от 40 до 50 футов и может быть легко расширен до размеров канала Эри. С этими работами, таким образом расширенными, соединение озер было бы не только полным с Гудзоном, и через канал Делавэр и Раритан с Делавэром, и через канал Делавэр и Чесапик с Чесапикским заливом, но также по прямому маршруту вниз по Саскуэханне до Балтимора, Норфолка и пролива Албемарл. Разве это не поистине национально, и разве не одинаково выгодно для Востока и Запада открыть все эти маршруты для больших пароходов? Система, однако, не была бы полной без объединения Шамплейна со Святым Лаврентием, Онтарио с Эри, и Гурона и Мичигана с Верхним озером.

Расширенные работы должны быть также обеспечены через Висконсин, Индиану, Огайо и западную Пенсильванию к озерам, в той мере, в какой эти каналы могут быть сделаны размерами Эри и обеспечены водой. Не следует забывать и о расширении канала в Луисвилле, удалении препятствий на отмелях Сент-Клэр и верхнем Миссисипи, а также об углублении устья этой великой реки. Строительство этих работ было бы дорогостоящим, но как простое вложение капитала для увеличения нашего богатства и доходов они окупили бы нацию десятикратно.

Поскольку основной целью этих работ является дешевая транспортировка, пошлины должны быть уменьшены по мере завершения работ в полной мере, чтобы грузы могли перевозиться дешевле на больших лодках, и должно быть предусмотрено создание адекватного амортизационного фонда, чтобы постепенно ликвидировать всю стоимость, а затем не собирать больше пошлин, чем необходимо для поддержания работ в исправном состоянии. Таков истинный интерес штатов и нации. Если бы Нью-Йорк мог собирать пошлину за навигацию по Гудзону, это было бы против его интересов, так как уменьшение и отвлечение бизнеса, а также налог на труд и продукты значительно превысили бы чистую выручку от любой такой пошлины. Тот же принцип будет применяться к этим каналам. Поскольку некоторые из них, к сожалению, принадлежат частным компаниям, должны быть приняты адекватные меры для предотвращения использования этих средств в целях индивидуальной спекуляции. Канал Эри и Онтарио на Ниагарском водопаде и канал Верхний, Гурон и Мичиган (длиной менее мили) на водопаде Сент-Мэри должны быть сделаны судоходными каналами, гораздо большими, чем каналы Канады.

Стоимость всех этих работ может превысить 100 000 000 долларов, но замечательная финансовая система мистера секретаря Чейза вскоре предоставила бы обильные средства для их строительства. Уже цена золота значительно упала, наши законные платежные средства финансируются миллионами в любимых секретарем шестипроцентных облигациях 5-20, и мы скоро будем иметь, по его системе, надежную, единую национальную валюту, связывающую каждый штат и гражданина с Союзом и в конечном итоге несущую преимущества для нации, равные всей стоимости войны.

При прохождении вниз по каналу Саскуэханна в Миддлтоне начинается канал, который через Рединг и Скулкилл соединяет Филадельфию с Саскуэханной и озерами. Большая часть этой работы уже имеет глубину шесть футов, но весь маршрут, если это возможно, должен быть расширен до размеров канала Эри.

Я встретил в Британском музее некоторые документы, показывающие первоначальный проект (абсурдно заброшенный) для большого канала от Скулкилла до Саскуэханны. Небольшое изменение восстановит эту работу и даст Филадельфии полный семифутовый канал через Скулкилл и Саскуэханну к озерам, такой же короткий, как из Нью-Йорка, и через более богатую страну, как минеральную, так и сельскохозяйственную. По-видимому, Вашингтон и Франклин оба поддерживали этот маршрут.

1. Канонерские лодки и большие коммерческие пароходы могли бы тогда проходить без перерыва через все озера к Святому Лаврентию, Гудзону, Делавэру, Саскуэханне, Чесапикскому заливу, проливу Албемарл, Огайо и Миссисипи.

2. В случае войны, иностранной или внутренней, экономия для правительства на ценах на товары, которые они должны покупать, и на транспортировке людей, боеприпасов, припасов и угля была бы огромной. Считается, что избыток затрат на цены и транспортировку во время этого восстания, вызванный отсутствием этих работ, БОЛЕЕ ЧЕМ ОКУПИЛ БЫ ИХ СТРОИТЕЛЬСТВО. И это не единственная потеря, но победы, без сомнения, часто превращались в поражения из-за отсутствия надлежащих условий для передвижения канонерских лодок, припасов и боеприпасов, а также быстрой концентрации войск и подкреплений.

3. Способность получать припасы, уголь и суда из столь многих точек, и особенно канонерские лодки, где уголь, железо и флюсы находятся в непосредственной близости, ускорила бы строительство и удешевила бы цены для правительства.

Огромная военно-морская и военная мощь, полученная такими работами, в значительной степени способствовала бы предотвращению войн, иностранных или внутренних; или, если бы они все же произошли, позволила бы нам вести их с большей экономией и успехом. Говорят, что такие суда могут быть построены на озерах, и так оно и есть, для защиты озер, но они были бы подвержены захвату или уничтожению там, до завершения, врагом, и железные суда и броненосцы не могли бы быть построены так дешево, где нет ни угля, ни железа, как в таких регионах, как Делавэр, Саскуэханна, Аллегейни и Огайо, где эти великие товары в изобилии и могут быть использованы на месте с такой экономией.

Необходимо также помнить, что если эти железные пароходы и броненосцы будут построены на побережье или на озерах, все же железо и уголь для их строительства, а также уголь для их эксплуатации могли бы поставляться гораздо дешевле, если бы эти расширенные каналы были закончены. Кроме того, события, которые сейчас происходят и могут снова произойти в нашей истории, требуют немедленного строительства сотен железных судов, таранов, броненосцев и мортирных лодок, призывая все работы на побережье, озерах, западных реках и расширенных каналах обеспечить в срок необходимое количество. Быстрая концентрация сил, военно-морских и военных, и быстрые движения являются одними из величайших элементов успеха в войне. Будет признано, что способность запускать канонерские лодки, броненосцы, тараны и мортирные лодки через все наши озера, к ним и от них ко всем нашим великим рекам, и соединяться из обоих, через такие расширенные каналы, с побережьем и заливом, значительно увеличила бы нашу военно-морскую и военную мощь.

Разве не ясно тогда, что если бы такое движение, с такими ресурсами и коммуникациями, было предпринято, в достаточной силе, в первый год войны, чтобы захватить или эффективно блокировать все порты мятежников, занять, восходящим и нисходящим движением, всю Миссисипи и все ее притоки, изолируя и разрезая мятежников пополам, и тем самым предотвращая поставки из Техаса, Луизианы и Арканзаса, что борьба должна была быть закончена задолго до этого, и тем самым сэкономила бы в пять или шесть раз стоимость этих работ. Указывая на последствия нашей оккупации и командования Миссисипи и заливом, давайте посмотрим на его влияние на поставку единственного незаменимого товара — говядины — для армии и народа мятежников.

Согласно переписи 1860 года, таблица 36, количество крупного рогатого скота в том году в лояльных штатах составляло 7 674 000; только в Техасе — 2 733 267; в Луизиане — 329 855; и в Арканзасе — 318 355; — в тех частях штатов мятежников к востоку от Миссисипи, не контролируемых нашими войсками и канонерскими лодками, 2 558 000, и в частях тех штатов, таким образом контролируемых нами, 1 087 000. Таким образом, будет видно, что скот только в Техасе (откуда мятежники до сих пор получали свои основные поставки), выращенный на их бескрайних прериях и богатой многолетней траве, значительно превышал весь скот в тех частях штатов мятежников к востоку от Миссисипи, контролируемых ими. Но то, что контролируется нами, Миссисипи и ее притоки, и залив, как это сейчас имеет место, отрезает вышеуказанные поставки из Техаса, Луизианы, Арканзаса, западной и северной Миссисипи, северной Алабамы и западного и среднего Теннесси. Отсюда крики о голоде с Юга; отсюда, главным образом, рост там цены на говядину, от нескольких центов до доллара за фунт. Контролируемые, как залив и Миссисипи и ее притоки сейчас нами, чтобы предотвратить любые западные поставки говядины, и опустошение и наводнения, которые охватили так много остальной части мятежников с 1860 года, их армия и народ не могут быть обеспечены говядиной в течение этого года. Не помогло бы им в этом отношении и прорыв блокады, ибо у Европы нет запасов говядины, чтобы делиться, требуя больших количеств от нас каждый год. Восстание, таким образом, обречено в этом году на голод, если не, как мы верим, на победы. Действительно, я полагаю, если бы наши секретари войны и военно-морского флота были призваны для официальных отчетов, они могли бы ясно показать, что с достаточными ассигнованиями в июле 1861 года и всеми этими работами, тогда завершенными, они могли бы подавить восстание осенью 1861 года и зимой 1862 года. Все, что было потрачено с тех пор крови и сокровищ, и все риски, которым мог быть подвергнут Союз, являются результатом отсутствия этих работ. Конечно, это важные соображения, обращающиеся с непреодолимой силой к сердцу и суждению каждого истинного американского государственного деятеля и патриота.

Велики, однако, преимущества в войне, которые можно получить от строительства этих работ, но еще больше в мире, и как артерии торговли, польза была бы наибольшей. Если железные пароходы должны контролировать торговлю мира, дешевое строительство и эксплуатация таких судов могут решить этот великий вопрос в нашу пользу. Теперь, будут ли эти пароходы построены на побережье или внутри страны, уголь, железо и древесина, из которых их сделать, и уголь и припасы, с которыми их эксплуатировать, могли бы быть предоставлены гораздо дешевле этими расширенными каналами. И даже если суда будут из древесины, двигатели, котлы, якоря и т. д. должны быть из железа, и они должны работать на угле, все из которых было бы предоставлено дешевле на наших озерах и побережье этими расширенными каналами. И не только для строительства двигателей и котлов для пароходов или угля для их эксплуатации эти работы были бы важны, но удешевление транспортировки угля, железа, древесины и припасов было бы очень полезным во всех промышленных занятиях. Однако именно в удешевлении транспортировки наших огромных сельскохозяйственных продуктов на Восток, Юг, побережье и обратных грузов эти работы принесли бы наибольшую пользу. Стоимость грузов, перевезенных по этим каналам в прошлом году, составила более 500 000 000 долларов; но когда все они будут расширены, как здесь предложено, стоимость их грузов через несколько лет превысит НЕСКОЛЬКО МИЛЛИАРДОВ ДОЛЛАРОВ. Они привлекли бы из значительно расширенной области, от увеличенного населения и продуктов, и с большей быстротой и экономией движений, от увеличенных расстояний, на которые груз мог бы быть перевезен, и дополнительных статей. С этими улучшениями миллионы тюков хлопка перевозились бы ежегодно по этим расширенным каналам. Весь Миссури, Айова, Кентукки, Миннесота, Канзас и Северо-Западные территории, вверх по Миссури и ее притокам, с большими частями Теннесси, Алабамы, Арканзаса, Луизианы и даже Техаса, на Красной реке, были бы добавлены к региону, из которого отправлялись бы припасы, и обратные грузы следовали бы этими работами. Наш экспорт за границу скоро достиг бы МИЛЛИАРДА долларов, из которых по крайней мере одна треть состояла бы из хлебных злаков и провизии. Кукуруза потреблялась в прошлом году в некоторых западных штатах как топливо из-за высоких фрахтов. Но это никогда не могло бы повториться с этими расширенными каналами. Действительно, продукты, которые будут перевозиться по этим каналам, включали бы всю долину озер, Огайо, Миссисипи и Миссури; и многие статьи, таким образом достигая там, оттуда перевозились бы по нашей великой имперской железной дороге к Тихому океану, возвращая обратные грузы для тех же маршрутов. Хлебные злаки, провизия и хлопок перевозились бы дешевле через эти каналы в производственные штаты, а их ткани возвращались бы тем же путем в значительно увеличенных количествах на Запад.

В прошлом году, даже во время войны, хлебные злаки и провизия, достигающие 109 676 875 долларов в стоимости, были экспортированы за границу только из лояльных штатов; но с этими расширенными каналами сумма могла бы быть более чем утроена, увеличенный экспорт приносил бы увеличенный импорт и огромный дополнительный доход. Можем ли мы не осознать уверенность этих великих результатов, и есть ли у нас энергия и патриотизм, чтобы обеспечить их выполнение? Безусловно, есть.

И не только наш доход от пошлин был бы увеличен до степени, достаточной самой по себе через несколько лет для оплаты основного долга и процентов по долгу, понесенному при строительстве этих работ, но наш внутренний доход также был бы чудовищно увеличен.

Перепись 1860 года показывает, что наш прирост богатства с 1850 по 1860 год составил 126,45 процента (таблица 35). Теперь, если бы мы увеличили наше богатство всего на одну десятую в течение следующих десяти лет за счет строительства этих объектов, то (при нашем нынешнем богатстве в 16 159 616 068 долларов) такой прирост сделал бы наше богатство в 1870 году не 36 593 450 585 долларами, а более чем на 1,6 миллиарда больше, или более чем в десять раз превысил бы стоимость этих работ; а в 1880 году, вместо 82 865 868 849 долларов, — более чем на 3,6 миллиарда больше, или более чем в двадцать раз превысил бы стоимость этих работ. Тот же процент нашего нынешнего внутреннего налога на это возросшее богатство, оцениваемый всего в один процент, составил бы 16 000 000 долларов (ежегодно) в 1870 году и 36 000 000 долларов (ежегодно) в 1880 году, и эта сумма постоянно бы увеличивалась. Добавьте это к значительному увеличению нашего дохода от пошлин в результате реализации этих проектов, и это прибавление не только вскоре окупило бы их стоимость, но и принесло бы сумму, которая через несколько лет покрыла бы основную сумму и проценты по нашему государственному долгу.

С такими объектами мы, безусловно, вскоре стали бы первой военной, морской и торговой державой мира. Запад при таких сниженных тарифах на перевозки обеспечил бы огромные дополнительные рынки для своей продукции, а Восток в ответ отправил бы на Запад гораздо большее количество промышленных товаров.

Был бы дан новый мощный импульс угольной и железоделательной промышленности. Если бы Делавэр, Саскуэханна и их притоки, а также Огайо и его притоки, особенно Югиогени, Мононгахила и Аллегейни, получили преимущество низких тарифов на перевозки, обеспечиваемое этими каналами, они могли бы снабжать углем и железом не только морское побережье по сниженным ценам, но также центральную и западную части штата Нью-Йорк, Канаду и весь озерный регион. Действительно, вызванный этим повышенный спрос на эти важнейшие товары вскоре довел бы наше производство железа и потребление угля до уровня Англии, а в конечном итоге — и до гораздо больших объемов. Стоимость перевозки является гораздо более значительным элементом в себестоимости угля и железа, чем сельскохозяйственной продукции, но расширение обмена было бы взаимно выгодным.

С завершением этой системы Миссисипи могла бы сообщаться посредством крупных пароходов со всеми озерами, а на восток — через расширенные каналы — с Чикаго или Грин-Бей, или подниматься вверх по Огайо через Уобаш, или от Лоренсберга или Цинциннати до Толедо, или через Портсмут или Бриджпорт до Кливленда, или через Бриджпорт до города Эри, или через Питтсбург вверх по Аллегейни до Олеана и Рочестера на канале Эри, или через судоходный канал от Буффало до Онтарио, оттуда по реке Святого Лаврентия до озера Шамплейн и Гудзона, или через Осуиго до Сиракуз, или по каналу Эри от Буффало до Гудзона, или по маршруту Ченанго или Чемунг вниз по Саскуэханне до Филадельфии или Балтимора, или вниз по Чесапикскому заливу до Норфолка и далее через пролив Албемарл на юг. Или, направляясь с Востока или Юга на запад по этим маршрутам, пароход мог бы следовать на запад и вверх по Миссури до пунктов, где они встретились бы с великой железной дорогой, ведущей к Тихому океану. Действительно, если мы выполним свой долг сейчас, следующее поколение сможет проложить подобные каналы от верховьев озера Верхнее до Миссисипи и Миссури, и вверх по Канзасу или Платту до золотых приисков Колорадо, или от великих водопадов Миссури до подножия Скалистых гор с железнодорожным сообщением оттуда до устья Орегона и залива Пьюджет-Саунд. С этой системой были бы соединены озера и все восточные воды, Огайо и все его притоки, включая Югиогени, Мононгахилу, Аллегейни, Канаву, Гайандотт, Биг-Сэнди, Маскингам, Сциото, Майами, Уобаш, Ликинг, Кентукки, Грин-Ривер, Баррен, Камберленд и Теннесси, верховья Миссисипи и ее притоки, особенно Иллинойс и Висконсин, Де-Мойн и Сент-Питерс, нижняя Миссисипи и все ее обширные притоки: Сент-Фрэнсис, Уайт-Ривер, Арканзас, Ред-Ривер и Язу. Это не мечты энтузиаста, а наступающая реальность, если сейчас, именно сейчас мы выполним свой долг, подавив этот мятеж и изгнав гнусного демона рабства, который его породил. Мы можем лучше всего судить о том, что мы можем сделать в будущем, по тому, что мы сделали в прошлом. Мы построили 4650 миль каналов (включая участки со спокойной водой) стоимостью 132 000 000 долларов. Мы построили (включая городские дороги) 31 898 миль железных дорог стоимостью 1 203 285 569 долларов, что составляет в совокупности для железных дорог и каналов 1 335 285 569 долларов. Теперь одна десятая этой суммы, вероятно, позволит выполнить все предложенные сейчас работы, поскольку все они являются лишь расширением существующих каналов, за исключением судоходного канала в обход Ниагарского водопада и аналогичного канала от озера Шамплейн до реки Святого Лаврентия — работы огромной важности, но которая может быть выполнена только с помощью и согласия Канады и в настоящее время не оценивается.

Эти улучшения были бы поистине национальными, особенно если будут предусмотрены меры по углублению устья Миссисипи. Мы предлагаем создавать или расширять не просто местные объекты, а только те, которые соединяют Атлантику и Мексиканский залив с озерами, Огайо, Миссисипи, Миссури, Гудзоном, Делавэром, Саскуэханной, Чесапикским заливом и проливом Албемарл. Местные маршруты должны строиться или расширяться за счет местных или государственных расходов.

Каналы в Нью-Йорке, составляющие столь значительную часть системы, уже (по большей части) имеют необходимую ширину и глубину и нуждаются только в расширении шлюзов. Великий канал Делавэр — Раритан, соединяющий Нью-Йорк с Филадельфией, имеет глубину 8 футов, а канал Делавэр — Чесапик, соединяющий их с Саскуэханной и озерами, Балтимором, Норфолком и проливом Албемарл, имеет глубину десять футов. Нет сомнений, что просвещенные владельцы канала Делавэр — Раритан на справедливых для себя и правительства условиях расширили бы этот канал (если это осуществимо) до глубины канала Делавэр — Чесапик, что принесло бы неоценимую пользу всей стране, но особенно Нью-Йорку, Филадельфии, Балтимору и Норфолку.

Предлагаемые к расширению каналы Пенсильвании — это Скулкилл, ведущий через Юнион от Филадельфии через Рединг к Миддлтону на Саскуэханне, а оттуда вверх по этой реке к Эри и озерам. Канал Скулкилл, протяженностью 70 миль до Рединга, имеет глубину 6 футов, а от Рединга до Миддлтона — 4 фута. Канал Саскуэханна, от Гавр-де-Грейс, Мэриленд, в верховьях приливных вод и Чесапикского залива до границы с Нью-Йорком и системы, имеет равномерную глубину 5 футов и длину около 300 миль. Этот канал, проходящий через Мэриленд и Пенсильванию вдоль Саскуэханны, может быть легко и дешево расширен до размеров канала Эри и тогда обеспечит Норфолку, Балтимору и Филадельфии прямой маршрут к озерам по расширенной системе, полностью равный нью-йоркскому. Западная Пенсильвания и Питтсбург получили бы маршрут по расширенной системе вверх по Аллегейни и Олеану до Рочестера на канале Эри, а оттуда к Гудзону или озерам, и от Бриджпорта до Кливленда или города Эри. Огайо получил бы выгоду от маршрутов (расширенных) в Кливленд и из него в Бриджпорт или Портсмут на Огайо, а также в Толедо и из него к устью Уобаша или Майами или в Цинциннати. Эти каналы имеют ширину 40 футов и глубину 4 фута. Индиана получила бы выгоду от канала Уобаш — Эри до Эвансвилла на Огайо из Толедо, а также в ту же точку и из нее к устью Майами в Лоренсберге и в Цинциннати, а также в значительной степени участвовала бы в выгоде от канала Чикаго — Иллинойс всей системы. Висконсин получил бы выгоду от всех этих каналов, но особенно от того, который соединяет реку Висконсин с Грин-Бей, а остальные озера — с озером Верхнее. Иллинойс получил бы выгоду от Уобаш — Эри, Чикаго — Иллинойс и всей системы в целом. Действительно, с прорытием сквозного канала от реки Иллинойс до Чикаго факты превзойдут воображение в отношении прогресса этого великого города. И здесь сильный аргумент в пользу всех этих работ представлен каждому истинному американцу тем фактом, что огромные и растущие объемы тяжелых и громоздких продуктов Запада требуют расширенных объектов, и если она не может получить их через Гудзон, Делавэр и Саскуэханну, она получит их через канадские каналы и реку Святого Лаврентия до ее выхода в залив. Миннесота получила бы выгоду от улучшения верховьев Миссисипи и каналов, соединяющих Висконсин с Грин-Бей, а Верхнее озеро — с другими озерами. Айова, Миссури, Канзас и все западные территории получили бы выгоду от улучшения Миссисипи, маршрутов через Чикаго, Грин-Бей, Огайо и всей системы в целом. Славный новый свободный штат Западная Виргиния получил бы выгоду от всех маршрутов вверх и вниз по Огайо и Миссисипи к озерам, Гудзону, Делавэру, Саскуэханне и Мексиканскому заливу. То же самое касается Кентукки, и расширение Луисвиллского канала было бы в пределах ее собственных границ. Когда мы размышляем о том, что Кентукки граничит почти на тысячу миль с Огайо и Миссисипи, имея свои реки — Биг-Сэнди, Ликинг, Кентукки, Грин-Ривер и Баррен (последние четыре имеют 766 миль судоходства по спокойной воде), Камберленд и Теннесси, все притоки Огайо, — выгоды для нее были бы колоссальными. Интересы штатов Теннесси, Арканзас, Миссисипи, Луизиана, Северная Алабама на реке Теннесси и Техас на Ред-Ривер были бы значительно продвинуты. Все они получили бы улучшенные маршруты к устью Миссисипи и обратно, а также к Огайо, озерам и Атлантике. Восточная Виргиния и Северная Каролина получили бы большие преимущества благодаря расширенным маршрутам, соединяющим пролив Албемарл и Чесапик с Нью-Йорком, Филадельфией, Гудзоном, Делавэром, Саскуэханной и озерами. Делавэр и Мэриленд могли бы с наибольшей пользой воспользоваться всеми этими маршрутами, а Балтимор получил бы огромные преимущества от расширенного маршрута по Саскуэханне к озерам, имея тогда такой же хороший маршрут, как и Нью-Йорк, при разнице в расстоянии всего в 30 миль. Нью-Джерси, благодаря своему маршруту от Делавэр — Раритан к Гудзону, своим растущим городам рядом или напротив Филадельфии и Нью-Йорка, а также расширенной системе к озерам, увидела бы, что все ее интересы значительно продвинулись, а бизнес на ее каналах и железных дорогах значительно увеличился. Мичиган, имеющий большую береговую линию озер, чем любой другой штат, выходящий на озера Верхнее, Мичиган, Гурон, Сент-Клэр, соединяющие проливы и реки, а также озеро Эри, получил бы огромные преимущества. Благодаря своей непосредственной связи со всей нью-йоркской и восточной системой, а также через Толедо, Кливленд или город Эри к реке Огайо и через маршруты Чикаго или Грин-Бей к Миссисипи и Мексиканскому заливу, ее огромная сельскохозяйственная продукция на полуострове нашла бы новые и расширенные рынки; в то же время, благодаря судоходному каналу к озеру Верхнее, ее великолепные железные и медные рудники на этом огромном внутреннем море, а также рудники в Висконсине и великолепные сосновые леса и рыбные промыслы обоих штатов получили бы огромное развитие. У Пенсильвании сейчас нет большого доступного сквозного маршрута от Делавэра и Саскуэханны к озерам, как и от Питтсбурга. Предлагаемая система дала бы ей эти маршруты, как с Востока, так и с Запада. Это придало бы новый импульс ее углю и железу, ее огромной сельскохозяйственной продукции, ее колоссальной промышленности и всем ее производственным занятиям, в то время как два ее великих города, Филадельфия и Питтсбург, значительно продвинулись бы в богатстве и населении. Когда мы размышляем о том, что уголь и железо в основном способствовали тому, чтобы сделать Англию тем, чем она является, и насколько превосходят в этом отношении природные преимущества Пенсильвании с ее битуминозным и антрацитовым углем, железом и флюсами, находящимися в непосредственной близости, с континентом, окружающим ее для обеспечения рынка, с ее центральным расположением, выходящим на глубокие приливные воды Делавэра, а также на озера и Огайо с его двумя великими притоками в Питтсбурге — Аллегейни и Мононгахилой, мы не можем в полной мере осознать огромные преимущества, которые она получила бы от этих расширенных коммуникаций. Но что можно сказать о Нью-Йорке? Со всеми ее маршрутами, а также маршрутом канала Эри, расширенными, как предлагается, с ее могучей системой, простирающейся до озер и реки Святого Лаврентия, от озера Шамплейн до Верхнего, на юг по Делавэру и Саскуэханне, на запад по Аллегейни, Огайо, Миссури и Миссисипи, и ее великим городом с непревзойденным расположением, какая имперская судьба ждет ее при сохранении Союза? О! Если бы она только полностью осознала эти великие истины и отвергла от себя жалких предателей, которые, ложно исповедуя мир, стремятся к деградации Севера и распаду этого Союза, кто может установить пределы ее богатству и торговле?

Давайте теперь рассмотрим отношения Новой Англии к этим предлагаемым работам. Вермонт, расположенный на озере Шамплейн, благодаря расширенной системе, соединяющей его с Гудзоном, рекой Святого Лаврентия и озерами, значительно продвинулся бы в богатстве и населении. Но благодаря удешевлению перевозок к озеру Шамплейн или Гудзону и обратно, не только Вермонт, но и вся Новая Англия, получая уголь и железо, а также поставки с Запада и отправляя им свои промышленные товары, получит огромные преимущества, а бизнес ее железных дорог значительно возрастет. То же самое касается Новой Англии на проливе, и, по сути, всего морского побережья и всех его городов. Бриджпорт, Нью-Хейвен, Нью-Лондон, Провиденс, Фолл-Ривер, Нью-Бедфорд, Бостон, Портленд, Бангор, Белфаст и Истпорт — все они будут вести огромный, увеличенный бизнес с Нью-Йорком, Филадельфией, Балтимором и Западом. Как крупнейший американский потребитель западных хлебных продуктов и продовольствия, а также нашего железа и угля, и главный центр отечественной промышленности, расширенная взаимная торговля Новой Англии с Югом и Западом будет колоссальной. Ее судоходные и судостроительные интересы, ее хлопчатобумажные, шерстяные, камвольные и текстильные ткани, ее оборудование, двигатели и сельскохозяйственные орудия, обувь, шляпы и кепки, ее корпусная мебель, музыкальные инструменты, бумага, одежда, рыбные промыслы, мыло, свечи и свечное производство, в которых она преуспела со времен Франклина, и, по сути, все ее производственные занятия получат огромную выгоду. Продукция Новой Англии в 1860 году, за исключением сельского хозяйства и доходов от торговли, оценивалась в 494 075 498 долларов. Но через несколько лет после завершения этих работ эта сумма удвоится. Такова квалифицированная и образованная промышленность Новой Англии, и таков изобретательский гений ее народа, что нет предела ее продукции, кроме рынков и потребителей. По мере роста Нью-Йорка растущая волна великого города будет в значительной степени переливаться на прилегающие берега Коннектикута и Нью-Джерси, и Хобокен, Западный Хобокен, Уихокен, Хадсон-Сити, Джерси-Сити и Ньюарк сольются в один огромный мегаполис. Филадельфия также будет переливаться таким же образом в Камден и прилегающие части Нью-Джерси, чьи фермы уже значительно превосходят по стоимости фермы любого другого штата. Фермы Нью-Джерси в 1860 году имели среднюю стоимость 60,38 доллара за акр, в то время как фермы Южной Каролины, главного лидера мятежа, со всем ее хваленым хлопком, рисом и табаком и ее 402 406 рабами, тогда имели среднюю стоимость 8,61 доллара за акр (таблица 35 переписи). И все же есть те в Нью-Джерси, кто затащил бы ее в мятежную конфедерацию, покрыл бы ее мрачным саваном рабства и кто кричит: «Мир! мир!», когда нет мира, кроме как в подавлении этого нечестивого мятежа. Штаты Тихоокеанского побережья, по мере того как расширенные каналы достигли бы Миссисипи и Миссури, а в конечном итоге и подножия Скалистых гор, значительно продвинулись бы во всех своих интересах. Сельскохозяйственная продукция и другие громоздкие и тяжелые товары, которые не могли бы выдержать перевозку на всем пути по великой Тихоокеанской железной дороге, могли бы перевозиться по таким расширенным каналам до Миссисипи и Миссури, а в конечном итоге до подножия Скалистых гор, и оттуда по железной дороге на сравнительно небольшое расстояние до Тихого океана и далее на запад в Китай и Японию. Чтобы сделать Нью-Йорк и Сан-Франциско великими складами межъокеанской торговли для Америки, Европы, Азии и всего мира, эти расширенные каналы, по которым ходят крупные пароходы и которые в конечном итоге станут бесплатными, просто необходимы.

Таким образом, мы назвали все территории и все тридцать пять штатов, кроме трех, как получающие огромные и особые преимущества от этой системы. Эти три штата — Джорджия, Южная Каролина и Флорида с белым населением в 1860 году в 843 338 человек. Эти штаты, однако, не только участвовали бы в возросшем процветании всей страны и в расширенных рынках для своего хлопка, риса, сахара, табака и древесины, а также в более дешевых поставках восточных промышленных товаров, угля, железа и западных продуктов, но они получили бы также особые преимущества. У них большая торговля с Новым Орлеаном, до которого они добирались бы дешевле за счет углубления устья Миссисипи. Они могли бы подниматься по проливу Албемарл по внутреннему маршруту до Балтимора, Филадельфии, Нью-Йорка или Запада и брать обратные грузы тем же маршрутом. Джорджия также, благодаря своему расположению на реке Теннесси, вместе с Южной Каролиной, связанной с этой рекой в Чаттануге, получила бы огромные выгоды от этой связи с расширенными каналами и улучшенным судоходством Запада, отправляя свои собственные и получая западные продукты дешевле.

Таким образом, каждый штат и каждая территория в Союзе продвинулись бы во всех своих интересах благодаря этим великим работам, а стоимость земли, ферм, фабрик, городской и поселковой собственности — все это улучшилось бы.

Но есть еще одна тема, связанная с этим предметом, огромной важности, особенно в данный момент, к которой я должен сейчас обратиться. Это наши государственные земли, закон о гомстедах и иммиграция. При обращении к статье на эту тему, опубликованной мной в ноябрьском номере Continental Monthly, выяснится, что наши непроданные государственные земли охватывали 1 649 861 квадратную милю, что составляет 1 055 911 288 акров, простираясь на пятнадцать штатов и все территории и превышая половину площади всего Союза. Площадь Нью-Йорка, составляющая 47 000 квадратных миль, составляет менее одной тридцать пятой части этого государственного домена. Англия (собственно) — 50 922 квадратные мили; Франция — 203 736; Пруссия — 107 921; и Германия — 80 620 квадратных миль. Наш государственный домен, таким образом, более чем в восемь раз больше Франции, более чем в пятнадцать раз больше Пруссии, более чем в двадцать раз больше Германии, более чем в тридцать две раза больше Англии и больше (исключая Россию), чем вся Европа, содержащая более 200 000 000 человек. Поскольку собственно Англия в 1861 году насчитывала 18 949 916 жителей, если бы наш государственный домен был заселен так же плотно, его население превысило бы 606 000 000, и оно составило бы 260 497 561, если бы на квадратную милю приходилось столько же человек, сколько в Массачусетсе. Эти земли охватывают любое разнообразие почв, продуктов и климата, от климата Санкт-Петербурга до тропиков.

Прокомментировав положения нашего закона о гомстедах, который дает каждому поселенцу, американцу или европейцу, 160 акров этой земли за десять долларов (стоимость межевания и т. д.), я затем сказал:

'Привилегия гомстеда значительно увеличит иммиграцию. Теперь, помимо денег, привозимых сюда иммигрантами, перепись доказывает, что средняя годовая стоимость труда в Массачусетсе на душу населения составляла в 1860 году 220 долларов на каждого мужчину, женщину и ребенка, независимо от доходов от торговли — очень большая, но не указанная. Предполагая, что средняя годовая стоимость труда иммигрантов составляет всего 100 долларов на каждого, или менее тридцати трех центов в день, это составило бы за десять лет при ставке 100 000 человек каждый год следующий совокупный итог:

1styear100,000 = 10,000,000
2d"200,000 = 20,000,000
3d"300,000 = 30,000,000
4th"400,000 = 40,000,000
5th"500,000 = 50,000,000
6th"600,000 = 60,000,000
7th"700,000 = 70,000,000
8th"800,000 = 80,000,000
9th"900,000 = 90,000,000
10th"1,000,000 = 100,000,000
  —————
  Total, $550,000,000

'В этой таблице труд всех иммигрантов каждый год должным образом добавляется к тем, кто прибывает в последующий год, так что совокупный итог в последний год составляет 1 000 000. Это сделало бы стоимость труда этого миллиона иммигрантов за десять лет равной 550 000 000 долларов, независимо от ежегодного накопления капитала и труда детей иммигрантов (рожденных здесь) после первых десяти лет, который вместе с их потомками постоянно бы увеличивался.'

'Но, согласно официальным данным (стр. 14, Перепись), число иностранных иммигрантов в Соединенные Штаты с декабря 1850 по декабрь 1860 года составило 2 598 216 человек, или в среднем 260 000 в год.'

'Эффект, таким образом, этой иммиграции, на основе последней таблицы, на увеличение национального богатства был следующим:'

1styear260,000 = 26,000,000
2d"520,000 = 52,000,000
3d"780,000 = 78,000,000
4th"1,040,000 = 104,000,000
5th"1,300,000 = 130,000,000
6th"1,560,000 = 156,000,000
7th"1,820,000 = 182,000,000
8th"2,080,000 = 208,000,000
9th"2,340,000 = 234,000,000
10th"2,600,000 = 260,000,000
  —————
  Total, $1,430,000,000

'Таким образом, стоимость труда иммигрантов с 1850 по 1860 год составила 1 430 000 000 долларов, без учета накопления капитала путем ежегодного реинвестирования, а также естественного прироста этого населения, составляющего, согласно переписи, за десять лет около двадцати четырех процентов. Это добавление к нашему богатству за счет труда детей в первые десять лет было бы небольшим; но во второе и каждое последующее десятилетие, когда мы считаем детей и их потомков, оно было бы большим и постоянно увеличивающимся. Но перепись показывает, что наше богатство увеличивается каждые десять лет на 126,45 процента (таблица 35 переписи). Теперь, возьмите наш прирост богатства вследствие иммиграции, как было сказано ранее, и сложите его со ставкой 126,45 процента каждые десять лет, и результат составит значительно более 3 000 000 000 долларов в 1870 году и более 7 000 000 000 долларов в 1880 году, независимо от эффекта любой иммиграции после 1860 года. Если эти результаты поразительны, мы должны помнить, что иммиграция здесь — это увеличенное население, и что именно население и труд создают богатство. Капитал, действительно, есть лишь накопление труда. Иммиграция, таким образом, с 1850 по 1860 год добавила к нашим национальным продуктам сумму, более чем вдвое превышающую весь наш долг на 1 июля прошлого года, и увеличивающуюся в соотношении гораздо более быстром, чем ее рост, и тем самым позволяющую нам нести военные расходы.'

Поскольку привилегия гомстеда должна значительно увеличить иммиграцию и способствовать, в частности, возделыванию нашей почвы, она внесет огромный вклад в увеличение нашего населения, богатства и мощи, а также увеличит наши доходы от пошлин и налогов.

Поскольку этот домен простирается на пятнадцать штатов и все территории, завершение этих расширенных каналов, охватывающих столь значительную их часть, было бы наиболее выгодным для всех, и стимул к иммиграции значительно возрос бы, и иммиграция вскоре должна хлынуть из Европы в увеличенном объеме. Действительно, когда эти факты станут широко известны в Европе, желание мелких арендаторов и рабочего класса владеть фермой и возделывать свои собственные земли здесь должно привести тысячи к нашим берегам, даже во время войны. Но это будет главным образом тогда, когда мятеж будет подавлен, власть правительства оправдана, его авторитет полностью восстановлен, а рабство искоренено, чтобы сделать труд почетным повсюду в нашей стране, а свободу — всеобщей, что эта иммиграция хлынет на наши берега. Когда мы сохраним Союз неразрывным перед лицом иностранных и внутренних врагов и докажем, что республика так же сильна в войне, как и благотворна в мире, и особенно что народ бросится в ряды, чтобы подавить даже самый гигантский мятеж, и что они будут не только носить оружие, но и платить налоги для такой цели, пророки зла, которые так часто провозглашали наше правительство «организованной анархией», потеряют свою силу вводить в заблуждение народ Европы. И когда этот народ узнает правду и огромные привилегии, предлагаемые им Законом о гомстедах, произойдет исход из Европы в нашу страну, беспрецедентный со времен открытия Америки. Раны, нанесенные войной, будут тогда вскоре залечены, и европейские иммигранты, возделывающие здесь свои собственные фермы и искренне лояльные этому свободному и отеческому правительству, от которого они получат этот драгоценный дар — ферму для каждого, займут место мятежников, которые бежали из страны. Мы видели, что общая стоимость наших железных дорог и каналов на сегодняшний день составила 1 335 285 569 долларов, и я оценил вероятную стоимость этих расширенных работ как не превышающую одну десятую этой суммы, или 133 528 556 долларов. Давайте теперь рассмотрим этот вопрос. Мы видели, что наши 4650 миль каналов стоили 132 000 000 долларов, что составляет 28 387 долларов за милю, или на 8 395 долларов за милю меньше, чем наши железные дороги. Следует напомнить, что большое количество миль этих каналов уже имеет необходимую глубину семь футов и ширину семьдесят, и нуждается только в расширении своих шлюзов. Однако, согласно отчетам, канал Эри, Гранд-Джанкшен, канал Шамплейн и Блэк-Ривер, Чемунг, Ченанго и Осуиго, всего 528 миль, имеют глубину семь футов и ширину семьдесят футов и стоили 83 494 доллара за милю, в то время как средняя стоимость всех наших каналов, варьирующихся от сорока до семидесяти пяти футов в ширину и от четырех до десяти в глубину, составляла 28 387 долларов за милю. Принимая 28 000 долларов за милю как среднюю стоимость каналов, требующих расширения, и 83 000 долларов как стоимость тех, которые уже имеют необходимые размеры, разница составила бы 55 000 долларов за милю как среднюю стоимость тех, которые нуждаются в увеличенных размерах.

Оценочная стоимость, таким образом, будет выглядеть следующим образом:

598 miles New York canals, enlargement of locks$5,980,000
Enlarging dimensions, etc., of 1,696 miles, at $55,000 per mile93,280,000
 —————
Total,$99,260,000

Предварительная оценка, сделанная мной ранее, составляла 133 528 556 долларов, или одну десятую стоимости наших существующих железных дорог и каналов, и превышала на 1 528 556 долларов стоимость всех наших нынешних 4650 миль каналов. Вычтите это из вышеуказанных 133 528 556 долларов, останется 34 268 556 долларов, которые будут направлены на улучшение отмелей Сент-Клэр, реки Миссисипи, углубление ее устья и на судоходный канал в обход Ниагарского водопада.

Никакой оценки стоимости канала от озера Шамплейн до реки Святого Лаврентия сейчас не представлено, потому что это требует сотрудничества Канады.

Железные дороги нашей страны увеличили бы свой бизнес с нашим возросшим богатством и населением, особенно в перевозке пассажиров и товаров. Они также получили бы более дешевое железо для рельсов, котлов и двигателей, древесину для вагонов, хлебные продукты и продовольствие для снабжения, а также уголь или дрова для своих локомотивов.

Однако, каким бы великим ни был эффект этих работ в увеличении нашей торговли, богатства и населения, их результаты в консолидации и увековечении нашего Союза были бы еще более важными. Когда Огайо, Миссисипи и Миссури, и все их притоки, артериально питающие великую долину, будут соединены предлагаемыми маршрутами с озерами, рекой Святого Лаврентия, Гудзоном, Делавэром, Саскуэханной, Чесапиком и Албемарлом, какая святотатственная рука могла бы подняться против такого Союза? У нас больше не было бы мятежей. Мы больше не слышали бы о Севере, Юге, Востоке и Западе, ибо все они были бы связаны единством торговли и интересов. Наш Союз стал бы социальной, моральной, географической, политической и коммерческой необходимостью, и ни один штат не рискнул бы из-за сецессии выгодой участия в его торговле. Мы были бы однородным народом, и рабство исчезло бы перед маршем цивилизации, свободных школ, свободного труда, свободной земли, свободных озер, рек и каналов. Именно отсутствие такой системы (подкрепленное рабством), притягивающей Запад и Юго-Запад предполагаемым превосходным притяжением к Мексиканскому заливу, привело Юго-Запад к этому мятежу. Но с искоренением рабства, со свободой, укрепляющей руку труда, с образованием, возвышающим душу и просвещающим понимание, и с такими коммуникациями, объединяющими все наши великие озера и реки, Восток и Запад, увенчанными процветающими городами и могучими мегаполисами, с возделанными полями и улыбающимися урожаями, обменивающимися своими продуктами и тканями, а также продуктами всего мира с помощью летящих вагонов и мчащихся пароходов, восстание или распад Союза были бы невозможны. Сбейте каждый барьер, который отделяет бизнес Севера и Востока от бизнеса Юга и Запада, и вы сделаете распад невозможным. В торговле мы были бы единым целым, притягивающим к себе неотразимым притяжением интереса, общения и торговли всю долину озер и реки Святого Лаврентия. То, что Бог соединил географией, расой, языком, торговлей и интересами, политические институты не смогли бы долго держать врозь. Из всех иностранных наций теми, кто получил бы наибольшие преимущества от такого союза, были бы Англия и Франция, два правительства, которые нечестивый прорабовладельческий мятеж приглашает попытаться уничтожить нас. С такой торговлей и с искорененным рабством у нас был бы Союз не таким, каким он был, а таким, каким наши отцы намеревались его видеть, когда они основали эту великую и свободную республику. Мы вскоре достигли бы высочайшей цивилизации и наслаждались бы величайшим счастьем, на которое способна наша раса. До тех пор, пока здесь существовало рабство и мы были разделены на штаты, лелеющие этот институт, и штаты, ненавидящие его, до тех пор, пока свободный и принудительный труд были таким образом противопоставлены, нас едва ли можно было назвать настоящим Союзом или существовать по-настоящему как нация. Рабство вырисовывалось как черная гора, разделяющая нас. Рабство держало нас всегда на грани гражданской войны, враждебной свободе, образованию и прогрессу, и угрожающей полвека жизни республики. Вопрос тогда был не в том, принесет ли какая-либо мера или какое-либо толкование конституции пользу нации, а в том, ослабит ли она или укрепит рабство? Все, что было хорошим, великим или национальным, встречало противодействие со стороны рабства — наука, литература, улучшение рек и гаваней, гомстеды для Запада, оборона и военно-морской флот для Востока. Американские океанские пароходы были принесены в жертву иностранным субсидиям, и всякая помощь была отказана каналам или железным дорогам, включая ту, что вела к Тихому океану, хотя она была необходима для национального единства. Рабство пытались навязать Канзасу сначала насилием и вторжением, а затем мошенничеством и подделкой конституции. Побежденное в Канзасе голосом народа, рабство затем забрало вопрос у народа и провозгласило свою последнюю платформу в 1860 году, согласно которой все территории, почти равные по площади штатам, должны были навсегда подчиняться рабству как территории, несмотря на противодействие подавляющего большинства их населения. Рабство было национализировано, а свобода ограничена и очерчена с явным намерением вскоре задушить ее во всех штатах и распространить принудительный труд по всему континенту, от Севера до мыса Горн. Потерпев неудачу на выборах, рабство затем атаковало жизненно важный принцип республики — правило большинства — и начало мятеж. Рабство держало клятвопреступных предателей месяцами в кабинете министров и в двух палатах Конгресса, чтобы помочь в свержении правительства. Тогда была сформирована конституция, открыто основанная на рабстве, воздвигающая его как идола, которому нужно поклоняться, и на чьи варварские алтари сейчас проливается жертвенная кровь свободных людей. Но это потерпит неудачу, ибо проклятие Бога и человека лежит на нем. И когда мятеж будет подавлен, а рабство искоренено, мы выйдем из этого состязания укрепленными, очищенными, возвышенными. Мы будем маршировать в такт музыке искупленного человечества и возрожденного Союза. Мы почувствуем новое вдохновение и вдохнем воздух, в котором рабство и любая форма угнетения должны погибнуть.

Стоя на этих дружественных берегах, в стране, которая отменила рабство в двенадцатом веке, и в окружении людей, преданных нашему благополучию, глядя на запад, вдоль пути империи, через Атлантику, на мою собственную любимую страну, таковы мои взгляды на ее славную судьбу, когда гидры рабства и мятежа будут раздавлены навсегда.

Если бы наши ирландские приемные граждане могли только услышать, как я сейчас, осуждение рабства и этого восстания ирландским народом; если бы они могли услышать их, как я, цитирующими электризующие слова их знаменитого Каррана против рабства и в пользу всеобщей эмансипации; если бы они могли слушать, как они повторяют еще более смелые и язвительные обличения своего великого оратора О'Коннелла, когда он попирал дегуманизирующую систему рабства, они бы презирали советы лидеров-предателей, которые под ложной личиной демократии, но во вражде ко всем ее принципам, теперь заманивали бы их сиреневым криком «мира» к разрушению Союза, который охраняет их права и защищает их интересы.

Конвент, собравшийся сейчас в Чикаго, может сделать многое для открытия новой эры цивилизации, свободы и прогресса, помогая дать нации эти великие внутренние маршруты торговли и общения, в центре которых ваш великий город будет держать урну, когда давно разведенные воды озер и Миссисипи снова смешаются, а Союз будет связан неразрушимыми узами торговли, интереса и привязанности.

ЖЕНЩИНА.

Всегда присутствующий феномен революции имеет две формы. Они могут быть дискретными или конкретными, но их две — идеи, движение, — причина, результат — сила, эффект. И прогрессивное человечество марширует в свое будущее с идеями в центре, движением на правом и левом флангах. Ни один шаг не делается, пока великий фельдмаршал не отправит свои приказы вдоль линий.

Революции идут периодами. Возможно ли, что в эти годы они контролируются или находятся под влиянием звездных аффинитетов северного полюса? Ведет ли этот капризный функционер в этом цикле к Кассиопее или Андромеде, что мы обнаруживаем, что отворачиваемся от великого Геркулеса, огненного Волопаса и даже пренебрегаем сияющим величием пояса и меча Ориона, чтобы рассмотреть женщину? Я не консультировался с астрономами. Звезды небесные на своих местах. Мужские и женские группы приходят к нам зимой и уходят летом: их слабые сияния падают на наши ночи жатвы, а затем уступают место более величественной свите зимнего солнцестояния. Бореальный стержень, чей журнал — ужасная, компактная синева, может, как я знаю, в этот момент чокаться с самыми мужественными из звездных мужественностей. Но если это так, то он мало сочувствует магнитному полюсу человеческой мысли, чья тонкая точка в эти дни многих революций неизменно поворачивается к женщине как к центру и лидеру величайшей из них всех.

Великий шторм застиг древнего мореплавателя Эгейского моря. Он взывал к своим богам, он умолял их, но волны катились и бушевали тем яростнее, чем больше он молился. «Нептун, разве ты не спасешь меня?» «Иди вниз», — был невежливый ответ, и, как от великого удара, нанесенного рукой занятого божества, судно внезапно зависло на полпути между поверхностью и глубинами вод. Какое мирное место он достиг! Изумленный мореплаватель огляделся вокруг с удивлением, большим, чем благодарность. «Доброе божество», — сказал он, переводя дыхание, — «я молился не о том, чтобы быть спасенным таким образом от шторма, а в нем. Верни меня в верхний мир, умоляю тебя, и позволь мне сделать свой удар в его битве».

Штормы проносились над веками, как ветры над синим Эгейским морем, и женщина, съеживаясь от их порывов и последовавших за ними потрясений, молилась своим богам и была подвешена между глубинами человеческой порочности и высотами его достижений, вокруг чьих зимних пиков ревели ветры амбиций, собирались штормы тщеславного самолюбия, бури страстей боролись в гневной и яростной борьбе. Чтобы осветить высоты, они нападали на каждую, чтобы очистить охватывающий их высокий воздух. Они сияют теперь там, где раньше клубились облака; солнечный свет пропитывает суровые склоны, где туманы веков висели своими непроницаемыми складками, тропы приглашают там, где неизвестные, запретные твердыни отталкивали даже смелые ноги, и таким образом бурная карьера конфликта оправдана в своих результатах. Голубь свидетельствует об определенной божественности в Деянии, которое его произвело.

Но тот тихий регион, где более робкая жизнь приютилась, не осмеливаясь, не рискуя, съеживаясь от борьбы и раздоров наверху, отступая от кипящей скверны внизу — что у нас в этой стране грез, населенной женщиной? И почему в наши дни так много храбрых, так много искренних, так много печальных, так много тоскующих, стремящихся глаз обращаются туда? Почему беспокойство, почему стоны заточения здесь, почему страстные желания, решительная, глубокая, неистребимая цель побега? Уступите дорогу, о благосклонные боги; я больше не могу быть спасена от этой борьбы жизни, но через нее. Этот мореплаватель должен быть выведен на поверхность, или воды будут разделены перед ней побеждающей силой в ее собственной душе, и она представит себя там без посторонней помощи. Но не в яростном духе комбатанта, не как завоеватель — только как та, кто движима божественной целью достичь и занять свое место, коснуться и выполнить свою работу.

Каковы качества этого нового солдата на поле человеческой борьбы? Откуда она приходит и куда идет?

Эти запросы указывают нам на идеи Женской революции — ее движения будут выводами из них.

Человек не знает ни женщины, ни того, откуда она и куда идет. Он признает ее тайной с момента своего самого раннего знакомства с ней до сегодняшнего дня. Каковы бы ни были его завоевания над скрытым и таинственным в других местах природы, здесь есть тайна, которая противостоит ему всякий раз, когда он поворачивается сюда — более того, которая растет от его попыток овладеть ею. Постоянно таинственное — это только то, что превосходит нас, и мы изучаем это только для того, чтобы узнать, насколько широко может распространяться его охватывающий горизонт по мере нашего продвижения. Таким образом, женщина девятнадцатого века — несравненно большая тайна для человека, чем была ее сестра девятого века. Научные завоевания лишь касаются периферии ее существа; они исследуют ее природу настолько, насколько она обладает общими качествами и силами с природой человека и женских особей животных, и, возможно, поступили бы мудрее, если бы остановились в немоте перед тем, что лежит за пределами и выше этих уровней. Ибо за пределами человек читает, но неверно истолковывает — изучает, но только чтобы досадить и запутать себя, и — должен ли я сказать это? — учится насмехаться, а не почитать то, что сбивает с толку его запросы. Кажется ли это утверждение резким? Сомневаются ли в нем? Увидьте его истину. Единственная наука (так называемая), которая берется за изучение женщины, не внушает своему студенту повышенного уважения к ней. Как класс, медицинские работники, выше других мужчин, возможно, менее рыцарственны, чем кузнецы. Счастлива она и счастливы они, если оно не уменьшается вместо этого. Ибо, принимая человека за стандарт, телесные функции, которые абсолютно возвышают ее в шкале развития, будучи добавленными ко всему, чем он обладает, и составляя ее телесную женственность, рассматриваются этим студентом только как инвалидности, от которых он счастливо избавлен (как будто инвалидность могла войти в любую жизнь иначе, как через дверь способности); и ее большая мера божественных атрибутов, веры, надежды и любви — любви как сострадания и как материнства — рассматриваются как простые слабости, к которым он счастливо превосходит.

Величие индивидуальности человека заключается в его власти над внешним; величие женщины — внутреннее, центральное, как солнце для наших планет, которые вращаются через общие поля пространства, дышат общим эфиром, разделяют общий свет и тепло, но не знают того эфира, того света, того тепла, откуда их течет к ним. Центральная, мощная, повелевающая, превосходящая законы, которые попеременно движут и успокаивают их течения — более того, будучи самими этими законами — эта скрытая сила никогда не затрагивается ими, разделяется ими только в фиксированной мере, за пределами которой требования к ней опротестовываются так же неумолимо, как вращаются колеса судьбы в производстве мошки или мастодонта.

Большее включает меньшее, сказал первый математик. Это не более верно для пространства геометра и материи философа, чем для функциональной силы физиолога. Примените аксиому к функциональному количеству женского и мужского, и будет видно, что включает что, и почему человек, во всей гордости своих величайших достижений, вынужден признать себя побежденным, когда, как исследователь, он обращается к решению проблемы женственности. Ее индивидуализирующие атрибуты создают в ее жизни ее собственное королевство. Обладая каждой функцией и силой, которой обладает человек, либо в идентичности, либо в эквиваленте — способности, возможности и функции, общие для обоих, различающиеся только сравнительно в каждом от их степени в другом, при этом мужское, по общему признанию, является более легкой стороной баланса, когда высшие и более тонкие атрибуты находятся на весах — женщина имеет выше их всех свою собственную уникальную жизнь, которую человек может изучить только как студент и зритель, глубины которой все его проникновение не позволяет ему исследовать, секреты которой его сознание никогда не может сообщить. От и через силы и атрибуты, которые центрируются здесь, приходят те опыты, восприятия — те веры, надежды, доверия, желания, стремления, любви, которые излучают человеку тот более чистый и божественный свет, без которого он вскоре спотыкается и падает — то тепло, без которого его жизнь становится зимней пустыней — та гармония, без которой он является инструментом, на котором играет по воле хитрый демон раздора и эгоизма — та чистота, без чьего сладкого, очищающего потока, текущего над и вокруг него, он вскоре увязает в трясинах аппетита или тонет в нечистых раковинах сенсуализма — та непоколебимая приверженность вещам выше, без которой он вскоре опускается, чтобы ползать по земле — та непоколебимая вера и то полное доверие к добру, которое поддерживает живыми и теплыми в сердце человечества его самые благородные идеалы.

Таким образом, Крест женской жизни воплощает идею революции в ее пользу: революции, которая, выше всех ее войн, национальных или гражданских, ее борьбы за или против свободы, выше всех ее открытий в мире материи и силы, выше всех ее изобретений, ее новых искусств и ее улучшенных старых искусств, ее филантропий, ее религиозных агитаций, суждено командовать для девятнадцатого века уважением грядущих веков. Звезда Диона на ее лбу, уже туманное и далекое будущее, просвечивающее в ее свете, поднимается, чтобы подбодрить наши ожидающие, блуждающие глаза.

Только женщина может заявить о женщине. Неизвестная величина не подпадает под условия любого уравнения, к которому человек может свести ее. Мастер, учитель всех других уроков в природе, здесь он должен быть тем, кого учат. Лидер всех других движений, здесь он должен быть последователем. Большее должно не только включать, оно должно вести меньшее.

Откуда?

Из мирных, тихих вод внизу: больше нет возможности оставаться там. Вис витэ, превосходящая вис инерция, мы начинаем марш. Сложите салфетку с глаз, о дочь веков, и смотрите, там лежит ваша дорога — толпа уже пробивается туда, где вы думали, что вы одна. Вверх, как по универсальному, так и по специальному закону случая. Многие слезливые глаза обращены назад к земле, которую мы покидаем — земле, любимой женщиной, хотя и запятнанной угнетением, омраченной рабством, обедневшей из-за отсутствия действий, уменьшенной в своих пропорциях, извилистой во многих своих прекраснейших линиях — некоторые из ее самых сладких путей ведут тех, кто ступает ногами невинного доверия по ним, в ад в конце концов; любимой вопреки всему, потому что сердце путешественника нежное и любящее; лелеемой, потому что ее подавленная душа робкая и сомневающаяся. Нам не хватало света, свободы, пространства для действий и роста, но там есть приятные места. Все это теперь перед нами. Вытрите слезы, о нежные души, подавите вздохи, задушите стоны. Давайте двигаться вперед с мужеством и надеждой. Сорок лет, может быть, в пустыне, но избавление в конце концов. Нежное облако будет над нами днем, путь долга будет сиять как огонь на нас ночью.

Прощай же, Африка, земля деспотов и жертв; прощай, Азия, земля сатрапов и рабов; прощай, Европа, земля монархов и подданных: добро пожаловать, широкий, многообразный, неисчерпаемый Новый Свет, простирающий свои манящие поля перед тоскующими взорами, которые колеблются, глядя на них.

Куда?

Из этого нового отношения естественно вытекают две мысли: во-первых, идти прямым путем к королевству, уже размеченному и хорошо проторенному человеком; во-вторых, быть настолько вежливыми по прибытии туда, чтобы принять его самого, его жизнь, власть и труд как стандарты, которым нам мудрее всего было бы соответствовать с величайшей поспешностью, и тем самым стереть как можно скорее мир женщин — пусть его существование запомнится лишь как избегнутое зло, как унижение, оставленное навсегда позади. Разве его узость не позорила нас, разве его скудость действий не стесняла и не морила голодом способности, которые, как мы начинаем чувствовать, раскрываются в нас — разве его покой не заставлял нас казаться трусами, пока мы пребывали в нем, и разве его нетленная чистота не выдержит пересадки и не расцветет вечной красотой на более широких полях, к которым мы спешим?

Мы касаемся границ обетованной земли. Усталые и израненные душой, меньше от самого путешествия, чем от горького опыта, который побудил к нему, мы жаждем гостеприимного приема, подобающего страннику, помощнику, прибывшему в должное время. Мы пришли, о властитель. Распахни широкие радостные врата, что примут нас. Разве это не Ханаан, который мы лишь просим разделить с тобой? — добрая и процветающая земля, в которую было бы радостно войти и завладеть ею. Но языческий обитатель ее поворачивается к нам спиной, запирает ворота, закрывает двери, восходит на трон, берет свой скипетр и, размахивая им перед нашими изумленными глазами, говорит: «Это мое собственное королевство. Я создал его из пустыни, чтобы оно соответствовало моей жизни, а не чьей-то еще. Его нельзя делить; никто, ни ты, моя мать, моя жена, сестра, дочь — даже ты, самая любимая, лелеемая, обожаемая женщина, не будешь делить его со мной. Вход воспрещен, кроме как по делу».

Что делать в такой неожиданной чрезвычайной ситуации! — такое поведение, подкрепленное всякого рода личной и внешней властью, не говоря уже о тех пресловутых долях закона, девять из десяти которых мгновенно превращаются в адамантовый цемент, привязывающий его к нему, так что, поистине, было бы критически сложным делом попытаться их разъединить, ибо Природа в союзе с ним, и она слишком высока, чтобы ее перехитрить, слишком глубока, чтобы ее подорвать, слишком сильна, чтобы ее победить, слишком сплоченна и осторожна, чтобы ее обмануть.

Сидеть, значит, нищенкой на границе мужского царства, выпрашивая разрешение войти и разделить его с ним? Пытаться завоевать вход? И когда окажешься внутри, будь то по любезности или путем завоевания, что тогда? Соперничество с этим более сильным телосложением, с этой более суровой жизнью, которая любит борьбу с внешними препятствиями, чего не люблю я, и в чем я уступаю, если бы я их любила? Равная доля в той карьере с тем, кто освобожден от обязанностей, поглощающих половину моей полной жизни и требующих лучших способностей всякого рода, которыми я обладаю?

Конечно, здесь, с этим телом и этим складом, соперничающими с тем телом и тем складом, я обречена на неполноценность, более рабскую и едва ли менее болезненную, чем та, что я оставила позади. Ибо тождество карьеры — тождество сил. Природа не делает ничего индуктивно; не подгоняет части своей схемы друг к другу экспериментально; она работает в центре, в возвышенном покое уверенности, и позволяет фактам, опыту, возможностям на периферии заботиться о себе самим. Она создала мужчину, чтобы доминировать в этом королевстве, которое он называет своим, иначе я имела бы свою долю в нем с самого начала. В чем она отличила меня от него, в том она отличила и мое истинное королевство от его. Чтобы остановить его, мне требуется столько же, сколько есть у мужчины, и не более. То, что сверх того по роду, поставило бы меня в ложные отношения с объективным; то, что больше по степени, поставило бы под угрозу мой субъективный мир — то, что меньше, испытывало бы меня по мерке, для которой создан другой, и оставляло бы меня в тени, отбрасываемой им. И стандарты, которые преобладают здесь, не гармонировали бы с моей духовной природой счастливее, чем деятельность — с моей телесной. Могла бы я работать только или главным образом ради внешнего успеха, подчиняя стремление тому, что подавляет стремление? Удовлетворило бы меня богатство? Реальная власть над людьми, церковная, гражданская или социальная? Могла бы я жить ради амбиций и сидеть, не одобренная своей лучшей жизнью, чтобы наслаждаться ее достижениями? Удовлетворило бы приобретение знаний и их использование как средства мирской власти, отличия и выгоды внутренний голод, который жаждет истины, света, гармонии высочайших небес? Короче говоря, удовлетворило бы меня столько плотского, сколько я могла бы удовлетворить, столько мира, сколько я могла бы завоевать, столько дьявольской службы, сколько я могла бы прикрыть любой залатанной мантией приличия, натянутой туго, растянутой до предела? Воистину нет. Значит, Бьюла не здесь, и я должна продолжать путь.

Снова, куда? На этот раз туда, куда ведет моя собственная природа. Я усвоила это на опыте: лидерство для меня заключается не вовне, а внутри меня самой. Столько уже достигнуто, и теперь снова в путь. Соберите пожитки — все, что мы принесли с собой из прошлого: это найдет применение. Ибо женщина была женщиной до тех пор, пока она вообще чем-то была, и ароматы этого высокого состояния висели и до сих пор висят вокруг нее. Несите их с собой. Лучшим проявлением ее жизни в первом веке нашей эры, как и в этом последнем, была любовь. Мария тогда носила Христа; другие Марии любили его. Женщина была первой в его жизни и последней в ней. Когда бородатые волхвы поклонялись, она любила; она была иллюстратором его учений, хранилищем его надежд на их будущее осуществление. Принесите все эти воспоминания, видения, томления, доверие, веру — мечты о добре, никогда не виденные никем, кроме внутреннего взора женской души, — с собой, и давайте отправимся в Бьюлу. Ее цветущие поля и прекрасные горы лежат туманно, но сладостно на далеком горизонте. Мы перейдем и завладеем ими — нашим собственным королевством. Почему мы так долго ждали в оковах и тьме? Почему подчинялись нагроможденным несправедливостям веков? Терпение — это очень хорошо: стоит лишь допустить идею схемы, как некоторые части неизбежно должны прибыть во второй половине дня. Развитие предполагает задержку или удержание вещей, еще не развитых. По закону кульминации, это не маловажные части. Женский суверенитет долго откладывался из-за подготовки, необходимой для него. Иоанн Креститель должен предшествовать Христу в пустыне. Демоны в мантиях и со скипетрами когда-то правили демонами, одетыми в шкуры и вооруженными палашами и боевыми топорами. Сегодня джентльмен или леди могут сидеть в безопасности на любом троне христианского мира. Поздравляя себя, не будем отрицать, что Тамерланы, Аларихи, Наполеоны внесли свою лепту в промежуточную работу по подготовке.

Не всегда, как нам кажется, самые быстрые и ясные методы находят одобрение у этих обремененных трудностями достойных людей, но скорее такие методы, которые они могут применить; и со временем, как мы видим, работа делается.

Возьмите нашу планету в том состоянии, в котором ее нашел ее первый владелец по прибытии, и вы увидите, что улучшения стали бы тяжелой статьей в сделках с агентом по недвижимости. Либеральные правительства, установленные — Кантон, Париж, Лондон, Нью-Йорк, построенные — хлебные поля, мельницы, патентные бюро, всемирные выставки, электрические телеграфы, океанские пароходы, броненосцы, Центральный парк, показывают долгий пройденный путь и много грубой, ужасной, страшной работы, проделанной по пути — работы, которая создала условия для осуществления тонкого суверенитета чистой, нежной, любящей, гармоничной природы женщины — путь, который ведет по божественному замыслу к ее империи. Если рука, которая открыла его, была временами в крови, давайте вспомним, что никакой более чистый цвет не мог быть сохранен в Фермопилах — если сердце было твердым, то более мягкое было бы наверняка побеждено, а мы оказались бы в невыгодном положении. Мы вполне могли позволить себе пребывать в сумеречной стране, когда такая борьба шла от нашего имени, когда солнечный свет нисходил на такую посевную пору веков — к жатве которой мы приближаемся.

Скипетр Верховного Использования на земле принадлежит руке, которая является суверенной для этого использования. В свое время любая другая власть подчинена этой, ибо природа суверенитета — быть единым, будь то воплощенным в идее или в личности. Именно поэтому личный суверенитет был необходим для человеческого прогресса. Ничто не могло царить над сильной, неразвитой, бурной животной жизнью раннего и среднего средневековья, кроме огромной воли и себялюбия человека, великого сообразно своему времени — Карла Великого, Петра Российского, Генриха Наваррского.

И будем ли мы жаловаться, что развитие, которое началось с суданца, папуаса, а теперь дает нам Раскина и Эмерсона, идет медленно — что карьера, которая открылась, если угодно, на Арарате и протащила свое растущее великолепие до Свободных Американских Штатов — библиотек, художественных галерей, проницательного гуманизма, которые характеризуют девятнадцатый век, утомительна? Я, например, не могу. Бьюла была отложена от Эдема до сих пор — мудро, необходимо отложена; и женщина войдет в ее границы с благодарностью и изяществом, как королева, которую ждали и желали: благодарная за дар Тому, Кто дал его при Великом Распределении — изящная в принятии права от того, чьи века борьбы сделали ее путь к нему гладким.

Кем она будет в нем? Какой будет ее жизнь? Я закрываю глаза на Актуальное вокруг меня и вижу ее в той высокой стране, чьи равнины простираются над горными вершинами, окружающими нас здесь. Я вижу создание, о котором пели поэты, которое рисовали и ваяли художники и которого жаждало, о котором молилось обычное сердце человечества и в часы высокого общения верило с абсолютной верой ребенка в материнскую любовь. Я вижу существо, которое предвидела чистая, божественная Фантазия, око Бога, потускневшее в человеке.

Я вижу ее не мечтой — не воздушной формой, преследующей нереальные прогулки ночи, чтобы исчезнуть, когда крик петуха призывает нас к заботам домашней жизни, полям труда, путям усилий. Нет, но прочным, очень реальным, очень практичным воплощением поэтического идеала, с новыми силами и отношениями, иллюстрирующими его гармонию и пригодность для мира, который очищен и освящен ее присутствием. Там, на мой взгляд,

«Ее облик возникает: Она менее защищена, чем когда-либо, но более защищена, чем когда-либо; Грубое и грязное, среди чего она движется, не делает ее грубой и грязной; Она знает мысли, когда проходит мимо — ничто не скрыто от нее; Она не становится от этого менее внимательной или дружелюбной; Она — самая любимая — это без исключения — ей нечего бояться, и она не боится; Клятвы, ссоры, икающие песни, предложения, непристойные выражения — пусты для нее, когда она проходит мимо; Она молчит — она владеет собой — они не оскорбляют ее; Она принимает их, как законы природы принимают их — она сильна; Она тоже — закон природы — нет закона сильнее, чем она».

Я заглядываю под эфирное одеяние качеств, в которые облекла ее пророческая фантазия, и в центре их всех я нахожу новый феномен — последний из веков — Истинная женственность. Из этого исходит скрытая слава, доселе видимая лишь глазу поэта — не за горами время, когда она будет ощутима и известна всем. Ибо это уже не видение далекой и туманной страны, отделенной от этого актуального настоящего бездонной пропастью. Из зияющей бездны, которая отделяла то от этого, сегодня поднимаются, ясные, сияющие, видимые открытым глазам, вечные столпы истины, которые вскоре перекинут через нее мост и сделают путь туда широким, так что ни тот, кто идет прямо с точным шагом между границами науки, ни тот, кто бредет снаружи, беззаботно, с широко блуждающими глазами и ногами, спотыкаясь, не пропустит его.

Существо, посаженное над человеком, пускающее корни там, где он цветет, в чистых привязанностях, цветущее в высоких эфирах, о которых он мечтает, но не видит, или видит лишь в моменты вдохновения от нее — существо, которое, будучи более сложным на своей физической стороне, является поэтому более богатым на духовной — которое из установленных предпосылок науки требует не новых, а самых широких выводов, чтобы достичь границ своей жизни — существо, чья опора в земной жизни расширяется и укрепляется каждым добавленным органом, функцией, восприимчивостью — чья божественная опора открыта, установлена, подтверждена в большей степени, чем у человека, каждым женственным входом в духовную природу — я вижу такое существо, озаряющее будущие годы и пути моей расы, и моя душа становится сильной и радостной при этом виде. В ней себялюбие человека заменяется любовью; амбиции бледнеют своими неэффективными огнями в свете того чистого, неугасимого пламени стремления, которым питается ее душа; патриотизм, стыдясь своей узости, расправляет сияющие крылья над человечеством и становится филантропией; удовольствие отступает в своих изношенных, залатанных костюмах арлекина; и счастье, чистое, ясное, светлое из сладких внутренних покоев души, занимает ее место.

Жизнь признает высшую верность. С новым сувереном — новые цели, новые стандарты, новые методы улучшения человечества.

При мужской династии у нас были сила, организация, исследование, открытие, эксперимент — методы насильственные, суровые, эгоистичные, медленные, запутанные, хаотичные: великодушная карьера, временами охватывающая широкую волнующуюся борьбу, как радуга — штормовые небеса; благородные дела, немало их, сияющие из тьмы то здесь, то там; реальная победа, венчающая гребни катящегося моря время от времени и отбрасывающая туда, где они сияли, длинные тени над водами, омраченными эгоистичным раздором вокруг них. Власть при этом правлении применялась к умножению внешних ресурсов, средств, возможностей для расы. Она одела землю ими в формах столь многочисленных, столь разнообразных — столь хороших, столь плохих, столь безразличных — столь благородных, столь низких — столь богатых, столь бедных — столь высоких, столь низких, что самая активная память самой долгой жизни не может предоставить их каталог. Она исповедует человеческое благо; она культивирует личное благо, семейное благо, общественное благо или, в самом широком смысле, национальное благо. Но какого бы роста она ни достигала, ее методы осуществляются через внешние обращения к душе — влияния извне. Ее обычная теология неуклонно отказывалась в течение восемнадцати сотен лет признавать союз божественного с человеческим в душе человечества. Ее дедуктивный интеллект слеп к истине, пока ее присутствие не доказано фактами — как если бы мы потащили архангела, с сияющим светом горнего мира, все еще струящимся по нему, перед полицейским магистратом и заставили мясников и разносчиков газет присягать по вопросу идентификации. Ее Искусство робкое, тонкое и неуверенное в себе, потому что Идеал высмеивается как достойный только женщин, мечтателей и либеральных священников — серебряное крыло воображения редко расправляется, чтобы вскоре не сложиться в унижении перед упреком требовательных чувств. Ее государственное управление ловкое, хитрое, вероломное, потому что оно лелеет государство, нацию, а не человечество. Ее юриспруденция — это гигантский, бдительный детектив, имеющий дело с населением подозреваемых. Только ее физические методы единообразно ясны, почетны, прямолинейны. Даже они в разное время и в разных местах могли бы быть благороднее, открытее; но она хорошо сражается, хорошо трудится, хорошо культивирует, хорошо изобретает, хорошо производит, потому что в этом она имеет дело главным образом со своими родными элементами, силой и материей; — но, будучи характерно индуктивной, она не может обращаться либерально с человеческой природой, не имея идеала ее, веры в нее, почтения к ней, которые являются единственным поддерживающим корнем такого поведения по отношению к ней.

При новом суверенитете методы, как и власть, их применяющая, будут иметь свои ближайшие отношения с внутренней жизнью. Они будут черпать помощь извне; и здесь слава человека как творца условий и возможностей будет впервые измерена и полностью оценена, ибо только женщина может проникнуть в его труды, извлечь оттуда их полное значение и ценность, превратить их зло в добро и включить их лучший дух в человечество. Это великое дело — создать то, что помогает любой человеческой душе стать более божественной, чем без такой помощи она была бы. Еще большее — развивать условия, которые устанавливают и подтверждают истинные отношения между душой и ее помощниками. Самое великое — создать душу божественной — с помощью или вопреки препятствиям. Первое — это в высшей степени обязанность мужского начала. Второе разделяется между ним и женским, с преобладанием последнего; и последнее принадлежит так исключительно женщине, что день его свершения неизбежно является днем ее суверенитета.

Божественное, художественное, гармоничное создание человеческого духа в божественном, художественном, гармоничном человеческом теле — это великая функция женской эры. Именно для этого женщина обладает теми особыми более тонкими дарованиями, которые во все века отличали ее от мужчины и предвещали ей более высокую жизнь в каком-то будущем — какой-то Бьюле, видимой глазам, которые могли перешагнуть границы уходящего века. Не имея этой силы, подготавливая день ее пришествия, Иоанн Креститель трудился, потел, стонал, кипел, опустошал в своей пустыне, чтобы коснуться ее ближней границы наконец в этом беременном девятнадцатом веке. Век революции — век чудес! — величайшими из которых, я думаю, являются начала, которые мы уже видим здесь. Как вопрос, вопрос о женщине не является старым. Не может быть Женского Вопроса среди любого народа, пока он не достаточно развит, чтобы просить о лучших методах, чем мужские. Когда эта стадия достигнута, жизнь созрела для пришествия женщины — она призывает ее выйти вперед. Она подготавливает лучшие условия, чтобы пригласить ее — открывает поля, чтобы задействовать ее силы — стремится облечь ее в реальное достоинство, которого она раньше носила скорее подобие, чем его самого. Общество, подчиняясь более высокому взгляду на нее, принимает новые законы для ее расширения, изменяет или отменяет социальные каноны, которые ограничивали, искажали и подавляли ее, и начинает с этими движениями обнаруживать, что оно обогащено присутствием более тонких влияний; ведомое вверх к более возвышенным стандартам, проникнутое более тонким гуманным чувством, чем оно знало раньше.

И все же, при всех этих движениях в ее пользу, женщина, кость от кости мужчины, остается для него яблоком раздора, пока природе, прочитанной верно и почитаемой с благоговением, не будет позволено вести его, как маленького ребенка, за руку и показать ему истинное королевство женщины. Он не должен смотреть на него робким или завистливым взглядом. Китайский мандарин в Калифорнии, узнав о том, что американские женщины умеют читать и писать и им можно доверять ведение счетов, ответил с предостерегающим покачиванием головы: «Если она читает, пишет, то скоро она победит всех мужчин». Распространяется ли это опасение, возможно, за пределы Поднебесной империи? Оно не будет выражено, я знаю, но существует много невыраженных чувств, которые не менее реальны от своего молчания.

«Каждая женщина в наши дни — это воплощенная революция», — сказал долговязый, ворчливый диспептик, когда осенние листья 62-го года еще висели в ярком изобилии на пограничных лесах Гудзона. «Если бы вы сказали, что каждая женщина в наши дни — это воплощенное откровение», — последовал великолепный ответ, — «вы бы воздали должное и истине, и моему полу». Человек не должен бояться женщины, ибо все, что природа предназначила для нее, не только неизбежно, но и является его единственным средством спасения. Ему не нужно бояться ее, ибо она — дочь природы, столь полная верности и сыновней преданности своей матери, что никакой широкий или продолжительный отход от ее замыслов невозможен. Он не будет бояться ее, когда станет достаточно религиозным, чтобы почувствовать, что каждая естественная революция — это шаг в марше вверх, упорядоченный в свое время так же спокойно и неумолимо, как были уложены вторичные породы, когда первичные были подготовлены для их принятия, как туманный пар консолидируется в планету или солнце, или как ипомея рождается из посеянного семени. Он также утешится, вспомнив, что естественная революция никогда не свергает. Она только возводит на трон над нынешним правителем. Выстраивайте свое королевство. Определите и заполните его границы и пределы, и никогда нога узурпатора не ступит на его почву. Никакое вторжение в ваш суверенитет невозможно. Магнетизмы вселенной удерживают вас там, и каждое другое существо снаружи — непогрешимая полиция, стремящаяся к защите ваших прав, обязанная обеспечить их вам без малейшего изъяна в их тончайших гранях. Природа знает ваше королевство и приказывает всем еще не устроившимся сторонам отойти в сторону. Но в грядущих циклах она разовьет другие над ним.

Колесо вращается. Вы можете оставаться на вершине, только если оно стоит на месте. Это не ваше унижение, а чья-то другая слава, к которой стремятся. Откройте глаза на схему: посмотрите вниз на ее перспективы величия, и на каждом шагу, сделанном над вами, вы будете петь: Осанна! Мы также поднимаемся благодаря вашему восхождению.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ

Тайны жизни, смерти и будущего. Гораций Уэлби. Нью-Йорк: Джеймс С. Грегори.

Очень наводящая на размышления книга, полная многогранных и любопытных исследований. Автор в своем предисловии говорит: «Она была предпринята с целью сосредоточить в своем фокусе взгляды и мнения некоторых ведущих писателей настоящего времени и, представив их читателю в популярной форме и оформлении, адаптировать их для более широкого круга, чем тот, который, вероятно, обратился бы к самим авторитетам, откуда было извлечено содержание этого тома. В силу библейского характера предметов, наградой будет особое благословение тем, кто читает и понимает их; интерпретации и выводы во многих случаях являются дедукциями людей, почитаемых за их благочестие и ученость в служении самому драгоценному из всех знаний — неоценимому утешению надежды, которая в нас».

Работа, которую автор поставил перед собой, была выполнена хорошо. Одного взгляда на указатель было бы достаточно, чтобы убедить читателя в огромном разнообразии предметов, охваченных этими тщательно отобранными отрывками. Хотя они из столь многих различных источников, единство предмета придает им единство интереса. Книга содержит ценный массив лучших мыслей, впечатлений и убеждений самых выдающихся умов о феноменах жизни, смерти и будущего.

Книга сказок. Лучшие популярные сказки, отобранные и пересказанные заново. Автор «Джона Галифакса, джентльмена» и др. Нью-Йорк: Harper & Brothers, Франклин-сквер. 1863.

Имя мисс Малок — достаточная гарантия того, что малыши найдут изобилие развлечений и ничего вредного в красивой «Книге сказок», опубликованной Harper & Brothers. Сказки хорошо подобраны и хорошо рассказаны. Крупицы причудливого юмора вкраплены в повествования, увеличивая их интерес как для старых, так и для молодых и облегчая труд «читающего вслух» приятной улыбкой. Матери не могут не найти этот рассудительный сборник помощью в своих трудах и приятным дополнением к библиотеке своих молодых людей.

Письма из Италии и Швейцарии. Феликс Мендельсон-Бартольди. Перевод с немецкого леди Уоллес, с биографической заметкой Джули де Маргерит. Опубликовано Фредериком Лейпольдтом, Филадельфия. 1863. В продаже у Ф. У. Кристерна, 763 Бродвей, Нью-Йорк, и А. К. Лоринга, 319 Вашингтон-стрит, Бостон.

Снова мы в долгу перед мистером Лейпольдтом за восхитительную книгу, правдивую запись чувств из рук человека, известного чистотой жизни, ученостью и завидной репутацией в мире музыки. Письма такие, каких мы и ожидали бы от характера композиций Мендельсона — чистые, элегантные, причудливые, текучие, серьезные и достойные, но без страстной интенсивности, проникающего в душу пафоса и энергии, характеризующих духи, глубоко знакомые с самыми горькими горестями, присущими человечеству, горестями, возникающими извне или изнутри. Богатый, красивый и счастливо женатый, он не был подвержен многим лишениям и испытаниям, обычно присущим жизни художника; его любезный характер привлекал к нему много друзей, а его богатство позволяло ему выпускать свои работы при жизни и таким образом делать их известными при самых благоприятных обстоятельствах. Он был действительно, как сказал о нем Гёте, «рожден в счастливый день». Перевод выполнен прекрасно, и мы надеемся, что со вкусом изданный томик получит существенный прием от нашей читающей публики.

Лилиан. Опубликовано Ticknor & Fields, Бостон. В продаже у D. Appleton & Co., Нью-Йорк.

Это роман значительных способностей. История захватывающая и интересная, сцены разнообразные, описания яркие, а развязка хорошо придумана и выдержана. В книге нет скучных страниц. Есть много того, что можно похвалить, но есть и то, о чем можно пожалеть. Не хватает спокойствия, непрерывности в стиле. Предложения короткие и близко отсеченные, падающие на слух скорее как разбитый стук градин, чем как полноводная музыка сильной глубокой реки. Такой стиль, введенный через надлежащие интервалы и в соответствующих позициях, часто бывает очень эффективным; но, когда он продолжается долго, он становится утомительным и монотонным. Поскольку наши поздние писатели очень склонны к нему, им следует быть начеку, чтобы он не стал национальной характеристикой.

Статьи на открытом воздухе. Томас Вентворт Хиггинсон. Бостон: Ticknor & Fields. В продаже у D. Appleton & Co., Нью-Йорк.

Статьи, содержащиеся в этой книге: Святые и их тела; Физическое мужество; Письмо диспептику; Убийство невинных; Варварство и цивилизация; Гимнастика; Новый контрвзрыв; Здоровье наших девушек; Апрельские дни; Мое исследование на открытом воздухе; Водяные лилии; Жизнь птиц; Процессия цветов; Снег.

Эта работа была получена нами слишком поздно, чтобы уделить ей в нашем июльском номере ту долю внимания и похвалы, которой она по праву заслуживает. К счастью, она не требует от нас слов, чтобы представить ее вниманию; некоторые из ее статей, будучи уже опубликованными в Atlantic Monthly, уже известны и ценятся некоторыми из самых высоких умов среди нас. Книга написана пылким поклонником, но внимательным наблюдателем природы, и полна нежных узоров, радужных фантазий и отмечена острым прозрением пылающего и далеко идущего воображения. Глава о «Снеге» — одна из самых изысканных вещей, когда-либо написанных, чистая, целомудренная и деликатно вырезанная, как звездчатые кристаллы, которые она так любовно увековечивает. Не менее восхитительна и «Процессия цветов». Во всей своей простой прелести они поднимаются из земли и цветут перед нами, пока мы читаем. Писатели с такой высокой отделкой, таким тонким восприятием красоты, как Т. У. Хиггинсон, редко характеризуются большой оригинальностью — его эпитеты и образы столь же оригинальны, сколь нежны и прекрасны. Его иллюстрации никогда не бывают болезненными, но всегда сильными и здоровыми. Если он, как нас информировали, тот полковник Хиггинсон, который сейчас действует на службе своей страны, да сохранит Небо жизнь патриота, поэта и ученого — ибо такие люди — драгоценности в нашей национальной короне славы!

Мистер Хиггинсон говорит: «Если бы в простом процессе письма можно было физически передать своей странице аромат этой веточки азалии рядом со мной, каким чудом это казалось бы! — и все же человек должен быть способен, просто используя язык, предоставить каждому читателю всю ту белую, медовую, тягучую сладость, которую преследуют летние насекомые и которую любит Дух Вселенной. Дефект не в языке, а в людях. Нет мыслимой красоты цветка, столь прекрасной, как слова — ни одной столь изящной, ни одной столь ароматной. Можно мечтать о комбинациях слогов столь восхитительных, что весь рассвет и увядание лета не могут соперничать с их совершенством, а зимняя нетронутая белизна и лазурь не могут сравниться с их чистотой и их очарованием. Написать их, если бы это было возможно, означало бы занять место наравне с природой; и нет никакого другого метода, даже с помощью музыки, для человеческого искусства достичь столь высокого уровня».

До этой самой высоты человеческого искусства мистер Хиггинсон в статье, из которой приведена вышеуказанная цитата, сам достиг!

В тропиках. Поселенец в Санто-Доминго. С вводной заметкой Ричарда Б. Кимбалла, автора «Сент-Леже», «Подводных течений» и др. Карлтон, издатель. 1863.

«Поселенец в Санто-Доминго» дал нам хорошую книгу — свежее, здоровое и, очевидно, правдивое повествование о своем повседневном опыте в тропиках. Это книга, в высшей степени sui generis, напоминающая «Робинзона Крузо» или «Два года на мачте» Даны. В ней есть нежная искренность, мягкая, но позитивная концентрация цели, которая завоевывает наши симпатии с самого начала. Ум молодого фермера занят своей работой. Мы подозреваем, что у него есть способности вне его кукурузного поля и участка юкки, но до этого момента в записи перед нами он не дает никаких ключей. Он фермер, и ничего больше. Яркокрылые птицы порхают, сверкают и щебечут в вечнозеленых лесах вокруг него, но его рука на плуге, а ухо впитывает только музыку его тяжело дышащей упряжки. Из своего окна, глядя на восток, он видит первые лучи солнца, брошенные через саванну: он понимает намек и спешит посмотреть на свои молодые плантаны. Ночью море продолжает свой вечный гимн рядом с его паленкой, и чистые звезды следят за его скромной крышей; однако, не осознавая ни того, ни другого, он спит глубоким спокойным сном, назначенным как лучшая награда честного труда.

Автор «В тропиках» — молодой человек, родившийся и выросший на ферме в глубине штата Нью-Йорк, который был впоследствии осужден на то, что казалось ему вечным рабством жизни клерка в городе. Усталый и измученный сердцем, он жаждет лучшего существования. Ни маленькая Нелл, умоляющая своего дедушку покинуть темные комнаты и меланхоличные дома, которые она ненавидит, и выйти в открытую сельскую местность, спать в полях и под деревьями, подставив лица солнцу и ветру, не испытывает более сильного отвращения к скучной, искусственной рутине городской жизни, чем он. Его побег легко организован, и его переход к радостной свободе совершенно другой карьеры настолько быстр и настолько удовлетворителен, что он не в настроении останавливаться на монотонном прошлом. Мы получаем оценку рабства, из которого он бежал, по тону приятного удивления и бодрой благодарности, с которыми он приветствует самые обычные дары матери-природы. Он впечатлителен, как школьник, отпущенный на долгие каникулы.

В его повествовании прослеживается жилка любящей доверчивости, которая действительно трогательна. Наш молодой, энергичный и сердечный поселенец, гордящийся своей привилегией бороться, достигать и преодолевать трудности, слишком горд, чтобы стыдиться своей зависимости от Того, Кто назначил планетам их курсы, и не забывает о падении воробья. Как прекрасно и деликатно нежен этот ретроспективный взгляд в конце его ежемесячной записи за апрель!

«Четыре месяца пролетели, как занятый, хотя и приятный сон, с тех пор как я лег на свой первый ночной отдых в своем гомстеде. Дающий все добрые дары увенчал мои скромные усилия Своими нежными милостями, и когда я смотрю вверх с этих страниц через аркаду плодоносящих деревьев и далее на пологий склон холма, теперь зеленый от пробивающейся кукурузы и прекрасный в обещании будущего изобилия, я чувствую совершенное и благодарное доверие — гораздо, гораздо более глубокое, чем мои слабые способности выражения — что Он никогда не оставит скромного труженика на этом прекрасном поле Своего творения».

И он к тому же поучителен. Его книга — идеальный vade mecum для начинающих в тропическом фермерстве. Для таких это буквально «гид, советник и друг». Колонистам, отправляющимся в Санто-Доминго, было бы хорошо включить копию в свое снаряжение и, насколько это возможно, следовать по стопам своего крепкого и добродушного предшественника.

Читателю не стоит ожидать, что в этой книге он найдет сенсационную историю. Это совсем не то. Кроме того, поскольку она посвящена исключительно описанию благотворных искусств мира, ее ни в коем случае нельзя отнести к тому, что называют военной литературой. И все же можно с уверенностью утверждать, что без великого мятежа эта книга никогда не была бы написана. Она полна новых, живописных и глубоко содержательных идей. Некоторые из ее утверждений разрывают старые заблуждения, словно пушечным ядром. Например, там, где молодой поселенец излагает свой опыт:

«Те, кто говорит, что сокровища тропиков лучше всего добывать грубой силой невежественного труда, должно быть, недостаточно терпеливо изучали прогресс изобретений. Интеллектуальные работники, люди, которые знают, как заставить дерево и железо выполнять свою жатвенную работу, сберегая человеческие силы, люди, которые умеют обуздать пар, — вот кто здесь нужен. Ошибаются и те, кто воображает, что никакая кожа, кроме черной, не может покрывать крепкие мышцы и обладать энергичной выносливостью совершенного и закаленного человека. Самые мужественные работники, которых я видел в этой стране, — это белые люди. Они знают, как приобретать и использовать лучшие виды трудосберегающих машин, и не доверяют никому, кроме самих себя, управление ими, ибо знают, что превосходные инструменты и безрассудство грубой силы плохо сочетаются друг с другом. Под теплым солнцем тропиков белые люди и техника еще откроют величайшее поле цивилизации».

Это подтверждает наше мнение, которого мы давно придерживаемся и которое высказывали на этих страницах, что результат великих политических перемен, которые мы сейчас переживаем, пойдет на пользу белым людям. Так часто утверждалось, что только черные люди могут работать в тропиках, что люди стали соглашаться с этим утверждением, не проводя исследований. Запись в этой работе как раз помогает развеять столь распространенное заблуждение.

Каждый, кто в это восхитительное время года желает насладиться книгой, написанной чистым, льющимся английским языком, настроенным на нежные гармонии природы, и освежиться сочувствием к ее доброму и благодарному духу, не преминет прочитать «В тропиках».

«Иллюстрированная история великого мятежа в Соединенных Штатах» издательства Harper.

Эта работа выходит в свет в виде полумесячных выпусков по двадцать пять центов за номер, появляющихся примерно первого и пятнадцатого числа каждого месяца. Введение содержит краткий отчет о формировании Конфедерации штатов; формировании и принятии Конституции Соединенных Штатов и создании Национального правительства; происхождении, развитии и прогрессе доктрин нуллификации и сецессии, а также о различных фазах, которые они принимали вплоть до своей окончательной кульминации в Великом мятеже.

Иллюстрации включают портреты тех, кто принимал видное участие в борьбе; карты различных местностей; планы основных действий; виды интересных сцен и важнейших сражений.

Работа богато и наглядно иллюстрирована, и мы полагаем, что этот сериал не может не стать популярным. Мы многому и легко учимся через зрение, и важность добросовестно выполненных картин трудно переоценить. Портреты, приведенные в работе, являются портретами, а не карикатурами. Она содержит тщательную, всеобъемлющую и подробную запись хода войны и написана с умением и воодушевлением. Она обещает быть беспристрастной, точной и художественной.

«North Pacific Review». Журнал литературы, истории, науки, корреспонденции и изящных искусств. Сан-Франциско: Dalgleish & Co., издатели и владельцы.

Continental шлет теплый привет своей сестре с Запада, чувствуя не только прочные узы литературного этикета, но и гораздо более сильные узы патриотизма и лояльности, столь умело определенные в открывающей статье «North Pacific». Лояльность — это действительно нечто большее, чем верность своей стране и правительству, основанная на чувстве интереса или долга: это верность, основанная на любви.

Юный и славный Запад! Пусть такая лояльность всегда отличает тебя, и пусть такие чувства связывают в тесный и все более тесный союз детей атлантического и тихоокеанского побережий! От сохранения такой любви зависит все будущее человечества!

«Четвертая книга для чтения Sanders' Union»; включающая полное изложение принципов риторического чтения, с многочисленными упражнениями для практики, как в прозе, так и в поэзии, различных по стилю и тщательно адаптированных к целям обучения в школах всех ступеней. Чарльза У. Сандерса, магистра искусств. Нью-Йорк: Ivison, Phinney & Co.

Ценное пособие для ученика и учителя. Подборка материалов была сделана с большой тщательностью и свидетельствует об утонченном вкусе, и, будучи идеально адаптированной для практики в риторическом чтении, она превосходно рассчитана на то, чтобы обострить моральное восприятие и пробудить более тонкую чувствительность ученика.

ПОЛУЧЕНО.

«История интеллектуального развития Европы». Джона Уильяма Дрейпера, доктора медицины, доктора права, профессора химии и физиологии в Университете Нью-Йорка, автора «Трактата по физиологии человека» и т. д., и т. д. Издательство Harper and Brother, Франклин-сквер, Нью-Йорк.

Книга, по-видимому, большой эрудиции и исследования. Будучи полученной слишком поздно для прочтения и рецензирования в июльском номере The Continental, мы намерены вернуться к ней в нашем августовском выпуске.

РЕДАКТОРСКИЙ СТОЛ.

МАТЕРИЯ И ДУХ.

Мы обычно не склонны критиковать статьи наших авторов; не склонны мы и сейчас делать что-либо большее, чем предложить краткое замечание относительно философской позиции, занятой автором интересной статьи в нашем последнем номере под названием «Касаясь души». Автор предполагает, что материя и дух настолько совершенно противоположны по своей природе, что их невозможно заставить действовать вместе каким-либо образом. Например, он говорит: «Здесь аргумент снова закрепляется простым различием между материей и духом, где одно является полным антиподом другого и неспособно воздействовать на него». И далее: «Подводя итог всему аргументу в одном предложении, физические чувства зависят в своем восприятии от действия материи, и, следовательно, дух, который не является материей, никак не может на них повлиять».

Бесспорно, это утверждение противоречиво само по себе и, во всяком случае, не может быть поддержано в той степени, в какой оно заявлено. Фактическое существование души в теле и восприятие физических объектов и эффектов чувствами являются неопровержимыми доказательствами того, что, по крайней мере в данном случае, существуют взаимное действие и противодействие между материей и духом. Если сказать, что эта связь души с организованным телом является единственным условием, в котором материальное и нематериальное, как известно, способны воздействовать друг на друга, то все же совершенно неточно и нефилософски говорить, что это взаимное действие невозможно.

Но, по правде говоря, это утверждение нефилософское и неверное в гораздо более широком смысле и в отношении гораздо более обширного круга явлений, чем те, что касаются таинственных отношений души с человеческим телом. По всей природе видны самые ясные указания на влияние и действие духа на материальный мир. Только дух оживляет, наполняет и формирует всю вселенную. Везде, где царит закон (а где он не царит?), есть разум, дух, душа, действующие для его поддержания в каждый момент его действия. Действительно, сомнительно, можно ли где-либо в природе найти иную силу, кроме духовной. Слишком очевидной истиной кажется, чтобы допускать какие-либо сомнения или вопросы, что материя, если она по своей природе противоположна духу, была создана как инструмент души, обладающий свойствами, подходящими для гармоничного сотрудничества этих двух начал в их соответствующих целях в природе. Представлять материю как нечто совершенно антагонистичное духу и неспособное к каким-либо отношениям с ним — значит игнорировать весь наш собственный опыт и значение всех великих явлений природы.

Как бы ни было велико различие между материей и духом, Творец, очевидно, установил теснейшую связь между ними. Все, что мы когда-либо можем знать о материи, проистекает из ее способности воздействовать на душу — через чувства, пока мы остаемся в теле, каковы бы ни были ее отношения к духу в другом состоянии существования. Если мы возьмем, например, инерцию материи и рассмотрим ее философски, мы не сможем сделать из нее ничего иного, кроме силы сопротивления или постоянства, пребывающей в определенных точках, которые мы называем частицами материи. То же самое верно в отношении притяжения и отталкивания. Это силы, пребывающие в тех же точках; и эти силы — все, что мы знаем или можем знать о них. Так же обстоит дело и с чувственными качествами материи; например, цветом. Это просто способность тех же точек вызывать вибрации в упругой среде; и они, воздействуя на сенсориум, передают ощущения и становятся основой идей в душе. Кто может сказать, что эта тонкая сила, пребывающая в точках, которые мы называем частицами материи, не является духовной по своей природе? Или, действительно, кто может с абсолютной уверенностью утверждать, что нам известно во вселенной что-либо еще, кроме того, что сродни душе по своей способности общаться с ней и наполнять ее. С самого рассвета нашего существования мы были заключены в то, что называем материей, и получили все наше образование от нее. Это единственная среда, через которую мы общаемся друг с другом; и у нас нет других средств, чтобы подняться к познанию самого Бога. Мы не хотим сказать, что дух человека не имеет способностей для прямого восприятия божественных влияний; но просто то, что материальный мир является назначенным инструментом для воспитания человеческой души через чувства к осознанию и разумному использованию ее высших и благороднейших способностей.

Человеческими средствами, а также всеми колоссальными операциями природы, насколько они известны человеку, материя совершенно неразрушима. С начала творения не известно ни одного случая, когда была бы уничтожена хотя бы одна частица материи. Можно ли сказать то же самое о душе? Или не должны ли мы скорее почувствовать облегчение и освобождение от многих сомнений, если бы имели равную уверенность в продолжении существования души после великой перемены, которая отделяет ее от тела? Не можем ли мы, по крайней мере, без всякого унижения признать наше родство с прахом, в котором мы обитаем, и признать в нем творение, современное душе и предназначенное для ее использования, с точками соприкосновения и взаимного сотрудничества, которые делают материю и дух не полностью враждующими друг с другом, а объединенными общей судьбой, которая будет продолжаться по крайней мере до тех пор, пока длится существование человеческого рода на поверхности земли?

Что касается тех необычных явлений, к которым наш автор намерен применить свой аргумент, мы можем лишь сказать, что они не могут быть опровергнуты тем способом, который был предпринят. У нас нет таких знаний о фактах, которые позволили бы нам составить какое-либо мнение по этому вопросу. Но если многие добрые люди не были грубо обмануты, то рассматриваемые явления указывают на скорое открытие отношений, которые до сих пор не подозревались в существовании между материей и духом. Мы не ожидаем развития никаких иных, кроме естественных законов. Мы не доверчивы в отношении вмешательства сверхъестественных сил; но мы полностью готовы к почти любым открытиям в области психологии, раскрывающим таинственные, но бесспорные отношения гармонии — действия и противодействия, — существующие между душой человека и вселенной Бога.

ВЕРХОМ НА ЛОШАДИ.

Те, кто критическим взглядом осматривал кавалерийские полки, недавно прошедшие через наши города из различных штатов Союза по пути к берегам Потомака, должны по совести, пусть и неохотно, признать, что мы еще не стали нацией всадников. Мы признаем, что наши кавалеристы имеют навык «держаться в седле»; но есть способы выполнить это необходимое условие с большей легкостью для лошади, большей грацией в действии и большей уверенностью в способности использовать оружие с точностью, чем нынешний весьма нехудожественный метод, распространенный среди всадников в большинстве частей страны. За четверть века произошло значительное улучшение в системе верховой езды, по которой обучаются кавалерийские наездники Европы. Много лет назад длинные стремена, с которыми ездят наши драгуны в большинстве своем, были укорочены на несколько дюймов мастерами верховой езды британской и других иностранных служб. Именно превосходное мастерство наездников, воспитанных в этой лучшей из всех школ верховой езды — поле охоты на лис, — впервые привлекло внимание учителей кавалерии к необходимости предоставления всаднику более прочной опоры, чем та, которую он может получить от стремян, чтобы удерживать ноги в контакте с которыми он вынужден направлять пальцы ног вниз с болезненным упорством. Все хорошие «охотничьи наездники», как их называют, в Англии и Ирландии ездят с короткими стременами. Так же ездят казачья кавалерия, пожалуй, лучшие строевые всадники в мире. Араб ездит с очень короткими стременами, из-за чего он выглядит в седле так, будто сидит на низком стуле. Но посадка, полученная таким образом арабом, не подходит для людей, которым приходится скакать галопом через местность, пересеченную заборами и другими препятствиями. В стременах, как и в большинстве других вещей, существует золотая середина; и если американский драгун находится по одну сторону от нее, то араб пустыни — по другую. Покойный капитан Нолан, павший в знаменитой атаке Шестисот под Балаклавой, сделал многое для внедрения совершенной системы верховой езды в кавалерийских полках. Он опубликовал работу по этому предмету, в которой выступает за короткое стремя и основывает свою систему в целом на охотничьем стиле верховой езды. Мы видели некоторых очень плохих наездников среди британских кавалерийских офицеров, воспитанных по методу старой школы посадки и повода. Действительно, какой-то сатирический писатель сказал, что есть два профессиональных класса, которым невозможно привить искусство верховой езды — моряки и кавалерийские офицеры: но это было небольшим преувеличением, так как мы видели образцы и тех, и других, способных очень хорошо проявить себя «по пересеченной местности», что является тестом par excellence хорошей езды. Это было, однако, в более поздние дни, после реформ мастера верховой езды.

Несмотря на некоторые отталкивающие черты, мы вставляем прилагаемую картину. Выбранный сюжет не того характера, который любит изображать высочайший гений; тем не менее, он энергично нарисован и, несомненно, правдив по отношению к природе. В настоящее время он может быть полезен как справедливое представление многих образцов хваленого Южного кавалера. — Ф. П. С.

ЮЖНЫЙ ПОЛКОВНИК.

Прогуливаясь однажды утром в 1847 году в виргинский бар, я обратился к маленькому, одутловатому человеку: «Майор, можете ли вы...» — на что он, вытянувшись, как бойцовый петух, отрезал: «Вы ошибаетесь; я полковник»; полковник в те дни был так же характерен для южного общества, как крест для южных созвездий. Я приступил к анатомированию этого репрезентативного экземпляра.

Где он получил свой титул, никто не знал. Некоторые думали, что он наследственный, так как его дед был полковником в Революции; другие полагали, что он был завоеван ведением мексиканской кампании на столбцах «Warrior», на манер современных редакторов; а несколько невежественных душ верили, что он родился с ним во рту, вместо серебряной ложки. Что касается самого человека, то его прапрабабушка была гугеноткой; его прапрадед приехал с Лафайетом, и когда он делал утверждение «клянусь моими звездами и подвязками», предполагалось, что он имеет в виду определенные знаки отличия знатности, семейные реликвии со времен Карла Великого. У него не было достаточно роста для высоты, ни достаточно объема для ширины, фигурой он напоминал деревянных солдат в панораме Банкер-Хилла, которые бежали вниз с холма при каждом выстреле, не двигая ногами, и, как кенгуру, имел маленькие ноги и голову в пропорции. Он делал из передних волос локон, свисающий над носом, как указательный палец, и подписывал свои инициалы с удивительным росчерком, Г. Б. А., обычно переводимым мальчишками как «Великий Большой Эйрс». Он проводил зиму в спячке, как белый медведь, а летом, подобно целомудренной Диане, следовал за охотой, брал свою мораль у Тома Пейна и был, как он сам говорил о себе, ни хорошим христианином, ни плохим неверующим. Он поступил на государственную службу в юности, напился и с тех пор находился в этом состоянии, варьирующемся от случайного до славного опьянения. Единственная разница между ним и пьяницей заключалась в том, что он пил свои спиртные напитки благородно из собственного погреба и лежал в постели, когда пьяница лежит в канаве. Когда он был в самом скотском состоянии, он часто делал намеки на доску для охлаждения, ссылаясь на пирушку, в которой, покрыв себя славой, он проснулся от мертвецкого пьянства, обнаружив себя облаченным в саван, с тех пор он имел привычку называть себя воскресителем. Он щеголял огромным бриллиантом, представленным как одна из наград, присужденных ему правительством, и нагружал себя кольцами, цепями и амулетами, что придавало ему сходство с выставочной фигурой в витрине ювелира. У него была страсть к драме, он вечно спешил в город, чтобы осматривать дебютанток и примадонн, был знатоком женщин и считал молодую девушку, которая знала, что «времена, испытывающие души людей» — это цитата из Тома Пейна, самым удивительным экземпляром, который когда-либо попадал в поле его зрения. Он был жертвой скандала и обычно заканчивал свои анафемы на деревенских сплетниц пожеланием, чтобы они были «на лоне отца Авраама или какого-нибудь другого старого джентльмена». Он посещал все модные вечера и его обычно можно было услышать информирующим своих друзей, что следующий номер в программе «это бренди-смеш и коктейли». У него была привычка путать свои цитаты, и было известно, что он заявлял в своих приступах пьяного помешательства, что может сказать вместе с Джоном Куинси Адамсом: «Я все еще живу». По последним сведениям, он присоединился к мятежной роте, которая насчитывала двенадцать ружей и офицера на каждого рядового. А. Джек Стоун.

The

Continental Monthly.

Читатели Continental осведомлены о важном положении, которое он занял, о влиянии, которое он оказывает, и о блестящем составе политического и литературного таланта высшего порядка, который его поддерживает. Ни одно издание подобного рода в этой стране так успешно не сочетало энергию и свободу ежедневной газеты с более высоким литературным тоном первоклассного ежемесячника; и совершенно точно, что ни один журнал не предоставил более широкого круга своим авторам или не сохранил себя так полностью от узких влияний партии или фракции. В такие времена, как нынешние, такой журнал либо является силой в стране, либо он ничто. То, что Continental не является последним, обильно подтверждается тем, что он сделал — отражением его советов во многих важных общественных событиях, а также характером и силой тех, кто является его самыми верными сторонниками.

Хотя прошло немногим более года с тех пор, как Continental был впервые основан, за это время он приобрел силу и политическое значение, поднявшие его на положение, значительно превосходящее то, которое ранее занимало любое издание подобного рода в Америке. В доказательство чего мы обращаем внимание на следующие факты:

1. Из его политических статей, переизданных в виде брошюр, одна-единственная имела к настоящему времени тираж в сто шесть тысяч экземпляров.

2. Из его литературного отдела один серийный роман «Среди сосен» за несколько месяцев был продан тиражом почти тридцать пять тысяч экземпляров. Две другие серии его литературных статей также были переизданы в книжном виде, в то время как первая часть третьей уже находится в печати.

Не нужно приводить более убедительных фактов, чтобы доказать превосходство материалов для Continental или их необычайную популярность; и его руководители полны решимости не отставать. Сохраняя всю «смелость, энергию и способности», которые приписали ему тысячи журналов, он значительно расширит круг своего действия и будет бесстрашно и откровенно обсуждать каждый принцип, вовлеченный в великие вопросы дня. Первые умы страны, включая людей, наиболее знакомых с ее дипломатией и наиболее выдающихся своими способностями, входят в число его авторов; и это не просто «льстивое обещание проспекта» — сказать, что этот «журнал для времен» будет использовать первый интеллект Америки под эгидой, которой никогда раньше не пользовалось ни одно издание в этой стране.

В то время как Continental будет выражать решительные мнения по великим вопросам дня, он не будет просто политическим журналом: большая часть его столбцов будет оживлена, как и прежде, рассказами, поэзией и юмором. Одним словом, Continental, под руководством своего нового штата редакторов, будет занимать положение и представлять привлекательность, никогда ранее не встречавшуюся в журнале.

УСЛОВИЯ ДЛЯ КЛУБОВ.

Two copies for one year,Five dollars.
Three copies for one year,Six dollars.
Six copies for one year,Eleven dollars.
Eleven copies for one year,Twenty dollars.
Twenty copies for one year,Thirty-six dollars.
PAID IN ADVANCE 

Почтовые расходы, тридцать шесть центов в год, оплачиваются подписчиком.

ОТДЕЛЬНЫЕ ЭКЗЕМПЛЯРЫ.

Три доллара в год, авансом. Почтовые расходы оплачиваются издателем.

JOHN F. TROW, 50 Greene St., N. Y.,

PUBLISHER FOR THE PROPRIETORS.

В качестве стимула для новых подписчиков издатель предлагает следующие щедрые премии:

Любое лицо, приславшее 3 доллара авансом, получит журнал с июля 1862 года по январь 1864 года, тем самым обеспечив себе все новые сериалы г-на Кимбалла и г-на Кирка, которые сами по себе стоят цены подписки. Или, если предпочтительнее, подписчик может взять журнал на 1863 год и экземпляр «Среди сосен» или «Подводных течений Уолл-стрит» Р. Б. Кимбалла в переплете из ткани, или «Солнечного света в мысли» Чарльза Годфри Лиланда (розничная цена 1,25 доллара). Книга будет отправлена с оплатой почтовых расходов.

Любое лицо, приславшее 4,50 доллара, получит журнал с момента его основания, января 1862 года, по январь 1864 года, тем самым обеспечив себе «Успешен ли он был?» г-на Кимбалла и «Среди сосен» и «Историю торговца» г-на Кирка, а также почти 3000 страниц формата октаво лучшей литературы в мире. Премиальные подписчики оплачивают свои собственные почтовые расходы.

РАВНЫЕ ЛЮБЫМ В МИРЕ!!!

МОЖНО ПРИОБРЕСТИ

ПО ЦЕНЕ ОТ 8 ДО 12 ДОЛЛАРОВ ЗА АКР,

Рядом с рынками, школами, железными дорогами, церквями и всеми благами цивилизации.

1,200,000 Acres, in Farms of 40, 80, 120, 160 Acres and upwards, in
ILLINOIS, the Garden State of America.

Компания Иллинойсской центральной железной дороги предлагает В ДОЛГОСРОЧНЫЙ КРЕДИТ красивые и плодородные ПРЕРИЙНЫЕ ЗЕМЛИ, лежащие вдоль всей линии их железной дороги. 700 МИЛЬ В ДЛИНУ, на самых выгодных условиях, позволяющих фермерам, производителям, механикам и рабочим обеспечить себе и своим семьям достаток и ДОМ, который они могут назвать СВОИМ, как видно из следующих заявлений:

ИЛЛИНОЙС.

По площади примерно равен Англии, с населением 1 722 666 человек и почвой, способной прокормить 20 000 000. Ни один штат в долине Миссисипи не предлагает такого большого стимула для поселенца, как штат Иллинойс. Нет такой части мира, где все условия климата и почвы так восхитительно сочетались бы для производства этих двух великих основных продуктов: кукурузы и пшеницы.

КЛИМАТ.

Нигде трудолюбивый фермер не может получить такие немедленные результаты от своего труда, как на этих глубоких, богатых, суглинистых почвах, обрабатываемых с такой легкостью. Климат от крайней южной части штата до железной дороги Терре-Хот, Олтон и Сент-Луис, на расстоянии почти 200 миль, хорошо приспособлен для зимы.

ПШЕНИЦА, КУКУРУЗА, ХЛОПОК, ТАБАК.

Персики, груши, помидоры и все виды фруктов и овощей выращиваются в большом изобилии, откуда Чикаго и другие северные рынки снабжаются на четыре-шесть недель раньше, чем их непосредственные окрестности. Между железной дорогой Терре-Хот, Олтон и Сент-Луис и реками Канкаки и Иллинойс (расстояние 115 миль по ветке и 136 миль по главной магистрали) лежит великая часть штата, занимающаяся выращиванием кукурузы и скота.

ОБЫЧНЫЙ УРОЖАЙ

кукурузы составляет от 60 до 80 бушелей с акра. Крупный рогатый скот, лошади, мулы, овцы и свиньи выращиваются здесь с небольшими затратами и приносят большую прибыль. Считается, что ни один участок страны не представляет больших стимулов для молочного животноводства, чем прерии Иллинойса, отрасль фермерства, которой уделялось мало внимания и которая должна приносить верные прибыльные результаты. Между реками Канкаки и Иллинойс, а также Чикаго и Данлитом (расстояние 56 миль по ветке и 147 миль по главной магистрали) в большом изобилии производятся тимофеевка, яровая пшеница, кукуруза и т. д.

СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННАЯ ПРОДУКЦИЯ.

Сельскохозяйственная продукция Иллинойса больше, чем у любого другого штата. Урожай пшеницы 1861 года оценивался в 35 000 000 бушелей, в то время как урожай кукурузы составляет не менее 140 000 000 бушелей, помимо урожая овса, ячменя, ржи, гречихи, картофеля, сладкого картофеля, тыкв, кабачков, льна, конопли, гороха, клевера, капусты, свеклы, табака, сорго, винограда, персиков, яблок и т. д., которые увеличивают огромный совокупный объем производства в этом плодородном регионе. За прошлый год из штата Иллинойс было отправлено более четырех миллионов тонн продукции.

РАЗВЕДЕНИЕ СКОТА.

В Центральном и Южном Иллинойсе представлены необычайные преимущества для расширения животноводства. Все виды крупного рогатого скота, лошадей, мулов, овец, свиней и т. д. лучших пород приносят хорошую прибыль; большие состояния уже были сделаны, и поле открыто для других, чтобы войти с самыми светлыми перспективами подобных результатов. Молочное животноводство также представляет свои стимулы для многих.

ВЫРАЩИВАНИЕ ХЛОПКА.

Эксперименты по выращиванию хлопка очень многообещающие. Начиная с 39 градусов 30 минут северной широты (см. Маттун на ветке и Ассумпшн на главной линии), компания владеет тысячами акров, хорошо приспособленных для совершенствования этого волокна. Поселенец, имеющий семью с маленькими детьми, может обратить их юный труд в самую прибыльную статью в росте и совершенствовании этого растения.

ИЛЛИНОЙССКАЯ ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

Пересекает всю длину штата, от берегов Миссисипи и озера Мичиган до Огайо. Как следует из названия, железная дорога проходит через центр штата, и по обе стороны дороги на всем ее протяжении лежат земли, предлагаемые для продажи.

ГОРОДА, ПОСЕЛКИ, РЫНКИ, ДЕПО.

На железной дороге компании девяносто восемь депо, что дает примерно одно на каждые семь миль. Города, поселки и деревни расположены на удобных расстояниях по всему маршруту, где можно найти любой желаемый товар так же легко, как в старейших городах Союза, и где можно встретить покупателей на все виды фермерской продукции.

ОБРАЗОВАНИЕ.

Механики и рабочие найдут систему бесплатного школьного образования, поощряемую штатом и наделенную большим доходом для поддержки школ. Дети могут жить в поле зрения школы, колледжа, церкви и расти вместе с процветанием ведущего штата в Великой Западной Империи.

ЦЕНЫ И УСЛОВИЯ ОПЛАТЫ — В ДОЛГОСРОЧНЫЙ КРЕДИТ.

80 акров по 10 долларов за акр, с процентами 6% ежегодно на следующих условиях:

Cash payment $48 00
Paymentin one year48 00
"in two years48 00
"in three years48 00
"in four years236 00
"in five years224 00
"in six years212 00

40 акров, по 10,00 долларов за акр:

Cash payment $24 00
Paymentin one year24 00
"in two years24 00
"in three years24 00
"in four years118 00
"in five years112 00
"in six years106 00

Номер 20. 25 центов.

THE

CONTINENTAL

MONTHLY.

DEVOTED TO

Литература и национальная политика.

АВГУСТ, 1863.

НЬЮ-ЙОРК: ДЖОН Ф. ТРОУ, 50 ГРИН-СТРИТ (ДЛЯ ВЛАДЕЛЬЦЕВ). ГЕНРИ ДЕКСТЕР И СИНКЛЕР ТУСИ. ВАШИНГТОН, О.К.: ФРАНК ТЕЙЛОР.

СОДЕРЖАНИЕ. — № XX.

Our Future. By Lieut. Egbert Phelps, U.S.A.,121
Autumn Leaves. By Mrs. M. W. Cook,136
Across Maine in Mid-Winter,138
Diary of Frances Krasinska,150
The Sleeping Peri,159
My Lost Darling,160
Reason, Rhyme, and Rhythm. Compiled and written by Mrs. M. W. Cook,168
The Buccaneers of America. By W. L. Stone,175
Under the Palmetto. By H. G. Spaulding,188
The Spirit's Reproach. By Mrs. M. W. Cook,204
Jefferson Davis and Repudiation. A Letter from Hon. Robert J. Walker,207
Evergreen Beauty. By Major Samuel H. Hurst,227
Dying in the Hospital. By Mary E. Nealy, Louisville, Ky.,229
Literary Notices,231
Editor's Table,237

Чарльз Годфри Лиланд и Эдмунд Кирк вышли из состава редакционного управления этого журнала.

Все сообщения, касающиеся рукописей или деловых вопросов, следует направлять по адресу

JOHN F. TROW, Publisher,

50 GREENE STREET, NEW YORK.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1863 году Джоном Ф. Троу в канцелярии клерка Окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка.

Джон Ф. Троу, печатник.