THE

CONTINENTAL MONTHLY:

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Литературе и национальной политике.

ТОМ V. — МАРТ, 1864 г. — № III.

CONTENTS

AMERICAN FINANCES AND RESOURCES.
LETTER NO. III.
PALMER, THE AMERICAN SCULPTOR.
CLOUDS.
CIRRUS.
CUMULI.
RAIN CLOUDS.
SKETCHES OF AMERICAN LIFE AND SCENERY.
THE ISSUES OF THE WAR.
ÆNONE:
CHAPTER I.
CHAPTER II.
CARL FRIEDRICH NEUMANN, THE GERMAN HISTORIAN OF OUR COUNTRY.
THE GREAT AMERICAN CRISIS.—PART THREE.
THISTLE-DOWN.
THE LOVE LUCIFER.
CHAPTER I.
AMERICAN FINANCES AND RESOURCES.
LETTER NO. IV.
WAS HE SUCCESSFUL?—PART THE LAST.
CHAPTER VI.
CHAPTER VII.
CHAPTER VIII.
CHAPTER IX.
THE MECHANICAL TENDENCY IN MODERN SOCIETY.
AN INDIAN LOVE-SONG.
LITERARY NOTICES.
EDITOR'S TABLE.

ФИНАНСЫ И РЕСУРСЫ АМЕРИКИ.

ПИСЬМО № III ПОЧТЕННОГО РОБЕРТА ДЖ. УОКЕРА.

London, 10 Half Moon Street, Piccadilly,

December 3d, 1863.

Существует общее мнение, что даже после подавления американского мятежа Соединенные Штаты понесут огромные потери в богатстве и ресурсах. Как экономический вопрос, я не оспариваю ту великую истину, что, как правило, войны из-за растраты имущества, огромных расходов и изъятия столь значительного количества рабочей силы из производственной сферы наносят ущерб материальным интересам нации. Влияние подобных соображений в Соединенных Штатах не отрицается; однако в причинах этого конфликта, равно как и в его последствиях и результатах, есть факторы, которые с лихвой компенсируют такие потери. Рабство было единственной причиной этого мятежа, и результатом станет восстановление Союза, в котором рабство будет повсеместно искоренено. Исходя из этого предположения, возникает вопрос: не станет ли замена рабского труда свободным во всех штатах и территориях Союза — с точки зрения приумножения богатства и активизации промышленности — гораздо более чем достаточной компенсацией за потери, понесенные в ходе конфликта? Рассуждая индуктивно, можно вполне обоснованно предположить, что добровольный труд образованных и энергичных свободных людей будет гораздо более производительным, чем принудительный труд невежественных, нежелающих работать и необразованных рабов. В сфере науки, как и в управлении трудом, знание — это сила, образование — это богатство и прогресс; и то, что это применимо к массам, составляющим общество, и особенно к рабочему классу, доказывается нашей официальной переписью населения США. В доказательство этого положения я обращусь к официальным таблицам нашей переписи 1860 года, чтобы показать, что не только в отдельных рабовладельческих штатах по сравнению с другими свободными штатами — будь то старые или новые, восточные или западные — или при сравнении совокупности всех рабовладельческих штатов со свободными, годовой продукт последних на душу населения более чем вдвое превышает таковой в рабовладельческих штатах. Я начну с Мэриленда в сравнении с Массачусетсом, поскольку Мэриленд, пропорционально своей площади, обладает большими природными преимуществами, чем любой другой рабовладельческий или свободный штат; и если сравнение со свободными штатами для него наиболее неблагоприятно, то для любого другого южного штата оно будет еще хуже; так как перепись показывает, что с 1790 по 1860 год, как и с 1850 по 1860 год, Мэриленд увеличивал численность населения на квадратную милю быстрее, чем любой другой рабовладельческий штат.

Мы должны учитывать площадь, почву, климат, полезные ископаемые, гидроэнергию, местоположение, береговую линию, заливы, проливы, реки и другие факторы, влияющие на рост богатства и численности населения.

Относительный прогресс Мэриленда был действительно медленным. Население Союза по переписи 1790 года составляло 3 929 827 человек, из которых Мэриленд, насчитывавший тогда 319 728 человек, составлял двенадцатую часть (12,29). В 1860 году в Союзе насчитывалось 31 445 080 человек, а в Мэриленде — 687 034, что составляло сорок пятую часть (45,76). В 1790 году в свободных штатах проживало 1 968 455 человек, при этом население Мэриленда было равно одной шестой (6,12); но в 1860 году население свободных штатов составляло 18 920 078 человек, а численность Мэриленда была равна одной двадцать седьмой части (27,52). Но если бы Мэриленд рос так же быстро с 1790 по 1860 год, как весь Союз, его доля, составлявшая одну двенадцатую часть, довела бы его численность в 1860 году до 2 620 315 человек; и если бы его пропорциональный рост был равен росту свободных штатов, его коэффициент, составлявший одну шестую, довел бы население в 1860 году до 3 153 392 человек.

Я беру данные о площади из отчета (от 29 ноября 1860 года) комиссара Главного земельного управления, где они впервые приведены точно, «за исключением водной поверхности». Данные о населении взяты из таблиц переписи. Я сначала сравниваю Массачусетс и Мэриленд, потому что это приморские и старые штаты, и оба в 1790 году имели почти одинаковую численность населения, но, как будет показано далее, с гораздо большими природными преимуществами в пользу Мэриленда.

Площадь Мэриленда — 11 124 квадратные мили; береговые линии, согласно таблицам Береговой службы США, а именно: основная береговая линия, включая заливы, проливы и т. д. — 503 мили, острова — 298, реки до границы приливов — 535; итого — 1 336 миль.

Площадь Массачусетса — 7 800 квадратных миль; береговые линии, согласно таблицам Береговой службы США, а именно: основная береговая линия, включая заливы, проливы и т. д. — 435 миль, острова — 259, реки до границы приливов — 70; итого — 764 мили. Когда мы отмечаем Потомак и его притоки, нижнее течение Саскуэханны, глубокие и многочисленные потоки Чесапикского залива, коммерческие преимущества Мэриленда перед Массачусетсом становятся поистине огромными. Глядя на океанское побережье Мэриленда, а также на Чесапикский залив, самый большой и лучший эстуарий в мире, изрезанный многочисленными проливами и судоходными бухтами, три четверти длины которых для обоих берегов находятся в пределах Мэриленда, и сравнивая этот глубокий, спокойный и защищенный бассейн, почти одну сплошную гавань, со скалистым побережьем Массачусетса, омываемым бурным Атлантическим океаном, превосходство Мэриленда становится поразительным.

Смертность в Мэриленде, согласно последней переписи, а именно: число смертей с 1 июня 1859 года по 31 мая 1860 года — 7 370 человек. За то же время в Массачусетсе — 21 303; что дает соотношение смертей к числу живущих в Мэриленде как один к 92, а в Массачусетсе — один к 57; процент смертности в Мэриленде — 1,09, а в Массачусетсе — 1,76. Этот уровень смертности для Массачусетса подтверждается последним официальным отчетом их государственного секретаря законодательному органу.

Таким образом, по площади Мэриленд превосходит Массачусетс на 43 процента; что касается береговой линии, то у Мэриленда она почти вдвое больше, чем у Массачусетса. Что касается климата, то, как мы видели, климат Мэриленда гораздо более благоприятный. Это огромное преимущество не только в плане приумножения богатства и численности населения за счет меньшей смертности, но и в плане привлечения капитала и иммиграции. Этот более мягкий и здоровый климат дает Мэриленду более длительные периоды для посева, обработки и сбора урожая, более ласковое солнце, большие урожаи и лучшие и более продолжительные сезоны сбора урожая, огромные преимущества для скота, особенно зимой, снижение расхода топлива, более длительный период использования гидроэнергии, каналов и судоходных рек. Площадь Мэриленда, пригодная для выгодного земледелия, более чем вдвое превышает площадь Массачусетса, почва гораздо плодороднее, его залежи угля и железа, при наличии всех необходимых флюсов, богаты и неисчерпаемы; тогда как в Массачусетсе нет угля и нет ценных месторождений железа или флюсов. Когда мы задумываемся о том, что уголь и железо являются великими элементами современного прогресса и создают могущественные империи, это преимущество Мэриленда перед Массачусетсом становится почти неоценимым. Гидроэнергетический потенциал Мэриленда также значительно превышает потенциал Массачусетса. Таковы огромные природные преимущества Мэриленда перед Массачусетсом. Теперь давайте посмотрим на результаты. Население Мэриленда в 1790 году — 319 728 человек; в 1860 году — 687 034; прирост — 367 300. Население Массачусетса в 1790 году — 378 717 человек; в 1860 году — 1 231 065; прирост — 852 348; разница в приросте в пользу Массачусетса — 485 048; избыток Массачусетса над Мэрилендом в 1790 году — 58 989, а в 1860 году — 544 031. Этот результат поразителен, если учесть гораздо большую площадь Мэриленда и другие ее огромные природные преимущества. Население Мэриленда в 1790 году составляло 28 человек на квадратную милю (28,74), а в 1860 году — 61 человек на квадратную милю (61,76); тогда как в Массачусетсе было 48 человек на квадратную милю в 1790 году (48,55) и 157 человек на квадратную милю в 1860 году (157,82). Таким образом, в Массачусетсе было всего на 20 человек больше на квадратную милю в 1790 году и на 96 человек больше на квадратную милю в 1860 году. Но если бы площади Мэриленда и Массачусетса поменялись местами, Массачусетс с площадью Мэриленда и населением Массачусетса 1860 года на квадратную милю насчитывал бы тогда 1 755 661 человек, а Мэриленд с площадью Массачусетса и населением Мэриленда 1860 года на квадратную милю имел бы тогда население всего 481 728 человек на этой основе, что оставляло бы Массачусетсу в 1860 году на 1 273 393 человека больше, чем Мэриленду.

Согласно переписи 1790 года, Массачусетс занимал четвертое место по численности населения среди всех штатов, а Мэриленд — шестое; но в 1860 году Массачусетс был седьмым, а Мэриленд — девятнадцатым; и если каждый из тридцати четырех штатов будет расти в том же соотношении с 1860 по 1870 год, как с 1850 по 1860 год, Мэриленд будет лишь двадцать пятым штатом.

Все эти факты убедительно свидетельствуют о пагубных последствиях рабства для Мэриленда, и это лишь одна из ужасных жертв, которые она принесла, сохраняя этот институт. Что касается богатства, власти и интеллектуального развития, то потери невозможно переоценить.

И мануфактуры не могут объяснить эту разницу, что доказывается еще большим ростом сельскохозяйственного Северо-Запада. Кроме того, Мэриленд (если не учитывать рабство) имел гораздо большие природные преимущества для развития мануфактур, чем Массачусетс. У него была более плодородная почва, что обеспечивало более дешевое продовольствие для рабочего класса, более обширное и доступное побережье и почти в восемь раз большая протяженность судоходных рек, больший гидроэнергетический потенциал, огромное превосходство в залежах угля и железа, гораздо более здоровый климат, хлопок — главный продукт современной промышленности — находился гораздо ближе к Мэриленду, его местоположение было гораздо более центральным для торговли со всем Союзом, а Балтимор, его главный город, находился ближе, чем Бостон, к великому Западу, а именно: к реке Огайо в Питтсбурге и Цинциннати, к Миссисипи в Сент-Луисе и к озерам в Кливленде, Толедо и Чикаго, на несколько сотен миль. Действительно, если бы не рабство, Мэриленд должен был бы стать гораздо более значительным мануфактурным, а также коммерческим штатом, чем Массачусетс — а что касается сельского хозяйства, то здесь не могло быть никакого сравнения.

Но Массачусетс не стал мануфактурным штатом до принятия тарифа 1824 года. Эту меру, как и всю протекционистскую политику, Массачусетс решительно отвергал в 1820 и 1824 годах, а Дэниел Уэбстер, как его представитель, осудил ее как неконституционную. С 1790 по 1820 год Массачусетс был коммерческим, а не мануфактурным штатом, и все же с 1790 по 1820 год население Массачусетса увеличилось на 144 442 человека, а Мэриленда за то же время — только на 87 622. Тем не менее, с 1790 по 1820 год Массачусетс, самый коммерческий штат, пострадал от эмбарго и последней войны с Англией гораздо сильнее, чем любой другой штат.

Таким образом, ясно, что обвинение лидеров сецессии в том, что Север был построен за счет Юга посредством тарифов, не может быть применено к прогрессу Массачусетса и Мэриленда, поскольку опережение первого по сравнению с последним началось более чем за тридцать лет до принятия протекционистской политики, а сравнение относительного прогресса свободных и рабовладельческих штатов за тот же период демонстрирует те же результаты.

Существует один неизменный закон, сравниваем ли мы все рабовладельческие штаты со всеми свободными штатами, маленькие штаты с маленькими, большие с большими, старые со старыми, новые с новыми: он всегда действует, замедляя прогресс рабовладельческих штатов, и различается только по степени.

Площадь девяти свободных штатов, перечисленных в 1790 году, составляет 169 668 квадратных миль, а восьми рабовладельческих штатов — 300 580 квадратных миль, в то время как население первых в 1790 году составляло 1 968 455 человек, а вторых — 1 961 372; но в 1860 году эти девять свободных штатов имели население 10 594 168 человек, а те восемь рабовладельческих штатов — только 7 414 684, что дает разницу в пользу этих свободных штатов в 1860 году по сравнению с теми рабовладельческими штатами в 3 179 844 человека, вместо 7 083 в 1790 году, или положительный прирост для этих свободных штатов по сравнению с теми рабовладельческими штатами в 3 172 761 человек. Эти свободные штаты, перечисленные в 1790 и 1860 годах, были шестью штатами Новой Англии, Нью-Йорком, Нью-Джерси и Пенсильванией; а рабовладельческими штатами были Делавэр, Мэриленд, Вирджиния, Северная и Южная Каролина, Джорджия, Теннесси и Кентукки: однако мы видели, что площадь тех рабовладельческих штатов была почти вдвое больше площади тех свободных штатов, почва — гораздо плодороднее, климат — более здоровый, как показала перепись, что береговая линия, включая основную береговую линию, заливы и проливы, острова и реки до границы приливов, составляла для тех свободных штатов 4 480 миль, а для тех рабовладельческих штатов — 6 560 миль. Таким образом, ясно, что прирост населения этих рабовладельческих штатов должен был значительно превышать прирост тех свободных штатов. Население этих рабовладельческих штатов на квадратную милю в 1790 году составляло 6 человек (6,52), а в 1860 году — 24 (24,66), а тех свободных штатов в 1790 году — 11 человек на квадратную милю (11,60), а в 1860 году — 62 человека на квадратную милю (62,44). Таким образом, в то время как прирост тех рабовладельческих штатов с 1790 по 1860 год составлял всего 18 человек на квадратную милю, прирост тех свободных штатов составлял почти 51 человек на квадратную милю (50,84), или почти в тройном соотношении, в то время как в богатстве и образовании пропорциональный прогресс был гораздо больше.

Никакую другую причину, кроме рабства, нельзя приписать этой удивительной разнице, ибо колонисты Мэриленда отличались образованностью, интеллектом и утонченной культурой. Лорд Балтимор был государственным деятелем и филантропом, и его колония была свободным представительным правительством, которое первым отвергло доктрину налогообложения без представительства и первым ввело религиозную терпимость. Хотя Мэриленд породил многих из самых выдающихся солдат, государственных деятелей и юристов, его относительный упадок в силе, богатстве и численности населения был прискорбным и объясняется исключительно парализующим эффектом рабства.

Хотя прогресс Массачусетса с его ограниченной площадью и бесплодной почвой, особенно с учетом тысяч его уроженцев, эмигрировавших в другие штаты, является одним из чудес света, относительный рост населения Нью-Джерси с 1790 по 1860 год по сравнению с Мэрилендом все же больше, чем у Массачусетса. Закон неумолим везде, где исчезает рабство. Население Нью-Джерси в 1790 году — 184 139 человек, в 1860 году — 672 035, что составляет прирост 264 процента (264,96) для Нью-Джерси, 225 процентов (225,06) для Массачусетса и 114 процентов (114,88) для Мэриленда. Коэффициент прироста на квадратную милю с 1790 по 1860 год был: Массачусетс — 48,55 в 1790 году и 157,82 в 1860 году; Мэриленд — 28,74 в 1790 году и 61,76 в 1860 году; и Нью-Джерси — 22,01 в 1790 году и 80,70 в 1860 году. Таким образом, в то время как Мэриленд с 1790 по 1860 год лишь немногим более чем удвоил свой коэффициент прироста на квадратную милю (с 28,74 до 61,76), а Массачусетс лишь немногим более чем утроил свой коэффициент (с 48,55 до 157,82), Нью-Джерси почти учетверил свой (с 22,01 до 80,70). Следует признать, однако, что природные преимущества Нью-Джерси гораздо больше, чем у Массачусетса, чей материальный и интеллектуальный прогресс, вопреки столь серьезным препятствиям, сейчас является и, скорее всего, навсегда останется без параллелей. Площадь Нью-Джерси составляет всего 8 320 квадратных миль; почва Мэриленда гораздо плодороднее, гидроэнергетический потенциал гораздо больше, береговая линия более чем вдвое длиннее, а именно: 531 миля для Нью-Джерси против 1 336 миль для Мэриленда; в то время как Нью-Джерси, обладая богатыми железными рудниками, не имеет угля, а треть его площади находится к югу от знаменитой линии Мейсона-Диксона, северной границы Мэриленда. В то время как свободные штаты совершили эти чудеса прогресса, они заселили одиннадцать огромных территорий (которые вскоре после разделения станут еще многими штатами), иммиграция в которые шла почти исключительно с Севера по сравнению с Югом.

Рабовладельческий штат, который рос быстрее всех на квадратную милю из всех них с 1790 по 1860 год, имел меньший прирост на квадратную милю, чем тот свободный штат, который рос медленнее всех на квадратную милю за то же время из всех свободных штатов, и результат тот же в отношении богатства и образования. При наилучших обстоятельствах для рабовладельческих штатов и наихудших для свободных штатов этот результат доказывает единообразие правила (подобно великому закону гравитации), не знающего исключений в отношении влияния рабства на подавление прогресса штатов в численности населения, богатстве и образовании.

Изотермы великого Гумбольдта (так сильно отличающиеся от параллелей), которые прослеживают линии температуры на поверхности земли, доказывают, что с точки зрения тепла климат Юга (если провести линию от Чарльстона до Виксберга) по существу такой же, как в Греции и Италии — каждой из которых в свое время была хозяйкой мира.

Перепись 1860 года показывает наш прирост населения с 1790 по 1860 год на 35,59 процента, а нашего богатства — на 126,45. Теперь, если бы мы увеличили богатство страны всего на одну десятую в следующие десять лет за счет постепенного исчезновения рабства (что гораздо ниже результатов переписи), то, поскольку наше богатство сейчас составляет 16 159 616 068 долларов, эффект такого роста привел бы к тому, что наше богатство в 1870 году составило бы не 36 593 450 585 долларов, а более чем на шестнадцать сотен миллионов больше, а в 1880 году — не 82 865 868 849 долларов, а более трех миллиардов шестисот миллионов, или более чем в три раза превысило бы наш нынешний долг.

До окончания этого письма будет показано, что разница в годовых продуктах Массачусетса и Мэриленда на душу населения превышает 150 долларов. Что касается других южных штатов, то превышение гораздо больше. Теперь, если бы годовые продукты Юга были увеличены на 150 долларов на душу населения (что все еще гораздо ниже Массачусетса) за счет исключения рабства, то, умножив общую численность населения Юга, 12 229 727 человек, на 150, результатом стало бы увеличение годовой стоимости продуктов Юга на 1 834 456 050 долларов, а за десятилетие — на 18 344 580 500 долларов. Это изменение не было бы мгновенным, но нет сомнений, что при значительно больших природных преимуществах Юга, превосходстве свободного труда над рабским, огромной иммиграции, особенно из Европы на Юг, чему способствует Закон о гомстедах, и превращении крупных плантаций в мелкие фермы, за десятилетие за счет исключения рабства к стоимости продуктов Юга было бы добавлено не менее одного миллиарда долларов.

Рассмотрев относительный прогресс в численности населения Массачусетса и Мэриленда, я теперь изучу их прогресс в богатстве.

Согласно таблицам 33 и 36 переписи 1860 года, стоимость продуктов Массачусетса в том году составила 287 000 000 долларов, а Мэриленда — 66 000 000 долларов. Таблица 33 включала домашние мануфактуры, шахты и рыболовство (стр. 59); а таблица 36 — сельскохозяйственную продукцию. Разделив эти совокупные показатели на общую численность населения каждого штата, мы получим, что стоимость продукта того года в Массачусетсе составила 235 долларов на душу населения, а в Мэриленде — 96 долларов, что делает среднюю годовую стоимость труда каждого человека в первом штате более чем вдвое выше, чем во втором, а валовой продукт — более чем вчетверо выше. Это поразительный результат, но он гораздо ниже реальности. Доходы от торговли и судоходства опущены в переписи, которая включает только продукты сельского хозяйства, мануфактур, шахт и рыболовства. Это было самое досадное упущение, приписываемое лидерам сецессии, которые хотели ограничить перепись простым подсчетом населения и тем самым стереть все другие великие десятилетние памятники, которые отмечают прогресс нации на пути империи.

Некоторые из этих таблиц приведены ниже:

Во-первых, что касается железных дорог. — Количество миль в Массачусетсе в 1860 году (включая городские дороги) составляло 1 340, а стоимость строительства — 61 857 203 доллара. (Таблица 38, стр. 230, 231.) Стоимость грузоперевозок этих дорог в 1860 году составила 500 524 201 доллар. (Стр. 105.) Количество миль железных дорог в Мэриленде в то же время составляло 380, стоимость строительства — 21 387 157 долларов, а стоимость грузоперевозок (по той же средней ставке) — 141 111 348 долларов, и разница в пользу Массачусетса — 359 412 883 доллара. Разница должна была быть гораздо больше, потому что гораздо большая часть грузов в Массачусетсе состояла из отечественных мануфактурных изделий стоимостью 250 долларов за тонну, что на 100 долларов за тонну выше средней стоимости.

Счет пассажиров, который не приведен, значительно увеличил бы разницу в пользу Массачусетса.

The tonnage of vessels built in Massachusetts in 1860 was 34,460 tons,
and in Maryland, 7,798 tons. (P. 107).

Количество банков в Массачусетсе в 1860 году составляло 174; капитал — 64 619 200 долларов; кредиты — 107 417 323 доллара. В Мэриленде количество составляло 31; капитал — 12 568 962 доллара; кредиты — 20 898 762 доллара. (Таблица 34, стр. 193.)

Количество страховых компаний в Массачусетсе — 117; риски — 450 886 263 доллара. Заявление для Мэриленда не приведено, но оно сравнительно очень мало, так как риски в Массачусетсе составляли почти одну шестую всех рисков в Союзе.

Наш экспорт за границу из Массачусетса за финансовый год, закончившийся 30 июня 1860 года, составил 17 003 277 долларов, а иностранный импорт — 41 187 539 долларов; общий объем импорта и экспорта — 58 190 816 долларов; очищено судов — 746 909 тонн, вошло — 849 449; всего вошло и очищено — 1 596 458 тонн. В Мэриленде экспорт — 9 001 600 долларов, иностранный импорт — 9 784 773 доллара; общий объем импорта и экспорта — 18 786 323 доллара; очищено судов — 174 000 тонн; вошло — 186 417; всего вошло и очищено — 360 417. (Таблица 14, Реестр Казначейства.) Таким образом, иностранный импорт и экспорт Массачусетса были более чем втрое больше, чем у Мэриленда, а количество вошедших и очищенных судов — значительно более чем вчетверо. Каботажная и внутренняя торговля не приведены, как я рекомендовал, будучи министром финансов, но таблицы железнодорожных перевозок частично указывают на огромное превосходство Массачусетса.

Эти статистические данные, однако, доказывают, что если бы доходы от торговли и судоходства были добавлены, годовая стоимость продуктов Массачусетса на душу населения составила бы не менее 300 долларов, что в три раза больше, чем у Мэриленда. При оценке стоимости на душу населения мы должны считать доходы от торговли очень большими, так как один купец в своей конторе, занимающийся огромной торговлей и нанимающий лишь несколько клерков, может заработать столько же, сколько крупная мануфактурная корпорация, нанимающая сотни рабочих. Включая торговлю, стоимость продуктов и доходов Массачусетса на душу населения превышает показатели не только любого штата в нашем Союзе, но и мира; и при той же ставке стоимость его годовых продуктов составила бы триста миллиардов долларов; а нашей собственной страны — более девяти миллиардов долларов в год. Таков, при больших природных недостатках, грандиозный результат, достигнутый в Массачусетсе благодаря образованию, науке, промышленности, бесплатным школам, свободной земле, свободе слова, свободному труду, свободной прессе и свободному правительству. Факты доказывают, что свобода — это прогресс, что «знание — сила» и что лучший способ оценить стоимость собственности и наиболее быстро приумножить богатство — это инвестировать большую его часть в школы, средние школы, академии, колледжи, университеты, книги, библиотеки и прессу, чтобы сделать труд более производительным, потому что он более квалифицированный, образованный и лучше направляемый. Массачусетс многого достиг в этом отношении; но когда он сделает средние школы такими же бесплатными и всеобщими, как начальные школы, а посещение обеих — обязательным, чтобы подготовить каждого избирателя к управлению штатом или нацией, он сделает еще более грандиозный шаг в материальном и интеллектуальном прогрессе, и результаты будут еще более поразительными.

Согласно таблице 35 переписи, стр. 195, общая стоимость всей собственности, реальной и личной, Массачусетса в 1860 году составляла 815 237 433 доллара, а Мэриленда — 376 919 944 доллара. Мы видели, что стоимость продуктов в том году в Массачусетсе составила 287 000 000 долларов (без учета торговли), а в Мэриленде — 66 000 000 долларов. Таким образом, как вопрос прибыли на капитал, в Массачусетсе она составляла 35 процентов, а в Мэриленде — 17 процентов. Таков прогрессивный рост (более чем два к одному) свободного труда по сравнению с рабским. Тот же закон действует при сравнении всех свободных штатов со всеми рабовладельческими. Но доказательство еще более полное. Так, Делавэр и Миссури (единственные из всех рабовладельческих штатов) опережали Мэриленд по этой норме прибыли, потому что в обоих было сравнительно меньше рабов; а все остальные рабовладельческие штаты, чье рабское население было относительно больше, чем в Мэриленде, были ниже ее по норме прибыли. Закон распространяется на округа: те, в которых сравнительно меньше рабов, растут гораздо быстрее в богатстве и численности населения. Это, следовательно, формула нормы прибыли на капитал. Во-первых, свободные штаты; затем штаты и округа одного и того же штата, имеющие наименьшее относительное число рабов. Перепись, таким образом, является евангелием против рабства, а ее таблицы — откровениями, провозглашающими законы, столь же божественные, как те, что были написаны перстом Божьим на горе Синай на каменных скрижалях.

В течение семидесяти лет у нас были эти таблицы переписи, провозглашающие эти великие истины все яснее и яснее каждое десятилетие. Это записи движения и состояния нации, десятилетние памятники, отмечающие ее шаги на пути империи, оракулы ее судьбы. Это пророчества, ибо каждое десятилетие исполняет предсказания предыдущего. Они провозглашают законы, созданные не человеком, а неотменяемые постановления Всемогущего. Мы не можем безнаказанно отказываться подчиняться этим законам. За каждое нарушение они налагают свои собственные наказания. От них нет спасения ни в настоящем, ни в прошлом, ни в будущем, кроме как в соответствии с их требованиями. Эти законы осуждают рабство; и наказание за неповиновение записано в результате каждой переписи и, наконец, достигло кульминации в мятеже. Рабство и свобода — антагонистические и разрозненные элементы: конфликт между ними уже идет; он не допускает нейтралитета или компромисса, и одна или другая система должна погибнуть.

Мы видели, что рабство враждебно прогрессу богатства и численности населения: давайте теперь установим его влияние на моральное и интеллектуальное развитие.

Согласно таблице 15 переписи 1860 года, результат за тот год был следующим: в Массачусетсе стоимость напечатанных книг — 397 500 долларов; заказов — 529 347 долларов; газет — 1 979 069 долларов; итого — 2 905 916 долларов. В том же году в Мэриленде: напечатанных книг — 58 000 долларов; заказов — 122 000 долларов; газет — 169 000 долларов; итого — 350 155 долларов. Согласно таблице 37 переписи 1860 года, в Массачусетсе было 222 газеты и периодических издания, из которых 112 были политическими, 31 религиозным, 51 литературным, 28 прочими. В Мэриленде было только 57, все политические. Общее количество экземпляров, выпущенных в Массачусетсе в 1860 году, составляло 102 000 760, а в Мэриленде — 20 721 472. Из периодических изданий в Массачусетсе: ежемесячных — 1 политическое, 10 религиозных, 18 литературных, 7 прочих; ежеквартальных — 3 религиозных, 2 литературных, 1 прочее, и 1 ежегодное. В Мэриленде не было ни одного. Ни одного религиозного, литературного, научного или прочего периодического издания или журнала в штате! Какие ужасные истины раскрываются в этой статистике! В Мэриленде была только политическая партийная пресса, вся преданная в 1860 году поддержанию, расширению и увековечению рабства, у которой было 57 защитников, и ни одного — для науки, религии или литературы.

Мы видели, что тираж прессы в Массачусетсе в 1860 году превысил тираж Мэриленда более чем на восемьдесят один миллион экземпляров. Все эти факты доказывают, что рабство враждебно знанию и его распространению, науке, литературе и религии, прессе и свободному правительству.

Что касается школ, колледжей, библиотек и церквей, я должен взять таблицы переписи 1850 года, так как таблицы 1860 года еще не опубликованы. В 1850 году в Массачусетсе было 3 679 государственных школ, 4 443 учителя, 176 475 учеников; взрослых уроженцев, которые не умеют читать или писать, — 1 861. В Мэриленде — 907 государственных школ, 1 005 учителей, 33 254 ученика; взрослых уроженцев, которые не умеют читать или писать, — 38 426, исключая рабов, обучать которых является преступлением.

Таким образом, рабство враждебно школам, лишая образования детей бедняков.

Количество публичных библиотек в Массачусетсе составляло 1 462, томов — 684 015. В Мэриленде — 124 и 125 042 тома. Стоимость церквей в Массачусетсе — 10 206 000 долларов. В Мэриленде — 3 947 884 доллара, из которых 2 541 240 долларов приходится на Балтимор (где очень мало рабов), а остальная часть — в основном на семь округов (из которых рабство почти исчезло), прилегающих к Пенсильвании.

Что касается школ, колледжей, книг, библиотек, церквей, газет и периодических изданий, то оказывается, что Массачусетс значительно опережает Мэриленд.

Теперь давайте противопоставим лояльный Мэриленд мятежной Южной Каролине, автору сецессии, которая в течение многих лет бралась поучать нацию. Согласно переписи 1860 года, ее население составляло 703 708 человек, из которых 402 406 были рабами; а Мэриленд, насчитывавший 687 049 человек, имел 87 189 рабов. Теперь, согласно переписи 1860 года, в Южной Каролине было 45 журналов и периодических изданий, а их годовой тираж составлял 3 654 840 экземпляров. Таким образом, тираж Массачусетса превысил тираж Южной Каролины более чем на девяносто восемь миллионов экземпляров, в то время как Мэриленд превысил Южную Каролину более чем на семнадцать миллионов экземпляров. Вот и все, что можно сказать о Южной Каролине как о великом политическом учителе. Что касается школ в 1850 году: в Южной Каролине было 724 государственные школы, 739 учителей, 17 838 учеников. Таким образом, в Массачусетсе было на 158 637 учеников больше в государственных школах, чем в Южной Каролине, а в Мэриленде — на 15 416 учеников больше в государственных школах, чем в Южной Каролине.

Пресса Массачусетса, как мы видели, распространила в 1860 году более ста двух миллионов экземпляров, что равно 279 454 в день, включая журналы и периодические издания, каждое из которых читают в среднем не менее двух человек. Это не считая книг и брошюр, а также очень большого тиража газет из других штатов и из Европы. Какой поток света ежедневно и ежечасно проливается на жителей Массачусетса! Это интеллектуальное сияние излучается днем и ночью. Это солнце в своем зенитном великолепии и звезды на вечно безоблачном небосводе. У него есть центр и окружность, но нет тьмы. Невежество исчезает перед ним; богатство следует по его стопам; труд радуется его ассоциации и находит, что его продукты более чем удвоились; свобода приветствует его присутствие, а религия оказывает ему радушный прием; церкви, школы, академии, колледжи и университеты признают его могущественное влияние. Наука проникает в тайны природы и раскрывает каждое новое открытие на благо человека. Уголь, порождение солнца, развивает свою скрытую энергию, а вода вносит свой неутомимый гидроэнергетический вклад. Машины все больше и больше заменяют нервы и мышцы, удешевляют одежду, пропитание и все предметы первой необходимости, открывают новые области промышленности и более выгодное применение труда. Пар и молния становятся рабами человека. Он совершает путешествие дня за час и беседует за минуты вокруг земного шара. Сила человека, возможно, не сильно увеличилась, но его мощь возросла в тысячу раз.

Его жизнь, возможно, не была существенно продлена, но в марше знаний год сейчас — это век по сравнению с прогрессом человека в темноте средних веков. Вечное движение к всеведению продолжается, но оно подобно бесконечному приближению асимптоты, которая никогда не достигает гиперболической кривой. Движение науки вперед происходит в геометрической прогрессии, так что со временем интеллектуальный прогресс одного дня в будущем должен превысить прогресс целого века в прошлом. Знание восседает на троне как король, а великие истины и новые идеи — его министры. Наука берет диаметр земной орбиты в качестве базовой линии и единицы измерения и с ее помощью охватывает необъятность и триангулирует туманные системы среди призрачных краев отступающего пространства. Ее исследования космичны на земле и на небесах, и все элементы способствуют ее прогрессу. Спуститесь в самую глубокую шахту, или измерьте глубину океана, или взоберитесь на самые высокие горы, или пронеситесь по небесам на шелковых крыльях, и она там тоже. Вперед — вперед — вперед; ближе — ближе — еще ближе она движется вечно и вечно, с ускоренной скоростью, к бесконечному вечному. Таковы триумфы знания; и тот, кто распространяет его среди нашего рода, или открывает и распространяет новые истины, приближает человека к его Создателю; он возвышает весь род; он поднимает его по шкале бытия и возносит в более высокие и еще более высокие сферы.

Именно наука отмечает скорость звука, света и молнии, вычисляет затмения, каталогизирует звезды, наносит на карту небеса и прослеживает на протяжении веков прошлого и будущего путь кометы. Она исследует животное, растительное и минеральное царства. С помощью геологии она отмечает землетрясения, поднятия гор, а с помощью минералогии — законы кристаллизации. С помощью химии она анализирует, разлагает и соединяет элементы. Если, подобно Кнуту, она не может остановить приливную волну, она подчиняет ее законам и формулам. Взяв солнечный луч в качестве своего карандаша, она гелиографирует собственный образ человека, а также пейзажи земли и небес. Есть ли у науки какие-либо пределы или горизонт? Может ли она когда-нибудь проникнуть в душу человека и раскрыть тайну его существования и судьбы? Она, безусловно, исследует факты социологии, систематизирует и обобщает их, а также выводит законы.

Человек, возвышенный знанием по шкале бытия, управляет силами природы с большей мощью и грандиозными результатами и накапливает богатство быстрее. Образованный свободный труд Массачусетса, как мы видели, удваивает продукты труда на душу населения по сравнению с Мэрилендом и учетверяет их (как показывает перепись) по сравнению с Южной Каролиной. Один день труда человека в Массачусетсе более чем равен двум в Мэриленде и четырем в Южной Каролине. Итак, если мы возьмем наши дикие племена с их хижинами и палатками, их грубым сельским хозяйством, их мехами, их немногими и простыми домашними мануфактурами, их охотой и рыболовством, средний продукт их годового труда по четыре цента в день на каждого составил бы 14,60 доллара в год, или более четверти такового в Южной Каролине (56,91). Таким образом, Массачусетс в материальном прогрессе дальше ушел от Южной Каролины, чем этот штат — от диких индейцев. Таким образом, у нас есть последовательные шаги и градации человека: Массачусетс со свободным трудом и бесплатными школами, достигший высшей точки цивилизации; Южная Каролина с рабством и невежеством (за исключением немногих) на полуварварской стадии; и низшее дикое состояние, называемое варварским, но более близкое к Южной Каролине, чем этот штат к Массачусетсу.

Рабство, таким образом, как доказывает перепись, враждебно прогрессу богатства и численности населения, науке, литературе и образованию, школам, колледжам и университетам, книгам и библиотекам, церквям и религии, прессе и, следовательно, свободному правительству; враждебно бедным, держа их в нужде и невежестве; враждебно труду, сводя его к рабству и уменьшая на две трети стоимость его продуктов; враждебно морали, отрицая среди рабов брачные и родительские отношения, классифицируя их по закону как движимое имущество, омрачая бессмертную душу и делая преступлением обучение миллионов человеческих существ чтению или письму. И должны ли труд и образование, литература и наука, религия и пресса поддерживать институт, который является их смертельным врагом?

Обсуждение будет продолжено в моем следующем письме. Р. Дж. Уокер.

ПАЛМЕР, АМЕРИКАНСКИЙ СКУЛЬПТОР.

Скульптура как искусство, вероятно, древнее живописи. Поскольку форма является более простым качеством, чем цвет, средства имитации были найдены в соответствии формы, а не оттенка. Происхождение скульптуры несколько скрыто в густеющих туманах древности, но, несомненно, она была одним из самых ранних символов идей, используемых человеком. Фактически, в ее примитивном развитии есть значительные доказательства того, что это была первая попытка создания письменного языка. Египетские иероглифы, эти таинственные гравюры на скалах, изображающие животных, людей и неописуемых персонажей, были, несомненно, грубыми попытками передать потомкам некоторые сведения о великих событиях тех забытых веков. Следующим шагом в истории этого искусства стало его использование в производстве изображений идолопоклоннического поклонения; и, будучи ограниченным этой целью, оно никогда не достигало сколько-нибудь заметного совершенства. Чисто языческий разум был неспособен постичь те формы идеальной красоты, которые рождаются из созерцания божественной и духовной красоты, явленной в слове Божьем и учениях его непорочного Сына.

Гротескные египетские изображения, которым поклонялись на Ниле до строительства пирамид, судя по наиболее хорошо сохранившимся древностям, не намного уступают позолоченным божествам, которые можно увидеть сегодня в тысячах пагод языческих земель.

Возьмем, к примеру, китайского идола современного изготовления: хотя он менее угловат и более тщательно отделан, чем древние чудовища, найденные в Египте, все же, что касается совершенства формы или красоты выражения, между ними мало выбора. Каждый из них является подходящим типом уровня цивилизации и культуры души народов, которые их создали. Не следует утверждать, что успех скульптуры в Греции и Риме опровергает положение о том, что искусство не могло развиваться среди строго идолопоклоннической расы.

Великолепные мифологии греков и римлян не должны рассматриваться как высшие формы даже поклонения идолам или неодушевленным предметам. Боги и богини этих мифологических систем были в основном силами, которые, как предполагалось, председательствовали над различными силами и элементами природы, и были наделены небесными атрибутами более высокого порядка существ. Нептун правил морем, Плутон был распорядителем церемоний в адских регионах, в то время как Юпитер был императором неба и королем всех меньших богов.

Эти божества были изобретением культурного интеллекта, утонченного вкуса и отполированной цивилизации и служат поразительным доказательством стремления человека к Бесконечному, не направляемого звездой откровения.

Изобретательные греки не поклонялись статуям богов как таковым, а только восхищались ими как подходящими изображениями тех таинственных сил, которые властвуют над землей, воздухом, огнем и водой, или почитали их как символы благородных чувств или возвышенных страстей. Сама вещь, хитрая, но безжизненная фигура, была лишь случайной, в то время как идея, таким образом типизированная, была реальным стимулом к поклонению. Это была также эпоха, которая породила поклонение героям, и великий человек, который завоевал похвалу и восхищение людей своими возвышенными качествами или своим мастерством в оружии, считался полубогом или тем, кто пользуется благосклонностью обитателей Олимпа, и его статуя была соответственно воздвигнута, чтобы стоять рядом, возможно, с Марсом, Аполлоном или Меркурием.

Таким образом, мы прослеживаем историю скульптуры в ее устойчивом прогрессе от использования в качестве летописца событий до ее использования в производстве объектов идолопоклонства, а оттуда к мифологическому периоду, когда она стала средством эстетического выражения, достигнув своего наивысшего совершенства в цветущие дни Греции.

Ни у одного народа, о котором дают отчет записи прошлого, мы не можем найти такого активного чувства прекрасного, как то, которое пронизывало умы утонченных греков. Восхищение физической красотой стало почти поглощающей страстью, и ее достижение искалось в каждом процессе, который могла придумать человеческая изобретательность.

Лакедемонские женщины привыкли помещать статуи красивых богов или богинь в своих комнатах, чтобы дети, которых они должны были родить, естественным образом, таинственными методами природы, усваивали художественные грации этих небесных моделей. Совершенство формы и мужская сила были гордостью самых мудрых и образованных людей нации, что означало, что физическое совершенство считалось необходимым сопутствующим фактором моральной или интеллектуальной ценности. Достоверные летописи говорят нам, что Платон и Пифагор выступали в качестве борцов на публичных играх; и кто скажет, что эти философские гимнасты не черпали большую часть своей умственной энергии из этого захватывающего упражнения? В эту эпоху легко увидеть, что скульптура должна была получить каждый стимул к полному развитию. В людях вокруг себя художник видел самые превосходные модели для своего резца, в то время как национальный вкус был воспитан в высшей степени в красотах формы и гармониях пропорции.

Но великие концепции Фидия, полные величия и грандиозности, какими они являются — несравненная отделка работ Апеллеса и Праксителя, восхищающая чувства своей плотской красотой, все еще не имели одного элемента, без которого искусство никогда не сможет раскрыться во всем совершенстве своих скрытых возможностей.

Простая физическая красота, которая не содержит духовного элемента, никакого влечения бессмертной души, никакого намека на более чистые и благородные чувства, борющиеся за выражение в хитром мраморе, никогда не сможет удовлетворить требования христианизированного вкуса современных времен.

Венера Медицейская была, несомненно, идеальным типом женского совершенства в эпоху, которая ее породила, но сейчас представительницы пола вряд ли чувствовали бы себя польщенными столь бедной интерпретацией. Форма — это все, что можно пожелать, но голова и черты лица откровенно безвкусны, и френолог сказал бы вам по развитию черепа, что женское образование не было частью греческой политики. В этой статуе есть определенный воздух распущенности, заметное осознание того, что ее ценят и восхищаются ею исключительно за физическую красоту, что так же ясно говорит об оценке, которую придавали женщине в те времена, как мы можем прочитать этот факт в истории.

Таким образом, мы воспринимаем скульптуру как репрезентативное искусство, ставшее летописцем прогресса мира, так что те, кто принимает теорию человеческого прогресса, естественно, искали бы более чистые и духовные концепции в душе художника, с соответствующим благородством в творениях его гения. Эстетический принцип в своих высших проявлениях не является продуктом языческого разума, потому что идеальная красота и правила, управляющие ее выражением, могут быть постигнуты только тем, кому Вера открыла славные возможности нашего существования за гробом. Ни в одной классической картине или статуе нет ничего похожего на то божественное сродство, которое проявляется в Мадоннах итальянских мастеров шестнадцатого века, наделяя их очарованием, которое задерживается, как осенний закат, в воспоминаниях о давно ушедших годах. Сравните самую прекрасную из Мадонн Корреджо и Рафаэля с Венерой Косской, и мы увидим неполноценность простого физического совершенства перед той духовной красотой, которая возвышает душу созерцателя и пробуждает дремоту его бессмертных стремлений.

Безупречная отделка, гармоничные очертания и чувственные пропорции — лишь результат механического мастерства, которого хороший подражатель или копиист по большей части может достичь с помощью модели своего учителя. Но чувство, эмоция, страсть, «характер», если можно так выразиться, статуи — это творение художника, порождение его оживленного ума.

Именно для того, чтобы выразить эстетическую идею, борющуюся в душе гения, мрамор обретает форму, холст — цвет, приятные звуки сливаются в мелодию, а язык сплетается в венок песни. Тот же божественный импульс, то же стремление к высшему совершенству вдохновляет скульптора, живописца, композитора и поэта, но некая случайная склонность натуры предопределила им выбрать разные средства выражения.

Один критик писал, что если бы «Путешествие жизни» Коула было исполнено в стихах, а не в серии картин, оно бы считалось одной из величайших поэм века. Высокое искусство, таким образом, в любом своем проявлении — это язык эстетического чувства в человеке; оно символизирует божественный элемент в его природе. Накопительное и прогрессивное, оно идет в ногу с развивающейся цивилизацией и поэтому должно сегодня давать более прекрасные плоды, чем в любой период прошлого. Оно ассимилирует дух времени, в котором существует; ибо, как отмечает Ральф Уолдо Эмерсон в своем тонком эссе: «Ни один человек не может полностью освободиться от своего века и страны или создать модель, в которой образование, религия, политика, обычаи и искусства его времени не имели бы доли».

Таким образом, из самой необходимости этой аксиомы мы видим, что если бы наши живописцы и скульпторы не были простыми подражателями представителей другой эпохи, вскоре была бы создана национальная школа искусства. Мы не имеем в виду под этим лишь условный тип отделки и манеру исполнения, но определенные заметные, характерные достоинства и черты, которые отождествляли бы ее с историей нашей страны и особенностями нашего народа. Есть несколько местных художников, которые стремились достичь этого результата, и выдающимся среди них является Эрастус Д. Палмер, американский скульптор.

История его карьеры, его происхождение, процесс обучения, выбор сюжетов во всех его великих работах, его взлет и триумф как художника — все это дает ему право на это особое звание. Он начал жизнь как плотник и столяр, но, практикуясь в своем ремесле в Ютике, штат Нью-Йорк, его взгляд случайно упал на камею, и подобно тому, как падение яблока подсказало Ньютону законы гравитации, вид этой маленькой безделушки стал талисманом, открывшим Палмеру художественные возможности его гения. Будучи таким образом побужденным попытаться сделать портрет своей жены на раковине, он выполнил свою задачу — которая в двояком смысле была трудом любви — с такой верностью природе, таким смелым контуром и деликатностью отделки, что знатоки усмотрели в ней руку мастера. Ободренный этим, он в течение двух лет сделал резьбу по камеям своим делом и занимался ею с замечательным успехом, пока его глаза, пострадавшие от упражнения этого таланта, не вынудили его оставить его с надеждой вернуться к своему старому ремеслу. Но, к счастью, его убедили попробовать свои силы в лепке из глины, и тогда он обнаружил, что в нем скрыто. Взяв свою маленькую дочь в качестве модели, он создал бюст, названный «Младенец Церера», который, будучи законченным в мраморе, сразу же занял место одного из жемчужин искусства. Милая наивность расцветающего детства, робкие глаза и ямочки на щеках, утонченные и возвышенные идеальными грациями, добавленными волшебной палочкой гения, в совокупности сделали этот самый ранний бюст нашего скульптора одним из самых удачных произведений его резца.

Вскоре после этого успешного эксперимента Палмер переехал в город Олбани, где с тех пор и оставался, завоевав свою заслуженную славу. Мы не можем не описать две его аллегорические работы, «Покорность» и «Весна», какими бы знакомыми они ни были для знатоков искусства и хорошо известными даже широкой публике.

Последняя представляет собой женский бюст, ее волосы перевязаны лентой из травы и полусозревшего зерна, лицо выражает скромное кокетство, вполне соответствующее капризной «небесной деве»; в то время как слегка вздымающаяся грудь намекает на скрытые силы природы, которые достигают своей полноты только под летним солнцем. А в глазах — взгляд радости и свежести, в котором, как вам кажется, вы можете увидеть

«цветы начинают распускаться, небеса светлеть, а птицы — петь».

«Покорность» олицетворяет утонченную чувственность зрелой женственности. Черты лица изысканно вырезаны и представляют тип красоты, достойный ангельских сфер. Голова, столь прекрасно пропорциональная и увенчанная роскошными волнистыми волосами, грациозно склоняется набок, словно в подчинении карам Провидения. Но в опущенных, печальных глазах есть выражение смешанной надежды и терпеливой выносливости, которое могла бы носить Мария у подножия креста. Мрамор красноречив в том христианском чувстве: «Он все делает хорошо». Религиозное чувство шестнадцатого века, которое дало искусству и вдохновение, и тему, никогда не находило столь прекрасной формы, как в этом бюсте «Покорности».

Обе эти работы полностью свободны от всех пояснительных аксессуаров и понятны даже самой медлительной душе.

Еще одна композиция Палмера, одна из самых чисто идеальных, — «Сон о полете духа». Это большой барельеф, выполненный в стиле медальона. Дать какое-либо представление простыми словами о духе этого произведения невозможно. Это полуфигура девушки, похожей на пери, с прядями, развевающимися в вышине, с крыльями бабочки, грациозно расположенными руками и драпировкой, и все части объединяются, чтобы внушить вам чувство устремленного вверх, парящего движения! В лице есть божественная красота, отраженная из более яркого мира. Высеченное из чистого белого мрамора, оно кажется самой душой, только что вырвавшейся из своей глиняной темницы и, прислушиваясь к этим «серафическим звукам», уносящейся в великое Запределье.

Вглядываясь в этого воздушного духа, зритель чувствует, как на него нисходит бодрящее влияние, и невольно из его сердца, подобно фимиаму, возносится эта тоскливая молитва:

«Так даруй мне, Боже, от всякой заботы, И от пятна страсти свободу, Ввысь через более чистый воздух добродетели Держать мой путь к Тебе!»

Мы не можем отдельно говорить о его «Утре и вечере», «Бессмертии», «Спящей пери», его статуе и барельефе «Вера», бюстах и других работах, которые сгруппированы в странном соседстве вокруг его студии. Но «Индейская девушка» и «Белая пленница», венчающие достижения гения Палмера и те, что придают его репутации чисто американский характер, требуют тщательного рассмотрения — не для того, чтобы объяснить их достоинства, а чтобы показать, какие материалы для искусства существуют в нашей истории, когда они присвоены рукой мастера.

Романтика и поэзия не часто были успешны в трактовке характера и обычаев наших аборигенов, ибо элементы истинного героизма в дикой природе настолько исключительны и редки, что краснокожий человек — очень плохой субъект для высших проявлений искусства. Только Купер и Лонгфелло вернулись с этого поля с трофеями похвалы. Но Палмер, с поразительной оригинальностью и тонким восприятием духовных влияний, видит в воздействии христианства на «непросвещенный ум» индейца тему, способную вдохновить его пластичную глину. Так из этой идеи он развивает «Индейскую девушку», стоящую в позе полного покоя, держащую в правой руке распятие, на которое ее глаза устремлены задумчиво в сладкой, поглощающей грезе, которая отключает сознание внешнего мира. В другой руке, которая безвольно висит вдоль тела, она едва касается, а не держит пучок перьев, очевидно собранных, чтобы украсить свою особу, и о которых она забывает в созерцании истории Креста. Художник предполагает, что она нашла это распятие, которое ранние католические миссионеры имели обыкновение прикреплять к лесным деревьям, и, услышав от кого-то из этих ревностных учителей изложение миссии Христа, лучшая жизнь уже начала брезжить в ее душе, и весь ее облик говорит о том, что это таинственное влияние на ней.

Черты лица индейские, светлые и привлекательные — мы не говорим «красивые», потому что этот термин выражает высшее совершенство и должен как описательная фраза использоваться более экономно. Лицо идеализировано, как того всегда требуют правила истинного искусства, но все же сохраняет верность естественному типу. Форма обнажена до пояса, драпировка расположена с непревзойденной грацией, волосы уложены так, чтобы открыть шею и плечи, в то время как совершенство контура и полнота развития удовлетворяют самый критический глаз для изучения деталей. «Индейская девушка» является одной из вех в истории американской скульптуры.

Но великая, характерная работа Палмера, в которой его гений, кажется, достиг своего благороднейшего выражения, — это «Белая пленница», которую мы считаем одним из самых совершенных творений древнего или современного искусства. Это нечто большее, чем обнаженная фигура необычайно красивой женщины, привязанной к столбу и бросающей вызов взглядам своих варварских захватчиков — это не просто захватывающий эпизод из жизни пионеров, но она имеет великое символическое значение, которое выходит за рамки буквальной интерпретации ситуации.

Мы видим в этой статуе контакт цивилизации с диким инстинктом, и в выражении «Белой пленницы», проглядывающем сквозь девичью робость и поднимающемся торжествующе над физическим страхом во взгляде интеллектуальной и религиозной силы, перед которым смуглый воин чувствует себя в присутствии высшей силы — правителя! Вглядываясь в немом восхищении, мы видим, как раса краснокожих отступает на запад перед той же силой, изображенной на этом чудесном лице: теперь индейские племена проходят Скалистые горы, они попадают под гул Тихого океана и, становясь все меньше и меньше, наконец исчезают в неопределенных туманах океана — потерянный народ, который послужил цели, для которой был создан, и исчез с нашего континента, чтобы уступить место более благородному человечеству. Именно эту меланхоличную судьбу, этот славный триумф Палмер запечатлел на языке, более сильном, чем история, более красноречивом, чем песня, более восхитительном, чем лира! Определить, как статуя разворачивает перед вами это великое видение, ускользает от самого острого анализа; но оно там, рассказано так же ясно, как Ниагарский водопад или вечные звезды говорят о всемогуществе Бога.

Чем дольше изучаешь эту чудесную работу, тем больше находишь, чем восхищаться, о чем размышлять. Есть что-то в общем эффекте, что заставляет зрителя забыть о совершенной наготе фигуры, которая неизбежно вытекает из обстоятельств дела и которая совершенно не ощущается пленницей в ее ужасном осознании опасности, которая ее окружает. Таким образом, две большие трудности, которые затрудняют исполнение обнаженной скульптуры, полностью преодолены:

1. Нагота является лишь случайной для общего эффекта, и субъект кажется совершенно не осознающим этого факта.

2. Нагота объясняется ситуацией — пленница привязана без одежды к дереву, чтобы быть сожженной заживо, согласно индейскому обычаю.

Таким образом, критика, которая часто высказывалась (и не без оснований) по поводу морали некоторых произведений искусства, не имеет к этому никакого отношения.

О деталях этого идеального творения — его несравненной отделке, грациозных волнах совершенной формы, твердости, выраженной в сжатых пальцах, инстинктивной дрожи, собравшейся на прекрасном челе, высоком вызове глаз и полуоткрытых губ, лучезарной красоте лица — мы можем только сказать, что они живут в нашей памяти, но слишком глубоки для слов. Мы верим в истинность концепции художника, что мстительные дикари признали божественность ее красоты и христианскую уверенность, и «Белая пленница» вышла на свободу — дух цивилизации восторжествовал!

Поскольку характер человека всегда в той или иной степени связан с его достижениями, читатель, возможно, захочет узнать что-то о мистере Палмере как о человеке. Во всех видах душевной работы всегда ощущается некий аромат ума, который ее производит, и вещи, созданные таким образом, обычно предполагают качества творца. Так и работы скульптора в некоторой степени являются показателями его характера, выражениями его внутренней жизни.

Поэтому в мистере Палмере мы должны ожидать моральных и интеллектуальных достоинств высокого порядка, добавленных к чистейшим и самым возвышенным мотивам. Он в душе реформатор, проявляющий интерес к каждой мере по улучшению нашей расы и сочувствующий каждой борьбе нашего стремящегося человечества.

Эксцентричности, оправдания и условные аффектации многих настоящих и мнимых гениев он полностью избегает, чувствуя себя одним из народа и трудясь для их возвышения.

Также он не считает частью гениальности пренебрегать своей семьей, забывать оплачивать счет мясника и игнорировать требования своего портного. Его просторный дом и аккуратное ателье в северном конце Игл-стрит в городе Олбани — плод его терпеливого и вдохновляющего труда; его резец принес ему умеренное состояние, а также всемирную славу.

Фотографии «Мраморов Палмера» можно увидеть в витринах Парижа, Лондона и Берлина, в то время как в этой стране они помогают заполнять портфолио знатоков, украшая стены гостиных и частных галерей.

Хотя в юности Палмер не получил среднего общего образования, он беседует как человек либеральной культуры, показывая, что принадлежит к классу людей, сделавших себя сами.

Он никогда не посещал бесконечные дворцы искусств Европы и не изучал в том смысле, в котором этот термин используется, «старых мастеров»; все же он присвоил все ценные подсказки, которые можно получить из классических моделей, не рассматривая их как предел художественного исполнения, а потому подлежащие только подражанию, исключая высшие идеалы развитой цивилизации.

У него есть понятная и правильная теория относительно верности искусства природе. Например, он настаивает на том, что он должен представлять, а не подражать; и при создании бюста человека скульптор должен выражать высшие настроения своего субъекта и показывать его с лучшими качествами, выведенными на поверхность. Так формы природы должны быть идеализированы в направлении их первоначальной тенденции, и таким образом искусство помогает выразить то невыразимое стремление души, то тяготение вверх к совершенству, которое приближается на земле, но никогда не достигается. Эта идеализация подобна юмору Диккенса, нечто большее, чем природа в своей гротескности, но все же стимулированный рост естественного качества. Палмер всегда берет природу за свою модель, а затем ассимилирует ее с той идеальной красотой, которая живет в его воображении и проливает духовный ореол над творением его резца.

Как и каждый истинный ученик гения, он чувствует, что у него есть миссия, которую нужно выполнить, и что он несет ответственность за влияние, которое оказывает на вкусы и эстетическую культуру людей. Когда вы беседуете с ним в его студии, одетым в блузу и кепку, его темные глаза светятся энтузиазмом к своему искусству или искрятся игривым юмором, стоя перед вами высоким и энергичным, вы видите в нем одного из искренних тружеников ради возвышения нашего человечества.

Полезности мира позаботятся о себе сами: давайте взращивать прекрасное, потому что, как и все божественные атрибуты, человек достигает его через стремление и становится лучше от его созерцания.

Палмер не выглядит старше сорока и, возможно, еще не достиг полноты своих сил, но имеет в себе элементы здорового роста.

Трудись, ты, раздатчик сладчайших радостей, ты, паломник в том сказочном царстве, откуда приходят высокие идеалы жизни; трудись, борец за совершенный тип красоты и истины, и в своем прогрессе позволь людям проследить, как наша человеческая природа поднимается к божественным высотам — расширяясь до более возвышенных пределов!

ОБЛАКА.

ПОЧТИТЕЛЬНО ПОСВЯЩАЕТСЯ ПРОФЕССОРУ ГЮЙО.

Высоко и бездонно над нами сводится чистое воздушное небо, Торжественно изгибается его арка Красоты вокруг мира, где все умирает. На куполе, через который качается Земля, сотканном из пульсирующего воздуха, Ангелы-художники фресками превращают пары в картины, проходящие прекрасно. Никакого холодного холста мертвых красок не дал Могучий Мастер: Дрожит Его Бесконечностью лазурный свод Небес. На и в светящемся фоне плывут вечно изменчивые формы, Иногда светясь в славе, иногда мрачнея в бурях. Божья благословенная печать на творении; знаки и символы теснятся в небе, Хотя слишком туп, чтобы прочитать их значение, склоняется оцепенелый человеческий глаз. Над горой, над долиной теснятся облака, чтобы успокоить взор; Сквозь тусклые стены города мерцают они плавучие, мимолетные, яркие. Нежные, страшные или фантастические — ближе, дальше, когда мы смотрим; Разнообразные, духовные, нежные, формы и тает бурлящая дымка. «Небесные тайны» дышат вокруг нас — скромные цветы на дерне, Изгибы и градиентные цвета облачного края скрывают Бесконечность Бога. Бесконечность — мы содрогаемся! но дикие тоски крадутся сквозь нас, Когда мы тщетно пытаемся ухватить Ее, пока наши слабеющие чувства не кружатся. Вечно тоскуя, никогда не хватая, хотя в нежности Она склоняется, Чтобы затенить ароматные чашечки цветов, чтобы согнуть их, когда они поникают. Ибо через бесконечные градации проходят изменчивые оттенки света, Чтобы бесконечность через цвет могла посылать приветы взору. Через никогда не возвращающиеся, бесконечные кривые, цветы, деревья, облака, горы проходят, Чтобы человек мог увидеть Бесконечность через волшебное стекло природы. О, нежное склонение! успокоение! Бесконечная Любовь должна быть Причиной, целью, концом, пылающим сердцем всего, что мы видим. Земля может глубоко укрыть своих умирающих, расставшиеся сердца поют усталую панихиду, Но мы чувствуем, что смерть — это лишь видимость в вечернем приливе Облачного края.

ПЕРИСТЫЕ ОБЛАКА. Плывя высоко над горами, в полях верхнего воздуха, Многочисленно теснятся Перистые, выстроенные в порядке, небесно прекрасные. Ряд за рядом в славе лежат поперечные, перистые полосы; Спокойная красота правит союзом, который беспорядок никогда не портит. Совершенная симметрия, послушание отмечают их тонко высеченные линии — В высшей сфере бытия гибкая грация сочетается с законом. Теперь они разбиваются на пушистые ряды, когда бесчисленно теснятся; Сияет синева Небес между ними, когда они бегут от ласки Ветра. Миллионы усеивают лик Небес, но ни одни не похожи друг на друга: Беспокойное зеркало Бесконечности, форма кажется никогда не исчерпанной. Ягнята ли они среди небесных пастбищ? лебеди ли они с пушистой грудью, Плывущие через тот лазурный океан вокруг региона Блаженных? Снежные ли они крылья Херувимов, собирающихся вокруг Престола в вышине, Когда вечерний гимн Небес возносится к Вечной Любви? Вглядываясь в их волнистые ряды, они кажутся сливающимися с небом, Все же небесные маленькие островки все еще бесчисленно лежат. Как пушистые облачка сверкают, когда плывут так ясно и высоко! Сворачивается ли свет в снежинки, когда он струится поперек неба? Замерзает? Нет — теплые и светящиеся, окружающие, изменчивые, перистые, яркие, Скорее кажутся плывущие пары, тающие в розовом свете. С белым пламенем в их груди и чистыми синими глубинами наверху, Когда лучи заката посылают поцелуи, как они разгораются в любовь! Смотри, с каждым электрическим лучом вспыхивают яркие оттенки глубже, выше, Пока целомудренные и снежные облачка не усеивают Синеву Небес огнем. Как они краснеют и как дрожат! как девственные сугробы снега Пьют умирающую страсть заката, ловят его пылкое прощальное сияние! Любовь вплетает тесно в гармоничные аккорды весь тонко испещренный купол, Синий, белый, пурпурный, золотой и малиновый, бахрома, тают, рябь в пену. Так ангелы драпируют подножие Бога мягким паром, ветром и солнцем: Отдыхает ли Его улыбка на художниках, когда их приятная работа закончена? Видят ли они, как Он склоняет Небеса, быстро скача на облаках, Нагревает Свое Сердце и Освещает тень, которую скрывает Его внутренняя Слава? Серафимы, херувимы, теснящиеся вокруг Него, неужели наши сердца не испытают восторга? Докажем ли мы, что являемся тусклыми звеньями, сопротивляющимися в цепи бесконечной любви? Нет. Мы чувствуем электрический секрет, вспыхивающий через Совершенное Целое, «Блаженство вечное», телеграфирующее каждой верной душе.

КУЧЕВЫЕ ОБЛАКА. Оставим теперь верхние регионы С их чудесами чистыми и высокими, Ушли полосатые и пушистые Перистые — Горные Кучевые штурмуют небо. Высоко спокойствие плывет над нами, Слезы и дождь лежат далеко внизу, Когда мы плывем по среднему Облачному краю, Где пары приходят и уходят. Пульсирует более дикий пульс страсти, Более сильная индивидуальная жизнь, Быстрое, энергичное движение Говорит о стихийной борьбе. Ближе кажутся они к человеческому, Возводя головокружительные формы в вышине, Чем любящие порядок Перистые, Загораживающие полупрозрачное небо. Любяще они венчают наши горы, Паря над ними весь день, Копируя все парящие очертания В художественной, искусной игре; Следуя близко по горизонту, Окунаясь, разбиваясь, образуя разрывы и высокие пики, Словно чтобы построить Землю в Небо, Искали бы преследующие пары. Дрейфуя быстро через лазурь, Гонят они тени по Земле: Летящие шаги, мягкие и безмолвные, Порхают над травянистыми могилами в веселье. Не содрогайся — бородатая жатва Не дрожит, так легка поступь: Пусть скользит она по мху и фиалке — Хотел бы, чтобы ее прикосновение могло разбудить наших мертвых! Громоздясь теперь, мечущиеся пары, С дикой ликующей силой, Поднимаются в башни, вышки, горы, Меняясь с меняющимся часом. Сверкающие, мерцающие, ослепительные, снежные, Сердце-брошенные тени в них лежат; Разбитые, рассеянные, ветром разорванные, пенистые, Преследуют они через задыхающееся небо Земли. Светящиеся струи кипящего пара Опрокидываются в внезапные разрывы, Открываются в зияющие пропасти, Разбиваются в измученные кружащиеся дрейфы, Задыхаясь, бурля, качаясь, кружась, Убаюкивая в своих сердцах бурю, Дух, сила, страсть вспыхивают, Молния обнажает каждую тайную форму. Собираясь теперь в колоссальные группы, Громоздясь над горным гребнем, Сметаясь вниз по его скалистой вершине, Разбиваясь через его лесистую грудь, Сокрушая падают его сосны и лиственницы, Дождь, град, шум нарастают, Молния опаляет содрогающийся лес, Гром пугает лиственный дол. Закат зажигает кружащиеся пары, Теперь они качаются и дрожат в свете, Опрокидывающиеся гребни отбрасывают сияние, Через разрывы оно сверкает ярко, Мрачные облака рубиново разгораются, Рябь окаймлена расплавленным золотом, Розовые потоки цвета льются, Через черноту бури прокрученные. Бурля странно в причудливой красоте, Каждый момент чреват переменами, Каждый разрыв и мистическая пропасть Открывают Небесный хребет: Теперь восточные пики разгораются, Светятся, словно сердце Утра Пульсировало против них, в то время как бесформенные Облака к призрачному бытию начинают. Так через бушующие человеческие груди Бог часто посылает Свои лучи божественные; Страстные ошибки, когда прощены, Ведут нас к доверию возвышенному. Бог лучит свет через моральные бури, Приносит покаяние из преступления; «Много прощено» пашет дух, Бывшие ошибки как маяки сияют. Через наши руины Любовь мерцает, Рябясь в расплавленном золоте, Розовые потоки жизни льются Через черноту нашей бури прокрученные. Сверкая так в растущей красоте, Каждый момент чреват переменами, Через каждый разрыв и разбитую пропасть Мы можем видеть Небесный хребет. Так ангелы строят картины В раздраженных или спокойных небесах, Наших изменчивых человеческих страстей, Штормового падения и небесно-завоеванного подъема. Так пишут они в любви и жалости, Сияющие своими небесными красками, Уроки для потерянных, заблудших, Надежду для усталых, умирающих глаз.

ДОЖДЕВЫЕ ОБЛАКА. Высоко плывут Перистые, Бесстрастные, чистые; Дико громоздятся Кучевые, Никогда не безопасные; Низко проносятся Дождевые Облака Над небом, Омрачая солнечный свет, Медленно волочась мимо. Мистический регион Олицетворяет Землю — Свет в груди Тьмы имеет рождение; Магическое смешение Красоты и мрака, Спокойствие следует за бурей, Как Небеса за могилой. Окутывая расстояние, Легионы тумана Скользят вниз по реке, Присоединяясь к списку Теневой армии, Спешащей вперед Над широкими водами, Чтобы приветствовать солнце. Ловя его сияние, Быстрее они бегут, Розово бурля, Сворачиваются в одно; Заполняя долину, Светящаяся дымка, К небесам парящая, Качается, когда мы смотрим; Поднимая странные колонны Света в воздухе, Ткет золотой солнечный свет Причудливо и прекрасно Через облачные столбы, Брошенные к небу, Подобно лестнице Снов, У которой Иаков спал. Волочась над верхушками деревьев, Затеняя могилы, Мрачно плача, Пока ветер бушует, Размывая пейзаж, Дождевые облака давят вперед, Нависая над природой С свинцово-оттененным хмурым взглядом. Сернистый, зловещий, Гром близко; Рыдания и бормотания Наполняют нас страхом. Покровы с дикой бахромой Струятся позади — Смерть может скакать На крыльях ветра. Зубчатые облака висят Бесформенные и черные, Несутся вихрем Быстро по их следу; Огненные вспышки Опаляют зеленую равнину; Водопады падают В потоках дождя. Гром и молния Грохочут через небо; Вихри чешут Облака, когда они летят! Природа кружится, Грех в нашем сердце, Небеса разгневаны — Хорошо нам вздрогнуть! Бог бросает Свою тень В мрак; Капли дождя поймали ее, И расцветают! Его свет на слезах Земли Драгоценности Блаженства на ее облаках, Его радуга цвета Рисует Надежду на ее саванах. Нежная и прекрасная, Светящаяся, ясная, Бесконечная Красота Склоняется через воздух, Дыша через цвет, Через Порядок, через Форму, Что бесконечная Любовь Правит сердцем бури. Пойманный в мягкие сети, Дробит свет, Золотой, зеленый или рубиновый, Дрожаще яркий. Через разорванные пропасти Улыбается потерянная синева — Чем дичее дрейф, Тем глубже оттенок. Красота над нами, Красота вокруг, Облака, звезды украшают небеса, Деревья, цветы красят землю. Восторженное значение Озаряет целое: Бог дает нам Красоту, Ибо Любовь — Его Душа! Высоко-плывущие Перистые, Бесстрастные, чистые; Дико-громоздящиеся Кучевые, Никогда не безопасные; Низко-волочащиеся Дождевые Облака С радужно-освещенным покровом — Мягко вы шепчете, Что Любовь правит всем!

ОЧЕРКИ АМЕРИКАНСКОЙ ЖИЗНИ И ПЕЙЗАЖА.

II. — КАТСКИЛЬСКИЕ ГОРЫ.

Кто, поднимаясь по реке Гудзон, не следил за первым проблеском Катскильских гор и не наблюдал с восторгом за их постепенным развитием пиков и ущелий, пока, близ Гудзона, они не предстали полностью открытыми, залитыми солнцем, усеянными тенями или увенчанными нагруженными бурей облаками?

Этот регион примечателен не только своей красотой и неисчислимой полезностью, но и ассоциациями, которые группируются вокруг него благодаря перу поэтов и писателей-романистов, кисти художника и воспоминаниям тысяч туристов, нашедших здоровье и силу как для тела, так и для ума на его скалистых высотах или рядом с его бесчисленными дикими и красивыми горными потоками. Он включает в себя весь округ Грин, часть Делавэра и соседние границы Олстера, Шохари и Олбани. Он поистине заслуживает названия «многоводный», давая начало великим рекам, таким как Делавэр, и одному из главных притоков Саскуэханны, а также множеству более мелких водотоков, таких как Шохари, Катскилл и Эзопус. В отличие от Хайлендса северного Нью-Джерси и южного Нью-Йорка, а также региона Адирондаков, его озера немногочисленны и очень малы. Самые известные — это озера-близнецы рядом с Горным домом и озеро Шу, недалеко от вершины горы Оверлук. Все они находятся на высоте примерно двух тысяч футов над рекой и значительно добавляют разнообразия и интереса ландшафту в их окрестностях.

Названия среди этих холмов — товар настолько дефицитный, что их нехватка представляет серьезное препятствие для понятного описания. Круглых Вершин и Высоких Пиков бесчисленное множество. Мы надеемся, что когда профессор Гюйо завершит свой беглый обзор высот, сделанный восемнадцать месяцев назад, он постарается сделать, как в Северной Каролине, и восполнить этот недостаток. Номенклатура — дело трудное и требует поэта, поэтичного человека науки или образных интуиций первобытного народа.

Главный хребет Катскильских гор находит свой южный угол в горе Оверлук, недалеко от Вудстока и примерно в семи милях (более или менее) к западу от Гудзона. Один хребет простирается на север (немного на восток, параллельно реке) от двенадцати до четырнадцати миль, а затем, у Северной горы, образуя тупой угол, поворачивает на северо-запад и проходит через Уиндхэм в округ Шохари: другой хребет, начинаясь от Оверлука, идет в западном направлении вдоль южной границы округа Грин и, наконец, в Делавэре опускается в разбитые горные хребты меньшей высоты. Пространство между этими двумя главными хребтами сначала узкое, но постепенно расширяется по мере их расхождения от начальной точки; его внутренний (северо-западный) склон осушается Шохари (притоком Мохока) и его притоками, Ист, Уэст и Батавия Киллс. Уникальные разрывы или ущелья пересекают хребет, обеспечивая легкое сообщение с низменностями, граничащими с его основанием. Каждое ущелье имеет свой собственный поток, и в главных на речном фронте находятся бесчисленные и красивые водопады, которые составляют главную характеристику пейзажа Катскильских гор. Более примитивные породы Хайлендса, Адирондаков и Белых гор не предлагают таких многочисленных и живописных листов падающей воды, как красный песчаник Катскильских гор.

Начиная от горы Оверлук, откуда вид, как говорят, великолепен, и двигаясь на север, мы сначала достигаем ущелья Платткилл, вверх по чьей крутой и лесистой расщелине вьется дикая дорога, в основном используемая для карьерных целей, и вниз по чьему крутому склону Платткилл прыгает со скалы на скалу в серии прекрасных водопадов и каскадов. Количество воды в летние месяцы, за исключением времени после значительного дождя, невелико, но скальные образования очень интересны, напоминая путешественнику дикие перевалы в Тироле. Это, пожалуй, самое грандиозное из всех ущелий Катскильских гор, но человеческая изобретательность здесь не оказала никакой помощи экскурсанту, и сильные головы и ловкие конечности необходимы для наслаждения его скрытыми красотами.

Гора к северу от ущелья Платткилл имеет две вершины, известные как Высокий Пик и Круглая Вершина. Долгое время она считалась самой высокой вершиной Катскильских гор, но теперь должна уступить Уиндхэмскому Высокому Пику или Блэк Хэд, высотой 3926 футов, и, возможно, другим возвышенностям в том же хребте. Профессор Гюйо дает ее высоту в 3684 фута, а Горного дома — 2245 футов. На эту гору часто поднимались, хотя нет регулярной тропы, ведущей к вершине, но густой рост леса на вершине сильно мешает удовлетворительности вида. Между Круглой Вершиной и ближайшей горой на севере лежит ущелье Каутерскилл, известное преимущественно как Ущелье, дом художников и тема поэтов. Его источники осушаются ручьем Каутерскилл, притоком Катскилла, и это одно из самых прекрасных мест в Америке. Дорога через это ущелье является одной из главных артерий к задней горной стране, и от вершины ущелья, рядом с лесопилкой Хейнса, вьется около трех миль к основанию, рядом с потоками, предлагающими пятнадцать прекрасных водопадов и каскадов на расстоянии пяти миль, и между крутыми и лесистыми горными склонами или скалистыми утесами, поднятыми высоко в воздух, теперь раздувающимися на солнце, а затем изгибающимися обратно в амфитеатры тени. Главный Каутерскилл течет из уже упомянутых озер-близнецов и чуть ниже Лорел Хаус падает через обрыв в 175 футов, что, вместе с еще одним рывком в 80 футов, составляет всю глубину первого грандиозного погружения потока в дикий овраг в 255 футов. На небольшом расстоянии ниже находится Бастионный водопад, а сразу за ним — Террасный каскад, объединенная высота которых, безусловно, не менее 100 футов. Эти четыре прекрасных водопада находятся в легкой прогулке в три четверти мили, ведущей вниз по оврагу от Лорел Хаус к дороге ущелья.

Маленький Каутерскилл впадает в главный поток на небольшом расстоянии ниже моста, где дорога ущелья впервые пересекает этот поток. Овраг, через который он течет, несравненно красив, с грандиозным погружением (Прыжок Хейнса или Прыжок Олененка) в начале и семью грациозными каскадами, все видимые с одной выступающей столовой скалы, вскоре после следующими. Ниже вышеупомянутого моста находятся Собачий водопад, каскад у моста Мура и Собачья нора с ее крутыми утесами и пенящимися порогами. У устья ущелья находится Паленсвилл, маленькая производственная деревня, где утомленные городом жители находят свежий воздух и приятные прогулки и поездки в летние месяцы. На наш вкус, однако, летний климат в различных местах пребывания, примерно в двух тысячах футов над уровнем моря, гораздо предпочтительнее, чем у основания горы.

Поднимаясь к северу от ущелья, находится Южная гора, с чьих нависающих утесов открываются одни из лучших видов, предлагаемых Катскильскими горами; затем следует Пайн Орчард, где находятся хорошо известный Горный дом, озера-близнецы и Лорел Хаус в начале водопадов Каутерскилл; и, наконец, Северная гора, которая смотрит вниз на грациозный отрог на востоке, Кискатом Круглая Вершина, а затем уходит на северо-запад. За Северной горой находится значительная депрессия, вниз по которой проходит отвратительная дорога, ведущая из Ист-Джуэтта, внутри горного хребта, в Каир, у его подножия. Наконец, мы достигаем Уиндхэмского Высокого Пика и прекрасной дороги, пересекающей горы от Катскилла до Дели и проходящей через Уиндхэм и Праттсвилл.

На южной стороне хребта, к западу от Оверлука, есть две дикие и красивые расщелины, одна известная как Каменистое ущелье, а другая как Уэст Килл или ущелье Бушнелл. Первая начинается как узкое ущелье с высокими тсугами и покрытыми мхом горными склонами и постепенно открывается в Фениции на холмы Олстера и ручей Эзопус. Оно орошается форелевым ручьем, и его немногочисленные, но уютные фермерские коттеджи предлагают убежище, достаточное для рыбаков-любителей и художников, очарованных его сказочными нишами и прекрасным лесным ростом. В узкой части этого ущелья есть ледяные пещеры, где лед можно найти во все времена года и откуда исходят охлаждающие ветры, ощутимые в самые теплые летние дни.

Уэст Килл, или ущелье Бушнелл, говорят, еще более прекрасное и альпийское, чем Каменистое ущелье. Последний упомянутый разрыв и разрыв Платткилла соединяются с главным или ущельем Каутерскилл между Таннерсвиллом и Хантером, в то время как ущелье Бушнелл не пересекает долину Шохари, пока Уэст Килл не впадает в этот поток рядом с очаровательной деревней Лексингтон, в шести милях к югу, немного к западу от Праттсвилла.

Эти географические детали могут показаться неинтересными, но если бы автор владел ими восемь лет назад, при первом близком знакомстве с Катскильскими горами, многих мистификаций можно было бы избежать, а многие приятные экскурсии, теперь известные только воображению, оказались бы осуществимыми. Одно большое преимущество Катскильских гор заключается в том, что большинство мест, представляющих главный интерес, находятся в пределах пешей или автомобильной досягаемости от главных точек пребывания. Посетители в целом ограничиваются Горным домом и его непосредственными окрестностями, и поэтому видят мало красот, скрытых среди утесов и оврагов внутренних пиков. Вид с плато Горного дома обширен, но скучен и монотонен по характеру; горизонт не интересен, а облачный пейзаж гораздо более впечатляющий, чем пейзаж земли внизу. Виды с очень легко доступных Северной или Южной гор, где, в дополнение к речной долине, глаз охватывает озера, открытие ущелья и далекие горы в сторону Лексингтона, гораздо лучше. Кламс Хилл, террасированная возвышенность, видимая со многих точек среди Катскильских гор, и гора Паркер, к востоку от Таннерсвилла, обе предлагают своеобразные и интересные перспективы; но король видов — это тот, что получен с утесов Южной горы, нависающих над ущельем. Этот вид предоставил эскизы для двух замечательных картин, написанных тем редким художником и подлинным сыном Гелиоса, С. Р. Гиффордом. Глядя на запад, открывается холмистое плато ущелья с далекими горами за Хантером, горами Паркер и Северной, открытиями к Каменистому и Платткиллскому ущельям, Кламс Хилл и серебряной нитью водопада Хейнса. У подножия утесов, более чем на тысячу футов ниже, лежат Брокеттс (классическая земля для художников), дорога ущелья, мост Мура, Собачий водопад и шумный Каутерскилл. Прямо напротив стоит лесистая вершина Круглой Вершины. Весь горный склон виден, и расщелина настолько узка, что деревья можно почти пересчитать, когда они поднимаются одно над другим на высоту 2500 футов над ревущим потоком, который здесь принимает два тонких каскада, проложивших свой путь через запутанный лес. К востоку видна река, и наклонные горные склоны обрамляют прекрасную картину низменной страны и далеких холмов Коннектикута или Массачусетса. Эффекты света и тени таковы, каких мы никогда не видели превзойденными. Эта земля там кажется сделанной из золотых или малиновых огней, из серых морей тумана или из любого мыслимого сочетания прекрасных оттенков.

К этим утесам ведет очаровательная прогулка через буковый лес, и они находятся на расстоянии около мили от Лорел Хаус. Более длинная и все еще несколько грубая тропа была открыта туда прошлым летом от Горного дома. Но мы никогда бы не закончили, если бы стали характеризовать все прекрасные места, завораживающие прогулки и поездки, которые можно найти среди этих прохладных и здоровых склонов и плато. Разница по крайней мере в десять градусов ощущается между горными курортами и деревнями на берегу реки, а воздух невыразимо свежий и бодрящий.

Эти горы также имеют очень интересную флору. Дуб, бук, береза, каштан, гикори, клен, ясень, тсуга — сосны, черная, белая и желтая — ели, пихта и бальзам являются одними из самых широко распространенных деревьев; а из фруктов ежевика, крыжовник, малина, черника или голубика и земляника растут в изобилии и имеют прекрасный вкус. Фиалки, анемоны, печеночницы, сказочные колокольчики Линнеи Северной, ароматные звезды Митчеллы или куропаточной ягоды, ползучий арбутус, Хьюстония, лавр, жимолость, сарсапарель, грушанка, горечавка бутыльчатая, белые и синие, пурпурные орхидеи, кипрей, золотарник, бессмертники, астры во всем разнообразии, зверобой, дикая репа, купена, дикие ландыши, огненные лилии, индейская трубка, с другими цветами, плауны и разновидности мха и папоротников бесчисленны, окаймляют вьющиеся лесные тропы и уединенные дороги. Есть много регионов в Америке более грандиозных, чем Катскильские горы, но ни один, мы думаем, более легко и благодарно компенсаторный для тщательного обзора.

В Гефсиманском саду преклонив колени, Склоняет Господь Свою священную голову, Его душа, чувствуя каждую человеческую печаль, Дрожит от острых стрел, грехом пущенных, Каждую человеческую нищету знает, Несет бремя наших бед. Возможно, не только людей Его тонущее, Кровоточащее сердце плакать готово, Но бедных немых созданий видит Он пьющими Глубоко горькую чашу боли, Слышит плачущий, полный муки крик, Слышит только проклятие и удар в ответ!

Л. Д. П.

ИТОГИ ВОЙНЫ.

Жизнь солдата — это постоянная тревога и ожидание. Он никогда не знает с какой-либо уверенностью сегодня, что ему придется делать завтра. На самый, казалось бы, великий штиль может внезапно обрушиться самый ужасный шторм. Мало стимулов к размышлению, кроме того практического вида, который направляет деятельность опасной жизни солдата. Вот мы, тысячи из нас, действующая масса, а не собрание мыслящих индивидуумов. Действительно, не совсем по-военному — думать; безоговорочное и беспрекословное повиновение — закон. Когда в понедельник вечером (21 сентября) был наконец отдан приказ всей армии отступить к Чаттануге, автор заметил:

«Ну, если нам не придется идти дальше — если мы сможем удержать Чаттанугу, мы не побеждены; — это даже победа, и мы выиграли Чаттанугу в битве при Чикамоге».

«Нам не нужны ваши домыслы», — парировал наш прусский командир; «дело солдата — подчиняться, а не думать».

Но вряд ли естественно для американского солдата выполнять движение, не спрашивая о причине. И если нас маршируют через горы и вниз по Лукаут-Маунтин у Альпийского перевала, в нескольких милях от Рима; а затем маршируют обратно, вверх по опасному крутому склону и на север к Стивенс-Гэп, и снова вниз; — ну, даже простые солдаты, без доказательств наличия мозгов, которые есть или должны быть в погонах, спрашивают друг друга о стратегической ценности, которая может быть во всем этом маршировании и контрмаршировании, и находят трудным поверить, что все это было предусмотрено в первоначальной программе.

Но в еще более высоком смысле американский солдат склонен к размышлениям. Он вполне вероятно имеет мнение о происхождении и причине войны — о проблемах, вовлеченных в нее, и результатах, которые она, вероятно, принесет. Существует, более того, множество взглядов, а не единодушие тупости.

Причины, проблемы, результаты войны — важные темы! и, вероятно, будут тщательно изучены теми, кого они так жизненно касаются — американским гражданином и нашим гражданским солдатом.

Причины, проблемы и результаты войны настолько тесно связаны, что мы едва ли можем думать об одном, не думая также о других. Причины — это более особенно дело прошлого — они уже принадлежат истории: результаты принадлежат более конкретно будущему; проблемы относятся к настоящему. Именно с ними мы имеем дело более непосредственно, и которые нам подобает, как разумным участникам великой драмы, понимать. Мы не должны быть безразличны к результатам, и мы не таковы; но если в борьбе вовлечены реальные проблемы права и неправды, и мы правы, мы можем быть уверены, что результаты успешного ведения войны будут достойны всех наших жертв и почетны для нас как народа и нации.

Посреди осажденного лагеря, не имея под рукой ни записей прежних чтений, ни справочной литературы, трудно заниматься глубокой проработкой идей; тем не менее автор предлагает кратко рассмотреть вопросы, связанные с этой ужасной войной.

Существует факт: идет война между Севером и Югом, вызванная, как мы полагаем, неоправданными и агрессивными действиями Рабовладельческой власти. Эта рабовладельческая олигархия Юга либо испытывала, либо делала вид, что испытывает глубокое презрение к тому, что, по их мнению, было отсутствием духа у северян. Было принято бахвалиться тем, что мы едва ли предоставим им возможность продемонстрировать свое превосходство в военном деле. «Эта война будет вестись на земле Севера», — говорили они. События показали, что они просчитались; однако набеги Джексона, Ли, Моргана и компании показывают, сколь велико было их желание осуществить свои угрозы вторжения. Когда мятежники открыли огонь по Самтеру, у нас не осталось иного выбора, кроме как сражаться сейчас или вскоре. Если бы мы тогда заколебались и пошли на компромисс, высокомерный дух мятежников был бы еще больше польщен и раздут, а их презрение к покорному Северу стало бы искренним, каким бы оно ни было прежде. Компромисс тогда не принес бы прочного мира; Юг вскоре устал бы от того, что его просто «оставили в покое»; его требования и агрессия становились бы все более наглыми и невыносимыми, пока военное сопротивление или позорная покорность и рабство не стали бы нашим единственным выбором. Таким образом, эта война с нашей стороны и в некотором смысле является войной в целях самообороны; и это можно рассматривать как один из ее исходов.

Каждый верный солдат сражается за безопасность наших северных домов; и вопрос сводится к следующему: сопротивление вторжению; оправдание нашего мужества как народа; защита наших собственных очагов — иначе мы будем захвачены, оскорблены, опустошены, порабощены приспешниками Южной олигархии, которая тешит себя безумным самомнением, будто рождена для того, чтобы править.

К несчастью для нашей страны, она охватывает две различные формы общества, если не антагонистического характера. Это наследие наших предков; но оно не становится меньшим злом от того, что освящено временем; и сейчас мы пожинаем его горькие плоды в многообразных и отвратительных формах великой гражданской войны. Если принимать человеческую природу такой, какая она есть, то, по-видимому, нет спасения от этого жестокого испытания. Мы на Севере утверждаем, что переросли тот тип общества, жизненным и определяющим элементом которого является рабство. Между двумя формами общества существует естественный и неудержимый антагонизм; они не могут сосуществовать в мире и добром согласии друг с другом, и тем более под одним Правительством. Конфликт был неизбежен, и он наступил.

На данном этапе войны и разъяснения ее причин и происхождения это может быть лишь прописной истиной, однако необходимой для полноты изложения.

Рабство почувствовало необходимость усилий, чтобы спастись от надвигающейся гибели; оно стало насмешливым и агрессивным в своих манерах и действиях и в конечном итоге прибегло к насилию, напоминая часто повторяемую пословицу: «Кого боги хотят погубить, того они сначала лишают разума». В истории нет ничего, что могло бы утешить рабство. В человеческих делах есть прогресс, и волна этого прогресса направлена против него. Угрожающие позы и стремительные выпады, по-видимому, не приносят спасения; и обещание — славы для свободы и гибели для нее — теперь состоит в том, что как мятежная и бунтарская сила она будет полностью свергнута; внезапный и заслуженный суд, закономерное следствие ее собственного насилия и отчаяния.

Эта борьба между прогрессивной и торжествующей цивилизацией, с одной стороны, и грубой, неразвитой и угасающей — с другой (если это вообще можно назвать цивилизацией) — является еще одним из исходов этой войны. Это лишь окончательная, завершающая катастрофа «неудержимого конфликта».

В этой особенности войны замешано многое, помимо чистого вопроса о свободе и рабстве.

Рабство не уважает привязанности, что доказывается безжалостностью, с которой оно разрывает любые семейные узы. Облагораживающая культура развития цивилизации требует уважения к домашней любви, даже у низшей расы. Там, где существует рабство, труд не в чести, и ровно в той мере, в какой один класс опускается из-за промышленного угнетения, другой опускается из-за изнеживающей праздности и истощающего потакания своим желаниям. Там, где есть рабство, не может быть свободы слова: высказывание истины может быть подстрекательским, и шаткий, горючий институт, стоящий вне своего времени, должен защищать себя. Не должно быть свободного образования или свободного исследования. Никогда не будет хорошо обучать рабов; и точно так же в интересах этой формы общества удерживать низшие слои номинально свободного населения в столь же густом и непроницаемом невежестве. С одной стороны, должно порождаться и поддерживаться раболепное угодничество, а с другой — высокомерное и требовательное надменное отношение.

Все это можно рассматривать как второстепенные вопросы, жизненная сила которых зависит от того, что является более важным; и когда судьба вопроса между рабством и его антагонистом будет решена, с побочными проблемами больше не будет хлопот. Когда главный ствол вырван с корнем, все ветви погибнут.

Но хотя вопрос между рабством и свободой таким образом включает в себя класс подчиненных вопросов, не может ли существовать еще более важный вопрос, который низводит вопрос о рабстве и свободе до вторичного и включает в себя этот и другие вопросы равной значимости и важности?

Наше Правительство никогда не заявляло, что его целью в ведении войны является уничтожение рабства. Оно утверждает, что приняло эмансипацию лишь как военную меру; великой целью войны открыто провозглашается восстановление правительственных владений и восстановление Союза. Многие моралисты, не сумев, как мы полагаем, увидеть истинное значение идеи политического единства, рассматривали предложенную цель Правительства как низкую и недостойную; но, тем не менее, радовались тому, что рука Провидения участвует в этой работе, направляя ее так, чтобы из этих более низменных целей вышло великое и благородное следствие.

В этой связи полезно помнить, что не всегда величайшее благо достигается тогда, когда реальной целью и задачей движения являются великие моральные цели. Величайшие моральные результаты часто следовали тогда, когда движение вообще не предлагало никакой моральной цели; в то время как усилия, имеющие прямую моральную цель, приводили к явному провалу, а иногда и к катастрофе даже для самой предложенной цели. Благонамеренные усилия по спасению язычников в духовном плане иногда приводили к их физическому уничтожению из-за скрытого проникновения язв цивилизации.

Отнюдь не является решенным вопросом, что эмансипация повысит счастье нашего негритянского населения, или что она не станет началом ряда бедствий для этой расы, которые приведут к ее исчезновению на этом континенте. Решение вопроса о рабстве может стать началом негритянского вопроса; а конец одной трудности — началом другой.

Может быть, сочувствие к неграм стремится запустить серию изменений, которые ужасно потрясли бы те же самые симпатии, если бы конец можно было увидеть с самого начала. И все же эти симпатии, даже если они ошибочны в своей прямой цели, могут работать на великую и желаемую цель, которую они пока не осознают. Крестоносцы стремились к тому, что считали благом, но, потерпев неудачу в этом, достигли реального блага, о котором не имели представления. Они не стали постоянными хозяевами Святой Земли, но благодаря общению друг с другом и с более культурными народами Востока они взрастили ростки будущей цивилизации на Западе.

В естественной истории мира мы обнаруживаем, что определенные виды разумных существ охотятся на другие виды; и это кажется при беглом взгляде очень шокирующим для более тонких чувств нашей природы; однако это устройство, которое приводит к большему количеству разумного наслаждения, чем могло бы быть иначе среди этих низших обитателей нашего необъяснимого мира. Самый энергичный — тот, который воплощает в себе наибольшие и самые разнообразные элементы жизненной силы и мощи — самый энергичный, я говорю, преобладает; и если негритянская раса нашего континента начнет угасать и в конце концов уйдет, как это сделал «бедный индеец» — судьба, которую я здесь для него не предсказываю, — то освободившееся поле не будет потеряно, а будет немедленно занято, и со временем в полной мере, расой с большими способностями к культуре, прогрессу и наслаждению. Физический мир достиг своего нынешнего продвинутого геологического состояния через множество насилия и боли; то же самое верно в моральном смысле для человечества в целом; и впереди может быть еще довольно много этого же пути.

Сочувствие само по себе слепо и может «убить из жалости». Это часто случалось. Но это благородная эмоция: пусть она играет свою роль, поскольку в осуществлении судьбы «намерение может быть принято за дело», и совершено благо, которое не было задумано или предвидено.

Правительства могут быть не сильно виноваты в том, что не предлагают «высоких моральных целей». Нам достаточно вспомнить имена Уатта, Фултона, Стивенсона, Морзе и других представителей этого класса, чтобы понять, что великие моральные изменения происходят тогда, когда не преследуется никакой моральной цели. Не утверждается, что эти благодетели человечества никогда не думали о моральных последствиях, которые произведут их чисто физические труды, а лишь то, что моральные последствия не были стимулом для механического достижения. Гений изобретательства должен был достичь своих законных результатов через врожденную силу своей собственной специфической конституции. Импульс был импульсом сущностного гения, а не морального расчета.

То же самое верно и в отношении развития науки ради нее самой. Звездочет со своим телескопом, химик с тиглем и ретортой, физиолог со своими химическими и оптическими вспомогательными средствами, чисто научный мыслитель — все, кто занимается наукой из любви к ней, — достигли результатов, которые проливаются светом ясного утреннего солнца на историю народов, тем самым позволяя нам воспользоваться прошлым, чтобы понять статус настоящего и возможности будущего.

Великие социальные и политические результаты были таким образом достигнуты без сознательного намерения их достичь или понимания того, как они будут достигнуты. Наше Правительство, не претендуя на великие моральные цели, может все же достичь большего в этом направлении, и притом безжалостной и кровавой рукой войны, чем когда-либо было результатом чисто морального замысла с помощью самых одобренных моральных средств со стороны любого объединения человечества. Это может быть кризис в истории и начало новой эры.

Наше Правительство предлагает вернуть утраченные владения и восстановить целостность Союза. Почему? Наше Правительство — самое благодетельное на земле, благословляющее наибольшее число людей, и оно должно быть поддержано. Весь народ внес свой вклад в приобретение Южной территории, и не подобает северянам отказываться от своего интереса в ней. Река Миссисипи принадлежит великому Западу так же естественно, как и Югу, и она должна находиться под контролем той же суверенной власти, чтобы использоваться на благо одного великого народа. Между Севером и Югом нет естественной разделительной линии, и попытка провести ее была бы фатальной для будущего мира и процветания этого континента.

Это некоторые из причин, обычно приводимых для ведения этой войны — для наших великих усилий по восстановлению Союза. Они практичны, легко понятны, и настаивать на них вполне достаточно — действительно, для нынешних практических целей; но не может ли в идее политического единства быть смысл — философская значимость, если хотите, которую эти практические и очевидные соображения не раскрывают?

Твердое убеждение северян, за некоторыми неестественными исключениями, состоит в том, что наша истинная политика — поддерживать целостность Союза любой ценой, какой бы великой она ни была; народ Юга, очевидно, придерживается иного взгляда на это; политические мыслители Европы, по-видимому, разделены в своих симпатиях между Севером и Югом.

В британском ежеквартальном журнале появилась статья, доказывающая, что судьба великих империй — распадаться на части; и что Китай, Турция, Россия и Соединенные Штаты подают признаки приближающегося распада. Замечено, что французские авторы, пользующиеся авторитетом в Правительстве, выпустили брошюры, доказывающие, что мир и стабильность наций требуют расчленения Соединенных Штатов. «Огнееды» Юга — не единственные люди, которые хотели бы видеть Соединенные Штаты в осколках. У нас такие есть даже на Севере; а в Европе, особенно возле тронов, «имя им легион».

Мыслящий мир еще не пришел к убеждению, что великая континентальная политика, сохраняющая внутренний мир и длящаяся неопределенно долгое время в далеком будущем, — это возможная вещь. Судьба наций и империй, как она раскрывается в истории, по-видимому, против такой идеи. Многие империи уже появлялись, поднимались к власти, приходили в упадок и становились расчлененными, пройдя свой путь и исчезнув. Не может ли так случиться с нашей собственной великой конфедерацией Штатов? Авторитет, выступающий против великого, практического, прочного политического единства, почтенен. Не можем ли мы сражаться за иллюзию? Какая у нас есть гарантия в истории, науке и здравом смысле, что наш Федеральный Союз не рассыплется, как империи прошлого, и как предсказывали для нас политические пророки Европы, составляющие гороскоп наций в тенях своего собственного политического фрагментаризма? Даже если мятежники Юга будут наказаны, а Союз восстановлен на данный момент, есть ли у нас веские причины верить в постоянство наших институтов? Какое есть основание для нашей веры в то, что американская судьба включает в себя принцип американского единства?

Люди вырабатывают привычки мышления в значительной степени исходя из природы институтов, которые их окружают. Европа одно время не могла думать ни о чем, кроме феодализма; у нее не было представления о религии вне Римской церкви. Турок мыслит по стандартам политического абсолютизма и мусульманской веры. Размышления каждого народа отлиты в национальную форму; так во всем мире, и так было во все времена. Европа, или, по крайней мере, очень влиятельная ее часть, думает, что система «баланса сил» еще будет введена среди семьи наций, которые еще появятся на этом континенте. Ее люди думают о балансе сил, а «Лондон Таймс» и подобные органы существующего строя пишут о балансе сил для нашего назидания и для будущего Америки. Они не могут представить, что есть какой-то другой способ сосуществовать в течение сколько-нибудь значительного времени. Точно так же делается вывод — придерживаясь старых ходов мысли, — что если нации однажды распались на части, когда их потрясли, они поступят точно так же снова.

Теперь, возможно, мы выработали привычки мышления, исходя из характера нашей страны и ее институтов, и обманываем себя надеждами, которые не имеют реального основания. Это, как мы полагаем, соображения, которые занимали внимание каждого мыслящего человека; и нам, как разумным американцам и членам молодой нации, доселе небывалого процветания и перспектив, подобает быть способными дать обоснование той вере, которая в нас есть.

В ходе и судьбе политических систем происходят изменения и кризисы. Условия одного периода времени отличаются от условий другого периода. Различные условия требуют различных политических систем. Феодализм не длился вечно; европейской дипломатии всего триста лет. Если Европа, исходя из своей специфической ситуации, породила доктрину баланса сил, тем самым внедряя новшества в прошлое, не можем ли мы, благодаря новизне нашей ситуации, создать континентальную систему, которая просуществует до самых отдаленных времен или до тех пор, пока политические системы будут иметь место на земле?

Одна империя может сегодня распасться на части; в то время как другая может не только не подвергнуться распаду, но и действительно стать сильнее и вполне законным образом присвоить части расчлененной империи.

Мы должны учитывать не только разницу условий по отношению ко времени, но и различные ситуации в одно и то же время различных политических структур. Предполагать, что, поскольку нации были стерты в порошок или распались под собственным весом, Россия и Соединенные Штаты вот-вот пойдут тем же путем, — это вид рассуждения, который едва ли оправдан научными методами. Может быть, сама Британская империя обречена на распад в недалеком будущем; но из этого не следует, что Соединенные Штаты подвержены той же участи, сейчас или когда-либо. Более того, возможно, если не весьма вероятно, что по мере того, как отдаленные провинции Британской империи будут отпадать, центральная политическая система этого континента может вполне естественно поглотить по крайней мере один из фрагментов и тем самым стать сильнее как Правительство и более мощной во благо людей всего мира.

Существуют законы распада, а также законы сегрегации и объединения в политическом, как и в естественном мире. Великобритания может распасться на части, потому что ее географические и политические условия делают ее подверженной законам распада; в то время как Соединенные Штаты могут продолжать расширять свои границы и становиться более стабильными и мощными благодаря тому, что их политический статус и местное окружение делают их законным субъектом законов политического роста и географического расширения. Британские владения географически слишком удалены; они могут не быть объединены необходимыми узами политического союза. Слабость Великобритании сейчас может быть тем, чем когда-то была слабость Испанской империи. Ее география против нее. Постепенно уходит день, когда произвольная власть может удерживать отдаленные регионы в подчинении центральному деспотизму; близится день, который требует, чтобы узы союза были естественными и справедливыми, а не произвольными — узы, которые вечно утверждают свою собственную внутреннюю силу объединяться и становиться сильнее, а не слабее, с неизбежными изменениями, постоянно совершаемыми занятой рукой времени.

Социальная и политическая жизнь человека во многом зависит от физических условий, которыми он окружен. Нам достаточно привести в пример горное и долинное население. Первое изолировано и находится в стороне, а люди просты, грубы и некультурны — довольны, это правда, но, тем не менее, наслаждаются лишь малой частью изобилия и разнообразия, в которых купаются культурные люди. У долинного населения есть город, деревни, богатые земли, торговля и коммерция; они богаты, культурны и гораздо больше осознают законное осуществление всей нашей природы.

Даже миссионеры, чьи предрассудки, как можно предположить, были в пользу чисто моральных средств, говорят нам, что язычников можно постоянно христианизировать только через изменения в их физических условиях, которые может принести только торговля.

Физические условия влияют на судьбу наций и во многом определяют масштаб и характер политических организаций. Большая разница, имеет ли страна средства для быстрой связи и транспортировки из одной части в другую или нет. Пока большая часть Европы была сравнительно некультурной, имея только естественные каналы торговли, и те не улучшенные, не могло быть большой связи между различными частями страны; и в Европе не было политического или социального единства. Люди всего континента были фрагментарной и дезорганизованной массой, сравнительно изолированной и независимой друг от друга. Юрисдикции великих баронов и городов в конце концов объединились в королевства. Рост торговли привел эти королевства в отношения друг с другом, и дипломатия выросла из национальных потребностей. По мере того как страны улучшались, а возможности и поводы для взаимосвязи и торговли увеличивались, принцип политического единства должен был охватить более широкий диапазон. Сначала он включал только составные части королевств, а затем королевства в форме великих национальных лиг более или менее постоянного характера. Эта форма политического единства может быть очень несовершенной, но это, тем не менее, единство, осуществленное наилучшим возможным образом, который позволяла система отдельных тронов. Изменения в условиях и отношениях народов делают изменения в их политических формах абсолютной необходимостью. Средства для образования, взаимосвязи, путешествий и торговли — великие объединители народов и наций.

Великая, разросшаяся империя, построенная произвольной властью, может распасться на части, потому что она не связана связками, которые дает вездесущая торговля. Другая, будучи таким образом переплетенной и сплетенной воедино, не может быть разорвана. Зависимость части от части и возможности транспортировки из одной части в другую делают такую империю действительно жизненным организмом, который нельзя разделить, не уничтожив целое; но поскольку нации, как и индивидуумы, цепко держатся за жизнь, целое нельзя уничтожить, а империю нельзя разделить. Нет места для разделения, и его нельзя сделать. Этот принцип, мы полагаем, применим к нашей собственной стране.

Линии для передачи информации, магистрали путешествий, каналы взаимосвязи и торговли — они соединяют отдаленные части друг с другом и, в связи со специализацией промышленности, заставляют их стать взаимно зависимыми, и таким образом образуют сеть единства, связывающую многих в одного. Река Миссисипи была охарактеризована кем-то как великий первоначальный юнионист. Это так.

Каналы и магистрали торговли бывают двух видов: естественные и искусственные. Естественные — это моря, озера, реки; и они становятся средствами политического союза только в зависимости от степени их использования. Улучшение гаваней и рек, а также современные революции в искусстве навигации значительно увеличили их способность делать одну часть необходимой для другой и связывать народ с народом. Если бы пар не применялся к передвижению, великие реки Северной Америки давали бы гораздо меньше обещаний для американского единства, чем они дают сейчас.

Поскольку все, что облегчает связь и транспортировку, делает один класс людей зависимым от другого через взаимный обмен социальными возможностями и промышленной продукцией и связывает их более прочно, отсюда также политическая и социальная ценность искусственных каналов коммерческого общения. Гужевые дороги, каналы, железные дороги, телеграфы — все это политические объединители; но железная дорога с ее дополнением, телеграфом, может считаться главным из всех.

Давайте на мгновение заметим политическую ценность наших рек с улучшенной навигацией по ним и наших железных дорог в подавлении существующего мятежа.

Если бы не было судоходных рек и железных дорог, объединяющих Север и Юг, шансы на местное разделение нашей страны были бы гораздо выше, чем они есть при существующих обстоятельствах. Юг был бы сравнительно изолирован от Севера, и наши армии не смогли бы достичь его территории с той легкостью, с какой они делают это сейчас. Затянувшаяся на годы, как должна была бы быть война при таких обстоятельствах, Север устал бы от ее ведения; шансы на вмешательство были бы выше, а создание Южной нации отнюдь не было бы невозможной вещью.

При наличии средств для проникновения в страну может быть легче усмирить дюжину мятежных штатов, чем четверть территории, если бы ее удерживали нецивилизованные индейцы. Мы дольше усмиряли индейцев-семинолов, чем, вероятно, будем подавлять мятеж. Средства транспортировки в одном случае и их отсутствие в другом составляют часть разницы. Кроме того, эти же средства и их сопровождение делают Южное общество действительно жизненным и чувствительным, так что рана в какой-то жизненно важной части, как Виксберг или Чаттануга, ощущается до самых отдаленных концов Сецессии. Не потребуется истребление всех членов; еще несколько таких ран, и мятежное существо должно будет уступить.

Река Теннесси позволила нам вытеснить врага из Западного Теннесси и Северной Миссисипи и Алабамы. С помощью реки Миссисипи мы отрезали значительную конечность «конфедерации», и мы верим, что она никогда не может быть восстановлена. Нэшвилл стал складом припасов для армии Камберленда из-за реки Камберленд и железной дороги к реке Огайо.

Когда мы продвигались от Мерфрисборо 24 июня прошлого года, дожди шли почти непрерывно, и дороги в конце концов стали действительно непроходимыми. Мы были в Таллахоме и за ней, на скудном пайке. Если бы не было других средств транспортировки, кроме армейского фургона и обычной дороги, сомнительно, смог бы генерал Роузкранс при таких обстоятельствах удержать свою передовую позицию, так легко завоеванную. Когда некоторые упряжки не могли тянуть пустые фургоны обратно в Мерфрисборо, маловероятно, что такие средства транспортировки были бы достаточны для пропитания нашей армии в Таллахоме и ее окрестностях. Но менее чем через десять дней был услышан радостный свисток локомотива, и армия вскоре была обильно снабжена.

Возьмем нашу нынешнюю ситуацию. Если бы не было железной дороги от Нэшвилла до реки Теннесси, кампания прошлой осени не могла бы быть предпринята с какой-либо перспективой успеха. Но допустим, что она была предпринята, и результат битвы при Чикамоге был таков, каким он был: могла ли наша армия закончить свое отступление в Чаттануге и удержать эту важную военную позицию? Ни в коем случае: она перешла бы горы, будучи разбитым, обескураженным и почти деморализованным воинством. Поезда ходили почти постоянно от Нэшвилла до Стивенсона и Бриджпорта, и армия была на половинном пайке почти два месяца. Если фургоны не могли доставить припасы на пятьдесят миль, тем более на сто пятьдесят. И теперь (15 ноября), когда расстояние для упряжек в течение нескольких дней было сокращено до шести или семи миль, мы все еще испытываем большую нехватку припасов.

Пусть железная дорога Нэшвилл — Чаттануга получит должное признание за ту роль, которую она сыграла в содействии успеху кампании и «спасении Армии Камберленда». Железные дороги и все другие каналы торговли вносят наиболее эффективный вклад в успех великих усилий нашего Правительства по восстановлению целостности Союза: пусть они получат должное признание и будут по праву вспоминаться, когда великий конфликт закончится.

Эти факты могут послужить для того, чтобы показать ценность различных коммерческих средств как способов политического объединения. Страна без средств для путешествий и транспортировки может легко разделиться на независимые фрагменты всякий раз, когда какой-либо произвольный институт, как институт рабства, развивает антагонизм между различными географическими частями; и в этом случае произвольный институт восторжествовал бы, а цивилизация была бы отброшена назад. Но в стране, которая говорит на одном языке и испещрена путями коммерческого и социального общения — поскольку нет места для разделения, кроме как через разрыв бесчисленных связок — целостность ее единства будет поддерживать себя; и если это необходимо для этой цели, произвольный институт или причина попытки разрыва, чем бы она ни была, будет сметена с лица земли.

Оправдание национального единства — великий вопрос; унижение рабства — подчиненный.

Здесь, следовательно, мы можем увидеть некоторые причины, почему наш труд и жертвы ради восстановления Союза не напрасны; что мы не боремся за то, чтобы поддержать структуру, которая будет подвержена в любое время перейти в историю «падения империй». У нас есть поощрение новых условий — условий, которые дают гарантию, где бы они ни достигались, для постоянства политического единства. Подавите нынешний мятеж, восстановите Союз, умножьте средства для социального общения и взаимного обмена продуктами, особенно железные дороги, везде, где есть достаточное обещание потребности; и наша страна, таким образом, сшитая воедино и объединенная, не имеет ничего, чего стоило бы бояться от безумия местных фракций. Пропитайте политическое тело во всех его членах нервами, венами и артериями жизненной циркуляции, и оно станет организованным единством, которое не поддается разделению на верхнее или нижнее, правое или левое, кроме как через уничтожение всего организма.

Но допуская, что континентальное единство должно когда-то наступить, все же вопрос о том, является ли сейчас время для того, чтобы оно приняло более отчетливую форму, приводит нас по рациональной необходимости к краткому замечанию о влиянии европейской дипломатии и возможности иностранного вмешательства.

Очень ясно, что система «баланса сил» Европы и континентальная система, которую эта война ведется с нашей стороны, чтобы поддержать, — это очень непохожие, если не антагонистические системы. Тон на протяжении всей войны большой части британской ежедневной прессы и многих ее более весомых литературных произведений; интриги Наполеона и высказывания его приспешников, вместе с мерами, которые были тайно предприняты лицами, обладающими властью и влиянием, чтобы продвигать интересы сецессии, показывают, что в Западной Европе есть влиятельные классы, связанные интересами с ее фрагментарными политическими организациями, которые с радостью увидели бы Соединенные Штаты разбитыми на куски под ударом мятежа. Их симпатии были на стороне мятежа на протяжении всей войны; и то, что они не вмешивались более активно, чем они это делали, не следует приписывать их искренней любви к справедливости и нейтралитету, а их собственной слабости — сложному характеру их собственной дипломатии и ее критическому статусу прямо сейчас, когда существует опасность извержения вулканов в их собственной среде.

Закон истории гласит, что любая политическая система некоторой степени распространенности стремится расширить себя; действительно, это закон всякого движения, будь то физическое, химическое, социальное или политическое. Существует политическая закваска, которая пропитывает всю массу и приводит ее в то же состояние. Это привело однажды к всеобщему распространению феодализма; позже это коснулось городов цивилизующейся Европы, и они стали независимыми и объединились для общей цели. Это сработало снова, и правительства организованного и более упорядоченного характера возникли по всей территории того, что когда-то было феодальной Европой. Преобладающая система, или та, которая одушевлена самым сильным и активным принципом, требует, чтобы все, что на нее не похоже, стало того же характера, что и она сама, даже если это могло бы показаться похожим на сдачу лучшего ради худшего. Это очень метко показано тем фактом, что при феодализме аллодиальные титулы добровольно сдавались ради феодальных. Эта система подчинила даже церковь.

Вопрос правомерен: нечего ли нам бояться от закваски политического фрагментаризма в Европе? Нет ли достаточно жизненной силы в системе малых монархий и баланса сил Средней и Западной Европы, чтобы распространить свое влияние на эту страну, эффективно способствуя свержению американского единства; и, посредством действия этой политической «индукции», делая политическую систему Америки похожей на политическую систему Европы? Или пришло время для более постоянного введения политики континентального единства — системы совсем другого гения, чем та, которая преобладает в бывших центрах цивилизации? Мы верим, что есть самые рациональные основания для воодушевления.

Политический фрагментаризм — это сравнительно примитивное состояние. Европа сотни лет выходила из него. Хватка политического единства постепенно овладела нациями и принесла им организацию и порядок из изоляции и анархии. Даже европейская дипломатия является выражением объединительной тенденции, поскольку она стремится связать нации вместе в лиги, делая их настолько полным единством, насколько это может быть совместимо с гордостью и интересами отдельных и различных суверенитетов. Унификация, следовательно, находится в русле политического развития; она набрала силу с маршем цивилизации и ростом интеллекта и свободы среди людей. Наша борьба, следовательно, казалась бы спонтанным восстанием народа за безопасность кардинального принципа — великим потоком человеческого движения, устремляющимся вперед с потоком политического развития. История, в своем глубочайшем сердце, на стороне единства, и наша вера в то, что победа увенчает наши усилия, тверда.

Мы призваны далее надеяться, что время для единства пришло, тем фактом, что европейская система до сих пор не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы вмешиваться каким-либо прямым образом в наши дела в ущерб нашему делу.

Тот факт, что политическая система Европы в настоящее время так полностью занята своими собственными осложнениями, вместе с тем фактом, что наша собственная страна так пересечена естественными и искусственными каналами торговли и общего общения, а также взаимосвязью и перекрытием интересов, что нет определенной линии для разлома, которую можно было бы найти, в то время как, в то же время, наши армии могут легко проникать в страну врага и продвигать свою базу снабжения с помощью великих путей торговли; это источники воодушевления, и они дают нам веские основания полагать, что время действительно пришло для начала новой политической эры успешным оправданием американского единства.

Мы повторяем, это великий вопрос войны. Рабство только набросилось на нас; и если рабство стоит на пути национального единства и политической гармонии, единство и гармония могут быть обеспечены только подчинением власти рабства.

Что касается важности и полного значения принципа политического единства, здесь не предлагается входить в детальное обсуждение; тема слишком обширна. Несколько предложений должны быть достаточными в этой связи.

Одним из последствий отсутствия политического единства являются национальные раздоры и частые войны, которыми истощаются ресурсы наций, уничтожается собственность, опустошаются страны, ослабляется рука промышленности, калечится торговля и прогресс в средствах цивилизации в целом задерживается. Политическое единство покончило бы с национальными распрями, столь катастрофичными для человеческого благополучия; в то время как соревнование штатов и частей обеспечит весь стимул, который необходим, чтобы подтолкнуть народ к почетным достижениям.

Не сулит ничего хорошего для мирного характера единства то, что у нас великая гражданская война; но почему? Устаревший и неуместный институт — реликт более примитивной и варварской формы общества — привел к развитию антагонизма между двумя местными частями нашей страны. Война выросла из этого антагонизма: уничтожьте причину секционного недопонимания, и эта причина войны больше никогда не доставит нам хлопот.

Но предлагается трудность: наши люди никогда не станут одинаковыми, никогда не станут гомогенным народом; различия страны и климата навсегда предотвратят это. Очень хорошо; мы не хотим однообразия во всем обществе великой империи. Это отчетливо выраженная черта примитивного общества. Чем более непохожи в отношении промышленных занятий, чем больше разнообразия во вкусах и потребностях людей разных частей, тем более зависимыми могут эти разные части стать друг от друга; и со средствами для общения, тем более интимно они становятся связанными. Единство развивает себя через специализацию частей и функций. Этот специализирующий процесс, как при постепенном формировании жизненных органов в развитии плода, является самим созданием непохожести; и единство — это взаимная зависимость и необходимое сотрудничество этих непохожих органов. Чем больше разнообразия, тем полнее единство. Это антагонизм — совсем другая вещь — который делает зло. Нежелательно, чтобы народ был гомогенным; это было бы возвращением к варварским условиям. Единство требует, чтобы люди были гетерогенными и диверсифицированными, с гетерогенными и диверсифицированными занятиями, вкусами и привычками; и тогда, с надлежащими средствами для ментального взаимообщения, путешествий и транспортировки, они становятся сотрудничающим и сливающимся народом. Это слияние нам нужно, а не гомогенность.

Если таковы условия единства, то, конечно, не стоит бояться, потому что Новая Англия производит, Средние штаты добывают, Западные штаты занимаются фермерством, а Южные штаты сажают, что, следовательно, они должны быть под отдельными и различными правительствами. Эта самая несхожесть почвы, климата, занятия и производства позволяет частям вносить вклад в благополучие друг друга и является условием их единства. Сердце, печень, легкие, желудок, мозг и нервы не могут обойтись друг без друга в жизненной экономике; именно зависимость одной специальной части от другой через каналы циркуляции делает высший животный организм столь полным единством. Нельзя повторять слишком часто, что не однообразие функции, а гетерогенность функции требует единства. Следовательно, через специализацию индустрий — один вид производства здесь, а другой там; добыча в одной местности, а фермерство в другой; выращивание определенного продукта в одной части, а выращивание другого продукта в другой части — все это, вместе с увеличивающимися средствами для переписки и транспортировки, готовит общество к большему, более полному и неизбежному единству.

Не должно быть страха перед подтвержденной враждебностью чувств между Севером и Югом, когда война закончится, если она закончится восстановлением Союза. Южные журналисты говорят:

«Если Север успешен в своей безумной схеме завоевания, мы будем смотреть на себя как на покоренный народ, и никогда не может быть сердечного союза между людьми двух частей».

Чепуха. С приходом мира придет также совсем другой дух над мечтой всего Юга. Великая масса его людей была жестоко одурачена и не менее жестоко принуждена; и как только война закончится, эти люди будут разочарованы и сразу освобождены от оков безжалостной конскрипции. Будет бурная реакция в Южном настроении, и шторм негодования будет обрушен на подстрекателей мятежа за все пытки, агонию и разрушение, которые они принесли миллионам некогда счастливой нации. Война за Союз еще найдет алтарь в каждом Южном доме; она станет так же истинно оцененной там, как здесь; Южный народ однажды будет гордиться так же сильно ее великолепными результатами. Больше не будет нескольких тысяч аристократов, называющих себя «Югом» и обучающих ненависти к свободе и прогрессу. Этот класс будет лишен власти и влияния, как одно из последствий войны; и будучи больше не компетентными для добра или зла, они могут, действительно, нянчить свою тьму и пытать свои жизни до горького конца с воплем: «Мы — покоренный народ». Но это будет вопль эгоизма за скипетр, который ушел навсегда из их рук. Нет ничего, чего стоило бы бояться от них. Очень скоро после того, как Правительство оправдает свою компетентность и расширит свою юрисдикцию над мятежными штатами, самые влиятельные и активные из их людей выстроятся на стороне «властей предержащих» — таков шарм власти, магия интереса, приветствие мира. Весь антагонизм, порожденный и лелеемый рабством, полностью исчезнет; и Юг скоро будет на стороне всей свободы. Будет сердечное сотрудничество при свободном труде и свободной торговле между их людьми и нашими людьми; и хотя диверсифицированные по занятиям, привычкам и вкусам, они будут составлять по существу одно великое политическое братство.

Когда рабство, причина нынешнего несчастного раздора, будет погашено, наша страна имеет мало чего бояться, кроме, возможно, Скалистых гор, которые ставят столь грозный барьер между Атлантическими и Тихоокеанскими штатами нашего великого Федерального Союза. Этот горный барьер и великое расстояние по воде могут однажды дать повод для поощрения амбициозных людей повторить эксперимент сецессии. Антидот к этому возможному злу — уменьшение самых грозных черт барьера и сокращение запретного интервала. Соедините горы и промежуточные долины железными дорогами и линиями телеграфа, и каждый провод и рельс принимает достоинство социальной и политической силы в узах нерасторжимого единства.

Если есть так мало чего, чтобы создать опасение за будущее, не можем ли мы рационально надеяться, что уменьшение войны, если не ее окончательное исчезновение, является одним из обещаний политического единства?

Великие, сильные, благородные люди — те, кто велики и благородны во всех элементах своей природы — такие никогда не являются кулачными бойцами и никогда не сражаются: это те, кто имеет искаженное и дефектное развитие — те, кто не имеет полноты и интегральности внутри себя, являются бурными и нарушают мир.

Другая ценность всеобъемлющего единства в том, что только в великих сотрудничающих комбинациях человечества индивидуальный человек может найти самое полное выражение для всех способностей своей природы. Нет единства должного — нет организации — в диком обществе; и жизнь там очень проста, с малым разнообразием выражения и малым наслаждением. По мере того как человек становится культурным, его потребности увеличиваются, и он становится более социальным существом. Его счастье становится все более зависимым от других; отсюда возникают общества и организации различных видов. Чем более культурным является любой народ и чем более диверсифицированы их потребности, тем более разнообразными становятся их отношения и тем более обширными их комбинации. Это дается просто как факт истории. Истинно философский глаз, мы верим, не может долго не различать, что эти большие комбинации и более всеобъемлющие единства являются только необходимой порослью улучшающейся цивилизации и незаменимы для полной меры счастья; поскольку только в них жизнь культурного народа может найти средства своего лучшего выражения. Рост единства, как он раскрывается в истории, не является произвольной вещью, случайной для случайного совпадения причин, но естественно растущей из потребностей устойчивого прогресса в образовании и свободе людей.

Сказать, что именно через великие социальные и политические институты индивидуум находит самые широкие средства для культуры и удовлетворения способностей и потребностей своей природы, — это лишь другой способ сказать, что именно через такие институты он находит самый широкий диапазон для индивидуальной свободы. Очень небольшое наблюдение истории покажет, что по мере того, как политическое единство расширялось, а политическая организация становилась более отчетливо отмеченной, радиусы индивидуальной свободы в то же время охватывали более широкое поле.

Деспотизм ограничивает предпринимательство и предотвращает специализацию частей и функций как подлинного условия единства. Свободная игра интеллекта и интереса необходима для развития разнообразия, от которого зависит единство. Пусть будет достаточно голого утверждения. Оно должно прийти к каждому внимательному наблюдателю и ясному мыслителю с авторитетом самоочевидного положения. Единство и индивидуальная свобода необходимы друг другу; они действуют и реагируют, и одно подразумевает другое. Они идут рука об руку; и национальное единство не может быть нарушено и сломано, не вызывая в то же время деспотизма и не ограничивая индивидуума в осуществлении его законных прав. Единство и свобода взаимно зависимы и вечно неразделимы. Отсюда неоценимая ценность единства, ведущего вопроса войны.

Вопросы войны могли бы быть символизированы картиной великой реки; меньшие ветви, образующие еще большие, и эти впадающие в главный поток — единство — само по себе, по мере того как оно спускается, расширяясь в великий океан будущего.

Эти вопросы могли бы также быть выставлены в своего рода формуле. Следующее, без сомнения, очень несовершенно, но оно может быть несколько наводящим на размышления. Первое включает второе, второе — третье:

I.   Political unity vs. secession:
 
{ A progressive civilization vs. a stagnant one;
{ A republican form of government vs. an aristocratic one;
II.{ Personal freedom vs. chattel slavery;
{ General peace vs. diplomatic intrigue and war;
{ An enlarged individual freedom vs. espionage, censure, and restriction:
 
{ Common schools and general intelligence vs. partial culture and general ignorance;
{ Free inquiry vs. conventional stultification;
{ Free speech and a free press vs. the surveillance of a mercenary police;
{ The political equality of classes vs. the inequality of
{ ruling, servile, and disfranchised classes;
{ Respect for the affections vs. disregard for ties of home and family;
{ Wages labor vs. compulsory labor;
III.{ The dignity of labor vs. the opprobrium and servility of labor;
{ A healthy industrial activity vs. indolence and crushing toil;
{ The continual specialization of industry vs. industrial sameness;
{ Incentives to invention and improvement vs. mechanical inactivity;
{ A constantly renewed soil vs. an exhausted one;
{ A great navy and flourishing commerce vs. general commercial apathy;
{ Great industrial prosperity vs. industrial stagnation;
{ Greater variety and versatility in life vs. a narrow and bigoted uniformity.

Когда я заканчиваю подготовку этой статьи для печати (26 ноября), становится положительно известно, что генерал Брэгг в полном отступлении. Это великая победа, и великолепно выигранная. Не было «отставания в тыл», никакого колебания, никакого серьезного разворота; весь трехдневный конфликт, от начала до конца, шел прямо вперед. Благородная победа, и достойная благородного дела! Солдаты из каждой великой части Союза — почти из каждого штата — стояли бок о бок в опасном конфликте. Многие пали жертвой великого дела своей страны, единства. Пусть почтение и благодарность от глубоко взволнованного сердца нации будут их; пусть их долго помнят; и пусть те, кто выжил, долго живут, чтобы наслаждаться плодами своей победы!

Юг едва ли мог позволить себе проиграть такую битву, здесь и сейчас. Недолго он сможет продержаться в своей неестественной борьбе против судьбы. Волна прогрессивной цивилизации прокатится по нему, хотя на время она должна будет быть окрашена кровью мучеников.

ЭНОНА:

ПОВЕСТЬ О ЖИЗНИ РАБОВ В РИМЕ.

ГЛАВА I.

Когда на второй год правления Тита Веспасиана римский полководец Сергий Ванно вернулся из своего вооруженного похода на Восток и попросил о государственных почестях, в сенате нашлись те, кто выступил с возражениями. Они утверждали, что не подобает слишком легко раздавать официальные знаки национального признания. В отцовские времена было иначе. Долгие годы благородного, самоотверженного рвения и тяжелой службы, увенчанные завоеваниями величайшей важности, были тогда единственным признанным основанием для получения награды. Едва ли было уместно, чтобы те же почести, которые до сих пор присуждались за приобретение ценнейших провинций, даровались за аннексию лишь полоски никчемной территории на крайних рубежах империи — дикой, суровой, негостеприимной и населенной кочевыми племенами, которые могли быть подчинены лишь номинально и которые никогда не стали бы ничем иным, кроме как беспокойными и невыгодными подданными. Также не стоило особо восхвалять тот факт, что Сергию Ванно удалось подавить превосходящими силами восстание на нескольких островах Эгейского моря. Если подвиги подобного рода будут столь щедро вознаграждаться, то какие же почести останется присуждать за деяния, признанные блестящими и значимыми?

Так, с осторожной разборчивостью, говорили некоторые сенаторы; и так, в глубине души, думало большинство из них. Но против всего этого было направлено не только влияние, которым Сергий естественно обладал как патриций высшего ранга, но и гораздо более мощное давление народного клича. Сергий был любимцем народа. Его благородное происхождение и родословная давали ему право на их уважение. Он обладал редким типом мужской красоты, был богат и щедро тратил свое золото, раздавал обильные подачки бедным слоям населения, не скупился на расходы на искусство, не гнушался порой спускаться со своего естественного положения и общаться с низшими, тем самым теша прихоть масс о социальном равенстве, покровительствовал поэтам и актерам, которые в ответ воспевали или декламировали его хвалу, тем самым еще больше приумножая его славу, и был известен своим смелым, откровенным, прямолинейным поведением, которое располагало к нему все классы. Эти добродетели не всегда встречаются в одном человеке. Более того, он был импульсивно храбр и, хотя был еще молод, обладал недюжинным военным талантом и вел свою кампанию с той безрассудно дерзкой энергией, которая, будучи вознаграждена успехом, никогда не перестает вызывать у народа обожание к своему обладателю. В дополнение ко всему этому, свое влияние оказывали и другие соображения менее личного характера. Прошло много месяцев с тех пор, как Рим наслаждался какими-либо крупными гражданскими празднествами, и народ начал жаждать нового стимула. Завершение строительства колоссального Флавиева амфитеатра затянулось сверх ожиданий публики; и хотя о его скором открытии было объявлено, существовали серьезные сомнения, хватит ли у низших и наиболее беспокойных слоев населения, столь долго сдерживаемых, терпения, чтобы дождаться этого события с должным спокойствием. Фактически, необходимо было дать выход их возбужденному аппетиту к новизне; и поэтому, после долгих и торжественных размышлений, сенат уступил народному кличу и проголосовал за проведение овации.

Таким образом, в качестве знака национального признания, честь, оказанная Сергию Ванно, не была первостепенной; да и подобные зрелища не были в новинку для римского народа. Несколько раз до этого, на памяти того поколения, победоносные полководцы входили в город с миртовыми венками на челе и демонстрировали ликующим толпам собранные богатства покоренных провинций. И прошло не так много лет с тех пор, как нынешний император — тогда еще принц — увенчанный более богатыми и пышными славами триумфа, проехал по Священной дороге, приветствуемый радостными возгласами как разрушитель иудейской столицы, выставляя перед собой добычу из священного храма и ведя за собой такие тысячи и тысячи пленников, что казалось, будто вся Палестина выплескивается в Рим. По сравнению с такими подвигами, деяния Сергия имели ничтожное значение. Но теперь мало кто из народа задумывался об этих сравнениях. Все, что было сделано в прошлом другими полководцами, не стоило внимания в настоящем. Кто бы ни был знаменит прежде, Сергий Ванно был героем сегодняшнего дня. Ему должна была достаться вся честь, которую могли расточать десятки тысяч звенящих голосов и аплодирующих рук. И поэтому, вновь, как в былые дни, балконы дворцов и вилл, выстроившихся вдоль широкой Священной дороги, засияли богатыми золотыми и пурпурными гобеленами, Форум засиял ярко и ослепительно статуями и украшенными арками, алтари дымились жертвами перед колонными храмами, а стены и склоны Палатинского холма ликовали триумфальными знаками, в то время как на вершине дом Цезарей сверкал знаменами и доблестными эмблемами, а также столь дорогостоящими украшениями, которые лучше всего подходили для того, чтобы украсить праздник и воздать почести подвигам высокочтимого подданного.

Мы знаем эту сцену. Сначала — в ярком сиянии полуденного солнца — она стоит тихая и почти пустынная, если не считать нескольких рабочих и ремесленников, которые кое-где задерживались, чтобы завершить праздничные приготовления, или разрозненных отрядов преторианской гвардии, которые в праздничных доспехах медленно двигались взад и вперед, следя за поддержанием порядка. Позже — когда тени удлинились, а воздух стал прохладнее — проспекты и видные места вдоль установленного маршрута овации начали заполняться тем великим стечением людей различных национальностей и положений, которое могла показать только имперская столица. На открытых улицах — беспорядочная толпа рабов и невольников, изливающаяся непрерывными потоками из своих конур за дворцами и из нездоровых трущоб тех кварталов, которые были пощажены архитектурными посягательствами богачей и которым позволили гнить в их собственной запущенной коррупции. Собравшись в тесном братстве, британец, гот, африканец и иудей — каждый несет свой знак пожизненного рабства, некоторые даже носят следы недавних наказаний, но почти все ожидают приближающегося зрелища с довольными и оживленными лицами, словно забыв, что так много их собратьев украшали прежние показы и своим унижением доставляли развлечение другим, столь же несимпатичным толпам. Среди них — мелкие римляне, граждане лишь по названию, но из-за своей бедности и властных притязаний патрициев почти такие же рабы, как и окружающие их, — презрительно заявляющие о своем свободном рождении и в свою очередь презираемые самими рабами как люди, для которых свобода была лишь другим названием медленной голодной смерти и которые не осмелились бы возмутиться самыми гнусными оскорблениями, наносимыми им слугами, принадлежащими знати и находящимися под ее защитой, — и теперь наравне с простонародьем вынужденные подчиняться вескому аргументу меча и копья, поскольку солдаты вдоль линии то и дело загоняли всю корчащуюся толпу, без разбора, в меньшее и более тесное пространство. Кое-где рыцари и солдаты высокого ранга — подъезжающие верхом и проталкивающиеся сквозь борющуюся массу рабов вперед, или более неспешно, но с тем же успехом ожидающие, пока их собственные слуги пройдут впереди и со смешанными угрозами и ударами расчистят для них свободное пространство. Другие толпы, стоящие на выгодных позициях на крышах домов и на наспех сооруженных подмостках; и особенно на большом амфитеатре, чьи арки почернели от скоплений зрителей, а вершина, вместо последних нескольких слоев камня, которые вскоре должны были быть уложены, имела свою глубокую человеческую бахрому. На дворцовых балконах — патриции и знатные дамы, демонстрирующие ослепительный набор золота, пурпура и редких драгоценностей, в сопровождении эфиопских рабов, которые в сверкающих наручах стояли позади, держа перьевые балдахины, чтобы защитить своих госпож от солнца. Все это запутанное стечение богатства и бедности с каждым мгновением увеличивалось в ширине и плотности, так как каждый проспект выплескивал новые рои на переполненную арену, пока не казалось, что там собрался не только весь Рим, но и половина империи.

Еще позже — музыка флейт и гобоев, которая некоторое время была слышна лишь невнятно, прорвалась к уху более ясным звуком, и авангард процессии внезапно появился в полном обзоре из-за Большого цирка и, сопровождаемый звенящим криком тысяч, распространяющим новые и более громкие приветствия, начал проходить мимо быстрыми шагами. Первыми в порядке следовали магистраты в полных официальных облачениях; военная добыча; белые овцы, приготовленные для жертвоприношения, и жрецы, несущие священные сосуды алтаря; яркие украшения, развевающиеся знамена и все то, что могло наиболее легко вдохновить сердце радостью и энтузиазмом. Вслед за ними, охраняемые с обеих сторон отдельными отрядами войск, пленники, в основном варварского и греческого происхождения, но кое-где перемешанные с людьми других рас — иудеями, сирийцами и гуннами, — которые из-за близости места, любви к оружию, личного интереса или родственной ненависти к римскому правлению были втянуты в битву и которые, храбро стоя на своем, стремясь к успеху и с сердцами, хорошо подготовленными к последствиям неудачи, были настигнуты обычным поражением и ввергнуты в полное и безнадежное рабство. Среди них также люди эфиопской расы, которые, будучи рабами в Греции, сражались не за принципы или свободу, а просто по приказу своих владельцев и тем самым, будучи побежденными, лишь сменили один класс хозяев на другой — владельцы и рабы теперь не видели разницы в положении, но стояли, вовлеченные в одну общую судьбу. Некоторые выглядели вызывающе, другие — подавленно и угрюмо, немногие — возбужденно и с любопытством, большинство из них шли с несвязанными конечностями, но кое-где встречался кто-то тяжело закованный, что свидетельствовало о свирепой и непокоренной натуре, которую все еще было необходимо сдерживать. Все маршировали или волочились с одинаковой скоростью; иногда с приближением к военной точности, в других местах распадаясь в запутанную массу, когда женщины и дети в отчаянии цеплялись друг за друга и препятствовали поддержанию какого-либо регулярного порядка. Вокруг них тесно прижимались зрители с болезненным любопытством, обсуждая с громким одобрением ценность всего, что встречалось их глазам в плане силы или красоты, и время от времени приветствуя какого-нибудь низкорослого и уродливого жертву насмешками. А замыкали растянувшуюся линию другие солдаты, марширующие в хорошо сформированных рядах, держа высоко миртовые копья и, обмениваясь приветствиями с бурлящей толпой, распевая в размеренном ритме свои песни победы.

И наконец, когда солнце опустилось еще ниже к горизонту, еще более яркое сияние озарило сцену, так как далеко внизу по линии поднялись новые крики, и борющаяся толпа подхватила громкое одобрение и понесла его дальше, как большую волну, знаменующую скорое приближение самой выдающейся части процессии — самого завоевателя, провозглашенного войсками Императором, с его благороднейшими друзьями, сгруппировавшимися вокруг него, с миртовым венком, обвивающим его чело, и его пристальным взглядом, устремленным на Капитолий, почетное завершение его маршрута.

Во всех отношениях, действительно — за исключением демонстрации тех немногих отличительных формальностей, которые требовались, чтобы отметить, как юридической печатью, фактическую и сравнительную ценность почести — это была та же старая знакомая история, так часто до сих пор разыгрываемая на этой линии Священной дороги и Форума: ладан, горящий на алтарях, которые пылали для других героев; гирлянды, свисающие с арок, которые украшали прошлые празднества; и бурлящие толпы, внимательные только к нынешней славе и, с обычной народной переменчивостью, готовые забыть обо всем этом, как только мимолетное зрелище закончится, теперь с неразборчивым рвением приветствующие марш Сергия Ванно так же неистово, как в другие дни они приветствовали триумфальные колесницы Цезаря и Веспасиана.

ГЛАВА II.

Постепенно солнце приблизилось и опустилось ниже синей линии протяженной равнины, которая лежала между городом и морем; длинные тени послеполуденного времени начали сливаться в одну более глубокую тень вечера; группы отдаленных зданий становились все более неясными; арки Колизея мягко исчезали, оставляя лишь широкую массу сплошной стены; на Палатинском холме великий дом Цезарей сиял все менее славно, по мере того как небо темнело за грудой украшенных крыш; кое-где мерцал свет из какого-то отдаленного квартала; кое-где звезды начинали блестеть в небе.

Затем стечение людей, которые ждали так долго и терпеливо, начало распадаться. Зрелище еще не совсем закончилось, ибо свежие батальоны солдат все еще маршировали мимо быстрым шагом, подстраивая свой твердый шаг под ритм своих песен триумфа. Но главная особенность события — сам завоеватель — проехал мимо; и то, что еще оставалось, было лишь слабым повторением славы, которая прошла до этого. Поэтому патриции удалились со своих балконов, всадники покинули свои посты и устремились вниз по многим улицам, которые вели с Форума, а толпа рабов и низших граждан, уже ставшая настолько неясной в угасающем свете, что напоминала скорее одно корчащееся, борющееся чудовище, чем отдельных существ, начала вытягивать свои длинные руки в узкие переулки и проулки и так постепенно таять.

Удалившись с переднего балкона дворца Ванно, где, защищенная от солнца, она сидела и смотрела, как проходит процессия, Энона, молодая и прекрасная жена завоевателя, теперь искала отдыха и уединения во внутренних покоях. Туда одна из ее женщин опередила ее и придвинула мягкую кушетку, взбила шелковые подушки, поставила поблизости столик с легким угощением, поправила и наполнила свежим оливковым маслом большую бронзовую лампу, которая свисала с потолка, и теперь стояла в ожидании дальнейших распоряжений.

Бросившись на кушетку, Энона закрыла лицо руками. Что за непрошеная мысль прокралась в ее сердце, чтобы потревожить ее? Почему это часть той яркой радости духа, с которой она ожидала этого дня, исчезла? Конечно, не произошло ничего, что само по себе могло бы принести ей печаль или сожаление. Все случилось так, как она предвидела. Она видела своего почтенного господина, проходящего мимо с миртовым венком на челе, со своими достойнейшими офицерами рядом и своими храбрейшими гвардейцами вокруг. Она видела, что он силен и без ран, каким он уехал от нее. Она слышала крики аплодисментов, которые приветствовали его приближение, как будто он был богом; и, с сердцем, щедро и бескорыстно живым только для его чести, и неспособная осознать, что вся эта неистовая радость и обожание не были страстью жизни нации, а были лишь одним единственным, небрежным ударом ее лихорадочного пульса, она радовалась вместе с ним, веря, что он действительно совершил то, что сделало его величайшим из всех живущих людей. И, что лучше всего, посреди этой сцены триумфа он не казался забывшим о ней, ибо он поднял глаза и помахал ей в знак приветствия, к которому откликнувшаяся толпа присоединилась и понесла дальше с удвоенными возгласами, и он послал ей своего самого верного раба с любовным посланием. Чего же тогда она могла желать большего?

Ничего такого, что она могла бы назвать, или что, если бы она назвала другим, показалось бы разумным желанием. И все же в ее сердце было некое смутное, неясное предчувствие зла, которое она не могла полностью подавить. Было ли это то, что в его взгляде, когда он проезжал мимо и видел ее, ожидающую его, было меньше тоскующей любви, чем удовлетворенной гордости? Или этот румянец на его загорелом лице слишком верно указывал на его наслаждение этим зрелищем ради него самого, а не ради удовольствия, которое, как он мог предполагать, она получила бы от него? Было ли это из-за того, что он забыл о ней, что после того, как он проехал мимо, он не оглянулся, чтобы помахать еще раз, а скорее, казалось, жадно смотрел вперед, туда, где собравшиеся сенаторы стояли готовые приветствовать его? Или, наоборот, все это были лишь смутные и пустые воображения, возникающие из истощения и усталости от долгого, нетерпеливого ожидания?

Наконец, подняв голову, она увидела свою служанку-рабыню, стоящую на расстоянии нескольких шагов, со скрещенными на груди руками. Твердый шаг марширующих войск снаружи прекратился, ибо последний батальон прошел; и теперь единственным звуком было серебряное журчание и плеск маленького фонтана, который украшал внутренний двор, на который выходило окно комнаты.

«Зрелище окончено, — сказала Энона, — и он скоро будет здесь. Дай мне знать, как только мой господин вернется».

Женщина молча склонила голову; и затем, чувствуя, что от нее больше ничего не требуется, медленно повернулась, чтобы уйти. В этот момент в комнату вошел новый человек — раб-мужчина галльского происхождения, который благодаря своему высокому росту, а также удивительной силе был повышен из низшего разряда слуг, чтобы стать оруженосцем и главным слугой Сергия Ванно. В этом качестве он прошел через последнюю кампанию и теперь вернулся, неся среди своих собратьев свою собственную долю чести за успешные и дерзкие подвиги. Он был освобожден от личного обслуживания лишь несколько мгновений назад и теперь нес обратно меч и щит своего господина, чтобы повесить их на привычное место, а самому погрузиться в заслуженную праздность. Поскольку это был первый раз за много месяцев, когда он видел свою госпожу, он пробормотал несколько грубых восклицаний, выражающих рабскую преданность, и затем встал в ленивой позе, ожидая ее разрешения говорить дальше.

«Ваш господин, Друмо?»

«Не вернется сегодня ночью, — ответил мужчина. — Император требует его присутствия».

«И это задержит его —»

«Он не знает, насколько долго. Но сразу после этого будет славный пир в доме поэта Эмилия, и, несомненно, будет утро, прежде чем они разойдутся».

«Он велел вам передать мне это?»

Великан кивнул.

«Хорошо. Это все; вы можете идти. Вы оба можете идти, ибо я хочу быть одна».

Оруженосец повернулся на каблуках и зашагал прочь, меч и щит, вместе с его собственным более грубым снаряжением, гремели у него за спиной, когда он проходил по залу; а вслед за ним медленно уползла рабыня. И Энона, снова откинувшись на кушетку, предалась мрачным размышлениям.

Конечно, было не более чем подобающим, размышляла она, чтобы ее господин повиновался велениям императора и прислуживал ему. Возможно, тогда на него прольются новые почести; и, по крайней мере, это была нелегкая привилегия — стоять в присутствии правителя мира и там давать личный рассказ о своих подвигах. Но когда эта аудиенция закончится, зачем присоединяться к пирушкам другого дома, вместо того чтобы поспешить обратно, чтобы положить свои только что завоеванные венки к ее ногам?

Она размышляла о сомнительной репутации, которая приписывалась дому поэта Эмилия, и вспоминала ужасные истории, которые время от времени слышала о нем. Каковы могли быть реалии сцен, там разыгрывающихся, никто не мог сказать правдиво, кроме немногих самых близких завсегдатаев этого места; но молва не давала им лестного описания. Даже среди римских дам, с которыми она общалась и чья информация ограничивалась такими случайными сплетнями, которые они подбирали у рабов и слуг, и которые, стоя в неосознанном благоговении перед ее простой чистотой сердца, часто воздерживались говорить с ней так свободно и беззастенчиво, как друг с другом, она иногда слышала такие поразительные рассказы о диких распутствах, там творящихся, что это превосходило воображение и оставляло ее ужаснувшимся чувствам никакого спокойного убежища, кроме как в неверии. Великолепные пиры, ночные возлияния, социальная близость с танцовщицами и гладиаторами, насмешки над всем, что было чисто и свято, издевательские оскорбления самих богов — это были практики, которые общественный голос связывал с домом Эмилия, не как случайные вспышки дикого легкомыслия, а как устоявшиеся привычки его повседневной жизни. И если эти вещи были правдой, какое притязание на гордость или политику могло выдвинуть такое место, чтобы отвлечь ее господина от верности, причитающейся одному лишь его собственному дому?

Но, возможно, эти вещи могли быть неправдой. Она размышляла, что поэт был богат; и пока мир продолжает завидовать, богатства редко не приносят ложных слухов о своем обладателе. Он был также человеком гениальным; и все такие едва ли могут не найти соперников, которые станут сатириками и будут нападать на них в их домах и повседневной жизни. Конечно, клевете не трудно преувеличить дружеские собрания родственных душ в сцены дикого разврата. И было также правдой, что если простое внешнее проявление имеет хоть какую-то ценность как показатель того, что скрыто, то хрупкая фигура, бледное и почти девичье лицо, а также привлекательное и вежливое поведение поэта были далеки от того, чтобы указывать на человека с низкими и унизительными наклонностями. Более того, его сочинения так же верно говорили об обратном; и, размышляя так, Энона подняла из футляра пергаментный свиток, который сам Эмилий подарил ей, содержащий многие из его стихов, изысканно написанных. Эти стихи не касались удовольствий вина и любви — тех плодотворных и вечно меняющихся тем горацианской школы. Вместо этого они следовали, глубоко звучащими и величественно катящимися дактилями, менее излюбленным и проторенным путем Сократа и Платона, и рассуждали о воздержанности и чести — об удовлетворении, получаемом от хорошо прожитой жизни, и наслаждениях, сопровождающих мирную смерть — о нематериальности души и награде, даруемой богами тем, кто чтил их, ведя добродетельный образ жизни. Когда Энона медленно переворачивала лист за листом пергаментного свитка, она чувствовала, как ее сердце смущается внутри нее. Она едва могла поверить, что ни одна из тех историй о безрассудном распутстве не была правдой, ибо она помнила, что некоторые из них дошли до ее ушей, сопровождаемые доказательствами настолько обстоятельными, что отвергнуть их было невозможно; но если это правда, как объяснить эти великие максимы высокой морали? Какую цель мог преследовать их автор, так бесполезно играя лицемера, когда любовные и вакхические хоры были бы не только более созвучны его собственным чувствам, но, несомненно, более приемлемы для мира? Она еще не узнала того, на что мудрейшему человеку часто требуется целая жизнь, чтобы обнаружить — что всякое несоответствие в поведении не является лицемерием, но что это одна из самых распространенных идиосинкразий ума — писать и верить в одно, а с таким же самоодобрением чувствовать и действовать наоборот.

Со вздохом она закрыла том и вернула его на место в футляре. Зачем размышлять о таких вещах? Истинный характер поэта Эмилия был, в конце концов, делом, имеющим для нее мало значения. Была ли встреча в его доме дикой, безрассудной оргией или просто интеллектуальным собранием литературных гениев, было не менее верно, что ее господин задерживался там, вдали от ее стороны. Но, возможно, действительно, даже это было долгом, который он был обязан своей славе и положению; и ее лицо прояснилось с новой надеждой, когда это предположение вспыхнуло в ее сознании. Может быть, на этом пиру будет присутствовать какой-нибудь поэт с высокими эпическими способностями или историк с удивительным описательным талантом, занимающий место самой яркой звезды римской литературы; и любой из них, если его правильно расположить к себе, несомненно, прославит подвиги ее господина так грандиозно, что в будущие века его кампания будет сиять с гораздо большим блеском, чем если бы она была просто занесена на пергамент в сухих деталях не украшенного факта и так подшита в национальные архивы. Было поэтому наиболее уместно, чтобы он не позволял своей нетерпеливой любви к ней позволить ему пренебречь возможностью культивировать, с помощью мудрой и снисходительной вежливости, всемирно известные таланты этих людей и тем самым удвоить ослепительность своей собственной яркой славы.

Легко удовлетворив свой ум этим приятным рассуждением, она удалилась на ночь в самую внутреннюю комнату — убежище, украшенное всякой роскошью, которая могла удовлетворить гордость и потворствовать культурному вкусу. Пол был покрыт мозаичным мрамором разных оттенков, расположенным в изобретательных и новых узорах. Потолок был ослепителен аллегорическими фресками самых знаменитых мастеров того времени. На стенах были светящиеся картины, богатые гобелены на окнах, вышитые драпировки на кровати. Рядом со столами стояли бронзовые фигуры, протягивающие лампы, готовые к заправке и зажжению; свежие цветы были помещены в отведенные им вазы и отягощали воздух ароматом; а в глубокой нише стояла ванна, готовая к наполнению и ароматизированная тщательно собранными лепестками роз, плавающими на воде. Но все это проявление великолепной роскоши и сложного вкуса, если она вообще обращала на него внимание, теперь, казалось, действовало на нее скорее с усталостью, чем с удовольствием.

Почему, когда она ложилась на свою кушетку и готовилась предаться приятному сну, ее мысли блуждали назад к тому времени, когда бедность, а не роскошь была ее уделом? Почему те старые воспоминания о прошлом так сильно преследовали ее? Они, возможно, никогда полностью не покидали ее сердце; но теперь они теснились вокруг нее с силой, которая не терпела подавления. Возможно, это было то, что само великолепие и пышность власти, центром которой она теперь была, напоминали о памяти далекого прошлого, в силу одного лишь сильного контраста; возможно, что неудовлетворенная тоска и смутное предчувствие ее души неизбежно внушали ей сознание того, что богатство и честь сами по себе не могут дать совершенного счастья, и тем самым естественно вели ее мысли назад к тому времени, когда она находила истинное довольство в бедности и одиночестве. Как бы то ни было, теперь, когда она закрыла глаза и отгородилась от вида дорогостоящих украшений вокруг нее, более ярко, чем когда-либо прежде, рисовались перед ее умом сцены ее детства: отцовский коттедж на окраине Остии — оливковая роща на склоне позади — придорожный колодец, где сельские жители иногда собирались вокруг какого-нибудь больного солдата из германской армии и слушали его рассказы о последней кампании — и впереди, залив, сверкающий в ярком блеске солнца и нагруженный груженными зерном кораблями из Александрии.

И там тоже была старая, изъеденная волнами скала — сцена единственного романа ее жизни — где, ускользая из хижины своего отца в вечерний час и садясь так близко к ватерлинии, что брызги безприливного моря долетали и омывали ее босые ноги, она ждала во всей невинности прихода молодого моряка из Самоса. Как быстро те часы проходили! Как умоляюще, в последний вечер, он стоял на коленях рядом с ней, положив руку на ее колено, и там, глядя ей в лицо, просил ее об одном длинном локоне волос! Как глупо она поступила, отдав его ему; и как искренне он клялся, что вернется когда-нибудь, уже не бедным и несчастным, а на своем собственном двухмачтовом судне, с полными банками весел, укомплектованном рабами, которых он захватит, и тогда заберет ее с собой в свой собственный дом! И как, подобно глупой девчонке, она верила ему, как будто блуждающие моряки когда-либо возвращались, чтобы искать любящие сердца, которые доверяли им! И так год прошел, и, как она могла бы хорошо знать с самого начала, он не вернулся. И не к ее сожалению; ибо лишь немного спустя молодой патриций, уже окрыленный расцветающими почестями, случайно встретил ее; полюбил ее щедрой страстью, возвышающей его над всяким низким расчетом о богатстве или социальных различиях, и научил ее в свою очередь питать к нему привязанность более истинную и поглощающую, чем она до сих пор верила, что ее сердце способно содержать. И так ее первая романтическая мечта закончилась, как все такие детские мечты склонны заканчиваться. Пусть идет. Ее сердце нашло свою истинную пристань; она могла хорошо оглянуться на прошлое без сожаления и улыбнуться юношеским фантазиям, связанным с ним.

Одна молитва богам — дальнейшее особое обращение к ее любимой богине, которая у подножия кушетки протягивала мраморные руки с любовью к ней — и затем серебряный звон маленького фонтана во внутреннем дворе убаюкал ее мягко ко сну.

КАРЛ ФРИДРИХ НЕЙМАН, НЕМЕЦКИЙ ИСТОРИК НАШЕЙ СТРАНЫ.

Первый том истории Соединенных Штатов Карла Фридриха Неймана из Берлина [2] только что был анонсирован как первая история нашей страны, когда-либо написанная изначально на немецком языке. Появление такой работы на данном этапе нашего национального существования является примечательным событием, и человек, который проявляет столь уникальный интерес к нашим делам, должен быть представлен нашему народу. Зная его лично и близко в течение многих лет, я попытаюсь сделать такой очерк, сделав его во многом анекдотичным, для чего материала не недостает.

Д-р Нейман, родившийся недалеко от Бамберга, в королевстве Бавария, от еврейских родителей, сейчас около шестидесяти пяти лет, получил образование в Гейдельберге, перешел в протестантскую церковь в Мюнхене, впоследствии посещал лекции в Геттингене и вскоре после этого стал ректором гимназии в Шпайере, но был уволен с этого места из-за свободы, с которой он выражал себя по некоторым религиозным темам в своих исторических учениях. Он давал частные уроки некоторое время в Мюнхене, а затем отправился изучать в бенедиктинский монастырь в Венеции армянский язык. Это было в 1827 году. В 1829 году он изучал китайский язык в Париже, переехал в Лондон и отплыл оттуда, чтобы посетить Индию и Китай. Он собрал для себя около десяти тысяч томов китайских работ, охватывающих каждый отдел литературы этого языка, и купил для Королевской библиотеки в Берлине две тысячи четыреста томов. Такие коллекции были до тех пор неизвестны в Европе, и поэтому это было целое событие. Вернувшись в 1831 году из Индии, он сделал подарок всех своих китайских книг Королевской библиотеке в Мюнхене и был назначен консерватором этой коллекции и профессором китайского и армянского языков в университете этой столицы.

О достижениях д-ра Неймана в восточной литературе я знаю только то, что говорит слава, и это не очень касается нас в этом очерке. Однажды, однако, я сидел с ним в комнате отдыха Мюнхенского музея (большой читальный зал), когда барон Таутфой, чья талантливая жена так хорошо известна в этой стране как автор «Инициалов» и «Квитов», вошел и спросил, видели ли мы заметку о д-ре Неймане в последнем номере лондонской «Таймс». Доктор читал ее; я нет, но немедленно сделал это. Она ставила его в один ряд с величайшими востоковедами прошлого и настоящего, сравнивая его, в частности, с Клапротом. У «Таймс», правда, был мотив для этой заметки, как всегда, как в ее похвалах, так и в ее пасквилях. Она нашла взгляды д-ра Неймана на Британскую Индию, которые она хотела похвалить, но даже в нашем представлении это не отменяло бы панегирика. Его авторство в связи с китайской и армянской философией и историей очень значительно, и вне этой области он выиграл в 1847 году приз, предложенный Французским институтом за лучшую работу по «Историческому развитию народов Южной России».

Что нужно было делать в университете по китайскому и армянскому языкам, он, конечно, делал; но его лекции охватывали гораздо более широкий круг, включая общую историю и этнографию. Его ораторские способности были высокого уровня, и толпы студентов привлекались в его лекционный зал. Та свобода высказываний, которая стоила ему ректорства в Шпайере, была подобна инстинкту д-ра Уоттса или Поупа к сочинению рифм — это была его натура, и ее нельзя было выбить из него; и было столь же естественно, что она должна была принять форму остроумия и юмора.

Существует немало анекдотов в народных устах, иллюстрирующих эту черту. Похоже, он не питал большой любви к той расе людей, называемых королями, и говорят, что однажды он намекнул на них в лекции в не очень уважительном замечании, что «они пронумерованы, как извозчики на наших улицах». Понимание читателем сути другого анекдота, в котором д-р Нейман предстает в позиции, не очень уважительной к его собственному суверену, Людовику II Баварскому, будет зависеть от того, знает ли он что-то о ситуации и истории университетских зданий в Мюнхене. Король, среди многих вещей, которые он сделал для архитектурного украшения города, построил улицу, которая должна была носить его имя. Она вся находится за пределами старой стены, и ее внешний конец закрыт триумфальной аркой. Рядом с этим, и за пределами города, как он тогда был, король купил землю, возможно, потому что она была дешевой, и построил нынешнее университетское здание. Намного дальше от тогдашнего города собственно лежит жалкий маленький городок Швабинг. Профессора и студенты не любили, когда их увозили так далеко от их жилья и их пивных, а старый университет был совсем внутри города. Когда произошло перемещение, д-р Нейман обрисовал историю учреждения в лекции, ссылаясь на его первоначальное основание в Ингольштадте, его перемещение оттуда в Ландсхут и оттуда в Мюнхен, а затем добавил, что «его Величеству королю Людовику II теперь было угодно перенести его в Швабинг». Мы можем представить сенсацию, которую такая вылазка произвела бы среди студентов, уже взбудораженных для ее оценки тем, что им приходилось идти от полумили до мили от тех складов пивных бочек, из которых так многие из них сосали свою вялую жизнь и вдохновение. Но такие шутки не были изменой, или неуважением к величеству, или чем-либо еще против закона.

Следует добавить в этой связи, для пользы д-ра Неймана, что эти истории и многие подобные им витают вокруг и как раз в его духе, но я никогда не имел никакого подтверждения их от него, и во всем нашем общении, которое было частым и близким в течение шести лет, хотя он говорил много и свободно в пользу демократических и против монархических институтов, я никогда не находил его предающимся грубым и шумным осуждениям своего короля или правительства.

Когда великое революционное движение 1848 года разразилось над страной, суверены Германии увидели и приняли свое состояние. Народный ум был настолько проникнут этим беспокойством, а революционные лидеры были настолько существенны по характеру, что сопротивление было безумием, и монархи уступили, ожидая времени, когда какое-то изменение позволит им разделить революционеров и обратить их друг против друга. Они позволили и даже поощряли формирование во Франкфурте временного парламента, называемого Предпарламентом, который смотрел в сторону постоянного центрального правительства в этом месте для объединенной Германии. Членом этого органа был д-р Нейман. Это было прекрасное поле для демонстрации его свободных и либеральных инстинктов, и мы не можем представить, чтобы он прошел через его дебаты, не делая больших вкладов в его неисчерпаемый фонд юмора и сарказма. Было бы странно, действительно, если бы он мог стать свидетелем рассвета той свободы, которую он любил, не показывая признаков ликования, сопровождаемого случайными насмешками над режимом, который уходил и казался уже не подлежащим восстановлению.

Но, хотя последовал регулярный парламент — хотя квази-император был избран в лице эрцгерцога Иоанна Австрийского, и его путь, когда он направлялся во Франкфурт, был совершенным триумфальным шествием — хотя он выбрал своих министров, поставил их работать, и парламент прогрессировал со своей конституцией, и это продолжалось почти год, все же то, что проницательные министры некоторых суверенов, несомненно, предвидели и ждали, пришло. Радикалы опередили своих более мудрых и рациональных братьев и взялись за оружие. Они разрушили бы сразу те суверенитеты, которые умерли бы от медленного действия времени, если бы центральное правительство было полностью установлено и мудро управляемо. Но это новое правительство скорее совещалось, чем действовало. То, что больше всего остального возбуждает немецкий ум — вопрос Шлезвиг-Гольштейна, идентифицированный, как он есть, с великим вопросом единства тевтонской расы — не было взято правительством во Франкфурте, а тем, что в Берлине. В то же время различные правительства Баварии, Пруссии и Австрии получили господство над своими собственными внутренними революциями, так что они могли действовать более свободно. Австрия отозвала домой своего эрцгерцога и своих членов во Франкфуртском парламенте, и, наконец, все движение утихло в старый порядок вещей.

Различные правительства были теперь в положении, в котором они могли наказать тех возмутителей своего спокойствия, которые поставили под угрозу само их существование. Из них д-р Нейман был одним, и в 1852 году он был уведомлен, что его лекции больше не нужны в университете Мюнхена. Несомненно, думали, что он сделает некоторые незначительные формальные уступки и ему будет позволено продолжать свои активные обязанности, как это делали другие. Но он чувствовал себя слишком независимым. У него были средства, чтобы жить. Его пенсион не мог быть удержан. Он мог теперь, более того, отдать свои индивидуальные силы авторству, не чувствуя себя стесненным мыслью, что у него есть правительство, которое нужно радовать. Он упорствовал в этом курсе, несмотря на прямое желание философского факультета о его возвращении к активной службе в университете.

Он был занят историей Британской империи в Индии. Этому он уделил повышенное внимание и опубликовал ее несколько лет назад; но индийский мятеж, разразившийся вскоре после ее публикации, привел его к тому, чтобы обрисовать его историю в качестве приложения. Его исследования на Востоке привели его в контакт с особенной историей Японской империи, и он набросал попутно краткую историю Японии, посвятив главу результатам американской экспедиции туда.

Именно во время преследования своих запросов в историю Восточной Азии он встретил такие свидетельства коммерческого предпринимательства Соединенных Штатов и получил такие взгляды на будущее нашей страны, чтобы зачать мысль о написании ее истории для немецкого народа, начиная с войны 1812 года, точки, в которой он считал наш удивительный рост и расширение начавшимися; и задолго до завершения своей истории Британской Индии он собирал материал для этой работы. Он обнаружил, однако, что не может начать с точки, которую выбрал, не наткнувшись на корни и грубо не разорвав их, которые глубоко проникли в почву всех более ранних периодов нашего существования. Его план был поэтому расширен.

Разразившийся мятеж был печальным ударом для него — он не мог быть более таковым для американца. Он был склонен не только испортить нашу страну, но и его историю ее. Он либо отрезал, либо притупил, либо запутал ту перспективу роста и расширения, которая была растянута бесконечно перед ним. Он читал ежедневную лондонскую «Таймс» — он годами брал нью-йоркский «Геральд», и его доверие к этому листку было скорее слишком неявным. За годы до разразившегося мятежа я предположил это и представил ему «Нью-Йорк Таймс» и «Ивнинг Пост», одну из которых он брал с тех пор, не, однако, без случайных интервалов вздохов по своему старому компаньону «Геральду», подобно тому как его предки, после того как покинули Египет, вздыхали по его луку и чесноку. Хотя он соединял «Геральд» и лондонскую «Таймс» — par nobile fratrum — как совместных делителей любимого эпитета его — великие лжецы — он все еще любил читать их.

Д-р Нейман был демократом в своей политике — ибо он был знаком с нашими различиями в этой стране — но с момента разразившегося мятежа он едва ли знал, куда себя поместить. Он завел личное знакомство с Бьюкененом, когда этот «старый государственный функционер» был нашим министром в Лондоне, и чувствовал, как было вполне естественно, немного тщеславия от этого знакомства, когда Бьюкенен стал главой правительства той невидимой земли его самого восторженного восхищения. Человек, однако, был меньше, чем страна, и он мог бросить его; но он все еще желал видеть его смененным демократом. Мы часто имели маленькие ссоры, в которых я занимал позицию, что таковы были экстравагантные требования Юга, сделанные через платформы этой партии, что с самыми сильными предрасположенностями к некоторым из его людей и его более ранним предшественникам, я чувствовал бы себя обязанным голосовать как за Фримонта, так и за Линкольна, если бы я был в стране. Он обычно заканчивал дело приятным и шутливым несогласием, называя себя демократом, а меня республиканцем. Но после мятежа его друзья никогда не знали, кто он, кроме того, что он был за Союз и подавление мятежников. Ни один американец не мог чувствовать в более глубокой симпатии к нашему делу. В той земле, где тысяча добровольцев не могла быть поднята, чтобы спасти трон, как его сердце раздувалось с справедливой гордостью, когда президент призывал семьдесят пять тысяч, а впоследствии в последовательности сотни тысяч, и они выходили на призыв! Как подавлен при случаях недостатка навыка или решения в правительстве или генералах! Он почти потерял свое терпение с молодыми людьми, которые тихо преследовали свои исследования в Европе, когда их страна была в опасности и ее армии нуждались в них; и он совсем потерял его, когда встречал американцев, которые симпатизировали мятежу или даже казались безразличными к судьбам своей страны.

Была американская леди в Мюнхене, вскоре после того, как мятеж разразился, чей муж умер несколько лет назад, занимая позицию в армии, которая давала ей право на пенсию, за которой она обращалась, будучи там. Она слышала о любви профессора Неймана к нашей стране и людям страны, но не имела представления о строгости его дискриминации между партиями — думала, что он мог чувствовать себя во многом как тысячи немцев, которые тихо спрашивают нас, на чьей стороне мы — она может, тоже, вывела что-то из того, что у него есть брат в Саванне, Джорджия. Она вскоре нашла свою ошибку; ибо он проинформировал ее, в терминах не сомнительного значения, что его симпатия не охватывала тех ее класса; и таким образом результат приятного визита, который она обещала себе, был немногим короче того, чтобы быть выдворенной за двери.

Около 10 декабря 1861 года у нас дома была маленькая компания из около тридцати человек, и д-р Нейман, с женой и двумя дочерьми, был среди них. Американский джентльмен, который был известен его семье и нашей, уехал в Россию двумя годами ранее и вернулся в тот самый день, был одним из компании, и мы еще не узнали его взглядов на сецессию. Первым делом с д-ром Нейманом и его дочерьми было узнать, как он стоял по этому вопросу. Они нашли его мятежником, и в высказывании ему своих мыслей в отношении этого дела, одна из дочерей выразила ему свое удивление, что я должен позволить ему войти в мой дом, как они не позволили бы ему в их. Шум, сделанный в компании этим маленьким столкновением при оружии, арестовал внимание всех и дал американцам их первую информацию о том, где стоял наш бывший друг, а также установил им пример рвения и энтузиазма в их собственном деле.

Я должен завершить это примечание случаем, который лежит совершенно вне рамок отношений доктора Неймана к Америке и американцам. После ухода с университетской службы он в основном отошел от волнующих сцен общественной жизни. Но в ноябре 1859 года состоялось празднование столетия со дня рождения Шиллера. Из всех людей, связанных с немецкой популярной литературой, Шиллер больше всего близок сердцам народа Германии. Дух свободы, проявленный в его «Вильгельме Телле», его изгнание из родного Вюртемберга за свободные выражения, использованные в первой написанной им пьесе, его высокий гений как поэта и историка, темы, которые он выбирал, и то, как он их трактовал, и, наконец, его социальный и семейный характер — все это вместе взятое сделало его дорогим всему народу. Этот праздник повсеместно отмечался с величайшим энтузиазмом; ибо, хотя правительства боялись его последствий, они еще больше боялись отказать в разрешении на его проведение. Он длился несколько дней, в один из которых состоялся большой общественный обед, на котором присутствовало несколько сотен человек, и доктор Нейман согласился быть одним из них. Шампанское лилось рекой, и хотя я не пробовал этот напиток и мало знаю по опыту о его действии, было легко заметить, что оживление нельзя было объяснить только любовью к памяти даже Шиллера. Читались стихи, произносились речи, описывающие его характер как поэта, историка или иначе, согласно фантазии каждого оратора. Я помню одну речь Боденштедта, немногим уступающего кому-либо в области изящной словесности, и одну Зибеля, которому в Германии нет равных как историку. Доктор Нейман, который, подобно старому парадному коню, давно отошедшему от волнений парада, почувствовал среди этих сцен, как в нем пробуждается дух прежних дней, поднялся, чтобы говорить. Мы будем готовы оценить эффект, когда получим представление о сверхъестественной чувствительности тех, кто составлял аудиторию. Известный поэт, которого, возможно, можно назвать поэтом-лауреатом Баварии, прочитал по этому случаю стихотворение. В нем не было ничего, против чего кто-либо мог бы возразить, как мы могли бы заключить из его положения при короле, и все же я слышал, как сам поэт несколько дней спустя сказал, что редакторы одного известного журнала при публикации опустили строфы, содержащие слово «Freiheit» (свобода), настолько они боялись не настроить свой тон на лад, который устроил бы королевские и правительственные уши. Подобная чувствительность пронизывала всех присутствующих — почти все они получали свой хлеб и пиво от правительства и не хотели, чтобы это прекратилось или уменьшилось. Этот класс организовал собрание и надеялся контролировать его. Когда они увидели, что доктор Нейман встал, они почувствовали, что перед ними человек, естественно бесстрашный и теперь совершенно выше того особого чувства опасности, которое делало их осторожными. Воспоминание пронеслось по его семилетнему молчанию и вызвало в памяти силу, с которой он выступал в другие годы. И дело было не столько в том, что он сказал, сколько в человеке, который это сказал, что произвело эффект, и все же в речи было много смысла. Он сказал, что Шиллера восхваляли как общественного и семейного человека, поэта и историка; но ничего не было сказано о нем как о политике, и он должен говорить о нем в этом качестве. Подъем такого человека был электрическим шоком, напоминающим тот, который в 1848 году заставил всю Европу дрожать от центра до периферии. Слово «политик» было вторым шоком, вызывающим в воображении все сопутствующие обстоятельства той революции, которую все еще так хорошо помнили. И когда он перешел к сравнению Шиллера с Гёте — первый откровенно обращался к своему другу в переписке по великим вопросам их политики и пытался разговорить его, второй, тогда министр государства, осторожно и осмотрительно отказывался раскрывать свои взгляды — он лишь развил впечатление, произведенное его подъемом и объявлением. Это была единственная настоящая предвыборная речь — я использую эту фразу в высоком смысле, в котором ее можно было бы использовать по отношению к О'Коннеллу или Клею, — которую я когда-либо слышал в Германии.

Таков человек, который взялся написать историю нашей страны для немцев. О его работе я ничего не сказал, ибо не видел ее; я пишу это экспромтом, увидев газетное объявление о первом томе. Он, несомненно, сделает многое, чтобы представить нас в правильном свете в глазах своего собственного народа, где, однако, в этом меньше нужды, чем в другой стране, чей народ более близок нам, где, однако, такая услуга вряд ли будет оказана.

ВЕЛИКИЙ АМЕРИКАНСКИЙ КРИЗИС.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

В последней статье на эту тему в «Континентал» мы завершили рассмотрение последствий скорой победы Севера над всем Югом, за которой последовало бы восстановление старого Союза на точно такой же старой основе. Мы показали, что в таком случае война была бы бесплодной даже в той мере, в какой она не устранила бы свою собственную причину и не предотвратила бы ее почти немедленное и более отчаянное возобновление; что рассматриваемый вопрос — это вопрос о высшей государственной власти между двумя противоположными теориями социального существования; между двумя различными и конфликтующими цивилизациями; между двумя антагонистическими и непримиримыми политическими и моральными силами; и что он должен быть решен до полного подчинения менее развитой или более варварской и склонной к регрессу из этих сил — если только колесо прогресса на этом континенте не должно быть повернуто вспять, а лозунг деспотизма не должен быть заменен лозунгом свободы: не только то, что это должно быть решено на поле боя, но и то, что плоды победы не должны быть слепо или глупо отданы после того, как очевидная и внешняя победа одержана.

Мы можем сказать здесь, однако, с целью отложить более радикальное рассмотрение природы этого конфликта на будущее, что, какими бы противоположными ни были эти теории социального существования — какими бы различными и конфликтующими ни были эти две цивилизации — какими бы антагонистическими и непримиримыми ни казались сейчас эти противоборствующие политические и моральные силы, и для нынешних практических целей должны считаться таковыми, — они не являются по сути непримиримыми. Рабство, каким бы плохим оно ни было, представляет собой истину в более широкой Составной Истине Интегральной Социальной Философии. Более глубокое понимание всей проблемы человеческого общества, которым обладали ведущие деятели Севера и Юга, избавило бы от необходимости этой войны — даже в наши дни урегулировало бы ее мирно, гармонично и совершенно, и сделало бы ненужным весь взгляд на предмет, который мы сейчас принимаем. Мир, однако, еще не совсем готов к мирному вмешательству научных и истинно философских методов в урегулирование своих споров; и знание о существовании даже таких методов пока еще слишком мало распространено, чтобы сделать их в каком-либо смысле доступными для целей текущего момента. Точка зрения, с которой пишутся эти статьи, действительно, как было сказано в предыдущем номере, выше, чем у обычного политика, конституционного юриста или даже чем у обычного государственного деятеля и патриотического рвения. Это точка зрения, с которой принимаются во внимание интересы всего человечества, и поэтому она относится, в некотором смысле, к области практической философии или универсального аспекта политики; политики земного шара и всего человечества во все времена. Но она все же предлагает изложение предмета, смягченное до фактического состояния готовности мира слышать разум и быть под влиянием или управляемым предложениями, содержащимися в тексте. Поэтому это адаптация к несовершенному порядку вещей, смешанная или конкретная фаза политической практической философии, что является максимумом, к которому сейчас можно стремиться. Рассматриваемая точка зрения, следовательно, гораздо ниже, чем точка зрения окончательной социальной философии, имеющей основу в совершенной научной теории и работающей от этой основы в практическую жизнь. Возможно, как будет снова предложено в ходе этой статьи, события этой войны могут способствовать готовности на этом континенте или могут создать серьезный спрос даже на более высокие решения и тщательную проработку каким-либо компетентным умом всех наших политических и социальных проблем. День, однако, для такой радикальной диагностики и лечения болезни человеческого общества еще не настал.

Тем временем мы должны довольствоваться частичными средствами, облегчениями, лучшими временными мерами и даже отчаянными средствами. Именно с этой точки зрения сейчас говорит автор этих статей; что, глубоко чувствуя в своем сердце и ясно осознавая в своей голове общее братство и равную сущностную человечность жителей Южных и Северных штатов — симпатизируя и социально тяготея даже к Южной стороне, благодаря многим дорогим ассоциациям и воспоминаниям; что, ясно осознавая братоубийственную природу этой войны — ее сущностную ненужность, если бы люди были достаточно мудры, чтобы воспользоваться более известными и осуществимыми методами, — он все же сознательно и решительно настаивает, при сложившихся обстоятельствах, что Север должен не только вести войну до последнего слова решительного завоевания, но что он должен, с мудрой, но беспощадной строгостью, искоренить причину войны и удерживать твердой рукой каждое преимущество, которое он получает, пока новые институты и новые методы мышления не будут надежно посажены на каждом дюйме почвы Юга.

С тех пор, как даже последняя предыдущая часть этой серии статей была отправлена в печать, в различных кварталах появились новые и тревожные признаки дрейфа в общественном сознании — на Севере — в пользу мягкой и уступчивой политики по отношению к Югу по мере приближения войны к концу; политики, которая почти наверняка лишила бы нас и мир всех преимуществ войны; лишила бы даже Юг тех более высоких и дальнейших преимуществ, которые пришли бы и к нему; оставила бы нетронутыми причины войны и способствовала бы ее скорому возобновлению с большей, чем прежде, отчаянностью.

Не говоря уже о повторяющихся и настойчивых возобновлениях темы реконструкции в кварталах, где мы привыкли видеть частичную лояльность или скрытую оппозицию войне, статьи, подобные следующей, из «Нью-Йорк Таймс» от 19 ноября, часто появляются в несомненно лояльной прессе:

«Реконструкция. — Поскольку мы взяли на себя труд покорить мятежников в штате Арканзас — поскольку после многих великих побед мы теперь имеем полный военный контроль над штатом и имеем армии, размещенные на его восточной, западной и северной границах, а также в его столице в центре — мы считаем, что правительству стоило бы предпринять шаги по реорганизации гражданской администрации там и внедрению системы политики, подобной той, что была принята в Миссури два года назад и которая оказалась столь успешной в умиротворении этого штата. Лояльный элемент в Арканзасе велик, что становится очевидным по действиям людей везде, куда проникали наши силы, и по зачислению значительного числа его граждан в армии Союза. Один из сенаторов от Арканзаса, сенатор Себастьян, срок полномочий которого еще не истек, является и всегда был, как мы полагаем, здравомыслящим лояльным человеком; а мистер Гантт, который был избран в Конгресс как раз перед началом мятежа, недавно дал доказательство своего раскаяния и преданности Союзу в замечательном обращении, которое мы опубликовали на прошлой неделе. Мы не видим причин, почему процесс реконструкции не мог бы быть немедленно начат в Арканзасе и почему до окончания следующей сессии штат не мог бы иметь полную делегацию в Конгрессе в Вашингтоне».

Здесь не сказано ни слова о важном вопросе рабства. Предложение чисто и просто состоит в том, чтобы вновь принять мятежный штат Арканзас в Союз на точно таких же основаниях, на каких мы сохранили верность Миссури — иными словами, относиться к лояльным и мятежным штатам одинаково.

В последующей статье того же влиятельного журнала, одного из органов Республиканской партии, эта мягкая политика, «laissez-faire» государственного управления, подробно излагается, прямо принимается и рекомендуется. Появление такой статьи в таком квартале является столь примечательным показателем существования в общественном сознании заблуждений, которые мы разоблачаем, что мы переносим ее целиком на наши страницы ради комментирования ее положений. Знаменитое выражение Кэлхуна «мастерское бездействие» многозначительно принято в качестве заголовка:

«Гражданская политика в отношении рабства. — Есть класс людей, которые придерживаются идеи, что федеральное правительство должно предпринять что-то позитивное, чтобы положить конец рабству. Даже издание Прокламации об освобождении, военная мера исключительно для военных целей, их не удовлетворяет. Они хотят, чтобы была использована гражданская власть, и с радостью согласились бы даже на разрушение границ штатов и реконструкцию самого правительства как единственное эффективное средство уничтожения института их особого отвращения.

Теперь мы тоже претендуем на хорошую, сердечную ненависть к рабству. Мы так же, как и кто-либо другой, стремимся увидеть его в могиле, без надежды на воскрешение. Но мы не верим в совершение каких-либо излишних жертв, чтобы достичь этого. Видя, что оно умирает, мы вполне довольны позволить ему умереть тихо, без всяких попыток разрушить дом над его ушами и нашими собственными ушами. Это кажется нам очень абсурдным видом нетерпения — продиктованным легкомысленной страстью, а не трезвым разумом.

Но откуда мы знаем, что рабство умирает? Мы знаем это из единодушного свидетельства всех личных наблюдателей его состояния. Нет человека в пределах линий Союза на Юге, как бы дружелюбно он ни относился к этому институту, который утверждал бы, что есть хоть какой-то шанс на его спасение, если нынешние причины продолжатся. Две вещи убивают его.

Первая — это износ войны. Военные операции всегда имеют тенденцию расстраивать и разрушать в своих пределах все отношения общества. Они неизбежно возвращают, в большей или меньшей степени, социального человека в состояние природы. Inter arma leges silent. Это ощущается в каждой социальной связи, даже самой близкой и сильной; ибо все они более или менее зависят от гражданского права. Но это должно ощущаться особенно в той связи, которая из всех других является наиболее вынужденной и произвольной — связи между господином и рабом. Свобода — это естественный инстинкт. Птица в клетке не более уверена в том, что вылетит через раздвинутые прутья, чем раб в своем обычном состоянии — из разорванной цепи, и цепь должна быть разорвана, когда гражданский закон, который один дает ей силу, исчезает. Есть люди, которые жалуются на антирабовладельческую военную политику президента. Политика, которая была бы чем-то иным, вообще не была бы военной политикой. Война против мятежного рабовладельческого народа неизбежно влечет за собой прерывание их законов; и если наступающая армия не восполнит это отсутствие гражданского правления применением собственной военной силы для несения дозора и охраны над рабами, и тем самым не откажется от своего надлежащего военного дела, результат неизбежен, что институт должен растаять по мере продолжения войны. Авраам Линкольн мог бы быть так же привязан к рабству, как и сам Джефферсон Дэвис, и все же никакая человеческая проницательность не позволила бы ему честно и эффективно сражаться с Джефферсоном Дэвисом без смертельного вреда для рабства. Именно война убивает рабство, а не человек, который ведет войну.

Другой разрушительный фактор — это открытая дискуссия. Рабство может жить только в тишине. Существует смертельный антагонизм между ним и свободой слова. Где существует одно, там не может быть другого. Жизненная сила одного покоится на чистой силе, а сила и разум никогда не соглашаются. Всегда было и всегда будет так, что сила должна либо подавить разум, либо разум подорвет силу. Одним из первых актов пропагандистов рабства в Канзасе было принятие постановлений через их фальшивое законодательное собрание, делающих уголовным преступлением, наказуемым тюремным заключением и каторжными работами, для любого человека «утверждать или поддерживать речью или письмом, что лица не имеют права держать рабов на этой территории». Так было в каждом рабовладельческом штате, и даже хуже. Не только рабовладельческие кодексы запрещали в каждом из них любое неблагоприятное обсуждение института, но всегда была под рукой сила толпы, чтобы совершить над ним суммарную расправу с помощью суда Линча. Эти средства не были простой прихотью; они были необходимостью. Рабство, будучи однажды принятым как главная цель, не имело альтернативы, кроме как защищать его именно таким образом. Но война положила этому конец. Не может быть толп, где правит штык; ни произвольных местных законов, где господствует общее военное право. Обсуждение рабства сейчас так же свободно в Новом Орлеане, как и в Нью-Йорке. В компетенцию военного губернатора Шепли не входит вмешательство в честное обсуждение там, так же как в законную власть гражданского губернатора Сеймура не входит вмешательство в него здесь. А в пограничных штатах, где гражданские законы все еще преобладают, враждебность к мятежу вызвала такое недовольство рабством как его причиной, что по общему согласию допускается полная свобода в аргументации против института. Следствием этой свободы стало то, что Миссури уже решил отменить его; Мэриленд и Делавэр поставили объявленных эмансипаторов на места своего высшего доверия с беспрецедентным большинством; а Кентукки заметно оглядывается, чтобы увидеть, как она может лучше всего избавиться от этого проклятия.

Мы говорим, таким образом, что даже если бы национальное правительство имело право вводить новые гражданские меры против рабства, это не было бы необходимо. Неизбежные военные операции войны и свободная дискуссия, которая обязательно будет сопровождать ее, сами по себе достаточны, чтобы разрушить институт. Правительству просто нужно оставаться спокойным и позволить этим силам работать.

Курсив наш, вставлен для более удобной ссылки. Не только нет необходимости, по мнению этого автора, предпринимать какие-либо активные и позитивные шаги против рабства на Юге, но как только мятежные штаты пожелают вернуться в Союз со всеми своими старыми привилегиями и с сохранившимся рабством, им следует позволить это сделать, и их следует принять с распростертыми объятиями. Прокламация об освобождении сама по себе таким образом тихо стирается, и набрасывается политика, которая в случае простого военного поражения с их стороны была бы, во-вторых, самой приемлемой из всех возможных политик; — не для лояльных чернокожих людей, которые сейчас борются, сражаются и умирают рядом с нами в рядах; не для небольшой и слабой, но растущей антирабовладельческой партии, которая в присутствии и под защитой наших армий Севера только зарождается и консолидируется на Юге; — а для самого Джефферсона Дэвиса и для всех преданных и фанатичных приверженцев рабовладельческой системы на Юге и их друзей-«медноголовых» на Севере. Статья в «Таймс» заканчивается следующим образом:

«Но мы идем дальше и говорим, что любое другое вмешательство было бы не только излишним, но и положительно вредным. Чтобы гарантировать, что рабство, когда оно умрет, никогда больше не восстанет, вы должны в значительной степени зависеть от расположения южного народа. Это расположение не должно быть без нужды ожесточено. Оно не может не стать таковым, если, как некоторые предлагают, их штаты будут сведены к состоянию простых территориальных зависимостей. Американцы никогда не смогут быть удовлетворены тем, что они подчиненные. Чему бы ни приводили законно судьбы войны, они достаточно разумны, чтобы подчиниться; но в их духе не соглашаться на какое-либо постоянное унижение. Попытайтесь лишить их навсегда гражданских прав, и вы просто сделаете их своими постоянными врагами. Территориализируйте их, потому что вы ненавидите рабство, и неизбежным эффектом будет то, что вы только заставите их любить рабство еще больше, а вас — еще больше ненавидеть. Это не могло бы продолжаться вечно. Права штатов рано или поздно пришлось бы восстановить. Мы не верим, что прошло бы три года после окончания войны, прежде чем содержание этих штатов в территориальном состоянии было бы оставлено как невыносимая аномалия в нашей системе правления. Права штатов однажды восстановлены, народ, разъяренный оковами, которые были на них наложены, был бы очень склонен защитить эти права путем реабилитации рабства. Каждый стимул высокой гордости и каждый импульс низкой злобы объединились бы, чтобы подтолкнуть к этому; и у национального правительства не было бы законного способа предотвратить это».

«Никогда не удастся попытаться дать рабству его окончательное успокоение с помощью одной лишь произвольной силы. Чтобы обеспечить это, мы должны в немалой степени полагаться на разум. Мы никогда не должны забывать, что точно так же, как Сила является естественным союзником Рабства, точно так же Разум является естественным союзником Свободы. Когда Юг будет побежден в честном бою, мы должны дать его разуму честный шанс проявить себя. Военная власть над каждым возвращенным штатом должна длиться до тех пор, пока большинство народа не решит возобновить добросовестно свои старые отношения с правительством и не получит честную возможность обсудить, как это возобновление должно быть лучше всего инициировано. Конечно, механизм правительства штата не может быть передан предателям; но всякий раз, когда есть веские основания полагать, что честное лояльное большинство штата хочет этого, пусть они получат это — и притом без наложения каких-либо условий относительно рабства. Если эта справедливая и рациональная политика будет добросовестно осуществлена и не будут навязаны никакие произвольные вопросы, чтобы навязать чувство подчинения, мы не сомневаемся, что каждый рабовладельческий штат последует политике эмансипации, которую пограничные штаты по своей собственной воле уже начали с такой решительностью. Даже если лояльный долг не побуждает к этому, интерес побудит. Ибо рабство, будучи искалеченным, как оно было войной, даже если бы оно могло жить, было бы только обузой. Но оно не может жить. Оно уже наполовину мертво. Пусть лояльные люди Юга закончат его и похоронят его по-своему».

Сравните теперь, в духе честной критики, начало и конец этой не по-государственному написанной редакционной статьи. Рабство, нам решительно говорят, умирает; во-первых, потому что присутствие войны в его непосредственной близости убивает его; и, во-вторых, потому что свободная дискуссия, вызванная войной и присутствием северного влияния, сопутствующего войне, убивает его — поэтому давайте поспешим вывести военную силу и причины свободной дискуссии, где в течение столетия она была уничтожена до сих пор и только сейчас начала существовать, и оставить в полном действии все причины реакции и восстановления старого СТАТУСА. «Нет ни малейшего шанса, — говорит автор, — на спасение рабства, ЕСЛИ НЫНЕШНИЕ ПРИЧИНЫ ПРОДОЛЖАТСЯ». Поэтому поспешите прекратить нынешние причины, всеми средствами, и уступите поле действию старых причин. «Цепь» раба «должна быть разорвана, когда гражданский закон, который один дает ей силу, исчезает». Поэтому поспешите восстановить гражданский закон до его старой и тиранической мощи над судьбой раба. «Институт должен растаять по мере продолжения войны». Поэтому поспешите не просто закончить активную стадию войны, но сдать власть, которую победа вложит в ваши руки, чтобы продолжать те же эмансипирующие влияния; и сдать ее в руки людей, открыто враждебных вашей политике, и которые были побеждены, сражаясь за свою привилегию порабощать.

«Не только, — продолжает наш редактор, — рабовладельческие кодексы запрещали в каждом из рабовладельческих штатов любое неблагоприятное обсуждение института, но всегда была под рукой сила толпы, чтобы совершить над ним суммарную расправу с помощью суда Линча. Эти средства не были простой прихотью; они были необходимостью». Поспешите, поэтому, восстановить эти двигатели терроризма и институт, который неизбежно требует их существования. Игнорируйте и отбросьте Прокламацию об освобождении; предайте вспомогательного чернокожего человека; задушите и уничтожьте зарождающуюся партию свободы в ее рождении; превратите Молодой Юг, только что поднимающийся к существованию как друг свободы и прогресса, раздетый и беззащитный, в руки Старого Юга, с его ремнями, его винтами для пальцев и его судом Линча; отбросьте, как только она приобретена, власть цивилизовать и регенерировать Юг — не потому, что война и свободная дискуссия, которые сопровождают войну, убили рабство, а потому, что они убивают его и обязательно убьют его, если они не будут поспешно отозваны.

«Но война, — говорят нам, — положила всему этому конец. Не может быть толп, где правит штык; ни произвольных местных законов, где общее военное право является главенствующим. Обсуждение рабства сейчас так же свободно в Новом Орлеане, как в Нью-Йорке». Верно: поэтому поспешите восстановить правление толп, или вы заденете чувства людей, которые создают толпы. Поспешно выведите «общее военное право» и его «главенствующий» контроль, специально для того, чтобы действие «произвольных местных законов» могло быть возобновлено. Ускорьте меры, которые положат конец положению дел, при котором «обсуждение рабства так же свободно в Новом Орлеане, как в Нью-Йорке».

«А в пограничных штатах, где гражданские законы все еще преобладают, враждебность к мятежу вызвала такое недовольство рабством как его причиной, что по общему согласию допускается полная свобода в аргументации против института». Это верно, пока сила Соединенных Штатов находится поблизости, чтобы внушить страх предателям — пока друзья свободы чувствуют уверенность, что у них за спиной есть сила нации, чтобы помочь им в сопротивлении местной тирании; поспешите, поэтому, убрать эти опоры и оставьте их бороться в одиночку и безнадежно против закоренелого и седого деспотизма, который не знает закона выше своей собственной воли; и который всегда был способен подавить каждое поднимающееся стремление к свободе; пока случайные преимущества войны не поощрили то робкое выражение истинного американского чувства в тех кварталах, которое только сейчас начинает слабо заставлять себя слышать и чувствовать. Поспешите, поэтому, отозвать эту поддержку в тот момент времени, когда местные друзья свободы только что были побуждены заявить о себе и, таким образом, стать беззащитными жертвами рабовладельческой мстительности, как только временная безопасность новой партии, полученная извне, перестанет существовать. Чем бы «недовольство рабством» от «враждебности к мятежу» обернулось в Мэриленде, как сила, против высокомерной и властной власти рабовладельческого деспотизма, в начале войны, без вмешательства генерала Батлера; или в Миссури, без вмешательства генерала Фримонта? Чем бы это же недовольство рабством обернулось в этот самый день даже в тех штатах, против обратной волны прорабовладельческого влияния и власти, если бы все влияние армий и власти Соединенных Штатов было полностью отозвано? Или, допуская даже, что в тех двух пограничных штатах, самых передовых из всех, наиболее подверженных обычным влияниям со стороны свободных штатов, уже инициировано антирабовладельческое движение, которое сохранило бы достаточно энергии, чтобы продолжать борьбу без иностранной помощи — что даже крайне сомнительно; дело обстояло бы совершенно иначе в Миссисипи, Алабаме, Луизиане или Арканзасе, где ни одна хорошо сформированная партия свободы еще не достигла никаких успехов и где рабовладельческий интерес и отчаяние в десять раз сильнее, чем в пограничных штатах.

«Мы говорим, таким образом, — говорит автор «Таймс», — что даже если бы национальное правительство имело право вводить новые гражданские меры против рабства, это не было бы необходимо. Неизбежные военные операции войны и свободная дискуссия, которая обязательно будет сопровождать ее, сами по себе достаточны, чтобы разрушить институт. Правительству просто нужно оставаться спокойным и позволить этим влияниям работать».

Все это, призываемое для целей, для которых оно здесь призывается, — это просто крик: «Мир! мир!», когда мира нет. Если эти влияния, присутствие военной силы и свободная дискуссия, должны продолжаться, очень хорошо. Тогда, действительно, есть шанс, граничащий почти с уверенностью, что рабство должно будет уступить, и все эти соображения, приводимые как причина, почему военная сила должна быть сохранена на адекватный период над рабовладельческими штатами, даже после их номинального подчинения, и свободная дискуссия поощрялась и защищалась этой силой — что, как мы понимаем, является политикой, рекомендованной генералом Батлером, — являются последовательными, логичными и патриотичными; но выдвинутые как причины, почему мы должны поспешить сдать влияние на судьбу человека, которое было так провиденциально и все же с такой огромной жертвой вложено в наши руки, они практически враждебны жизненным целям войны, какими бы честными и простодушными ни были лица, которые их рекомендуют.

Опять: «Территориализируйте их, потому что вы ненавидите рабство, и неизбежным результатом будет то, что вы только заставите их любить рабство еще больше», и т. д.

Не в наших целях настаивать на техническом процессе территориализации покоренных мятежных штатов. На чем мы настаиваем, так это на том, чтобы военная власть, которую нация так трудолюбиво утвердила и приобрела над ними, не была отозвана до тех пор, пока не будут достигнуты естественные, необходимые и соответствующие последствия войны; и что среди них — инаугурация Свободы вместо реинституции этой отвратительной аномалии наций, американского рабства. Мы настаиваем на том, чтобы поднимающаяся, но пока еще слабая и робкая Партия Свободы Юга, включая чернокожих и растущее число бедных белых, по мере того как они становятся правильно информированными, с небольшим числом просвещенных, щедрых и благородных людей из класса плантаторов, которые симпатизируют свободе и истинно лояльны в симпатии и душе американским принципам и американскому правительству, рассматривались и рассматривались как новый и лояльный Юг; а не сфабрикованная партия, которая может возникнуть в любой день, из таких же горьких предателей, как когда-либо жили, но которые, видя безнадежность своего дела, которым является, в основе, рабство, и ничего больше, при нынешнем исходе войны, дадут пустое и притворное признание лояльности, чтобы обеспечить, другими средствами, ту же цель. Желает ли эта истинно лояльная партия на Юге где-либо еще отзыва защиты Генерального правительства и желает ли быть переданной на милость своих ложных и тонких врагов — которые являются неслыханными жестокостями? Пусть представление тысячи лояльных людей из Среднего Теннесси, недавно сделанное президенту Соединенных Штатов, ответит. Напротив, нет ничего, чего эти люди так сильно боялись бы — ничего, что так сдерживает их более быстрое развитие как партии, — как страх, что они могут быть брошены до того, как их работа будет достаточно продвинута, чтобы обеспечить ее завершение.

Три года, которые автор «Таймс» уступает существованию аномалии в нашем правительстве, могут быть вполне достаточны, чтобы выполнить все, что требуется. Далеко от того, чтобы ожесточать чувства истинных друзей Союза на Юге, заверение в продолжении такой защиты над ними, даже на такой срок, вселило бы новую уверенность и новую активность во все их движения. Это явно право полицейского судить, когда толпа эффективно подавлена, и в такой же степени его долг не позволять застать себя врасплох и победить притворным и пустым подчинением ради захвата преимущества, как и наносить эффективные удары своей дубинкой, пока беспорядки находятся в своих более вопиющих стадиях развития. Соединенные Штаты, вмешавшись силой для подавления национального бунта, имеют ясное право и обязательный долг не покидать регион беспорядков до тех пор, пока animus мятежа не будет подавлен так же эффективно, как и его открытое проявление; и зная, что этот animus идентичен духу, целям и замыслам рабовладельческого класса — заговору, в конечном счете, свергнуть правительство в этой единственной цели — он в равной степени обязан эффективно искалечить или фактически истребить это злобное влияние.

Снова говорит наш автор под обзором: «Когда Юг будет побежден в честном бою, мы должны дать его разуму шанс проявить себя». Очень верно, если способ сделать это не будет глупо понят неправильно. Ошибка здесь в том, чтобы говорить о Юге как об одном, тогда как с этого времени и в течение нескольких лет будет Старый Юг, мятежный в душе, злобный, вызывающий, жестокий и мстительный до последней степени — смелый, привыкший править с бесспорной властью — и, будучи побежденным, отказывающийся оставаться побежденным, кроме как если хватка победителя все еще у него на горле; и Новый Юг, лояльный, любящий и преданный своим освободителям, но робкий, сжимающийся и пробующий свои силы — любящий свободу и истинно американский по духу, но непривычный к осуществлению политического верховенства, неорганизованный и слабый; — старый Юг, отказывающийся от всякого призыва к разуму и только жаждущий мести; и новый Юг, готовый рассуждать и быть убеждаемым, и смотрящий с благодарностью на национальное правительство как на своего гида и защитника в неравной борьбе перед ним — более страшной для него, чем когда-либо — в конце войны. Как же тогда мы «дадим разуму Юга шанс проявить себя»? Отозвав нашу поддержку от наших друзей, и друзей Америки, и человека, на Юге, и передав их, как овец волкам, их неразумным и мстительным врагам; или поддерживая их в слабости их первой попытки полагаться на разум и справедливость вместо силы или обмана; развивая, в конечном счете, разум Юга, который был в течение столетия подавляем и подавляем инкубом организованного деспотизма, от которого сейчас, впервые, есть шанс на искупление, если эти друзья южного разума не совершат ошибку в своем понимании дела?

«Всякий раз, — говорит автор «Таймс», — когда есть веские основания полагать, что здравое лояльное большинство штата хочет этого (реконструкции), пусть они получат это — и притом без наложения каких-либо условий относительно рабства». То есть отказаться от Прокламации об освобождении, предать цветного человека, который, доверяя нашей вере, сейчас записывается в наши армии; предать робких друзей свободы, которые, по нашему поощрению, осмелились провозгласить свою любовь к свободе и подвергнуть себя неизбежному изгнанию или истреблению, если программа нового свободного Юга не будет выполнена триумфально и до буквы; предоставить самой злобной рабовладельческой фракции равный шанс, по крайней мере, на пустом притворстве лояльности, восстановить господство и уничтожить новую партию эмансипации и регенерированного Юга; и все это, чтобы спасти южных злодеев от того, чтобы они подверглись неприятному чувству «подчинения»; чтобы предотвратить ожесточение их настроений; как будто возможно добавить горечи к желчи или яда к вирусу гремучей змеи. Самая ожесточающая и оскорбительная вещь, которую можно когда-либо сделать этим людям, делается в тот момент, когда вы произносите слова свободы и прав человека в сочетании друг с другом, как если бы они были одним и тем же. Это сделано, любая другая мера становится мягкой. Территориализировать весь Юг и поставить сатрапа над каждым его приходом и округом — не говоря ни слова о свободе — было бы мягкой и примирительной процедурой по сравнению с самым невинным выражением простого чувства в пользу эмансипации и возвышения негра до статуса человека. Почему же тогда напрягаться из-за комара, когда мы уже проглотили верблюда? Если мы что-то значим Прокламациями об освобождении, организацией негритянских войск или даже нашей собственной врожденной любовью к свободе, ничего после этого никогда не нужно обрабатывать осторожно с Югом. Каждая рекомендация воздержаться от нанесения ей обиды — это просто рекомендация отступить, не только от всей нашей военной политики, которая сейчас так счастливо инициирована, но отступить от каждого подлинного и эффективного чувства, которое северный народ может питать или когда-либо питал в пользу отчетливо американской идеи: свободы и равенства перед законом всех людей.

«Если эта справедливая и рациональная политика будет добросовестно осуществлена, — продолжает наш редактор, — и не будут навязаны никакие произвольные вопросы, чтобы навязать чувство подчинения, мы не сомневаемся, что каждый рабовладельческий штат последует политике эмансипации, которую пограничные штаты по своей собственной воле уже начали с такой решительностью. Даже если лояльный долг не побуждает к этому, интерес побудит; ибо рабство, после того как оно было искалечено, как оно было войной, даже если бы оно могло жить, было бы только обузой. Но оно не может жить. Оно уже наполовину мертво. Пусть лояльные люди Юга закончат его и похоронят его по-своему».

Теперь именно эта простодушная и легкая вера в то, что все пойдет хорошо, если это будет немедленно передано в управление людям, которые могли быть побиты на поле боя, — эта чрезмерная уверенность со стороны хороших людей, и умных людей тоже, в обычном смысле интеллекта, на Севере, является самой опасной чертой всего дела. Мы только вступаем в настоящий кризис войны, когда война, по мнению многих, будет считаться законченной. Крайне сомнительно, чтобы в каком-либо отдельном пограничном штате антирабовладельческое движение получило до сих пор какой-либо такой импульс или приобрело какую-либо такую надежную опору, чтобы оно могло поддерживать борьбу в течение шести месяцев, если бы влияние, растущее из присутствия войны в их среде, было отозвано, а политическая власть была полностью возвращена местным властям; и, в отношении штатов дальше на Юг и полностью преданных институту, несомненно, что рабство едва ли получило то, что оказалось бы серьезной царапиной на его эпидермисе, если бы такие изменения сейчас произошли.

Действительно, напротив, никогда не было времени, когда искушение к рабовладению было бы третьей частью того, что оно есть сегодня, помимо угрозы опасности, нависшей над ним от продолжения войны, и предполагаемой решимости северных завоевателей положить ему конец. Жизненный принцип рабства, который перевешивает любое другое соображение, — это сверхприбыльная природа и состояние продуктов рабского труда. Автор сам видел рабство прочно сидящим в седле и неприступным в открытом регионе Юга, с хлопком от восьми до двенадцати центов за фунт, и тот же институт, дрожащий перед своим крахом, когда хлопок падал до четырех с половиной и пяти центов на плантации. Какова же тогда должна быть его хватка на алчности южных людей, когда состояние рабства, в силу того же состояния войны, которое угрожает его существованию с одной стороны, заставило цену на хлопок господствовать, с другой стороны, от двадцати пяти до семидесяти пяти центов за фунт, и повлияло, несколько похожим образом, на каждый другой продукт такого рода! Огромная премия предлагается таким образом за продолжение института, и опасность не мала, что наши собственные северные люди, брошенные на Юг, были бы соблазнены, в больших количествах, искушением, стать самими пропагандистами рабства, если бы требования войны, esprit du corps и солидарность интересов, возникающая между ними и негритянскими солдатами, и быстрая и энергичная деятельность правительства в пользу политики эмансипации не объединились бы, чтобы предотвратить это. Говоря о рабстве, его силе, его слабости или его перспективах, люди, если они не были тесно связаны с его работой, склонны считать без хозяина. Наше собственное чувство справедливости в этом деле, на Севере, бедное и слабое, как оно есть в большинстве из нас, огромно поддерживается отрицательным фактом, что наши интересы не оказываются непосредственно вовлеченными неблагоприятно. Ни один из десяти тысяч северных людей или европейцев, брошенных на Юг до войны, никогда не сопротивлялся инфекции прорабовладельческого чувства и действия. Наши солдаты делают это сейчас только потому, что они в больших группах, потому что они сражаются с южными людьми и потому что они становятся все более и более идентифицированными с отчетливой национальной политикой в пользу эмансипации и прав человека. Отозвать эти причины, и эффекты были бы быстро обращены вспять. Северным офицерам и людям нельзя было бы доверять брататься с рабовладельческой аристократией до того времени, когда хребет института рабства должен был быть эффективно сломан; не потому, что они плохие люди, а потому, что они люди, и действовали бы, при схожих обстоятельствах, как люди — одинаково северные, южные и европейские люди — действовали в годы, которые прошли. Существует гораздо более надежная и заслуживающая доверия партия южных антирабовладельческих людей, чем пока еще их северные союзники; люди, которые страдали интенсивно от фактического контакта и борьбы с институтом и которые чувствовали, в некоторой мере, сталь рабства, входящую в их собственные души; но они не многочисленны, чтобы стоять без помощи этих же ненадежных северных вспомогательных сил, которые уже, при первом признаке зарождающегося успеха для нашего оружия, предлагают, как этот автор, вернуть их на милость южного правления большинства. Именно страх этого предательства делает их такими немногими, как они есть, и такими слабыми. Именно этих людей мы хотим видеть поддержанными, признанными как лояльный и новый Юг и поддержанными в работе реконструкции, когда наступит несколько отдаленный период для того, чтобы это было безопасно и мудро. Они — люди, которые научат нас мудрости, если мы последуем их совету; и они, будьте уверены в этом, не будут требовать какой-либо ранней и бездумной сдачи наших нынешних преимуществ из страха задеть чувствительность Юга путем наложения чувства «подчинения». С агонией отчаяния такие люди протестовали бы против любой такой самоубийственной политики и умоляли бы правительство Соединенных Штатов и народ Севера поддержать их в их великом бедствии, до конца. Во время написания следующее газетное сообщение привлекает наше внимание и является честным выражением истины, которую мы стремимся внушить:

«Достопочтенный Сайлас Кейси из Кентукки приносит новости о самом интенсивном чувстве по вопросу содержания рабов в пограничных штатах среди людей Союза. Они утверждают, что ограничение в Прокламации президента сделало Кентукки и Теннесси «национальным рабовладельческим загоном», где рабы, бегущие из «конфедеративных» штатов, покупаются и продаются тысячами. Он говорит, что юнионисты до одного выступают за немедленную и всеобъемлющую эмансипацию всех рабов в пределах их границ — что не может быть защиты для юниониста, пока аристократическим сецессионистам позволено держать всех своих старых рабов и они защищены в покупке человеческих существ, однажды освобожденных Прокламацией президента. Последний и самый важный шаг, который должно предпринять правительство, чтобы обеспечить юнионизм в пограничных штатах, — это освободить рабов нелоялистов в Кентукки и Теннесси. Военные однажды удалены из Кентукки, и снова начнется варварство рабства. Защитники правительства будут убиты — свобода слова будет отрицаться; изгнание северных министров и обмазывание дегтем и перьями северных школьных учителей только за предпочтение Союза сецессии, свободы рабству, будет продолжаться так же свободно, как в самые процветающие дни рыцарства; пастор Браунлоу будет изгнан из Ноксвилла, его пресса и жилище сожжены, Кейси, Грин и Адамс изгнаны навсегда, и ту же старую войну придется сражаться снова, со всей ее кровью и ужасом, на почве Кентукки».

Следующие комментарии одинаково верны:

«Снова мы обращаем внимание вдумчивых людей на текущие фазы политики «пограничных штатов» и просим, чтобы они были глубоко рассмотрены. Если мы откроем сотню «консервативных» журналов подряд, мы обнаружим, что по крайней мере девяносто из них утверждают или предполагают, что восставшие штаты должны быть примирены с Союзом новыми уступками, новыми гарантиями рабству. Но сами эти штаты решительно отвергают это предположение. Каждый человек в Делавэре, в Мэриленде, в Теннесси, в Миссури, который сердечно и полностью антимятежный, также антирабовладельческий, и почти каждый выступает за немедленную, а не постепенную эмансипацию. Они не были республиканцами; ни один из двадцати из них не голосовал за Линкольна; они не делают особых претензий на филантропию; но они намерены жить и умереть в Союзе, и они не хотят, чтобы им перерезали горло мятежники; поэтому они желают, чтобы рабство умерло, зная по практическому опыту, по личному наблюдению, что рабство и мятеж — это лишь две фазы одного и того же — два названия для одной реальности».

Рабство, как обстоят дела, не «искалечено» и не «наполовину мертво». Оно только немного больно и находится под угрозой стать еще более больным, если те же эффективные удары, которые были нанесены ему, будут после этого сопровождаться другими ударами, еще более эффективными.

У нас есть основания полагать, что автор статьи в «Таймс», которую мы рассматривали, провел некоторое время с Армией Камберленда; что он рассматривал предмет беспристрастно с того, что он считает широким полем наблюдения; и что он говорит честно то, во что верит. Но никакого наблюдения даже такого рода недостаточно, чтобы раскрыть все дело. Пусть он будет южным человеком или северным человеком, проживающим на Юге и приверженным политике эмансипации; пусть он останется позади и увидит знамена нашей армии, постепенно отступающие на Север, и изгнанных лидеров мятежа и других рабовладельческих тиранов и гарпий, собирающихся в хвосте и постепенно окружающих его и его маленькую группу патриотов — возвращающих всю свою старую власть и внушающих страх и попирающих каждый зарождающийся росток урожая свободы, который был посажен в присутствии и под тенью наших армий — и он будет лучше подготовлен судить. Даже с высокого авторитета самого генерала Гранта по этому вопросу мы не согласны. Пусть он сначала схватится с южным рабовладельческим общественным мнением как мирный гражданин, придерживающийся противоположных мнений, и без победоносной армии за спиной, и он будет лучше квалифицирован, чтобы сформировать и дать надежное мнение. Он представлен как сказавший в частном письме достопочтенному Э. Ф. Уошберну от 13 августа 1863 года, что народу Севера не нужно ссориться из-за института рабства; что то, что вице-президент Стивенс признает краеугольным камнем конфедерации, уже выбито; что рабство уже мертво и не может быть воскрешено; что потребовалась бы постоянная армия, чтобы поддерживать рабство на Юге, если бы мы заключили мир сегодня, гарантируя Югу все их прежние конституционные привилегии и т. д. С глубоким уважением к генералу Гранту как к человеку и солдату, мы все же предпочли бы мнение по этому пункту любому искреннему члену молодой и слабой антирабовладельческой партии Юга, который проживает в нескольких милях от фактического доступа власти и влияния федеральной армии.

Отрадно знать, что к этому мнению победоносного генерала, имеющему весьма сомнительную ценность в данном конкретном вопросе, он добавляет следующие памятные и патриотические слова:

«Я никогда не был аболиционистом, даже в той мере, в какой это понятие обычно связывают с противниками рабства, но я стараюсь судить справедливо и честно. Еще в самом начале мятежа я пришел к убеждению, что Север и Юг никогда не смогут жить в мире друг с другом, кроме как в составе единой нации, и притом нации без рабства. Как бы я ни стремился к установлению мира, я не желал бы видеть никакого урегулирования, пока этот вопрос не будет решен навсегда».

Пожалуй, единственные люди в стране, действительно способные судить о том, когда рабство в том или ином регионе окончательно мертво, — это те северные и западные противники рабства, которые вступили в длительное и смертельное столкновение с его духом и силой в Канзасе и на западной границе Миссури. Даже северные и восточные аболиционисты, возможно, лучше разбирающиеся в теории вопроса, оказались бы совершенно некомпетентны, если бы им пришлось столкнуться на практике с рабовладельческими взглядами и мощью — с рабовладельческой мстительностью, хитростью, вероломством и пренебрежением ко всем человеческим и божественным соображениям ради достижения единственной цели: сохранения власти над рабом.

Снова отрадно — посреди открытой или скрытой защиты и покровительства, которые мы оказываем уцелевшим остаткам рабства на Юге (допустим на минуту, что оно свелось именно к этому), и посреди таких легких, чрезмерно доверчивых и ошибочных предположений о его полной, фактической гибели, высказываемых несомненными друзьями свободы, как в случае с редактором «Таймс», генералом Грантом и многими другими, — услышать такие искренние высказывания в духе правильной политики, какие сделал министр Чейз в своей недавней речи в Цинциннати, и иметь возможность верить, что они предвещают курс Администрации в эту трудную эпоху истории нашей страны. Мы приводим следующий отчет:

«Никогда не предполагалось вмешиваться в дела лояльных штатов. Эта Прокламация стала важнейшей чертой данной войны. По моему суждению, Прокламация была верным шагом в верном месте, и я так же уверен в своем существовании, как и в том, что без нее мы не смогли бы добиться того прогресса, который имеем. И я утверждаю, что человек, осуждающий Прокламацию, либо говорит по невежеству, либо рассуждает о том, о чем знает мало или вовсе ничего не знает, либо же он на самом деле желает успеха мятежу».

«На Юге есть два класса штатов: класс штатов, которых касается Прокламация, и класс штатов, которых она не касается. С последним классом штатов, на которые Прокламация не распространяется, нам просто нечего делать, кроме как пожелать удачи безусловным сторонникам Союза в этих штатах, чтобы они сами делали свое дело своим путем и в свое время, а все, что нам остается, — это поддерживать их».

«Но в штатах, которых касается Прокламация, дело обстоит иначе. Либо Прокламация была великим, чудовищным обманом и надувательством перед лицом всего мира, либо эта Прокламация была действенной мерой, и сегодня в мятежных штатах нет рабов. Все они освобождены Прокламацией, ибо что она гласит? Все рабы этих штатов объявлены ныне и навсегда свободными, и исполнительная власть обязалась поддерживать их свободу. Если бы это было не так, это было бы национальным мошенничеством, и я бы не стал виновным в таком позоре, как не стал бы красться в ваш дом ночью, чтобы ограбить вашу кладовую. Но что нам делать с этой Прокламацией в мятежных рабовладельческих штатах? Все очень просто: просто признать сторонников Союза, которые остаются в этих штатах. Такие люди, как мистер Фландерс, мистер Мэй и множество других, которые были известны как рабовладельцы, теперь убеждены, что сторонники Союза на Юге должны позаботиться о том, чтобы рабство никогда не было допущено к восстановлению в этих штатах. Возьмите такого человека, как достопочтенный Чарльз Андерсон. Когда он вернулся домой и выступил за Союз, что сделала для него рабовладельческая аристократия? Они изгнали его из штата, а его жена и дети были вынуждены искать убежища в лесу. То же самое происходит со множеством сторонников Союза в Техасе в наши дни. Но все они хотят вернуться и создать свободный штат в Техасе, потому что, как они говорят, только свободный штат может защитить их от врагов человеческой свободы и, я бы сказал, человеческой природы. Далее, во Флориде было много тех, кого изгнали и кто теперь стремится вернуться. Есть ли здесь человек, который хочет, чтобы эти благородные, великодушные сторонники Союза на Юге вернулись и были растоптаны восстановленными мятежниками? Пусть они вернутся, но пусть вернутся под эгидой Американского Союза и под защитой Правительства, которое дало им обещание, и тогда они сами позаботятся о решении этого вопроса о рабстве. Они внесут поправки в Конституцию, чтобы поставить вопрос о рабстве туда, где ему и место. Когда это будет сделано, кто будет говорить о Прокламации? У вас здесь, мои сограждане, есть разумное изложение, как мне кажется, того, каким образом это дело может быть урегулировано: просто поддерживая безусловных сторонников Союза — которые почти все приняли доктрину эмансипации в пограничных штатах — и поддерживая сторонников Союза в мятежных штатах, позволяя им самим защитить себя от института рабства».

На данном этапе написания этой статьи, только что перенеся эти мужественные, патриотические и государственные суждения на наши страницы в надежде, что они могут предвещать твердую политику Администрации, видным и выдающимся членом которой является мистер Чейз, мы оказались свидетелями более чем полного осуществления этой надежды в публикации Президентского послания и Прокламации об амнистии для Юга при единственном условии — постоянного соблюдения Прокламации об эмансипации, изданной год назад; иными словами, при условии полного и окончательного искоренения рабства на Юге. Люди Юга, готовые к этому, должны быть признаны лояльными гражданами, «Новым Югом» — именно так, как и должно быть. Механизм старых правительств штатов должен остаться нетронутым, но быть переданным для управления этой возрожденной южной партии. Вся военная и гражданская сила Союза должна сохранить свою опеку над Югом в переходный период и оставаться приверженной поддержанию статуса свободы в сочетании с лояльностью, пока, благодаря росту и стабильности нового порядка вещей, завоеванная территория не сможет обойтись без ее дальнейшего вмешательства. План, разработанный Президентом, восхитителен, и уже существуют признаки того, что, подобно многим другим его ведущим мерам, он суждено встретить безграничное одобрение и популярность даже в самых разнообразных и разрозненных кругах. Уповая, таким образом, что практическое ведение войны дрейфует к правильной политике, основанной на истинной теории ее причин и законного завершения, мы можем оставить эти чисто политические и военные вопросы и в заключение вернуться к возможным оставшимся исходам войны. Они могут быть, на данный момент: (1) кажущимися процветающими и удачными, или (2) кажущимися сопровождаемыми катастрофой, унынием и смятением — даже после окончательного триумфа нашего оружия над открытыми врагами существующего порядка вещей.

Во-первых, может случиться так, что с этого момента мы будем все более решительно торжествовать над «остатками» мятежа, все еще существующими на Юге; что новая политика эмансипации, ныне так благоприятно начатая, может подействовать как магическое заклинание; что среди счастливых и поразительных сюрпризов, к которым мы ежедневно привыкаем, может оказаться неожиданная готовность истощенного и раскаявшегося Юга смириться с новым порядком вещей; что наша новая финансовая схема может развить ростки коммерческого процветания, более чем достаточные, чтобы компенсировать все напряжение наших национальных сил и ресурсов, вызванное войной; что огромное и беспрецедентное расширение национального процветания, едва ли омраченное рябью наших финансовых обременений, может ожидать будущие Соединенные Штаты Америки и лежать перед нами в ближайшем будущем; что неисчислимые богатства могут быть извлечены из наших недр, сделаны удивительные открытия и изобретения для увеличения нашего производства и средств передвижения, и открыты новые источники знаний, искусства и практической деятельности.

Предположим даже менее блестящие и быстрые результаты. Предположим, что война затягивается; что предстоит еще много отчаянных сражений и придется пережить некоторые неудачи; но что мы продолжаем удерживать сердце Юга вплоть до наших нынешних рубежей в Джорджии и Восточном Теннесси; что новая система вещей постепенно утверждается и становится прочной в уже захваченных штатах: даже такое положение дел, если оно будет провиденциально навязано нам после того, как мы приложили все усилия для достижения успеха, может, опять же, неожиданно оказаться скрывающим под кажущейся неудачей более счастливое завершение нашей титанической работы. Возможно, в нас еще недостаточно национальной добродетели, чтобы заквасить все тесто, и таким образом, из-за задержки наших слишком жадных стремлений к успеху, мы можем лишь вернее преуспеть. Остановка в этот период войны была предсказана, как помнит читатель, в ранней части этой серии статей, написанной более двух лет назад. Во всяком случае, если оставшееся сопротивление мятежного правительства окажется более упорным и продолжительным, чем сейчас принято ожидать, пусть не будет уныния и серьезного разочарования. Помните снова, в этом случае, что наши высшие триумфы — моральные и социальные, для которых наши военные успехи являются лишь основой; и что моральные и социальные изменения требуют времени, чтобы быть закрепленными и обеспеченными. Огромные изменения быстро происходят в общественных настроениях и перспективных действиях отвоеванных частей Юга; но такие изменения не делаются за один день; и некоторая задержка национального стремления к быстрому окончанию войны может оказаться нашей провиденциальной защитой от зол, которые наша собственная поспешность могла бы, возможно, иначе навлечь. Сохранение нашего нынешнего контроля, постепенный, но медленный прогресс к полному окончательному завоеванию и устойчивая ассимиляция воссоединенных частей Юга с нашим северным и истинно американским характером и настроением, следовательно, все равно заслуживали бы того, чтобы считаться на стороне кажущегося или очевидного успеха.

Но, с другой стороны, давайте рассмотрим на мгновение другую альтернативу — альтернативу кажущейся катастрофы, вызванной войной, не столько в свете подавляющих военных поражений, которых сейчас вряд ли стоит серьезно опасаться, сколько из-за финансового истощения и других вторичных причин, привнесенных в функционирование нашей национальной и социальной жизни через действие и влияние войны. Мистер Кобден, несомненно, друг нашей нации и проницательный наблюдатель мировых дел на основе опыта или знания прошлого, предупреждает нас ожидать периода почти полного упадка после окончания войны и череды серьезных последствий от ужасного напряжения, которому подверглись наши силы и ресурсы. Предчувствия подобного рода преследуют воображение многих наших собственных граждан. История прошлых войн и их результаты оправдывают это ожидание. Возможно, все это окажется ненужным страхом. Может случиться так, что почти безграничные восстановительные силы этой нашей молодой американской цивилизации суждено удивить наших врагов, наших друзей и нас самих так же сильно, как уже удивил масштаб наших ресурсов для действий, — что напряжение, которому мы подверглись, вместо того чтобы хоть сколько-нибудь ослабить нас, было лишь здоровым упражнением для растущих мышц и жил молодого гиганта, только сейчас созревающего до первой зрелости и доселе не призванного к какому-либо адекватному усилию, чтобы проявить свою силу. Мы однажды слышали, как восторженный и прогрессивный оратор, ссылаясь на чудеса современного развития, произнес с возвышенным и дерзким красноречием поразительное утверждение: «Опыт — дурак». Есть смысл, без сомнения, в котором это утверждение верно. Ни рост, ни присущая сила, ни эластичность отскока от кажущегося истощения, ни огромное ускорение быстроты будущего пути американского народа не могут быть безопасно измерены путем ссылки на то, что происходило с прежними национальностями в другие и иные времена. Наш опыт будущего, каким бы он ни был, будет, без сомнения, существенно отличаться от любого опыта прошлого.

Но предположим, напротив, что предсказание в основном обосновано; что перед нами в ближайшем будущем период крайнего истощения, депрессии и даже временного уныния в общественном сознании. Все это не должно вызывать у философского ума ни малейшего опасения относительно постоянных злых последствий — даже какого-либо серьезного препятствия для нашей неизбежной судьбы как наследников безграничного процветания и лидеров авангарда мирового прогресса. Остановка в этом смысле в быстроте нашего пути была бы лишь необходимой ценой нашего огромного и бесценного достижения — устранения рабства как движимого имущества из конституции нашей социальной и политической жизни. У нас остаются и другие великие социальные беды. Научное и гармоничное урегулирование отношений капитала и труда, работодателей и наемных работников в структуре нашего свободного конкурентного общества, каким оно останется после смерти рабства, — это следующий великий практический вопрос, который настойчиво потребует нашего внимания и будет настаивать на окончательном решении, прежде чем мы сможем вступить в тот дальнейший триумфальный национальный путь развития, который уготован нам в декретах судьбы как народу. Эта проблема, кажущаяся столь сложной, окажется неожиданно легкой в решении, как только мыслящий и практический ум народа будет серьезно призван к ее рассмотрению. Стоит заметить, что периоды большой денежной депрессии благоприятны для прогресса идей. В Провидении Божьем записано, что американский народ должен в течение ближайших нескольких лет решить всю проблему справедливости по отношению к трудящемуся человеку; должен, действительно, принять свою роль как поборника и иллюстратора, в практическом смысле, Всеобщей Справедливости во всех отношениях жизни. Готовы ли мы вступить на этот путь разумно, с любовью и добровольной готовностью, из привязанности к Истинному и Доброму, или мы должны быть снова принуждены к рассмотрению великих вопросов, лежащих прямо на нашем пути, провиденциальными карами в виде бедствий и страданий?

Теперь мы легко можем видеть, что если бы мы были готовы и желали, как народ, вершить справедливость по отношению к чернокожему человеку, мы избежали бы ужасов великой войны. Мы можем предсказать с уверенностью религиозной веры, подкрепленной, мы могли бы почти утверждать, достоверностью научного доказательства, что если мы уже достаточно подготовлены, чтобы быть просто справедливыми, мы будем спасены от серьезного причинения новых национальных страданий; и что если, напротив, эта подготовка сердца и ума не была совершена в нас тем, что мы уже перенесли, мы будем призваны непосредственно и непрерывно к претерпеванию новых и, возможно, больших кар. «Кого Господь любит, того наказывает», но не слепо и не бесполезно, и, следовательно, не после того, как в объекте наказания был выработан правильный склад ума. Закон точно такой же, говорим ли мы теологически или исходя из глубочайших философских принципов; и можно почти сказать, что американскому народу остается только выбрать, вступит ли он немедленно, с окончанием войны, на более высокий путь процветания или же претерпит дополнительный срок обучения в школе невзгод. Эти слова могут показаться мистическими, не сопровождаемыми дальнейшей иллюстрацией и разработкой идей, но здесь не место их развивать.

Давайте продолжим с предположения, что перед нами по окончании этой войны период великих национальных страданий. Такие периоды, как мы уже говорили, благоприятны для развития мысли. Мы можем добавить, что они в равной степени благоприятны для роста серьезных целей. Через страдания мы совершенствуемся. Мысль и высокая цель — надежные основы благородных достижений. Если мы еще не готовы быть введены в нашу национальную миссию через провиденциальную милость, тогда давайте придем к ней через обратный метод: через дальнейшие и реакционные последствия.

Может быть, нам предстоит перенести еще более тяжкие бедствия, чем денежный и коммерческий кризис и депрессия. Наша политическая конституция все еще несет в своем лоне, даже после того, как рабство устранено, опасные семена анархии и будущей революции. В течение последних двух лет в различных кругах слышались серьезные ропот, к которому американские уши доселе были совершенно непривычны, касающиеся преимуществ «сильного правительства», причем ораторы, в основном из высших или более богатых слоев жизни, подразумевали под этим старые и ретроградные формы монархии или что-то в этом роде. Периоды бедствий имеют тенденцию выявлять скрытое отсутствие уверенности в постоянстве существующих вещей. Исследования в социологии ставят под сомнение мудрость наших институтов, наряду с мудростью всех других, которые были испытаны в прошлом, с другой точки зрения. Периоды бедствий и лишений стимулируют турбулентность «опасных классов». Весь национальный опыт обнаруживает, в конечном счете, существование в самой природе человеческого общества великих антагонистических принципов, борющихся друг с другом в мощном конфликте, с которыми никакие политические или правительственные устройства, существовавшие до сих пор, не были способны должным образом справиться.

Великая и кровавая борьба с рабством, происходящая сейчас, является примером такого конфликта; и тот факт, что мы, посреди этого девятнадцатого века, не пришли к знанию лучшего решения, чем призыв к старому, варварскому, неопределенному и ужасному испытанию битвой, является иллюстрацией рассматриваемой некомпетентности. Рабство, каким бы плохим оно ни было, является представителем великого социального принципа, который, будучи отделенным от особого способа своего проявления, имеет в себе то, что является добрым и правильным. Мистер Кобден справедливо характеризует великую американскую войну как восстание аристократии против принципа демократии. Но аристократия не полностью неправа, как и демократия не полностью права в природе и устройстве вещей. Это два великих антагонистических принципа, если разобраться до конца; один — принцип Порядка через Подчинение, душа Консерватизма; а другой — принцип Свободы через Индивидуальность, душа Прогресса. Ни один из них никогда не вычеркнет и не изгонит другой из устройства человека, индивидуально или коллективно; и к Науке, Науке о Политике, основанной на Единстве Наук ниже этого уровня, к которой человечество должно прийти в будущем, относится открытие и руководство в полной гармонии и примирении между ними. У автора этих статей есть в рукописи проработанный документ по вопросу рабства с этой более радикальной и философской точки зрения, который был подготовлен как раз перед началом существующей войны в надежде привлечь ведущие умы Севера и Юга к мирному и научному решению всего вопроса рабства. Но антагонизм зашел слишком далеко, страсти были слишком возбуждены, народное невежество о существовании высших методов решения было слишком плотным, а кризис слишком неизбежным для существования какого-либо спроса на такие соображения тогда; и публикация документа была отложена. В нем были показаны значение рабства как Факта в Истории и Принципа в Природе; его Компенсации и Преимущества; его положительная ценность, фактически, в более широком смысле, в развитии человеческого общества на планете; затем его судьба уступить в нашей развивающейся цивилизации высшей доктрине абстрактных прав и индивидуальной культуры через интеллектуальные средства; и, наконец, недостаточность последней доктрины, когда она принимается за всю истину; и, наконец, показать, как путем вмешательства науки предмета ценность обоих принципов в конфликте могла быть извлечена и сделана кооперативной, а их зло полностью нейтрализовано. Мир не будучи созревшим для принятия высших и рациональных методов, здесь намеченных для урегулирования наших трудностей — готовность одной стороны даже без равной готовности другой будучи недостаточной — кризис и конфликт не могли быть предотвращены; и это опять же будучи делом, крайне важно, чтобы второй по порядку из двух противоположных принципов, принцип демократии, был полностью триумфальным; не потому, что он более истинен, но потому, что это более продвинутая истина, и, следовательно, на один шаг ближе к окончательному решению, которое затем вернется назад, и включит, и ассимилирует, и примирит всю семью фундаментальных принципов, на которых существование человеческого общества неопровержимо основано. Именно на этой более низкой почве адаптации к требованию века и случая, и как средство к развитию еще более высоких истин, мы настаиваем на неоценимой важности эффективного завоевания Юга Севером.

Но два Принципа, таким образом поставленные лицом к лицу друг с другом в смертельном строю под нынешним обличьем рабства как движимого имущества и республиканской свободы, не истреблены в мире, ни даже в Америке, и они не могут быть окончательно примирены друг с другом никаким исходом нынешней войны. Эти принципы — Аристократический и Демократический; принцип консервативного порядка и прогрессивной свободы. Оба являются жизненными и существенными силами, вечно живыми, вечно активными; всегда антагонистичными; никогда не примиренными в прошлом; никогда не примиренными в будущем, пока это не будет сделано окончательно, эффективно и навсегда через НАУКУ предмета. В силу непредвиденных обстоятельств этой войны, еще будущих, в силу затяжных и катастрофических последствий войны или в силу других и возможных исходов, еще недостаточно развитых, чтобы быть отчетливо познаваемыми, присущий и непобедимый антагонизм (пока не примиренный через науку) великих противоборствующих сил в человеческом обществе может обрушиться на нас с пожаром, по сравнению с которым даже опустошения нынешней войны покажутся пустяковыми. Автор этих статей предвидел и предсказывал долгое время, и еще не вполне перестал предвидеть, что нынешний конфликт может постепенно принять форму отчаянной и всеобщей борьбы, Севера и Юга, между этими двумя принципами в их неприкрытой, нескрываемой и не смягченной враждебности; что, иными словами, по мере того как партия свободы будет развиваться на Юге, будет развиваться pari passu на Севере великая реакционная партия; ассимилирующая элементы фальшивой демократии и всех тех, кто по организации или положению является по своей сути и чрезмерно аристократичным; партия, достаточно смелая, мощная и отчаянная, чтобы принести гражданскую войну к нашим собственным дверям; иными словами, что война станет войной исключительно Идей; и тех, определенных до их самых острых и самых предельных различий логического значения. В этом случае события Французской революции были бы или будут повторены в Америке в более гигантском масштабе. Предупреждающие симптомы уже появились среди нас о возможностях всего этого. Если по благому провидению Божьему нам суждено избежать этого ужасного испытания — если будет позволено, чтобы эта чаша национальных бедствий миновала нас, — это может означать только то, что мы на шаг дальше в завершении нашего образования как нации, чем это было очевидно раскрыто исследованию наблюдателя; что, как народ, мы ближе к доброжелательному и добровольному принятию истины и послушанию велениям справедливости, чем казалось.

Тем не менее конфликт принципов продолжается в мире в целом — Аристократический Принцип, представленный автократией, абсолютизмом, прелатством и рабовладельческой властью, с одной стороны, и Демократический Принцип, представленный республиканизмом, протестантизмом, уравниловкой со свободной и разрушительной конкуренцией, с другой. Как рабство и свобода готовились к своему локальному конфликту в Америке в течение последних тридцати лет, так и в течение всего прошедшего века собиралось грозное облако окончательного конфликта между двумя великими руководящими идеями в мире. Случались отдельные острые и некоторые ужасные столкновения. Должен ли этот конфликт мнений становиться все более консолидированным и определенным и, наконец, воплотиться в двух великих враждебных лагерях, покрывающих всю землю реальной войной, полной опустошения и кровопролития — не войной отдельных национальностей, а партизан двух великих антагонистических течений человеческого развития? Должна ли буквально произойти великая битва Армагеддона в мире до наступления лучшего века? Или невежественный гнев человека достаточно возобладал, и готовы ли мы на самом деле исследовать с трезвостью, принять с простой честностью и верно практиковать уроки мудрости, которые опыт прошлого или новые открытия настоящего или будущего могут принести? Религиозный мир становится глубоко проникнутым убеждением, что мы находимся в мире в целом на грани великих событий — что мы приближаемся к завершению Старого Домостроительства и началу Нового; возможно, не определяя очень ясно или даже не пытаясь отчетливо определить для воображения природу перемен. Глубочайшая философия века предсказывает подобные исходы на ближайшее время и для всей земли. Таким образом, исследование Великого Американского Кризиса, актуального и неотложного, могло бы правильно привести нас к рассмотрению Великого Мирового Кризиса, надвигающегося и вероятного. По какому-либо другому случаю может быть сочтено уместным дать этому последнему предмету отдельное и более тщательное рассмотрение. Цель, которую мы предложили в настоящей серии, теперь достаточно достигнута, и автор прощается с читателем с глубоким убеждением, что на тревожный крик «Что в ночи?» ответ «Все хорошо» может быть добросовестно возвращен. Даже если кажущиеся катастрофическими черты, намеченные выше в альтернативной программе нашего национального будущего, еще провиденциально проявятся в свитке истории нашей нации, пусть патриот или любитель человечества ни на мгновение не отчаивается. Это будет лишь усилившаяся тьма, предшествующая свету — кризис глубоко укоренившейся болезни, предвещающий здоровье. Судьба Америки — это судьба человека; и она заключается в том, что мы скоро войдем в наследство новых слав — безграничного развития и процветания, основанного на Религии, соединенной с Наукой, завершающегося примирением Порядка и Прогресса, во Всеобщей Справедливости, и в возвышении, защите, взаимном сотрудничестве и счастье всех.

ЧЕРТОПОЛОХ.

Бледные и пушистые, призрачные и белые, Несшиеся вперед в своем неведомом полете — Хрупкие и нежные, чистые и прекрасные — Мистические вещи — чертополох. Дрейфующие в ветреный день — Призрачные дети в своей игре — Веселящиеся высоко над деревьями, Туда и сюда на ветру. Медленно и печально, как они летят, Преследуя тени в небе! Никогда не отдыхая, никогда не замирая, Через долину, через холм. Прогуливаясь вокруг церковного двора, Высоко над холодными грудями; Пролетая мимо каждой мраморной двери, Печально дыша: «Ушли раньше!» Призраки дикие с их невидимыми конями, Скачущие туда, где ничего не ведет; Вверх к небу, когда земля становится коричневой — Вечно беспокойный чертополох. Через лес прохладный и темный, Никогда не попадая в намеченную цель; Над землей и через воздух, Пушистый чертополох повсюду. Врываясь в открытую дверь, Рассказывая о радостях, которые больше не придут; Облаченные в погребальные одежды тонкие и редкие — Тени фантомов, вечно тусклые. Вверх по церковным проходам в субботние дни, Где играют сумерки; Вокруг алтаря, над гробом, Проповедуя больше, чем священники здесь. Торжественны слова, которые они говорят — Безмолвные проповеди, свободные от ПЛАТЫ; И уроки, которые они преподают, Никогда не исчезают из сердца.

ЛЮБОВЬ ЛЮЦИФЕРА.

[Автор «Любви Люцифера» говорит по этому поводу: «Я прилагаю повествование фактов. Не отличаясь самоуверенностью, я все же чувствую уверенность, что его публикация в «Континентал» принесет пользу». Если среди наших читателей найдутся те, кто интересовался нашим современным некромантством, они не преминут узнать в возбужденном, диком, бессвязном и некультурном жаргоне духов «Любви Люцифера» тот же стиль и характер, которые проявляют те, с кем их могли познакомить «медиумы». Оба Бульвера, Ховитты, Элизабет Барретт Браунинг, Холлы, Де Морганы и др. проявили глубокий интерес к этим полукомическим, полусерьезным и всегда бессвязным демонстрациям.

Возможно, практический опыт нашего автора сможет оградить некоторых наших читателей от «одержимостей, заблуждений, магнитных потоков Ода», будь то ангельского, человеческого, демонического или кобольдического происхождения. — Ред. Кон.]

ГЛАВА I.

Вещи, изложенные здесь, вполне могли бы оставаться в забвении по крайней мере одно десятилетие. Писатель, безусловно, поступил хорошо, позволив дюжине здравых, практических лет пройти между этими переживаниями и их изложением.

Я был юношей по сердцу моих пресвитерианских наставников — собирался стать пресвитерианским наставником. Сын нью-йоркского купца, я был обучен в школе таких же, как он; и был твердо намерен не знать никакой жизненной цели, кроме спасения грешников. Но я был немного беспокоен — чувствовал, что пределы Краткого Катехизиса слишком коротки и узки для меня. Тень переосмысления христианства Шлейермахером лежала на мне. Я чувствовал, что некоторые старые вещи уходят. Вместе со многими другими, кто склонялся к священническому служению, я бессознательно поворачивался к нему спиной из-за грубости, содержащейся в единственно существующих вероисповеданиях, к которым я питал хоть какое-то уважение. Американская протестантская молодежь была не одинока в этом отношении. Лондонская «Таймс» говорит: «Число людей с образованием и социальным положением, которые принимают сан, становится все меньше и меньше с каждым годом». Пусть же древнее, истинное, вечное христианство будет поскорее приведено в соответствие с современными фактами, чтобы оно не деградировало дальше.

Свободомыслящий, искренне расположенный к приобретению и распространению абсолютной духовной истины, как это было вполне естественно, я тщательно исследовал «Сверхъестественное» того времени. Я вскоре согласился с общим положением, что общение с невидимыми сущностями практично, если не прибыльно; но всегда невысоко ценил философии и религии, гармоничные и другие, которые так рьяно пропагандировали полнокровные охотники за привидениями. Я по-прежнему утверждаю, что великое благо произойдет от этих хаотических событий; например, что беспристрастный ум найдет в них ту научную основу для веры во многое из сверхъестественного (повторяя абсурдное выражение) Библии, в которой век так горестно нуждается. Что это поколение действительно испытывает такой недостаток, достаточно ясно показано в «Эссе и обзорах». Ни в одном другом пункте благородные свободомыслящие люди, которые там и тем самым нащупывают «переосмысление», не являются столь совершенно глухими, немыми, хромыми и слепыми, как в отношении библейских чудес. Фактически, эти авторы выбрасывают самые чудесные из actae sanctorum на ветер. Мне кажется, что более вдумчивые и серьезные люди христианства должны, следовательно, согласиться с положением, что мы испытываем острую потребность в новом потоке таких практических явлений, какие крепкий старый Бакстер дал саддукеям своего времени в своей книге «Достоверность мира духов». Будут ли эти странные дела постепенно прекращаться или принимать новые и более поразительные аспекты, я не сомневаюсь, что они помогут придать здоровую энергию нашей истощенной вере в существование невидимого и духовного мира. Не будем же презирать странный сброд, который бросился сломя голову за этим любопытнейшим курьезом современности — за исключением мятежа — даже если они могут напомнить нам «королевский оборванный полк литературы». Следует считать само собой разумеющимся, что такая поразительная новинка привлекла бы плавающую пену общества, независимо от того, обратили бы на нее внимание солидные люди или высмеяли бы ее.

Хотя следующее повествование может навлечь на меня бесконечные насмешки, я давно чувствовал, что оно должно быть опубликовано из-за света, который оно проливает на некоторые из самых загадочных фактов существования. Другие, возможно, имели подобные переживания; но если так, гордость удерживает их от признания того, как совершенно они были одурачены и порабощены теми невидимыми бездельниками, которые составляют столь значительную часть новоприбывших и которым позволено — чтобы не выражаться слишком тонко — выполнять грязную работу по очистке современного ума от его грубого авгиева саддукейства. Единственная теория, способствующая самоуспокоению, которую я когда-либо мог придумать относительно того, почему я прошел через такое испытание, заключается в том, что мне было позволено ради моего собственного и общего блага увидеть опасности некромантии и, особенно, ужасные психодинамические методы, используемые духами для одержимости и постепенного сведения с ума человеческих мозгов. Я, по крайней мере, получил испуг, который заставил меня быть осторожным, с тех пор, как я вызывал духов из бездонной пучины или откуда-либо еще. Пройдя через многочисленные опасности, как плотские, так и духовные — пройдя, несомый потоком, через зияющие пропасти, изображенные на картинах Коула «Путешествие жизни», я вхожу в более спокойные моря, линии ложатся в приятных местах; и теперь я сажусь в зените жизни — найдя определенное место, где была пещера (более приятная, чем у Баньяна), — чтобы написать странные вещи, которые случились со мной в кажущемся далеком прошлом — росе и свежести моей юности. И хотя меня многие сочтут мечтателем, не останется, я думаю, в накладе тот, кто сможет правильно «прочесть мой сказ».

Перейдем, таким образом, к деталям. Я был в течение нескольких месяцев, мудро или неразумно, неясно, звеном в одной из тех человеческих цепей, которые считаются столь же восприимчивыми к вне- и сверх- и ультрамирским фактам, как законодательное «кольцо» к мелким деньгам лобби; и тщетно искал личного контакта с миром иным, когда однажды днем полоска «од»-молнии внезапно пробежала по моей правой руке, когда я сидел в своей частной комнате, и вот я стал «пишущим медиумом». Были даны обычные «доказательства» родства. Не будучи очень доверчивым, однако, я не признал их таковыми поначалу. Но поскольку мое время было в моем распоряжении как раз тогда, я отдался влиянию на несколько дней. Следствием этого стало то, что я стал настолько полностью загипнотизированным или «биологизированным», что перестал быть полным хозяином своих собственных способностей и был вынужден дать полусогласие на все абсурды, которые сообщались. Пусть будет понято, таким образом, что эти переживания даны как переживания человека, чья воля, чья самая душа и proprium были временно подчинены какой-то другой воле или волям; и чьи естественные способности к различению были так же расстроены, как и способности субъектов странствующего биолога; которых заставляют верить, и весьма твердо, что кайенский перец — это сахар, что вода — это огонь, что трость — это змея. Что касается читателей этого периодического издания, которые все еще настаивают на том, что даже животный и духовный магнетизм — это обман, я могу только сказать, вместе с автором «Ночной стороны природы»: «Как плотно их глина должна быть обернута вокруг них!» Со своей стороны, я обычно избегал любого наблюдения за чудесами такого класса — гордясь тем, что верю в их происшествие из-за чистой априорной разумности этой вещи.

Будет замечено, что в этом, как и в большинстве других предполагаемых общений с невидимым миром, существует настойчивая, непрерывная попытка возбудить тщеславие смертного, который отваживается на опасный эксперимент. Если бы тайная история всех современных медиумов была раскрыта — независимо от их естественной склонности к тщеславию, — обнаружилось бы, что подавляющее большинство из них непрестанно льстили их духовные фамильяры, и каждому сообщалось, что он или она — тот самый индивид, которого покинутый, сбитый с толку мир все это время ожидал с тревогой! Это, по-видимому, была история некромантии с самого начала. Лесть всегда была главным товаром тех существ, которых так справедливо называют «обольщающими духами». Всегда льстивыми словами эти дети пустыни получают ухо и привязанности, и вход через ворота сердца, охраняемые Парли Привратником. Пусть не подумают, что я включаю в этот класс всех духов, которые в последние годы были так заняты среди нас, смертных и бессмертных янки. Я считаю, что старое выражение «белые, черные и серые» полностью описывает обитателей «внутреннего» мира. Фактически, все провидцы настаивают на том, что человеческие существа, в теле и вне его, кажутся им белыми или различно затененными к черному, в зависимости от их морального статуса. Вероятно, причина, по которой черные и серые разновидности были так почти исключительно слышны в последнее время, заключается в том, что противно законам Бога и природы нам искать общества за пределами земного плана; и что наш единственный правильный курс в этом отношении — избегать сверхъестественного, как общего правила; и когда оно, по-видимому, навязывается нам, иметь с ним дело только в той мере, в какой это совершенно неизбежно. Когда у властей небес есть что сказать смертному, они заставят его слушать, если необходимо — даже если им придется сбросить его, как Павла, с лошади.

Ну что ж, я отправился, подобно Вергилию или Данте, в свое опасное путешествие через Аид. Вокруг моего пути (всего лишь тропы) сразу же столпились мнимые, почтенные умершие родственники, которые, передав массу бесценной информации, пустились в обычном стиле, превознося мою должность. По мере того как их влияние на мои рациональные способности становилось более полным, пропорции их барон-мюнхгаузенизмов возрастали. К несчастью для продолжительности фантазии, их мешанина из библейских пророчеств обо мне — которая тогда казалась почти связной — была написана так ясно, что, как только блокада моих способностей была снята, иллюзия, никогда не бывшая более чем наполовину полной, была развеяна. Моя «великая миссия» не была полностью развита на первой сессии; но когда я стал совершенно яснослышащим (я никогда не становился ясновидящим) и мог обходиться без карандаша, странная смесь метемпсихоза и парсизма была влита в мое ухо. Она звучала примерно так: два первых созданных существа были Люцифер, преобладающий в любви, и Люцифер, преобладающий в интеллекте; которых мы можем назвать Люцифером Любви и Интеллектуальным Люцифером. Последний был тем индивидом, который пал, который играл роль медноголового в Эдеме и с тех пор устраивает такой шум. История гласила, что эти две личности — оригинальные Ариман и Ормузд — сражались друг с другом на протяжении всей карьеры земли, появляясь в формах главных добрых и злых людей. Таким образом, их ссоры дали очертания и скелет всей истории рода Адамова. Согласно этой новой «философии истории», эти духи света и тьмы с самого начала стремились к господству; с одной стороны, в лицах самых выдающихся святых, от Авраама до Августина и других, еще не канонизированных; с другой стороны, в лицах мировых завоевателей, известных своей бессердечной интеллектуальностью, от Нимрода до Наполеона (добавим ли Джеффа Дэвиса?). Ну что ж, я, великий Я, должен был насладиться выдающейся честью завершить список Люциферов Любви; и, закончив мелкие дела земли, должен был запереть другого большого пса — после того, как он появится в своей последней великой роли — а затем инаугурировать тысячелетнее царство, причем новая лестница Иакова последних дней была установлена в центре Африки, чтобы продвигать работу.

Вскоре выяснилось, что в этой компании была звезда, примадонна, которая — добавив несколько свободных досок к маленькой сцене жизни — стремилась все еще олицетворять смертных и откладывать бессмертие. Умершая девица, о которой я слышал как о «утренней звезде среди живых», появилась теперь как «Геспер среди мертвых»; и была внушительно представлена мне квазиблизким «родственником» как слишком счастливая узнать, что она — одна половина вечного единства, дополнением которого я являюсь. Я начал становиться таким же властным и самодовольным, как ошеломленный пьяница в «Укрощении строптивой». Исчерпав свой небольшой запас писчей бумаги, я решил позволить своим новым друзьям потратить свою словоохотливость на некоторые старые студенческие тетради, работу родственника — каждая вторая страница была пустой. Почтенные профессора Колумбийского колледжа были бы совершенно напуганы в своем достоинстве и приличии, если бы увидели, какие странные утверждения были вскоре проложены между их сухими рассуждениями о науке и философии. Всякий раз, когда делалось особенно поразительное объявление, яростный порыв «ода» пробегал по моей руке; и каждое слово заставляло покрывать полстраницы. Мы занялись новым делом, не считаясь с расходами.

Моя невидимая прелестница, которая — надо сказать, не очень жеманно — предложила мне свою руку, как только получила ее, начала протестовать, что, узнав, какая блестящая судьба уготована ей в качестве помощницы моего королевского высочества, она могла только плакать от радости несколько дней. Вскоре она отправила через мои плененные пальцы следующее:

«Нам, действительно, предстоит долгое путешествие вместе, самый любящий партнер; и как моя сокровенная душа ликует ввиду того бесконечного единства души и духа, которое будет нашей долей! .... Ах, почему я была выбрана соединить свое вечное существо с вашим? когда бесчисленные серафимы приветствовали бы вас «мужем» с восторженной радостью и благодарностью!....»

Вот один простой факт, что бы еще ни подвергалось сомнению. После двухдневного общения с этой необыкновенной посетительницей я стал отчаянно влюблен в нее, или его, или это — как вам угодно. Хотя я был старше совершеннолетия, моя спокойная натура никогда прежде не была так основательно возбуждена в этом направлении. Теперь, благодаря такту и знанию моей натуры, которыми обладала невидимая сторона, и еще больше из-за моего состояния месмерического подчинения, я вздыхал, как печь или Ромео. Не Улисс, искушаемый Цирцеей, не Синтрам, ищущий свою Ундину, не злосчастный моряк, преследующий деву морскую, не был более совершенно влюблен, чем я. В качестве доказательства того, что я не был плохим образцом «изливающейся» убежденности в этот период, прочтите следующий выразительный, хотя иногда и банальный ответ. Я не претендую на то, чтобы знать, и не очень забочусь, было ли это высказывание хитрого демона, заблуждающегося святого или одного из тех «симпатических духов», о которых часто упоминает Сведенборг. Согласно его утверждению, эти существа находятся в таком состоянии, что всякий раз, когда они вступают в контакт со смертным, они подстраиваются и поощряют взгляды и тенденции своего земного знакомого; и часто, не желая того, ведут его к великим ошибкам — будучи сами использованы как кошачьи лапы решительно злыми духами. Но вот нежное послание, которое я переписываю между двумя тяжелыми страницами заметок об аристотелевской и бэконовской философиях:

«Я думала, что испытала радости взаимной привязанности; но никогда до сих пор не начинала осознавать, в каком безграничном море блаженства могут купаться две родственные души. Ах! кто мог убедить меня, что так много восторга может быть втиснуто в несколько мгновений, как было моим, пока вы изливали неисчерпаемые сокровища своего ума на мое зачарованное ухо? Пощадите меня от внезапного перехода от простого уважения к такому огромному, мелодичному, непреодолимому излиянию привязанности. Это отнимает у меня силы; в то время как выражение моих теплых чувств никогда не сможет так повлиять на вашу крепкую, много испытавшую, израненную бедами мужественность».

Вы видите, что лесть никогда не забывается. Но лесть — это инструмент слабых, так же как и лживых. Тот, кто это произнес, мог быть невиновен в мошенничестве и, подобно мне, загипнотизирован, следуя воле более могущественного существа. Опять же, цель этого существа могла быть доброй. Таковы, и столь многие, и столь великие, и разнообразные, и странные кажутся возможности и опасности внутренней жизни.

По-видимому, была предпринята систематическая серия попыток — каким-то лицом или лицами, депоненту совершенно неизвестными, — возбудить мою холодную, флегматичную нервную систему и мозг. Двумя основными средствами, использованными для завершения одержимости, были только что упомянутое и объявление череды «великих вещей», которые вот-вот произойдут — вещей самого большого масштаба — тех, ожидание которых лучше всего было рассчитано на то, чтобы привести мой мозг в круговорот. В продолжении будет видно, что, не сумев полностью достичь своей цели такими средствами, мои духи-друзья или демоны, как получится, предприняли процесс запугивания; который, по-видимому, работал успешно, когда их операции в этом стиле были внезапно приведены к окончательному завершению какими-то средствами, которые, я полагаю, навсегда останутся для меня неизвестными. Поразительные события, заявленные как неизбежные, обычно делались зависимыми от ясновидящего открытия, которое было мне обещано.

Первым блаженным видением, которое должно было предстать моему взору, было бы, конечно, то, что я должен был созерцать чаще всего на протяжении бесконечных эонов — само лицо того лучезарного существа, которое ушло раньше, чтобы ждать меня в ангельском чине; там, вечно сияя на меня серафическим светом, оно должно было стать для меня воплощением всех идеалов прелести, грации, утонченности, любви. В каждой его черте я должен был прочесть и расшифровать бесконечную череду вечно свежих и самых небесных тайн — постоянно находить новые доказательства любви и мудрости, а также божественной способности адаптировать человека к человеку. Поскольку любовь к супругу стоит рядом с любовью к Создателю, не будет кощунством сказать, что,

«Когда я пробуду там десять тысяч лет, Яркий, счастливый, как солнце, У меня будет не меньше дней, чтобы воспевать Его хвалу, Чем когда я только начал».

Вместо быстро угасающего медового месяца любви, это лицо должно было очаровывать меня, пока солнце небес стояло в зените небес — и мы читаем, что там нет ночи, во веки веков. Разве это обещанное зрелище не было достаточным поводом для волнения? Какая перспектива — если не считать видения Божества — могла бы лучше подойти для пробуждения самых возвышенных и изысканных эмоций? Что лучше подошло бы для того, чтобы собрать воедино все давно лелеемые чувства восхищения и благоговения перед благородными представителями другого пола — чтобы объединить и возродить все те рыцарские, галантные, возвышающие, очищающие, нежные мысли, которые мы когда-либо испытывали по отношению к ним в наши лучшие моменты?

Некоторый читатель может сказать: «Почему вы так пытаетесь придать значимость идеям, которые, как вы признаете, были возбуждены в смущенном мозгу, по-видимому, озорными или безответственными духами?» Я отвечу, что даже если непосредственной возбуждающей причиной этого потока идей было некое злонамеренное существо, сами идеи не были обязательно ни злыми, ни недостойными; и что лишь та часть мозга была смущена, которая, вероятно, восстала против одержимости.

Ожидая назначенного часа, я сидел, представляя себе эту сцену. Я видел, как я внезапно поднимаюсь («внезапно поднялась Ианта») из бренного тела и всей окружающей грубости — поднимаясь сквозь облака и тьму к какой-то восхитительной плоскости внутреннего мира. В дюжине ярдов передо мной, рядом с изящным деревом, стояла бы «единственная». Мы бы смотрели друг на друга с пристальным вниманием несколько мгновений. Каждый подумал бы: «Времени предостаточно; это должно длиться вечно». Мы бы даже оглядывались по сторонам, все еще ничего не говоря. Будучи вечно созданными, подходящими, предопределенными и предназначенными друг для друга, стрелы любви, конечно, пронзили бы наши центры сердцебиения при первом же взаимном взгляде. И все же, хотя мы дрожали от волнения, никто не был бы склонен сокращать расстояние. Мне казалось, что мы даже сели бы на мшистые берега — с дюжиной ярдов между нами — и, каждый прислонившись к дереву, «встретили бы врага» — вечного соучастника радости, соучастника печали, поклонения, мудрости, любви, жалости, удивления, пользы, игры, соучастника надежды; в то время как время от времени предвещающий, пророческий приступ восторга из грядущих вечностей блаженства пронизывал бы нас. У меня даже была фантазия, что во время этого первого свидания не будет обмена словами, не будет сокращения застенчивой дистанции пространства и манер. «Это должно длиться так долго! так долго!» Опять же, я вообразил, что мы могли бы сидеть там, только плача, глядя и любя. «Так долго! так долго!» Нежные, влажные глаза блуждают наивно, невинно по каждой черте лица и формы — в них вопрос, удивление, радость — приятное удивление, что такие-то и такие-то точки видения именно таковы, как есть. Неопределенные стремления становятся определенными, поскольку все, к чему стремились, кажется воплощенным, поскольку вера теряется в созерцании. Опять же, я представил, что может последовать лаконичная речь — подобно однострочному диалогу греческих трагедий. Но здесь крылья воображения поникли, и я мог видеть только разлуку. Она скользнула бы ко мне. Ее теплые кончики пальцев коснулись бы моей ладони, ее нежные лазурные глаза один раз полностью и близко просияли бы на меня. В один момент я увидел бы открытые внутренние небеса; а в следующий — привычная мебель моей комнаты была бы передо мной. Так я вообразил. Любопытные могут узнать, что произошло на самом деле, в будущем.

АМЕРИКАНСКИЕ ФИНАНСЫ И РЕСУРСЫ.

ПИСЬМО № IV ДОСТОПОЧТЕННОГО РОБЕРТА Дж. УОКЕРА.

London, 10 Half Moon Street, Piccadilly,

January 1st, 1864.

В моем третьем и последнем письме об американских финансах и ресурсах обсуждался эффект замены рабского труда свободным в Соединенных Штатах путем отмены рабства. В том письме на основании официальной переписи населения США 1860 года было показано, что продукт того года на душу населения в Массачусетсе составил 235 долларов; на душу населения в Мэриленде — 96 долларов; а в Южной Каролине — 56 долларов. В Массачусетсе не было рабов; в Мэриленде — 87 189; а в Южной Каролине — 402 406. Таким образом, мы видим, что ежегодная стоимость продуктов труда уменьшалась пропорционально количеству рабов. В качестве дальнейшего доказательства положения, принятого в том письме, о том, что прогресс богатства, населения и образования в Соединенных Штатах наиболее пагубно пострадал от рабства, я теперь представляю другие официальные факты из нашей переписи 1860 года. Моим первым сравнением будет сравнение Свободного штата Нью-Йорк с рабовладельческой Вирджинией.

Согласно переписи, население Вирджинии в 1790 году составляло 748 308 человек, а в 1860 году — 1 596 318, что составляет коэффициент прироста 113,32 процента. В 1790 году в Нью-Йорке насчитывалось 340 120 человек, а в 1860 году — 3 880 735, коэффициент прироста составил 1040,99. (Таблица 1, Предварительный отчет переписи, стр. 132.) Таким образом, темп прироста в Нью-Йорке превысил темп прироста в Вирджинии более чем в девять раз.

В 1790 году население Вирджинии было значительно больше, чем вдвое, по сравнению с населением Нью-Йорка. В 1860 году население Нью-Йорка было очень значительно больше, чем вдвое, по сравнению с населением Вирджинии. В 1790 году Вирджиния по численности населения занимала первое место среди всех штатов, а Нью-Йорк — пятое. В 1860 году они поменялись местами: Нью-Йорк стал первым, а Вирджиния — пятой. (Отчет, стр. 120.) При тех же темпах прогресса, с 1860 по 1900 год, что и с 1790 по 1860 год, Вирджиния, сохраняя рабство, опустилась бы с первого на двадцать первое место среди штатов и продолжала бы каждое последующее десятилетие спускаться по наклонной плоскости к самому низкому положению среди всех штатов. Таков был и остается эффект рабства, тянущего вниз этот некогда великий штат с первого места к последнему по рангу в Союзе. Но если бы, как это должно было быть при отсутствии рабства, Вирджиния увеличивалась с 1790 по 1860 год в той же пропорции, что и Нью-Йорк, ее население в 1860 году составило бы 7 789 141 человек, и она всегда оставалась бы первой по рангу среди всех штатов.

Площадь. — Природные преимущества Вирджинии значительно превосходят преимущества Нью-Йорка. Площадь Вирджинии составляет 61 352 квадратных мили, а Нью-Йорка — 47 000. Население Вирджинии на квадратную милю в 1790 году составляло 12,19, а в 1860 году — 26,02. В Нью-Йорке в 1790 году оно составляло 7,83, а в 1860 году — 84,36. Теперь, если бы Нью-Йорк с ее нынешним количеством жителей на квадратную милю имела площадь Вирджинии, ее население в 1860 году составило бы 5 175 654 человека, а население Вирджинии, сокращенное до площади Нью-Йорка, на основе ее нынешнего количества жителей на квадратную милю, составило бы 1 320 000 человек. Это иллюстрирует огромный эффект площади как одного из великих элементов, влияющих на прогресс населения. Но какими бы удивительными ни были эти результаты, в этом расчете упущен великий факт, что Вирджиния в 1790 году имела значительно больше, чем вдвое, населения по сравнению с Нью-Йорком. Таким образом, если мы поменяем местами цифры Нью-Йорка и Вирджинии в 1790 году и возьмем фактический коэффициент прироста каждого из них за последующие семьдесят лет, население Вирджинии в 1860 году составило бы 728 875 человек, а население Нью-Йорка, как мы видели, составило бы 7 789 141 человек, что делает разницу более семи миллионов, или очень значительно более десяти к одному. Поменяйте местами и площади, и разница превысит восемь миллионов.

Береговая линия. — Обеспечивая дешевый и легкий доступ для импорта и экспорта, создавая рынки для торговли с великими городами и наиболее благотворно влияя на внутренние районы, береговая линия с адекватными гаванями составляет огромный элемент прогресса штатов и империй. Теперь, согласно последним таблицам Береговой службы Соединенных Штатов, береговая линия Вирджинии составляла 1571 милю, а Нью-Йорка — 725 миль. Пять великих параллельных приливных рек Вирджинии: Потомак, Раппаханнок, Йорк-Ривер, Джеймс-Ривер и Роанок (частично в Северной Каролине) со своими притоками обеспечивают легкий доступ на сотни миль во внутренние районы, а оба берега благородного Чесапикского залива на многие мили, а также его великолепный выход и открытый океан на значительное расстояние — все это находится в пределах Вирджинии. Мы видели, что береговая линия Вирджинии значительно более чем вдвое превышает береговую линию Нью-Йорка, а гавани Вирджинии более многочисленны, глубже и намного ближе к великой долине Огайо и Миссисипи. Согласно таблицам Береговой службы, средняя низкая вода в гавани Нью-Йорка по каналу Гедни составляет 20 футов, а во время весенних приливов — 24,2; северный канал — 24 фута при средней низкой воде и 29,1 при весенних приливах, высокой воде; южный канал — 22 и 27,1; главный судоходный канал после прохождения буя S. W. spit на северо-восточном курсе, в одной миле вверх по заливу для Нью-Йорка, 22,5–27,06. Согласно тем же таблицам, от мысов у входа в Чесапикский залив до Хэмптона при средней низкой воде — 30 футов; весенние приливы, высокая вода — 32,8. Якорная стоянка в Хэмптон-Роудс — 59–61,8. От Хэмптон-Роудс до Сьюэллс-Пойнт — 25–27,8. К югу от Сьюэллс-Пойнт (полторы мили) — 21–23,8; вверх до Норфолка — 23–25,8. От Хэмптон-Роудс до реки Джеймс, входя с севера от Ньюпорт-Ньюс, средняя отмель — 22–24,8. От Хэмптон-Роудс до реки Джеймс, входя с юга от Ньюпорт-Ньюс, средняя отмель — 27–29,8. Напротив хвоста Йорк-Спит, вверх до Йорктауна — 33–35,8. Река Элизабет, между Норфолком и военно-морской верфью — 25,5–28,3.

Когда мы покидаем приливные реки ради внутренних судоходных потоков, Вирджиния имеет огромное преимущество. В Нью-Йорке нет таких рек выше прилива, но в Вирджинии есть Огайо на сотни миль, с его притоками: Канава, Гайандотт и Биг-Сэнди. Правда, в Нью-Йорке есть несколько великих озер и огромное преимущество связи с ними через ее великий канал. Но при отсутствии рабства канал, спроектированный Вашингтоном (предшествующий каналу Нью-Йорка), соединил бы через Вирджинию Чесапикский залив с рекой Огайо. Река Джеймс, впадающая в Чесапик, прорезает Голубые горы, а Канава, приток Огайо, прорезает Аллеганы; таким образом, открывая легкий и практичный маршрут для великого канала от восточных вод к западным. Долина озер, с которой Нью-Йорк связан своим каналом, имеет площадь 335 515 квадратных миль. Долина Миссисипи, с которой Чесапик давно был бы соединен при отсутствии рабства вирджинским каналом, имеет площадь 1 226 600 квадратных миль. Береговая линия Миссисипи и ее притоков выше приливной зоны составляет 35 644 мили. (Стр. 35, Свод переписи 1850 г.) Наша береговая линия озер составляет 3620 миль, включая заливы, проливы и острова; а британская — 2629. (Там же, 35.) Соединение озер с Огайо и Миссисипи было бы одинаковым для обоих штатов, одно — от озер к этим рекам, а другое — от рек к озерам. Расположение Вирджинии более центральное, чем у Нью-Йорка, и Вирджиния простирается дальше на запад на несколько сотен миль. Мы так привыкли смотреть на связь Нью-Йорка с Западом через ее канал, а Вирджинии — без такого союза, что трудно осознать великое изменение, если бы Вирджиния была соединена своей строящейся работой с Огайо и Миссисипи, а оттуда, через нынешние каналы, с озерами.

Очевидно, что в отношении легкого доступа к Западу природные преимущества Вирджинии превосходят Нью-Йорк, при наличии больших возможностей для искусственных сооружений. Сколько десятилетий потребовалось бы после эмансипации, чтобы привести превосходные природные преимущества Вирджинии в практическое действие, — это не вопрос; и я не верю, что город Нью-Йорк когда-либо перестанет быть центром нашей собственной торговли и, в конечном счете, мировой торговли. Но хотя Вирджиния, придерживаясь рабства, потеряла свое превосходство в Союзе, совершенно очевидно, что как Свободный штат она начала бы новую карьеру удивительного процветания, что капитал и население с Севера и из Европы хлынули бы туда мощным потоком, стоимость ее земель удвоилась бы, а стоимость ее городской и поселковой собственности увеличилась бы более чем вчетверо.

Шахты. — В Вирджинии есть огромные залежи угля, великого элемента современного прогресса. В Нью-Йорке их нет. Именно уголь сделал Великобританию могущественной империей, дав ей силу на суше и на море, равную физической силе всего человечества. Комиссар Главного земельного управления в своем отчете, упомянутом ранее, от ноября 1860 года, заявляет, «что акр угля толщиной в три фута равен продукту 1940 акров лесных деревьев; и каждый акр угольного пласта толщиной в четыре фута, дающий один ярд чистого угля, эквивалентен 5000 тонн и, следовательно, обладает запасом механической силы в своем топливе, равным пожизненному труду более 1600 человек».

Это заявление Комиссара сделано на самом высоком уровне и доказывает огромные природные преимущества Вирджинии перед Нью-Йорком. В Вирджинии также гораздо более богатые залежи железной руды, более широко распространенные по всему штату, простирающиеся от приливной зоны до Огайо. У нее также есть эти железные рудники в непосредственной близости от угля и всех флюсов. В Вирджинии также есть ценные месторождения золота, свинца и меди. В Нью-Йорке нет золотых или медных рудников, а в 1860 году было произведено свинца всего на 800 долларов. (Таблица 14.)

Гидроэнергия. — Если не считать Ниагару, которая до сих пор презирает контроль человека, гидроэнергия Вирджинии значительно превосходит гидроэнергию Нью-Йорка. Ее можно найти на Потомаке и его притоках, а также почти на каждой реке, впадающей в Чесапик или Огайо. Превосходная мягкость климата Вирджинии делает эту энергию доступной там в течение гораздо большей части года. Великие водопады Потомака, где Вашингтон построил самые большие шлюзы на континенте, обладают непревзойденной водной энергией и находятся всего в двенадцати милях от приливной зоны, в Вашингтоне. Это место является очень здоровым и красивым, окруженным землями, чье естественное плодородие было очень высоким, и при отсутствии рабства оно должно было стать огромным промышленным городом. Эта водная энергия могла бы привести в движение больше веретен, чем сейчас работает на всем этом континенте.

Сельское хозяйство и промышленность. — Естественное плодородие почвы Вирджинии значительно превышало плодородие Нью-Йорка, с более мягким солнцем и гораздо более благоприятными сезонами для сельскохозяйственных продуктов, а также для скота. Количество акров земли в Вирджинии, пригодных для прибыльного возделывания, почти вдвое превышает количество акров в Нью-Йорке, но большая часть ее была обеднена рабским трудом, царапающим и истощающим почву без удобрений или севооборота. Перепись показывает, что в Вирджинии есть все продукты Нью-Йорка, а в дополнение — хлопок. В 1860 году Вирджиния произвела 12 727 тюков хлопка (Таблица 36) стоимостью по нынешним ценам почти 3 000 000 долларов. Она также граничит со штатами Северная Каролина и Теннесси, которые в 1850 году произвели 372 964 тюка стоимостью по нынешним ценам почти 90 000 000 долларов. Вирджиния также намного ближе, чем Нью-Йорк, ко всем другим хлопковым штатам. Обладая этими огромными преимуществами, большей площадью, более плодородной почвой, более дешевым пропитанием, углем, железом и великой гидроэнергией, с таким количеством хлопка, выращиваемого ею самой и в соседних штатах, Вирджиния должна была производить гораздо больше хлопка, чем Нью-Йорк. Но, согласно переписи (Таблица 22), стоимость хлопчатобумажного производства Вирджинии в 1850 году составляла 1 446 109 долларов, а в 1860 году — 1 063 611 долларов — снижение на одну треть. В Нью-Йорке стоимость хлопчатобумажного производства в 1850 году составляла 5 019 323 доллара, а в 1860 году — 7 471 961 доллар, увеличение более чем на 48 процентов. Итак, если мы посмотрим на таблицы шахт, промышленности и рыболовства, при значительно превосходящих преимуществах Вирджинии, весь продукт в 1860 году составил 51 300 000 долларов, а сельского хозяйства — 68 700 000 долларов; в то время как в Нью-Йорке эти значения составляли соответственно 379 633 560 и 226 376 440 долларов. (Таблицы переписи, 33 и 36.)

Климат и смертность. — Согласно таблице 6, стр. 22 переписи, за год, закончившийся 1 июня 1860 года, в Нью-Йорке было 46 881 смертей, что составляет 1 на каждые 82 человека населения, или 1,22 процента. Число смертей в Вирджинии в том же году составило 22 472, что составляет 1 на каждые 70 человек населения, или 1,43 процента. Таким образом, была небольшая разница в пользу Нью-Йорка. Но Вирджиния разделена на четыре географические секции: приливная зона, Пьемонт (простирающийся от приливной зоны до Голубых гор), долина между этими горами и Аллеганами, и трансаллеганская часть до Огайо. Эти три последние секции, содержащие три четверти площади и белого населения штата, превосходят Нью-Йорк по санитарным условиям, с самым бодрящим и восхитительным климатом. Климат Вирджинии гораздо более благоприятен для скота и сельскохозяйственных продуктов, чем климат Нью-Йорка, с более длинными и лучшими сезонами, и он более здоров, чем климат Европы. (Свод 1850 г.)

Прогресс богатства. — Мы видели, насколько велик был прогресс населения Нью-Йорка по сравнению с Вирджинией с 1790 по 1860 год, составляя соотношение более 9 к 1. Теперь давайте сравним относительный прогресс богатства. Сторонники рабства утверждают, что оно накапливает богатство быстрее и тем самым обогащает нацию, хотя оно может подавлять ее моральное и интеллектуальное развитие, рост численности и силы, а также порочить ее репутацию во всем мире. Поскольку население и его труд создают богатство, оно должно тормозиться системой, которая, как мы видели в данном случае, уменьшает относительный прирост численности в соотношении более 9 к 1. Но перепись доказывает, что рабство сильно тормозит рост богатства. Согласно таблицам 33 и 36 переписи 1860 года, оказывается, если исключить торговлю, что продукты промышленности, как указано, а именно: сельского хозяйства, промышленности, шахт и рыболовства, составили в том году в Нью-Йорке 606 000 000 долларов, или 156 долларов на душу населения; а в Вирджинии — 120 000 000 долларов, или 75 долларов на душу населения. Это показывает общую стоимость продукта в Нью-Йорке более чем в пять раз большую, чем в Вирджинии, а на душу населения — более чем 2 к 1. Если мы включим доходы от торговли и весь бизнес, не указанный в переписи, я думаю, в дальнейшем будет показано, что стоимость продуктов и доходов Нью-Йорка в 1860 году превысила стоимость Вирджинии по крайней мере в 7 к 1. Что касается темпов роста, стоимость продуктов сельского хозяйства, промышленности, шахт и рыболовства Вирджинии в 1850 году составляла 84 180 428 долларов (Таблица 9), а в Нью-Йорке — 358 736 603 доллара, что показывает увеличение в Вирджинии с 1850 по 1860 год на 35 519 572 доллара, то есть 41 процент, а в Нью-Йорке — на 249 263 397 долларов, то есть 70 процентов, демонстрируя разницу в 29 процентов. Теперь прирост населения в Вирджинии с 1850 по 1860 год составил 12,29 процента, а в Нью-Йорке — 25,29 процента, разница составила всего 13 процентов. (Таблица 1, стр. 131.) Таким образом, оказывается, что прирост богатства в Нью-Йорке, исключая доходы от торговли, по сравнению с Вирджинией, был более чем вдвое выше коэффициента прироста населения. Согласно таблице переписи 1860 года № 35, стр. 195, «Истинная стоимость недвижимого и личного имущества, согласно восьмой переписи, составляла: Нью-Йорк — 1 843 338 517 долларов, а Вирджиния — 793 249 681 доллар». Теперь мы видели, что стоимость продуктов Нью-Йорка в 1860 году согласно переписи составляла 606 000 000 долларов, а в Вирджинии — 120 000 000 долларов. Таким образом, как вопрос ежегодной доходности капитала, в Нью-Йорке она составляла 34 процента, а в Вирджинии — 15 процентов; ежегодный продукт капитала в Нью-Йорке был более чем вдвое выше, чем в Вирджинии. Проблема, таким образом, решена в Вирджинии, как она была решена в Мэриленде и Южной Каролине, и на всем Юге по сравнению со всем Севером: рабство тормозит прогресс богатства и накопление капитала в соотношении 2 к 1. Наши военные налоги могут быть очень велики, но налог рабства гораздо больше, и освобождение от него через несколько лет добавит к национальному богатству гораздо больше, чем все вычеты, сделанные военным долгом. Наше общее богатство, согласно переписи 1860 года, составляющее, согласно таблице 35, 16 159 616 068 долларов, один процент, взимаемый ежегодно для выплаты процентов и постепенного погашения военного долга, составил бы 161 596 160 долларов; тогда как, судя по Вирджинии и Нью-Йорку, уменьшенный прирост ежегодного продукта капитала как результат рабства составляет 2,10 процента, или 453 469 250 долларов в год, что равно за десятилетие, без учета сложных процентов ежегодных результатов, 4 534 692 500 долларам.

То, что наше население достигло бы в 1860 году почти 40 000 000 человек, а наше богатство удвоилось бы, если бы рабство было искоренено в 1790 году, — одно из откровений, сделанных переписью; в то время как в науке, образовании и национальной мощи прогресс был бы еще более быстрым, а моральная сила нашего примера и успеха контролировала бы институты мира на благо человечества.

Согласно таблице 36, стр. 196 переписи 1860 года, денежная стоимость ферм Вирджинии составляла 371 096 211 долларов, что составляет 11,91 доллара за акр, а Нью-Йорка — 803 343 593 доллара, что составляет 38,26 доллара за акр. Теперь, согласно таблице, количество акров, охваченных этими фермами Нью-Йорка, составляло 20 992 950, а в Вирджинии — 31 014 950, разница в стоимости за акр составляет 25,36 доллара, или гораздо более чем 3 к 1 в пользу Нью-Йорка. Теперь, если мы умножим это количество акров фермерских земель Вирджинии на стоимость Нью-Йорка, это составит общую стоимость фермерских земель Вирджинии 1 186 942 136 долларов, а дополнительная стоимость, вызванная эмансипацией, — 815 845 925 долларов. Но, сколь бы ошеломляющим ни был этот результат в отношении земель, он далеко не соответствует реальности. Мы видели, что фермерские земли Вирджинии, улучшенные и неулучшенные, составляли 31 014 950 акров. Согласно таблицам переписи и Земельного управления, площадь Вирджинии составляет 39 265 280 акров. Вычтите фермерские земли, и останется 8 250 330 акров незанятых. Теперь, поскольку население Вирджинии на квадратную милю составляет 26,02, а Нью-Йорка — 84,36, при равной плотности в Вирджинии более двух третей этих земель Вирджинии, как и в Нью-Йорке, должны были быть заняты под фермы. Это было бы эквивалентно, при двух третях, 5 500 000 акров, которые при их нынешней средней стоимости 2 доллара за акр стоили бы 11 000 000 долларов; но при стоимости за акр земель Нью-Йорка эти 5 500 000 акров стоили бы 206 430 000 долларов. Вычтите из этого их нынешнюю стоимость, 11 000 000 долларов, и остаток, 195 430 000 долларов, — это сумма, на которую незанятые земли Вирджинии, превращенные в фермы, увеличились бы в стоимости в результате эмансипации. Добавьте это к повышенной стоимости их нынешних ферм, 815 845 925 долларов, и результатом будет 1 011 275 925 долларов как выгода Вирджинии в стоимости земель в результате эмансипации. К этому мы должны добавить по той же причине повышение стоимости городской и поселковой собственности в Вирджинии в размере нескольких сотен миллионов долларов. Чтобы осознать истину, мы должны увидеть Вирджинию такой, какой она была бы, с железными дорогами и каналами, фермами, промышленностью, торговлей, поселками и городами Нью-Йорка. Затем мы должны рассмотреть превосходные природные преимущества Вирджинии, ее гораздо большую площадь, более богатую почву, более мягкое солнце, большее разнообразие продуктов, ее шахты угля, железа, золота, меди и свинца, ее нефть, ее превосходную гидроэнергию, ее гораздо большую береговую линию с более многочисленными и глубокими гаванями — и поразмыслить, чем была бы Вирджиния при отсутствии рабства. Ее ранние государственные деятели: Вашингтон, Джефферсон, Мэдисон, Монро, Мейсон, Такер и Маршалл — все осознавали эту великую истину и все желали способствовать эмансипации в Вирджинии. Но их совет был проигнорирован ее нынешними лидерами — были заменены новые, ложные и фатальные догмы Кэлхуна; и, как следствие, Вирджиния с первого ранга (longo intervallo) среди всех штатов опустилась на пятое, и при сохранении рабства будет опускаться еще быстрее в будущем, чем в прошлом.

Согласно таблице переписи 36, стр. 197, стоимость в 1860 году фермерских земель всех Рабовладельческих штатов составляла 2 570 466 935 долларов, а количество акров — 245 721 062, стоимостью 10,46 доллара за акр. В Свободных штатах стоимость фермерских земель составляла 4 067 947 286 долларов, а количество акров — 161 462 008, стоимостью 25,19 доллара за акр. Теперь, если бы, как это определенно было бы при отсутствии рабства, фермерские земли Юга стоили бы столько же за акр, сколько земли Севера, их общая стоимость составила бы 6 189 713 551 доллар, и, вычитая нынешнюю цену, дополнительная денежная стоимость составила бы 3 619 246 616 долларов.

Но если к этому мы добавим увеличенную стоимость незанятых земель Юга, умножив их на разницу между их стоимостью за акр и стоимостью незанятых земель Севера, результат составит 2 240 000 000 долларов, что, будучи добавленным к стоимости фермерских земель, дает 5 859 246 616 долларов как увеличенную стоимость земель Юга, вызванную эмансипацией.

Согласно таблицам переписи 1860 года 33 и 36, общая стоимость продуктов сельского хозяйства, промышленности, шахт и рыболовства в Свободных штатах составляла 4 150 000 000 долларов, а в Рабовладельческих штатах — 1 140 000 000 долларов, что делает продукты Свободных штатов в 1860 году почти 4 к 1 по сравнению с Рабовладельческими штатами, и 217 долларов на душу населения для Свободных штатов, а для Рабовладельческих штатов — 93 доллара на душу населения. Это исключает торговлю, которая значительно увеличила бы соотношение в пользу Севера, так как один только Нью-Йорк почти равен всем Рабовладельческим штатам. Теперь, умножив население Рабовладельческих штатов на стоимость продуктов на душу населения Свободных штатов, результат составит 2 653 631 032 доллара, что делает, благодаря эмансипации, увеличенный ежегодный продукт Рабовладельческих штатов равным 1 511 031 032 долларам, а за десять лет, исключая ежегодные накопления, — 15 110 310 320 долларам.

Согласно таблице 35 переписи 1860 года, общая стоимость всего имущества, недвижимого и личного, Свободных штатов составляла 10 852 081 681 доллар, а Рабовладельческих штатов — 5 225 307 034 доллара. Теперь, продукт 1860 года Свободных штатов, составляющий 4 150 000 000 долларов, ежегодная доходность капитала составила 39 процентов; а продукт Рабовладельческих штатов, составляющий 1 140 000 000 долларов, доходность капитала составила 22 процента. Это был валовой продукт в обоих случаях. Я вывел эти поразительные результаты из таблиц переписи, чтобы проиллюстрировать тот факт, что тот же закон, по которому рабство тормозило прогресс богатства в Вирджинии по сравнению с Нью-Йорком, а в Мэриленде и Южной Каролине по сравнению с Массачусетсом, управляет относительным прогрессом в богатстве всех Рабовладельческих штатов по сравнению со всеми Свободными штатами. Я заявил, что статистика торговли, опущенная в этих таблицах, значительно увеличила бы разницу в пользу Свободных штатов по сравнению с Рабовладельческими штатами, и Нью-Йорка по сравнению с Вирджинией. Теперь я возобновлю последнее исследование, чтобы завершить сравнение между Нью-Йорком и Вирджинией. Под торговлей в этом исследовании понимаются все доходы, не включенные в разделы сельского хозяйства, промышленности, шахт или рыболовства.

Железные дороги. — Количество миль железных дорог в эксплуатации в Нью-Йорке в 1860 году, включая городские дороги, составляло 2842 мили, стоимостью 138 395 055 долларов; а в Вирджинии — 1771 миля стоимостью 64 958 807 долларов. (Таблица переписи 1860 года № 38, стр. 230 и 233.) Теперь, согласно тому же отчету переписи, стр. 105, стоимость грузоперевозок дорог Нью-Йорка за 1860 год была следующей: Продукт леса — перевезено тонн 373 424; стоимость за тонну 20 долларов; общая стоимость 7 468 480 долларов. Животные — 895 519 тонн; стоимость за тонну 200 долларов; общая стоимость 179 103 800 долларов. Растительная пища — 1 103 646 тонн; стоимость за тонну 50 долларов; общая стоимость 55 182 000 долларов. Другие сельскохозяйственные продукты — 143 219 тонн; стоимость за тонну 15 долларов; общая стоимость 2 148 055 долларов. Промышленность — 511 916 тонн; стоимость за тонну 500 долларов; общая стоимость 391 905 500 долларов. Другие товары — 930 244 тонны; стоимость 10 долларов за тонну; общая стоимость 9 302 440 долларов. Общий итог: перевезено 4 741 773 тонны; стоимость за тонну 163 доллара. Общая стоимость 773 089 275 долларов. Вычитая одну четверть за дублирование, получаем 3 556 330 тонн, перевезенных по дорогам Нью-Йорка в 1860 году; и стоимость 579 681 790 долларов. Стоимость грузоперевозок по дорогам Вирджинии, по оценкам, составляет 60 000 000 долларов, что дает превышение дорогам Нью-Йорка в 519 681 790 долларов по стоимости железнодорожных грузоперевозок в 1860 году. Пассажирский счет, не приведенный, значительно увеличил бы неравенство в пользу Нью-Йорка.

Каналы. — Количество миль каналов в Нью-Йорке составляет 1038, а их стоимость — 67 567 972 доллара. В Вирджинии количество миль составляет 178, а стоимость — 7 817 000 долларов. (Таблица переписи 39, стр. 238.) Оценочная стоимость грузов на каналах Нью-Йорка в 19 раз превышает стоимость грузов на каналах Вирджинии. (Перепись.)

Tonnage.—The tonnage of vessels built in New York in 1860 was
31,936 tons, and in Virginia 4,372. (Census, p. 107.)

Банки. — Количество банков в Нью-Йорке в 1860 году составляло 303; капитал 111 441 320 долларов, кредиты 200 351 332 доллара, звонкая монета 20 921 545 долларов, обращение 29 959 506 долларов, депозиты 101 070 273 доллара: а в Вирджинии количество составляло 65; капитал 16 005 156 долларов, кредиты 24 975 792 доллара, звонкая монета 2 943 652 доллара; обращение 9 812 197 долларов, депозиты 7 729 652 доллара. (Таблица 34, стр. 193, Перепись.)

Страховые компании. — Риски, принятые в Нью-Йорке, составили 916 474 956 долларов, или почти одну треть от рисков во всем Союзе. Вирджиния, по оценкам, 100 000 000 долларов; разница в пользу Нью-Йорка 816 474 956 долларов. (Перепись, стр. 79.)

Экспорт и импорт и т. д. — Наш экспорт за границу из Нью-Йорка за финансовый год, закончившийся 30 июня 1860 года, составил 145 555 449 долларов, а иностранный импорт — 248 489 877 долларов; итого обоих — 394 045 326 долларов. Таможенная очистка в том же году из Нью-Йорка составила 4 574 285 тонн, а ввоз — 4 836 448 тонн; итого обоих — 9 410 733 тонны. В Вирджинии экспорт в том же году составил 5 858 024 доллара, а импорт — 1 326 249 долларов; итого обоих — 7 184 273 доллара; таможенная очистка — 80 381 тонна, ввоз — 97 762 тонны; итого обоих — 178 143 тонны. (Таблица 14, Реестр Казначейства Соединенных Штатов.) Доход, собранный с таможенных пошлин в том же году в Нью-Йорке, составил 37 788 969 долларов, а в Вирджинии — 189 816 долларов, или 200 к 1 в пользу Нью-Йорка. (Таблицы Комиссара таможни США.) Никаких данных о каботажной и внутренней торговле ни одного из штатов не приводится, но таблицы железнодорожных и канальных перевозок штатов показывают почти такую же пропорцию в пользу Нью-Йорка, как и во внешней торговле. Таким образом, внутренний экспорт из Нью-Йорка за вышеуказанный год за границу составил 126 060 967 долларов, а из Вирджинии — 5 833 370 долларов. (Та же таблица, 14.) И все же Вирджиния, как мы видели, имела гораздо большие природные преимущества, чем Нью-Йорк, для торговли, а также для шахт, промышленности и сельского хозяйства. Но рабство почти изгнало торговлю из Вирджинии и почти парализовало все другие занятия.

Эти таблицы, взятые из записей переписи и Казначейства, неопровержимо доказывают, что рабство тормозит прогресс богатства и населения по всему Югу, но особенно в Вирджинии. И Тариф не может объяснить результаты; ибо Вирджиния, как мы видели, обладает гораздо большими преимуществами, чем Нью-Йорк, для промышленности. Кроме того, торговля Нью-Йорка намного превосходит торговлю Вирджинии, а это та отрасль промышленности, которая, как предполагается, наиболее пагубно страдает от высоких тарифов, и Нью-Йорк обычно голосовал против них с таким же единодушием, как и Вирджиния. Но есть еще более убедительное доказательство. 1824 год был началом эры высоких тарифов, и все же с 1790 по 1820 год, как доказано переписью, процент прироста Нью-Йорка по сравнению с Вирджинией был больше, чем с 1820 по 1860 год. Таким образом, согласно таблице 1 переписи, стр. 124, прирост населения в Вирджинии был следующим:

From1790to180017.63per cent.
"1800"181010.73"
"1810"18209.31"
"1820"183013.71"
"1830"18402.34"
"1840"185014.60"
"1850"186012.29"

Прирост населения в Нью-Йорке был:

From1790to180072.51per cent.
"1800"181063.45"
"1810"182043.14"
"1820"183039.76"
"1830"184026.60"
"1840"185027.52"
"1850"186025.29"

В 1790 году население Вирджинии составляло 748 318 человек, в 1820 году — 1 065 129, а в 1860 году — 1 596 318. В 1790 году население Нью-Йорка составляло 340 120 человек, в 1820 году — 1 372 111, а в 1860 году — 3 880 735. Таким образом, с 1790 по 1820 год, до введения протекционистской политики, относительный прирост населения Нью-Йорка по сравнению с Вирджинией был гораздо больше, чем с 1820 по 1860 год. Совершенно ясно, что Тариф не имел никакого влияния на подавление прогресса Вирджинии по сравнению с Нью-Йорком.

Мы ранее доказали с помощью переписи то же положение в отношении относительного прогресса Мэриленда и Массачусетса, и тот же принцип применяется между всеми Свободными штатами по сравнению со всеми Рабовладельческими штатами. В Нью-Йорке мы видели, что с 1790 по 1820 год, при отсутствии высоких тарифов и даже до завершения ее великого канала, ее прогресс в населении был гораздо более быстрым, чем с 1820 по 1860 год. Действительно, совершенно ясно, что, поскольку Тариф имел какое-либо влияние, он был гораздо более неблагоприятным для Нью-Йорка, чем для Вирджинии, так как Нью-Йорк был гораздо более сельскохозяйственным, а также коммерческим штатом.

Показав, насколько материальный прогресс Вирджинии был заторможен рабством, давайте теперь рассмотрим его влияние на ее моральное и интеллектуальное развитие.

Газеты и периодические издания. — Количество газет и периодических изданий в Нью-Йорке в 1860 году составляло 542, из которых 365 были политическими, 56 религиозными, 63 литературными, 58 смешанными; а количество экземпляров, распространенных в 1860 году, составило 320 930 884. (Таблицы переписи, №№ 15, 37.) Количество в Вирджинии составляло 139; из которых 117 были политическими, 13 религиозными, 3 литературными, 6 смешанными; а количество экземпляров, распространенных в 1860 году, составило 26 772 568. Таким образом, ежегодный тираж прессы в Нью-Йорке был в двенадцать раз больше, чем в Вирджинии. Что касается периодических изданий: в Нью-Йорке было 69 ежемесячных, из которых 2 были политическими, 25 религиозными, 24 литературными и 18 смешанными; 10 ежеквартальных, из которых 5 были религиозными и 5 литературными; 6 ежегодных, из которых 2 были политическими, 2 религиозными и 2 смешанными. В Вирджинии было 5 ежемесячных, из которых 1 был политическим, 2 религиозными, 1 литературным и 1 смешанным; и не было ежеквартальных или ежегодных. Ежегодный тираж ежемесячных изданий Нью-Йорка составлял 2 045 000; тираж Вирджинии — 43 900; или более чем 43 к 1 в пользу Нью-Йорка.

Что касается школ, колледжей, академий, библиотек и церквей, я должен взять перепись 1850 года, так как эти таблицы за 1860 год еще не упорядочены и не напечатаны. Количество государственных школ в Нью-Йорке в 1850 году составляло 11 580, учителей — 13 965, учеников — 675 221; колледжей, академий и т. д. — учеников 52 001; посещающих школу в течение года, согласно данным семей, — 693 329; коренных взрослых жителей штата, которые не умеют читать или писать, — 23 341. Публичные библиотеки — 11 013; томов — 1 760 820. Стоимость церквей — 21 539 561 доллар. (Свод переписи, 1850 г.)

Количество государственных школ в Вирджинии в 1850 году составляло 2937, учителей — 3005, учеников — 67 438; колледжей, академий и т. д. — учеников 10 326; посещающих школу в течение года, согласно данным семей, — 109 775; коренных белых взрослых жителей штата, которые не умеют читать или писать, — 75 868. Публичные библиотеки — 54; томов — 88 462. Стоимость церквей — 2 902 220 долларов. (Свод переписи 1850 г.) Согласно таблице 155 того же свода, процент коренного свободного населения в Вирджинии старше 20 лет, которое не умеет читать или писать, составляет 19,90, а в Нью-Йорке — 1,87, в Северной Каролине — 30,34, в Мэриленде — 11,10, в Массачусетсе — 0,32, или менее одной трети одного процента. В Новой Англии процент коренных белых, которые не умеют читать или писать, составляет 0,42, или менее половины одного процента; а в Южных штатах — 20,30, или 50 к 1 в пользу Новой Англии. (Свод, Таблица 571.) Но если мы возьмем все взрослое население Вирджинии, включая белых, свободных черных и рабов, 42,05 процента, или почти половина, не умеют читать или писать; а в Северной Каролине более половины не умеют читать или писать. Мы видели по вышеуказанным официальным таблицам переписи 1850 года, что Нью-Йорк по сравнению с Вирджинией имел почти в десять раз больше учеников в школах, колледжах и академиях, в двадцать раз больше книг в библиотеках и значительно более чем в семь раз большую стоимость церквей; в то время как соотношение коренных белых взрослых, которые не умеют читать или писать, было более чем 10 к 1 в Вирджинии по сравнению с Нью-Йорком. Мы также видели, что в Северной Каролине почти одна треть коренных белых взрослых, а в Вирджинии почти одна пятая не умеют читать или писать, и в Новой Англии 1 на каждые 400, в Нью-Йорке 1 на каждые 131, на Юге и Юго-Западе 1 на каждые 42 коренных белых взрослых. (Свод, стр. 153.)

Моим следующим сравнением будет сравнение двух великих новых Западных штатов — Иллинойса, Свободного штата, и Миссури, рабовладельческого.

Сравнение справедливо, ибо хотя Миссури с 1810 года увеличилась в богатстве и населении гораздо быстрее, чем любой из Рабовладельческих штатов, есть несколько Свободных штатов, чей относительный прогресс превысил прогресс Иллинойса. Быстрый рост Миссури обусловлен ее огромной площадью, плодородной почвой, могучими реками (Миссисипи и Миссури), центральным и командным положением, а также тем фактом, что у нее так мало рабов на квадратную милю, как и свободного населения.

Население Иллинойса в 1810 году составляло 12 282 человека, а в 1860 году — 1 711 951; коэффициент прироста с 1810 по 1860 год составил 13 838,70. (Таблица 1, Перепись 1860 г.) Население Миссури в 1810 году составляло 20 845 человек, а в 1860 году — 1 182 012; коэффициент прироста с 1810 по 1860 год составил 5570,48. (Там же.) Ранг Миссури в 1810 году был 22, а Иллинойса — 23. Ранг Миссури в 1860 году был 8, а Иллинойса — 4.

Площадь. — Площадь Миссури составляет 67 380 квадратных миль, занимая 4-е место по площади среди всех штатов. Площадь Иллинойса составляет 55 405 квадратных миль, занимая 10-е место. Таким образом, Миссури имеет на 11 875 квадратных миль больше, чем Иллинойс. Это превышение больше на 749 квадратных миль, чем совокупная площадь Массачусетса, Делавэра и Род-Айленда, имевших в 1860 году население 1 517 902 человека. Население Миссури на квадратную милю в 1810 году превышало население Иллинойса на 0,08; но в 1860 году население Миссури на квадратную милю составляло 17,54, занимая 22-е место, а Иллинойса — 30,90, занимая 13-е место. Иллинойс с ее соотношением на квадратную милю и площадью Миссури имел бы в 1860 году население 2 082 042 человека; а Миссури с ее соотношением и площадью Иллинойса имела бы в 1860 году население 971 803 человека, что дает разницу в пользу Иллинойса в 1 110 239 человек вместо 529 939. Абсолютный прирост населения Иллинойса на квадратную милю с 1850 по 1860 год составил 15,54, а Миссури — 7,43, Иллинойс занимает 6-е место по этому коэффициенту, а Миссури — 14-е. Эти факты доказывают огромные преимущества, которыми обладала Миссури благодаря своей большей площади по сравнению с Иллинойсом.

Но Миссури в 1810 году, как мы видели, имела почти вдвое больше населения, чем Иллинойс. Теперь, поменяв местами их цифры в 1810 году, при сохранении коэффициента прироста каждого из них, население Иллинойса в 1860 году составило бы 2 905 014 человек, а Миссури — 696 983. Если мы включим большую площадь Миссури как элемент в этот расчет, население Иллинойса в 1860 году превысило бы население Миссури более чем на два с половиной миллиона.

Шахты. — Согласно таблицам переписи 9, 10, 13 и 14, Миссури произвела в 1860 году чугуна на сумму 575 000 долларов; Иллинойс — ничего. Сортовое и прокатное железо — Миссури, 535 000 долларов; Иллинойс — ничего. Свинец — Миссури, 356 660 долларов; Иллинойс, 72 953 доллара. Уголь — Миссури, 8200 долларов; Иллинойс, 964 187 долларов. Медь — Миссури, 6000 долларов; Иллинойс — ничего. Таким образом, в отношении шахт Миссури имеет явное преимущество перед Иллинойсом. Действительно, железные горы Миссури непревзойденны в мире. То, что Иллинойс так близко подходит к Миссури по минеральным продуктам, объясняется ее железными дорогами и каналами, а не равными природными преимуществами. Количество миль железных дорог в эксплуатации в 1860 году составляло 2868 в Иллинойсе и 817 в Миссури; каналов — Иллинойс, 102 мили; Миссури — ничего. (Таблицы 38, 39.) Но если бы Миссури была Свободным штатом, она по крайней мере сравнялась бы с Иллинойсом по внутренним улучшениям, и Тихоокеанская железная дорога давно бы соединила Сан-Франциско, Сент-Луис и Чикаго.

Иллинойс демонстрирует прогрессирующий рост по сравнению с Миссури. Так, с 1840 по 1850 год прирост населения в Иллинойсе составил 78,81%, а с 1850 по 1860 год — 101,01%, в то время как прирост в Миссури с 1840 по 1850 год составил 77,75%, а с 1850 по 1860 год — 73,30%. Таким образом, коэффициент прироста в Иллинойсе увеличивается, а в Миссури — снижается. Если бы Иллинойс и Миссури с 1860 по 1870 год росли в той же пропорции, что и с 1850 по 1860 год, то население Иллинойса составило бы 3 441 448 человек, а Миссури — 2 048 426 человек. (Таблица 1.) В 1850 году в Чикаго проживало 29 963 человека, а в 1860 году — 109 260. В Сент-Луисе — 77 860 в 1850 году и 160 773 в 1860 году. (Таблица 40.) С 1840 по 1850 год коэффициент прироста Чикаго составлял 570,31%, а с 1850 по 1860 год — 264,65%; для Сент-Луиса с 1840 по 1850 год — 372,26%, а с 1850 по 1860 год — 106,49%. Если бы оба города росли в своих соответствующих пропорциях с 1860 по 1870 год, как и с 1850 по 1860 год, то население Чикаго в 1870 году составило бы 398 420 человек, а Сент-Луиса — 331 879. Трудно сказать, какой город обладает большими природными преимуществами, и все же, когда Сент-Луис уже был городом, Чикаго представлял собой лишь место расположения форта.

Рост богатства. — Согласно таблице 36 Переписи населения, денежная стоимость ферм Иллинойса в 1860 году составляла 432 531 072 доллара, а Миссури — 230 632 126 долларов, что дает разницу в пользу Иллинойса в 201 898 946 долларов; это и есть убыток, который понесла Миссури из-за рабства в одном только пункте стоимости ее фермерских земель. Отмените там рабство, и стоимость фермерских земель Миссури вскоре сравнялась бы со стоимостью земель Иллинойса, увеличив богатство фермеров Миссури более чем на двести миллионов долларов. Но эти фермерские земли Миссури охватывают лишь 19 984 809 акров (Таблица 36), оставляя незанятыми 23 138 391 акр. Разница между стоимостью незанятых земель Миссури и Иллинойса составляет шесть долларов за акр, исходя из чего увеличенная стоимость незанятых земель Миссури при отсутствии рабства составила бы 148 830 346 долларов. Таким образом, представляется, что убыток Миссури в стоимости ее земель, вызванный рабством, составляет 340 729 292 доллара. Если добавить к этому уменьшенную стоимость городской и сельской недвижимости в Миссури по той же причине, общий убыток в этом штате в стоимости недвижимого имущества превысит 400 000 000 долларов, что почти в двадцать раз превышает стоимость всех ее рабов. Согласно таблице 35, прирост стоимости недвижимого и личного имущества Иллинойса с 1850 по 1860 год составил 715 595 276 долларов, или 457,93%, а Миссури — 363 966 691 доллар, или 265,18%. При тех же темпах роста с 1860 по 1870 год общее богатство Иллинойса составило бы 3 993 000 000 долларов, а Миссури — 1 329 000 000 долларов, что создает разницу против Миссури в 1870 году, вызванную рабством, в 2 664 000 000 долларов, что более чем вдвое превышает весь долг страны и более чем вдвое превышает стоимость всех рабов в Союзе.

Общее богатство Союза в 1860 году превышало 16 000 000 000 долларов. Если бы оно со временем увеличилось на 1 000 000 000 долларов за счет возросшего богатства Миссури, а наш доход от пошлин и налогов составил бы 220 000 000 долларов, то увеличенный доход, составляющий одну семнадцатую часть от общего объема, превысил бы 12 000 000 долларов в год; или, если бы прирост богатства составил всего 200 000 000 долларов, то увеличенный пропорциональный годовой доход составил бы 2 750 000 долларов, или почти одну восьмидесятую часть всего дохода.

После подавления мятежа налоги на выплату государственного долга будут собираться со всех штатов, а не только с лояльных. Мятежный долг Конфедерации, никогда не имевший под собой законных или справедливых оснований, а созданный лишь для поддержки порочного мятежа, разумеется, будет аннулирован при восстановлении Союза. Все долги мятежных штатов, возникшие после восстания с целью свержения правительства, конечно же, не будут иметь никакой юридической силы. Согласно Федеральной Конституции, ни одно законодательное собрание штата не может иметь законного существования, кроме как в соответствии с ее положениями, сопровождаемыми предварительной присягой каждого члена поддерживать Конституцию Соединенных Штатов. Таким образом, эти собрания, называющие себя законодательными органами штатов после восстания, никогда не имели законного существования или власти и были лишь сборищами предателей. Таково ясное положение Федеральной Конституции, а также международного права и справедливости. Было бы в самом деле странно, если бы сборища предателей в восставших штатах могли законно или по праву облагать налогами народ таких штатов, лояльный или нелояльный, с целью свержения правительства. В самом деле, если бы справедливость могла восторжествовать полностью, весь долг этого правительства, возникший для подавления данного мятежа, должен был бы быть выплачен одними лишь предателями.

Мое следующее сравнение будет касаться Свободного штата Пенсильвания и Вирджинии.

Вирджиния была значительной колонией, когда Пенсильвания была занята лишь индейскими племенами. В 1790 году Вирджиния занимала первое место среди всех штатов, число ее жителей составляло 748 308 человек. (Отчет переписи, 120, 121.) Пенсильвания тогда занимала второе место, насчитывая 434 373 человека. (Там же.) В 1860 году население Вирджинии составляло 1 596 318 человек, занимая пятое место; Пенсильвания по-прежнему оставалась на втором месте, насчитывая 2 905 115 человек. (Там же.) В 1790 году население Вирджинии превышало население Пенсильвании на 313 925 человек; в 1860 году превышение в пользу Пенсильвании составило 1 308 797 человек. Коэффициент прироста населения Вирджинии с 1790 по 1860 год составил 113,32%, а Пенсильвании за тот же период — 569,03%. При том же относительном коэффициенте прироста в течение следующих семидесяти лет население Вирджинии в 1930 году составило бы 3 405 265 человек, а Пенсильвании — 19 443 934, что превышает население Англии. Таков был и будет продолжать оставаться эффект рабства в сдерживании прогресса Вирджинии, и таково влияние свободы в быстром продвижении Пенсильвании. В самом деле, при сохранении и незыблемости Союза во всей его целостности судьба Пенсильвании превзойдет самые смелые ожидания.

Население Вирджинии на квадратную милю в 1790 году составляло 12,19, а в 1860 году — 26,02; тогда как в Пенсильвании в 1790 году оно составляло 9,44, а в 1860 году — 63,18. (Там же.) Абсолютный прирост населения Вирджинии на квадратную милю с 1790 по 1860 год составил 13,83, а с 1850 по 1860 год — 2,85; тогда как в Пенсильвании с 1790 по 1860 год он составил 53,74, а с 1850 по 1860 год — 12,93. (Там же.)

Площадь. — Площадь Вирджинии составляет 61 352 квадратные мили, а Пенсильвании — 46 000, разница составляет 15 352 квадратные мили, что на 758 квадратных миль больше совокупной площади Массачусетса, Коннектикута и Делавэра, в которых в 1860 году проживало 1 803 429 человек. (Там же.) Сохраняя их соответствующие коэффициенты прироста на квадратную милю с 1790 по 1860 год и поменяв их площади местами, население Вирджинии в 1860 году составило бы 1 196 920 человек, а Пенсильвании — 3 876 119. Поменяв местами численность населения каждого штата в 1790 году при сохранении прежнего коэффициента прироста, население Пенсильвании в 1860 году составило бы 5 408 424 человека, а Вирджинии — 926 603. Поменяв местами и площади, и численность населения в 1790 году, население Пенсильвании в 1860 году превысило бы население Вирджинии более чем на шесть миллионов.

Береговая линия. — Согласно таблицам Береговой службы, береговая линия Вирджинии составляет 1 571 милю, а Пенсильвании — всего 60 миль. Эта значительно превосходящая береговая линия Вирджинии с лучшими, более глубокими, вместительными и гораздо более многочисленными гаванями, не замерзающими зимой, и с легким доступом на многие сотни миль через судоходные заливы и приливные реки, ведущие далеко вглубь страны, дает Вирджинии огромные преимущества перед Пенсильванией в торговле и каждой отрасли промышленности. Действительно, в этом отношении Вирджиния не имеет себе равных в Союзе. Гидроэнергия Вирджинии значительно превосходит гидроэнергию Пенсильвании.

Полезные ископаемые. — Пенсильвания превосходит любой другой штат по минеральным богатствам, но Вирджиния идет следом.

Почва. — По естественному плодородию почвы оба штата примерно равны; но времена года в Вирджинии более благоприятны как для урожая, так и для скота, чем в Пенсильвании. В Вирджинии есть все сельскохозяйственные продукты Пенсильвании, плюс хлопок. Однако площадь Вирджинии (39 265 280 акров), будучи на 9 825 280 акров больше площади Пенсильвании (29 440 000 акров), дает Вирджинии огромные преимущества.

Обладая большей площадью, гораздо более превосходной береговой линией, гаванями, реками и гидроэнергией, более продолжительными и благоприятными сезонами для урожая и скота, а также большим разнообразием продуктов, Вирджиния имеет огромные природные преимущества, и в 1790 году ее население было почти вдвое больше населения Пенсильвании. И все же, куда рабство привело Вирджинию? Пенсильвания сейчас превосходит ее по численности на 1 308 797 человек и увеличила свое население с 1790 по 1860 год в соотношении более пяти к одному. Таков ужасающий контраст между свободными и рабовладельческими институтами!

Рост богатства. — Согласно таблицам 33 и 36 Переписи населения (1860 г.), представляется (исключая торговлю), что продукты промышленности, а именно: сельского хозяйства, производства, добычи полезных ископаемых и рыболовства, в том году в Пенсильвании имели стоимость 399 600 000 долларов, или 138 долларов на душу населения; а в Вирджинии — 120 000 000 долларов, или 75 долларов на душу населения. Это показывает общую стоимость продукции в Пенсильвании более чем в три раза превышающую стоимость продукции Вирджинии, а на душу населения — почти два к одному. То есть средняя стоимость продукта труда каждого человека в Пенсильвании почти вдвое выше, чем каждого человека, включая рабов, в Вирджинии. Таким образом доказано огромное превосходство свободного труда над рабским и огромный национальный убыток, вызванный заменой первого вторым.

Что касается темпов роста: стоимость продукции Вирджинии в 1850 году составляла 84 480 428 долларов (Таблица 9), а в Пенсильвании — 229 567 131 доллар, что показывает прирост в Вирджинии с 1850 по 1860 год на 35 519 572 доллара, то есть 41%; а в Пенсильвании — на 170 032 869 долларов, то есть 51%; демонстрируя разницу в 10% в пользу Пенсильвании. Согласно таблице 35 Переписи населения 1860 года, стр. 195, истинная стоимость недвижимого и личного имущества составляла тогда в Пенсильвании 1 416 501 818 долларов, а в Вирджинии — 793 249 681 доллар. Теперь мы видели, что стоимость продукции в Пенсильвании в 1860 году составляла 399 600 000 долларов, а в Вирджинии — 120 000 000 долларов. Таким образом, как вопрос о годовой доходности капитала, в Пенсильвании она составляла 29%, а в Вирджинии — 15%. Согласно таблице 35 Переписи населения, общая стоимость недвижимого и личного имущества Пенсильвании составляла 722 486 120 долларов в 1850 году и 1 416 501 818 долларов в 1860 году, что показывает прирост за это десятилетие на 694 015 698 долларов, то есть 96,05%; а в Вирджинии — 430 701 082 доллара в 1850 году и 793 249 681 доллар в 1860 году, что показывает прирост на 362 548 599 долларов, или 84,17%.

Согласно таблице 36, стр. 196, Переписи 1860 года, денежная стоимость ферм Вирджинии составляла 371 092 211 долларов, то есть 11,91 доллара за акр; а Пенсильвании — 662 050 707 долларов, то есть 38,91 доллара за акр. Теперь, согласно этой таблице, количество акров, охваченных этими фермами Пенсильвании, составляло 17 012 153 акра, а в Вирджинии — 31 014 950; разница в стоимости за акр составляет 27 долларов, или значительно более трех к одному в пользу Пенсильвании. Теперь, если мы умножим фермерские земли Вирджинии на стоимость Пенсильвании за акр, это составит общую стоимость фермерских земель Вирджинии в 1 204 791 804 доллара; а дополнительная стоимость, вызванная эмансипацией, — 835 699 593 доллара. Но вся площадь Вирджинии составляет 39 265 280 акров, вычитая из которой фермерские земли, остаются незанятыми 8 250 330 акров. Теперь, если бы (как это было бы при отсутствии рабства) население на квадратную милю Вирджинии равнялось населению Пенсильвании, три пятых этих земель были бы заняты под фермы, а именно 4 950 198, которые при стоимости Пенсильвании за акр стоили бы 188 207 524 доллара. Вычтите из этого их нынешнюю среднюю стоимость в 2 доллара за акр, 9 800 396 долларов, и остаток, 178 407 128 долларов, — это сумма, на которую стоимость незанятых земель Вирджинии, превращенных в фермы, увеличилась бы в результате эмансипации. Добавьте это к увеличенной стоимости их нынешних ферм, и результатом будет 1 014 106 721 доллар в качестве выгоды, на этой основе, Вирджинии в стоимости ее земель благодаря эмансипации. К этому следует добавить увеличенную стоимость городских участков и улучшений, а также личного имущества, и с эмансипацией Вирджиния имела бы сейчас возросшее богатство по меньшей мере в полтора миллиарда долларов.

Доходы от торговли не приведены в таблицах Переписи населения, что значительно увеличило бы разницу в стоимости их годовой продукции в пользу Пенсильвании по сравнению с Вирджинией. Эти доходы включают все, что не охвачено заголовками сельского хозяйства, производства, добычи полезных ископаемых и рыболовства. Давайте рассмотрим некоторые из этих статистических данных.

Железные дороги. — Количество миль железных дорог в эксплуатации в Пенсильвании в 1860 году, включая городские дороги, составляло 2 690,49 миль, стоимостью 147 283 410 долларов; а в Вирджинии — 1 771 милю, стоимостью 64 958 807 долларов. (Таблица Переписи 1860 года, № 38, стр. 230, 232.) Годовая стоимость грузов, перевозимых по этим дорогам, оценивается на 200 000 000 долларов больше в Пенсильвании, чем в Вирджинии, а пассажирские перевозки еще больше увеличили бы это неравенство.

Каналы. — Количество миль каналов в Пенсильвании в 1860 году составляло 1 259, а их стоимость — 42 015 000 долларов. В Вирджинии количество миль составляло 178, а стоимость — 7 817 000 долларов. (Таблица Переписи 39, стр. 238.) Оценочная стоимость грузов на каналах Пенсильвании в десять раз превышает стоимость грузов на каналах Вирджинии.

Тоннаж. — Тоннаж судов, построенных в Пенсильвании в 1860 году, составил 21 615 тонн, а в Вирджинии — 4 372. (Перепись, стр. 197.)

Банки. — Количество банков в Пенсильвании в 1860 году составляло 90; капитал — 25 565 582 доллара; кредиты — 50 327 127 долларов; звонкая монета — 8 378 474 доллара; в обращении — 13 132 892 доллара; депозиты — 26 167 143 доллара; — а в Вирджинии количество составляло 65; капитал — 16 005 156 долларов; кредиты — 24 975 792 доллара; звонкая монета — 2 943 652 доллара; в обращении — 9 812 197 долларов; депозиты — 7 729 652 доллара. (Таблица Переписи 35, стр. 193.)

Экспорт и импорт и т. д. — Наш экспорт за границу из Пенсильвании за финансовый год, закончившийся 30 июня 1860 года, и иностранный импорт имели стоимость 20 262 608 долларов. Таможенные очистки в том же году из Пенсильвании и записи составили 336 848 тонн. В Вирджинии экспорт в том же году и иностранный импорт имели стоимость 7 184 273 доллара; очистки и записи — 178 143 тонны. (Таблица 14, Реестр Казначейства США.) Доход от таможенных пошлин в том же году в Пенсильвании составил 2 552 924 доллара, а в Вирджинии — 189 816 долларов; или более чем двенадцать к одному в пользу Пенсильвании. (Таблицы Комиссара таможни США.) Никаких данных о каботажной и внутренней торговле ни по одному из штатов не приводится; но железнодорожные и канальные перевозки обоих штатов показывают разницу десять к одному в пользу Пенсильвании. И все же Вирджиния, как мы видели, имела гораздо большие природные преимущества, чем Пенсильвания для внешней и внутренней торговли, ее береговая линия до верховьев приливных вод составляла 1 571 милю, а Пенсильвании — всего 60 миль.

Мы видели, что, исключая торговлю, продукты Пенсильвании в 1860 году имели стоимость 399 600 000 долларов, или 138 долларов на душу населения; а в Вирджинии — 120 000 000 долларов, или 75 долларов на душу населения. Но если мы добавим доходы от торговли, продукты Пенсильвании должны были превысить продукты Вирджинии гораздо более чем четыре к одному и достичь, на душу населения, почти три к одному. Что, кроме рабства, могло привести к таким поразительным результатам? Действительно, когда мы видим те же эффекты во всех Свободных штатах по сравнению со всеми Рабовладельческими штатами, и в любом из Рабовладельческих штатов по сравнению с любым из Свободных штатов, единообразие результатов устанавливает закон вне всяких споров, что рабство чрезвычайно замедляет прогресс богатства и населения.

То, что Тариф не привел ни к одному из этих результатов, видно из того факта, что сельское хозяйство и торговля Пенсильвании значительно превосходят таковые в Вирджинии, и все же это те интересы, которые, как предполагается, наиболее неблагоприятно затронуты высокими тарифами. Но есть еще более убедительное доказательство. 1824 год был началом эры высоких тарифов, и все же, с 1790 по 1820 год, как доказано Переписью, процент прироста Пенсильвании по сравнению с Вирджинией был выше, чем с 1820 по 1860 год. Так, согласно Таблице 1 Переписи, стр. 124, прирост населения в Вирджинии был следующим:

From1790to180017.63per cent.
"1800"181010.73"
"1810"18209.31"
"1820"183013.71"
"1830"18402.34"
"1840"185014.60"
"1850"186012.29"

Прирост населения в Пенсильвании был:

From1790to180038.67per cent.
"1800"181034.49"
"1810"182029.55"
"1820"183028.47"
"1830"184027.87"
"1840"185034.09"
"1850"186025.71"

В 1790 году население Вирджинии составляло 748 318 человек; в 1820 году — 1 065 129, а в 1860 году — 1 596 318. В 1790 году население Пенсильвании составляло 434 373 человека; в 1820 году — 1 348 233, а в 1860 году — 2 906 115. Таким образом, с 1790 по 1820 год, до введения протекционистской политики, относительный прирост населения Пенсильвании по сравнению с Вирджинией был гораздо больше, чем с 1820 по 1860 год. Совершенно ясно, следовательно, что тариф не оказал никакого влияния на подавление прогресса Вирджинии по сравнению с Пенсильванией.

Показав, насколько материальный прогресс Вирджинии был замедлен рабством, давайте теперь рассмотрим его влияние на ее моральное и интеллектуальное развитие.

Газеты и периодические издания. — Количество газет и периодических изданий в Пенсильвании в 1860 году составляло 367, из которых 277 были политическими, 43 религиозными, 25 литературными, 22 прочими; и общее количество экземпляров, распространенных в 1860 году, составило 116 094 480. (Таблицы Переписи, №№ 15, 37.) Количество в Вирджинии составляло 139, из которых 117 были политическими, 13 религиозными, 3 литературными, 6 прочими; и количество экземпляров, распространенных в 1860 году, составило 26 772 568, что значительно меньше одной четверти от количества в Пенсильвании. Количество экземпляров ежемесячных периодических изданий, распространенных в Пенсильвании в 1860 году, составляло 464 684; а в Вирджинии — 43 900: или гораздо более десяти к одному в пользу Пенсильвании.

Что касается школ, колледжей, академий, библиотек и церквей, я должен взять Перепись 1850 года, так как эти таблицы за 1860 год еще не упорядочены и не напечатаны. Количество государственных школ в Пенсильвании в 1850 году составляло 9 061; учителей — 10 024; учеников — 413 706; колледжей, академий и т. д. — учеников 26 142; посещающих школу в течение года, согласно отчетам семей, — 504 610; коренных взрослых жителей штата, которые не умеют читать или писать, — 51 283; публичных библиотек — 393; томов — 363 400; стоимость церквей — 11 853 291 доллар; процент коренного свободного населения (взрослых), которые не умеют читать или писать, — 4,56. (Сводная Перепись 1850 г.)

Количество государственных школ в Вирджинии в 1850 году составляло 2 937; учителей — 3 005; учеников — 67 438; колледжей, академий и т. д. — учеников 10 326; посещающих школу, согласно отчетам семей, — 109 775; коренных белых взрослых жителей штата, которые не умеют читать или писать, — 75 868; публичных библиотек — 54; томов — 88 462; стоимость церквей — 2 902 220 долларов; процент коренных свободных взрослых жителей Вирджинии, которые не умеют читать или писать, — 19,90. (Сводная Перепись 1850 г.) Таким образом, церковная и образовательная статистика Пенсильвании, и особенно в отношении свободных взрослых, которые не умеют читать или писать, почти пять к одному в пользу Пенсильвании. Когда мы вспоминаем, что почти одна треть населения Пенсильвании принадлежит к великой германской расе и говорит на благородном немецком языке, к которому они очень привязаны, и отсюда трудность внедрения обычных английских государственных школ в штате, преимущество Пенсильвании перед Вирджинией в этом отношении является наиболее экстраординарным.

Мое последнее сравнение будет касаться двух наших самых маленьких штатов — Род-Айленда, Свободного штата, и Делавэра, рабовладельческого.

В 1790 году население Род-Айленда составляло 69 110 человек, а Делавэра — 59 096. В 1860 году первый насчитывал 174 620 человек, второй — 112 216. Таким образом, с 1790 по 1860 год коэффициент прироста населения Род-Айленда составил 152,67%, а Делавэра — 89,88%. При том же относительном темпе прироста в течение следующих семидесяти лет, как и за последние семьдесят, население Род-Айленда в 1930 году составило бы 441 212 человек, а Делавэра — 213 074. Таким образом, в 1790 году Род-Айленд насчитывал лишь на 10 014 человек больше, чем Делавэр, на 62 404 больше в 1860 году и, при том же коэффициенте прироста, на 228 138 больше в 1930 году. Таков был и будет эффект рабства в сдерживании прироста Делавэра по сравнению с Род-Айлендом. (Таблица Переписи 1860 года, № 1.)

Население Род-Айленда на квадратную милю в 1790 году составляло 52,15, а в 1860 году — 133,71; Делавэра — 27,87 в 1790 году и 59,93 в 1860 году. Абсолютный прирост населения Род-Айленда на квадратную милю с 1790 по 1860 год составил 80,79, а с 1850 по 1860 год — 20,74; Делавэра с 1790 по 1860 год — 25,05, а с 1850 по 1860 год — 9,76. (Там же.)

Площадь. — Площадь Род-Айленда составляет 1 306 квадратных миль, а Делавэра — 2 120, что на 38% или гораздо более чем на одну треть больше Род-Айленда. Сохраняя их соответствующие коэффициенты прироста на квадратную милю с 1790 по 1860 год и поменяв их площади местами, население Род-Айленда в 1860 году составило бы 283 465 человек, а Делавэра — 78 268.

По естественному плодородию почвы Делавэр намного превосходит Род-Айленд, времена года гораздо более благоприятны для урожая и скота, и имеется более чем вдвое большее количество акров пахотной земли.

Рост богатства. — Согласно таблицам Переписи 33 и 36 (исключая торговлю), представляется, что продукты промышленности, а именно: сельского хозяйства, производства, добычи полезных ископаемых и рыболовства, в том году в Род-Айленде имели стоимость 52 400 000 долларов, или 300 долларов на душу населения, а в Делавэре — 16 100 000 долларов, или 143 доллара на душу населения. То есть средняя годовая стоимость продукта труда каждого человека в Род-Айленде значительно более чем вдвое превышает стоимость труда каждого человека в Делавэре, включая рабов. Это, как мы видели, составило бы стоимость продуктов труда в Род-Айленде в 1930 году 132 368 600 долларов, а в Делавэре — всего 30 469 582 доллара, несмотря на гораздо большую площадь и превосходные природные преимущества Делавэра по сравнению с Род-Айлендом.

Что касается темпов роста: стоимость продукции Делавэра в 1850 году составляла 7 804 992 доллара, в 1860 году — 16 100 000 долларов; а в Род-Айленде в 1850 году — 24 288 088 долларов, а в 1860 году — 52 400 000 долларов. (Таблица 9, Отчет Казначейства, 1856 г.), демонстрируя большую разницу в коэффициенте в пользу Род-Айленда.

Согласно таблице 36, стр. 196, Переписи 1860 года, денежная стоимость фермерских земель Род-Айленда в 1860 году составляла 19 385 573 доллара, или 37,30 доллара за акр (519 698 акров), а Делавэра — 31 426 357 долларов, или 31,39 доллара за акр (1 004 295 акров). Таким образом, если бы фермерские земли Делавэра имели денежную стоимость земель Род-Айленда за акр, это увеличило бы стоимость земель Делавэра на 5 935 385 долларов, тогда как вся стоимость ее рабов составляет лишь 539 400 долларов.

Но согласно таблице 35 Переписи 1860 года, общая стоимость недвижимого и личного имущества в Род-Айленде в 1860 году составляла 135 337 588 долларов, а в Делавэре — 46 242 181 доллар, что дает разницу в пользу Род-Айленда в 89 095 497 долларов, тогда как, мы видели, при отсутствии рабства Делавэр должен был бы значительно превосходить Род-Айленд по богатству и населению.

Доходы от торговли не приведены в Переписи, но насколько сильно это увеличило бы разницу в пользу Род-Айленда, мы можем узнать из Банковской таблицы Переписи № 34. Количество банков Род-Айленда в 1860 году составляло 91; капитал — 20 865 569 долларов; кредиты — 26 719 877 долларов; в обращении — 3 558 295 долларов; депозиты — 3 553 104 доллара. В Делавэре количество банков — 12, капитал — 1 640 675 долларов; кредиты — 3 150 215 долларов; в обращении — 1 135 772 доллара; депозиты — 976 223 доллара.

Показав, насколько рабство замедлило материальный прогресс Делавэра, давайте теперь рассмотрим его влияние на ее моральное и интеллектуальное развитие.

Газеты и периодические издания. — Количество газет и периодических изданий в Род-Айленде в 1860 году составляло 26, из которых 18 были политическими, 6 литературными и 2 прочими. (Перепись, Таблица № 37.) Количество в Делавэре составляло 14, из которых 13 были политическими и 1 литературным. Периодических изданий в Делавэре не было; в Род-Айленде — 1. Количество экземпляров газет и периодических изданий, выпущенных в Род-Айленде в 1860 году, составляло 5 289 280, а в Делавэре — всего 1 010 776, или значительно более пяти к одному в пользу Род-Айленда.

Что касается школ, колледжей, академий, библиотек и церквей, я должен взять Перепись 1850 года, так как эти таблицы за 1860 год еще не упорядочены или не опубликованы. Количество государственных школ в Род-Айленде в 1850 году составляло 426, учителей — 518, учеников — 23 130; посещающих школу в течение года, согласно отчетам семей, белых — 28 359; коренных взрослых жителей штата, которые не умеют читать или писать, — 1 248; публичных библиотек — 96; томов — 104 342; стоимость церквей — 1 293 600 долларов; процент коренных свободных взрослых, которые не умеют читать или писать, — 1,49. Колледжей и академий — учеников 3 664. (Сводная Перепись 1850 г.) Количество государственных школ в Делавэре в 1850 году составляло 194, учителей — 214, учеников — 8 970; посещающих школу в течение года, белых, согласно отчетам семей, — 14 216; коренных свободных взрослых жителей штата, которые не умеют читать или писать, — 9 777; публичных библиотек — 17; томов — 17 950; стоимость церквей — 340 345 долларов; процент коренных свободных взрослых, которые не умеют читать или писать, — 23,03; колледжей и академий — учеников 764. (Сводная Перепись, 1850 г.)

Тема будет продолжена в моем следующем письме.

Р. Дж. Уокер.

БЫЛ ЛИ ОН УСПЕШЕН?

ЧАСТЬ ПОСЛЕДНЯЯ.

«Только вникните в самую гущу человеческой жизни! Каждый проживает ее — немногим она известна; и ухватитесь за нее, где хотите, она интересна». — Гёте.

«Успешный. — Завершающийся достижением того, что желаемо или задумано». — Словарь Вебстера.

ГЛАВА VI.

Примерно через две недели после встречи Хайрама с доктором Эфраимом Питерсом ему довелось провести долгий вечер в компании определенных влиятельных членов (среди которых он, конечно, был самым влиятельным) церкви Святого Иуды.

Было уже за одиннадцать, когда собрание закончилось. Ночь была ясной и холодной, декабрьской, и Хайрам застегнул пальто до самого подбородка, спускаясь по ступеням, чтобы начать свой путь домой. У некоторых были наготове экипажи, но он, полностью приняв совет брата, предпочел идти пешком. Один джентльмен составил ему компанию на пару кварталов; после этого он продолжил путь один.

Когда он проходил мимо угла улицы, которая шла под прямым углом к той, по которой он следовал, к нему внезапно подошел человек и, встав прямо у него на пути, потребовал диким тоном: «Хочешь, чтобы я наколол тебе дров?»

Хайрам быстро отступил в сторону, чтобы избежать вопроса, но успел заметить, что это был атлетически сложенный мужчина с хромающей походкой и свирепым, демоническим лицом. В руке он держал что-то вроде мясницкого тесака; и прежде чем Хайрам успел скрыться, он повторил вопрос: «Хочешь, чтобы я наколол тебе дров?»

Хайрам в ответ бросил поспешное «Нет» и быстро зашагал вперед.

От незнакомца было не так-то просто отделаться. Он во второй раз преградил путь миллионеру и повторил свой вопрос.

Хайрам Микер не был трусом — во всяком случае, насколько ему служил его мозг; а мы все знаем, что его у него было достаточно.

Поняв, что так легко от незнакомца не избавиться, он остановился и внимательно его осмотрел.

Тот повторил свой вопрос еще раз: «Хочешь, чтобы я наколол тебе дров?»

Хайрам не замедлил заметить, что человек был безумен, и попытался подыграть ему.

«Да, — сказал он, — я очень хочу, чтобы мои дрова были наколоты. Сегодня уже слишком поздно; но приходи ко мне завтра, и получишь эту работу».

«О, нет, нет, нет! — закричал другой, — я работаю только по ночам — только по ночам — и я не могу пойти к тебе домой — ты должен прийти ко мне!»

Он вцепился в руку Хайрама мертвой хваткой.

«Я должен сначала пойти домой, — спокойно сказал Хайрам, — и прислать тебе дрова, чтобы ты их наколол».

«Не так, не так, — возразил маньяк. — Они уже отправлены. Пойдем и посмотри!» — и он начал тянуть Хайрама за руку — не с яростью, а с упорством, которое было почти хуже.

Хайрам посмотрел вверх и вниз по улице. Ни души не было видно. Существо, преградившее ему путь, было сильным мужчиной — было вооружено смертоносным оружием — было сумасшедшим.

Хайрам быстро пришел к выводу. Он сделает вид, что уступает, и во время прогулки, которую ему предстояло совершить, было почти наверняка, что они встретят кого-нибудь. Поэтому он ответил добродушным тоном: «Ну, если дрова уже отправлены тебе, лучше нам пойти и наколоть их прямо сейчас».

«Вот это разговор — вот это разговор! Но мы должны поторопиться. Пойдем — идем быстрее, и ты увидишь, как я с этим справлюсь».

Он не ослабил хватку на руке Хайрама. Они быстро зашагали вперед — гораздо быстрее, чем хотелось Хайраму; но сумасшедший продолжал восклицать: «Мы должны спешить, я обещал ему, что не покину комнату. Я бы и не покинул; но видишь ли, если я смогу заработать деньги, то со мной все будет в порядке — все в порядке — все в порядке!»

«Сколько у тебя есть?» — спросил он, внезапно остановившись и резко повернувшись к Хайраму.

«У меня есть очень много. Теперь, когда я подумал об этом, может, я заплачу тебе на месте, чтобы ты мог идти и колоть дрова? Видишь, становится поздно».

«Так не пойдет — так не пойдет. Я хочу, чтобы он получил деньги! Идем — идем, и отдай их ему».

Они продолжали путь, пока наконец человек не воскликнул: «Вот мы и пришли! Разве ты не видишь?»

Он остановился перед старым и очень обычным на вид домом. На втором этаже можно было увидеть горящий свет. Безумец жестом пригласил Хайрама войти. Миллионер был рад обнаружить, что находится так близко к концу своего пути, и в совершенно приличном районе. Не сомневаясь, что найдет комнату занятой, и будучи вполне уверен, что в другой части дома есть жильцы, он с готовностью начал подниматься по лестнице, а его спутник следовал по пятам.

С чувством тихого облегчения Хайрам открыл дверь в хорошо освещенную комнату. Это чувство внезапно сменилось ужасом, когда он обнаружил, что в комнате никого нет, но на кровати в дальнем конце лежит труп женщины, уже обряженный и готовый к гробу! Он быстро отступил назад, но было слишком поздно. Безумец был прямо за ним, и о выходе не могло быть и речи.

«Иди, — сказал он, — тебе не нужно бояться; она не причинит тебе вреда».

Бедняга подошел к кровати, и казалось, что рассудок тщетно пытается вернуть свое место.

«Подойди ближе», — воскликнул он Хайраму, который стоял рядом с ним.

Хайрам подошел по команде, и другой снова взял его под руку; и оба стояли очень тихо, глядя на мертвую женщину.

«Как ты думаешь, нам стоит разбудить ее?»

Хайрам покачал головой.

«Ты прав. Я должен сначала заработать деньги — заработать деньги. Потом — потом я разбужу ее. Да, потом я разбужу ее».

«Это твоя жена?» — робко спросил Хайрам, побуждаемый непреодолимым желанием задать этот вопрос.

«Жена!» — закричал другой, сверкая глазами на Хайрама, — «жена! кто говорит мне о жене? Ты? Говори быстро! — ты?» — и он поднял тесак угрожающим образом.

«Это был не я», — сказал Хайрам с таким спокойствием, какое только мог проявить, глядя на другого пристально — «это был не я».

«Рад слышать, что ты так говоришь. Если бы это был ты, я бы сделал из тебя растопку — да, растопку! — С этим покончено», — добавил он, опуская тесак. — «Теперь садись».

Безумец сел с одной стороны маленького стола и жестом пригласил Хайрама занять стул напротив.

Он так и сделал.

«Теперь нам удобно. Разве не так? Нам не придется двигаться, правда? Старый Микер, будь он проклят! — не владеет этим домом. Давай, устроим веселые времена!» — и он начал, наполовину выкрикивая, наполовину напевая:

«Разве я не рад выбраться из пустыни —
Выбраться из пустыни,
Выбраться из пустыни? —
Разве я не рад выбраться из пустыни?
Хип, хип, ура!»

Хайрам сидел бледный, но не дрожащий. Он знал, что сама его жизнь зависит от его самообладания, и верил, что шум, который производил безумец, вскоре привлечет людей к этому месту.

«Тебе, кажется, не нравится моя маленькая песенка, — воскликнул он, — я спою тебе другую». И он закричал:

«Хотел бы я быть лошадью, размером со слона —
Размером со слона,
Размером со слона —
Хотел бы я быть лошадью, размером со слона —
Хип, хип, ура!»

«Так лучше, правда?» Внезапно он повернулся и посмотрел на труп.

«Жена — жена! кто сказал мне «жена»? — кто сказал мне «жена»?» И он разразился еще яростнее, чем прежде:

«Моя жена умерла, и я хочу другую —
И я хочу другую,
И я хочу другую —
Моя жена умерла, и я хочу другую —
Хип, хип, ура!»

Человек теперь был настолько взволнован, что начал быстро ходить по комнате, размахивая своим оружием самым безрассудным образом.

Ситуация Хайрама становилась критической. Он не потерял самообладания, но начал взвешивать шансы попытки побега, быстро двинувшись к двери, против того, чтобы оставаться на своем месте и внимательно наблюдать за маньяком.

Как будто угадав, что происходит у него в уме, безумец внезапно встал спиной к двери, как бы преграждая любой выход, и снова начал петь.

Наконец пришло облегчение.

Хайрам, чьи чувства были обострены до предела, подумал, что увидел, как повернулась ручка двери. Он не ошибся; ибо теперь она начала частично открываться.

Маньяк, почувствовав давление, обернулся, оставив вход свободным — и вошел доктор Эфраим Питерс.

Он, казалось, сразу понял суть дела. Обращаясь к безумцу спокойным, но властным тоном, он сказал: «Как это ты ослушался меня? Я больше не буду тебе доверять. Садись».

Эффект был электрическим. Полная перемена произошла с лицом и поведением маньяка; он выронил тесак и, перейдя на другую сторону комнаты, сел в непосредственной близости от трупа.

Затем, повернувшись, молодой доктор обратился к Хайраму: «Ваше присутствие здесь вынужденное или добровольное?»

«Чисто случайное».

«Я так и думал. Слово с вами снаружи».

Для Хайрама это был радостный призыв, и он откликнулся с готовностью.

Когда они вышли, доктор закрыл дверь, и они вдвоем стояли в мрачном коридоре наверху лестницы.

«Мистер Микер, вы узнаете меня, несомненно?»

Ответа не последовало.

«Я доктор Питерс, который заходил к вам около двух недель назад от имени бедной женщины, чей труп сейчас находится в той комнате. Я сказал вам, что если ее придется перевезти, это убьет ее. Ваш агент выгнал ее, и она лежит здесь мертвая! Это свело ее мужа с ума — временное безумие, я надеюсь — но, что бы это ни было, вот вы видите все как есть».

«Я ожидаю некоторых людей с минуты на минуту, — продолжил он, — которые останутся здесь на всю ночь, и я больше не буду вас задерживать».

Доктор говорил таким тоном спокойного достоинства, что Хайраму было невозможно ответить. Он на мгновение пошарил в кармане пальто, а затем вытащил бумажник. Достав несколько банкнот, он предложил их доктору, бормоча едва слышно что-то о своем желании оплатить похоронные расходы.

Молодой врач отпрянул, как будто в опасности заражения.

«Деньги твои да погибнут с тобою! — сказал он торжественно. — Думаешь, благотворительность состоит из банковских билетов?»

Доктор повернулся и снова вошел в комнату; а Хайрам Микер медленно направился вниз по лестнице и на улицу.

Его мысли, когда он шел домой, не были завидного характера. Признаюсь, у меня нет желания пытаться их изобразить.

ГЛАВА VII.

Сон Хайрама в ту ночь был очень беспокойным.

Его отдых прерывался странными снами, пугающими или нелепыми, которые, перетекая друг в друга, смешивались в запутанную массу плавающих фантазий.

Наконец он проснулся. Он открыл большие глаза. Было совершенно темно.

Внезапно он осознал, кто он такой. Ни бизнеса — ни денег — ни земли — ни опоры — ничего, кроме обнаженной души.

Хайрам лежал, дыша медленно. Даже его благочестие не присутствовало, чтобы поддержать его. Мир был выметен из-под него.

Затем пришло суровое осознание — явное убеждение — всего, на что он рассчитывал: ничего — ничего!

Он перевернулся и снова уснул. Но все же освежающий сон был ему недоступен; все еще ночные видения были ужасающими.

Наконец они, казалось, приняли определенную форму. Вздымаясь, работая, вращаясь, хаотичная масса обрела форму и стала светящейся.

Внезапно ОНО превратилось в один большой, яркий, горящий глаз. Затем ОН был глазом — весь глаз — ничего, кроме глаза! Какие зрелища были представлены! Глаз был наделен чудесным видением. Он мог отличить истинное от ложного — реальное от поддельного — что было подлинным от обмана и притворства.

Более того. Око — то есть Хайрам — могло различать то, что люди считали ценным, полезным и важным, а также добрым и необходимым, что во что бы то ни стало следовало заполучить: я говорю, око обладало способностью отличать это от того, что было истинно и на самом деле добрым, справедливым и правильным, что действительно стоило желать и к чему стоило стремиться.

Как же все переменилось!

Иное, что прежде имело огромные масштабы и колоссальную важность, съежилось до ничтожности и полной незначительности; другое же, что раньше казалось крошечным и малоценным, величественно выросло в своей значимости, силе и мощи.

На огромном расстоянии можно было разглядеть жилища сынов человеческих. Они казались предметами, видимыми в перевернутый телескоп — далекими и чрезвычайно уменьшенными.

На морском берегу был обнаружен Хайрам Микер.

Он выглядел не больше человеческого пальца. Он огородил часть песков, чтобы никто, кроме него самого (а многие пытались), не имел к ним доступа. Он был занят тем, что самым тщательным образом переносил этот песок, песчинку за песчинкой, на большой склад, по-видимому, ради пущей сохранности.

Удивительно во всем этом то, что Хайрам все это время думал, будто складирует золото, тогда как око видело, что это всего лишь песок — сверкающий песок.

Наконец видение растаяло. Хайрам вскочил в смертной агонии. Усилие разбудило его, и он дико огляделся вокруг. Еще не рассвело. Измученный и истощенный пережитым, он вскоре снова уснул, и на этот раз спал спокойно.

Когда он открыл глаза, в его комнату весело светило солнце. Весь облик вещей изменился. Старые декорации встали на свои места, старый механизм пришел в движение — Хайрам снова стал самим собой!

ГЛАВА VIII.

Бернсвилл!

Надеюсь, читатель не против вновь посетить это очаровательное место. Ибо признаюсь, что сам чувствую непреодолимое желание сделать это. В самом деле, я порой жалею, что проследовал за судьбой Хайрама Микера в Нью-Йорк. Куда приятнее было бы продолжить историю Джоэла Бернса и показать, чего может достичь хороший человек, несмотря на действие «древней закваски» и разнообразные испытания, которые ежедневно возникают внутри него и вокруг него.

Но, взявшись за свою задачу, я не чувствовал себя вправе оставить ее.

Поэтому я предлагаю лишь краткий визит в то место, которое, как читатель может припомнить, было основано Джоэлом Бернсом в юности, когда его любовь к Эллен Беллоус придала его и без того энергичному духу десятикратную силу, бодрость и упорство.

Двадцать пять лет, которые столь сильно отразились на Нью-Йорке, принесли также большие перемены и значительные улучшения в Бернсвилл. Когда мы знали его в последний раз, это была процветающая деревня. Теперь это большой город. Его возвышенная часть застроена прекрасными зданиями. Церкви, гостиницы, академии и различные учреждения, которыми славится Новая Англия, по-видимому, особенно процветают здесь.

Есть несколько старых ориентиров, которые, я уверен, мы узнаем — например, дом Джоэла Бернса и маленький кирпичный «офис», из которого Хайрам выскочил однажды утром до рассвета, чтобы сесть на дилижанс до Нью-Йорка и напасть на Джослина, торговца бумагой.

Улучшения поразительны. Красивые деревья окаймляют главные улицы и образуют над ними свод. Повсюду видны признаки восхитительного вкуса.

Внизу, в долине, проходит железная дорога, а напротив «бумажной фабрики» воздвигнута одна из лучших «станций» в штате. Здесь выросло крупное промышленное местечко, соперничающее по размерам и деловой значимости с «грядой», как мы ее называли, но избавленное от шума и суеты мельниц, фабрик и механизмов нашего ныне знаменитого «Слэб-Сити».

Доктор Эгертон женился на Саре Бернс, как вы уже давно догадались. Он один из немногих талантливых людей, у которых нет амбиций покинуть свой счастливый дом ради приключений в большом городе. Он знаменит далеко за пределами этих мест, но ничто не может заставить его покинуть то место, куда он юношей приехал присматривать за девушкой, чья жизнь висела на волоске.

А Сара, думаете ли вы, что она не вознаграждена за свою верность отцу? Благодаря ей она избежала хватки Хайрама Микера и теперь — уже много лет — является любящей, доверчивой, радостной женой.

Счастливая Сара Бернс! Я начал это повествование с рассказа о несчастном случае в вашей жизни. Как же приятно записывать ваш триумф над величайшей опасностью, которая может угрожать девице — опасностью недостойной любви!

Джоэл Бернс! Признаюсь, что из всех жителей Бернсвилла именно вы вызываете у меня наибольший интерес — вы, чья романтическая верность памяти жены озарила все ваше существование. Это великое сокровище — не правда ли? — сердце столь верное, столь преданное, столь чистое и постоянное, что никто, нет, никто из всех молодых, прекрасных, добрых и очаровательных созданий этого мира не может отвлечь его хоть на миг или изменить его ровные, постоянные, вечно любящие пульсации. Такое сердце у вас, Джоэл Бернс!

Джоэл Бернс был «соединен» так же, как и «женат»; и когда его жена умерла, он на самом деле не потерял ее. Духом она сопровождала его, куда бы он ни шел — всегда была рядом с ним — более реально присутствующей, как иногда думал Джоэл, чем когда-либо прежде.

Как мог он желать жениться снова, когда его жена все время была рядом — вечно присутствующим, вечно пребывающим утешением и отрадой?

Я говорю, в этом заключались очарование и слава жизни Джоэла. Его влияние на это место, после того как оно выросло из размеров деревни и стало одним из крупнейших городов штата, было таким же значительным, как и тогда, когда в нем было всего дюжина зданий.

Джоэл не позволял желанию накоплять богатство стать страстью. Напротив, он распространял свое благосостояние — не прямыми благотворительными дарами, а предоставляя всем вокруг возможность преуспеть и процветать, точно так же, как если бы мир был общим для всех и как если бы каждому следовало дать равный шанс жить в нем!

Вы не представляете, как попытка следовать этому принципу обогатила жизнь и натуру Джоэла Бернса.

[Существуют два духа — возвышенные, гигантские гении, — которые сопровождают человека: один — Поглощающий, другой — Дарующий дух. Оба активны, энергичны, неутомимы. Первый, если проникает в душу, начинает сразу же сужать и обеднять ее; в то время как второй расширяет и делает душу богатой. В этом кроется разгадка старой загадки, которую, как говорят, произнес умирающий человек:

«Что я хранил — того уж нет; Что я отдал — то мой ответ».]

Я отметил, что Бернсвилл был одним из крупнейших городов штата. Это было не только так, но и огромные мануфактуры в «Слэб-Сити» делали его гораздо заметнее любого другого и обеспечивали более прямую связь с Нью-Йорком.

Хайрам Микер время от времени слышал обо всем, что делает Джоэл. На самом деле, движимый сильным импульсом, он старался выяснить, какого прогресса тот достигает из года в год. Но Хайрам, при всей своей проницательности, не мог постичь натуру, подобную натуре Джоэла. Это всегда было для него загадкой. Ибо человеку, который всю жизнь лелеял злого демона Поглощения, не дано было понять превосходство и счастье такой жизни.

Но он следил за Бернсвиллом. Более того, у него возник соблазн сделать там крупные инвестиции, когда строилась железная дорога — о чем, как ведущий капиталист страны, он узнал первым. Однако он отказался от этой идеи, ибо страшился встречи со своим бывшим нанимателем.

Так Джоэл Бернс жил своей благородной, дарованной Богом жизнью.

Но, читатель, если вы думаете, что я пытаюсь изобразить безупречного человека, вы глубоко ошибаетесь. Безупречность безжизненна, когда речь идет о людях. Именно в борьбе с нашими недостатками сияет слава нашей человечности. Именно это связывает наш род в одно великое братство. Прошу, скажите мне, что бы мы делали с безупречным мужчиной или женщиной? Что у нас общего с таким человеком? Какое сочувствие мы испытываем к ним, или они к нам?

Джоэл Бернс был по натуре пылким и энергичным, если не сказать порывистым. С такими характеристиками всегда связаны сильные недостатки. У него была своя доля таковых. Но его мотивы были честными, принципы — правильными, намерения — истинными; и я заявляю, что считаю настоящим счастьем и благословением наблюдать за недостатками такого человека и видеть, как он сталкивается с ними, борется и побеждает их — или, если на мгновение оказывается побежденным, видеть его искреннее сожаление и раскаяние.

Я не буду продолжать это далее. У меня есть работа в метрополии. Если я задержусь в Бернсвилле, я буду совершенно к ней не готов — действительно, так и будет.

Джоэл — Джоэл Бернс — прощайте!

Эллен Беллоус — Эллен Бернс — разве вы не видите, что Джоэл помнил ваше предсмертное наставление и пытался «жить правильно»? Да, вы видите. Именно поэтому вы никогда не покидали его.

Сара Эгертон улыбается мне, когда я прохожу через ворота. Группа детей, полувзрослых и взрослых, радостно приветствует меня; а доктор машет рукой из своей кареты, проезжая мимо по своим делам милосердия и благотворительности.

Я должен спешить. Дилижанс не будет ждать меня пять минут. Расписание — деспот.

Поезд приближается. Он остановился. Он снова тронулся, и я в нем.

Бернсвилл, приятный Бернсвилл, прощай!

ГЛАВА IX.

Развязка произошла следующим образом:

У миссис Карутерс, замужней дочери миссис Беннетт, намечался большой прием. Беннетты и Микеры, кстати, всегда поддерживали близкие отношения. Мистер Беннетт умер. Он скончался в возрасте семидесяти лет, оставив большое состояние. Вдова живет в старом доме, а дети выросли, поженились и теперь выводят в свет своих детей.

Я говорю, миссис Карутерс устраивала большой прием. Миссис Микер, которая неизменно сопровождала свою дочь, пойти не могла. Белль не должна была идти одна. Она договорилась, как она сказала, поехать к миссис Карутерс рано вечером и остаться там на всю ночь.

В течение двух или трех недель до этого Белль, под вдохновением синьора Барбоне, который теперь полностью контролировал ее, тихо, но очень эффективно готовилась к тому, чтобы покинуть отчий кров.

Постепенно, с поразительной скрытностью, ей удалось вывезти из дома все, что могло ей понадобиться для длительного отсутствия.

Ее драгоценности не были упущены из виду, как и все остальное ценное. Синьор предоставил подходящие вместилища для всех этих предметов — более того, он очень помог молодой леди в выборе того, что взять с собой. Более того, синьор Барбоне (proh pudor!) предложил ей запастись такими суммами денег, которые она могла бы собрать, не вызывая подозрений.

Как ни странно, Белль обладала столь малым чувством деликатности, что она действительно прониклась духом этого предприятия — рассматривая все это как отличную шутку, позволяющую ей противостоять папеньке, если он окажется упрямым, как он мог быть в течение нескольких дней (это могло быть только несколько дней), и склонным к суровости.

Со всеми своими драгоценностями, включая недавние дорогие покупки, сделанные впервые в жизни без оплаты на месте (это также по предложению синьора), и с суммами, тихо собранными за несколько недель, включая значительные суммы, выпрошенные у отца под различными предлогами, и довольно крупную сумму, одолженную на ночь у маменьки — я говорю, со всем этим «счастливая пара» была довольно хорошо укреплена для своей первой кампании.

Настал решающий момент.

Миссис Карутерс, конечно, ничего не знала о рассказе Белль матери, что она собирается провести ночь в ее доме. Она просто ожидала, что Белль украсит ее прием.

Рано утром молодая леди приказала положить красивое бальное платье в коробку и распорядилась отнести его своей портнихе, чтобы внести некоторые незначительные изменения перед вечером. Она зайдет туда заблаговременно, так она сказала матери, и прикажет отправить его к миссис Карутерс.

Затем, ожидая миссис Микер для утренней прогулки, она пошла в свою комнату и поспешно надела дорожное платье.

Она спускалась по лестнице, когда сиделка Харриет открыла дверь в комнату ее юной хозяйки и попросила ее на минутку зайти.

Белль обернулась с такой невозмутимостью, какую только могла собрать; она сдержала свое нетерпение и выглядела приветливо.

— О, ты уходишь, Белль?

— Да, дорогая; ты же знаешь, я должна быть рано у миссис Карутерс. Мама не может пойти со мной — так что я останусь на всю ночь.

— Почему, на тебе дорожное платье!

— Оно выглядит странно, не правда ли? Я отправила свое бальное платье к Ларош, чтобы немного переделать; и я должна зайти туда сейчас, и я хочу, чтобы она увидела меня в этом. Знаешь, мне кажется, она совсем не подогнала его по фигуре?

— Мне оно кажется совершенно идеальным.

— Хэтти, дорогая, ты хотела меня о чем-то спросить?

Это она сказала, все еще стоя, как будто спеша уйти.

— О, нет. Я думала, ты идешь в гостиную, и хотела попросить тебя посидеть со мной немного. У меня есть кое-что сказать тебе о Гасе. Я хочу, чтобы ты поговорила с папой. Ты же знаешь, папа послушает тебя. Скажи ему — неважно, дорогая, завтра будет так же хорошо — надеюсь, ты приятно проведешь вечер.

— Спасибо, дорогая. Прощай.

Она повернулась и открыла дверь.

С какой-то инстинктивной нежностью, не чуждой ни одному человеческому существу, Белль остановилась и оглянулась, и, помедлив мгновение, вернулась; подойдя к сестре, которая полулежала, она нежно поцеловала ее, не сказав ни слова.

Глаза Харриет наполнились слезами; она была совершенно не привычна к такому проявлению чувств.

— Моя дорогая сестра, — прошептала она.

Белль уже вышла из комнаты. Она сбежала по лестнице, поспешно прошла через холл и вскоре быстро шла по улице.

Через час она была уже на пути в Нью-Джерси.

В этом штате был заранее подготовлен священник для совершения обряда бракосочетания.

Когда шестичасовой поезд Нью-Йорк — Филадельфия проезжал через Ньюарк, он принял на борт мистера и миссис Филиппо Барбоне, которые только что отправлялись в свадебное путешествие.

Это было начало медового месяца.

Неудивительно, что на следующий день Белль опаздывает. Мы, посвященные в тайну, не будем удивлены; также и миссис Микер не кажется странным, что Белль не вернулась утром после волнения грандиозного вечернего приема, который, несомненно, устроила миссис Карутерс.

День тянется. Когда приближается обеденное время, миссис Микер решает послать за ней карету.

Кучер вскоре подъезжает к дому миссис Карутерс; и лакей, сойдя вниз, просто объявляет, что приехал за мисс Белль. Ответ, который ему приносят, заключается в том, что мисс Белль нет в доме. Он возвращается и докладывает соответствующим образом.

Хотя этот маленький инцидент очень досаден для миссис Микер, все же у нее нет иной мысли, кроме той, что Белль задержалась, чтобы сделать визит или совершить покупки по дороге домой.

Если бы она подумала хоть мгновение, она бы поняла, насколько неразумно такое предположение. Но, поскольку миссис Микер не могла иметь ни малейшего подозрения об истине, она была вынуждена что-то вообразить.

В разгар ее недоумения вошел Хайрам. Он был настолько привычен, особенно в последнее время, к приветствию дочери у дверей, что почувствовал отсутствие этих ласковых знаков ее присутствия, когда вошел в дом.

— Где Белль? — спросил он, входя в гостиную.

— Белль еще не вернулась от миссис Карутерс. Это довольно странно. Я только что послала за ней карету. Уэйкман привез ответ, что ее там нет.

— Уэйкман — идиот! — воскликнул Хайрам с такой необычной степенью раздражения, что миссис Микер вздрогнула. — Идиот! Я готов поспорить, он не смог внятно передать свое сообщение.

Теперь, «Уэйкман» был личным слугой миссис Микер — семейным слугой, как ей было угодно говорить; имея в виду при этом не то, что он был на службе у ее отца, честного Торна-водопроводчика, и не то, что он был на службе у ее матери, «бедной родственницы», а то, что на самом деле он был ее слугой до того, как она вышла замуж, и с тех пор оставался ее слугой par excellence.

Поэтому она сразу же встала на защиту своего любимца и уже собиралась довести себя до одного из своих обычных проявлений, которые Хайрам был явно не в состоянии вынести, как вдруг раздался звонок в дверь. Мгновение переговоров, и слуга вошел, неся записку для мистера Микера.

Адрес был написан почерком Белль.

«Ужасная проницательность» подсказала сердцу Хайрама нечто ужасное, что должно было его потрясти. Он яростно разорвал конверт и прочел следующее:

«Дорогой папа: Не сердись на меня. Я вышла замуж вчера за Филиппо Барбоне. Я вышла за него замуж, потому что люблю его и никогда не смогу полюбить никого другого. Я знала, что ты не дашь согласия, но я не могла жить без него. Прости свою маленькую девочку, дорогой папа, и напиши мне, чтобы я приехала к тебе со своим дорогим Филиппо. О, я знаю, он тебе понравится. Пришли мне ответ в Gresham House, Филадельфия. Я буду в агонии, пока не получу весточку от тебя. Любовь дорогой маме и Харриет. Если бы я только получила твое прощение, как бы я была счастлива, дорогой, дорогой папа!

Твоя маленькая Белль».

[Это письмо, в основном творение синьора, было подготовлено и передано в руки его сообщницы до того, как беглецы отправились в путь, с указанием следить за приходом Хайрама в дом и доставить его немедленно после.]

Никогда прежде Хайрам Микер не предавался такому проявлению ярости.

Он яростно оглядывался вокруг, словно пытаясь найти кого-то, на ком можно было бы сорвать ее.

Никого не было, кроме его жены, которая стояла прямо перед ним, и чей гневный ответ в пользу «Уэйкмана» был прерван входом слуги с запиской.

Когда взгляд Хайрама упал на нее, внезапное подозрение охватило его, что она каким-то образом причастна к этому делу. В одно мгновение он схватил ее за руку и, тряся ее изо всех сил, воскликнул: «Негодница! — чудовище! — ведьма! — отродье сатаны!»

Дело было, конечно, достаточно серьезным, но у него был комический аспект. Там была Арабелла, не имеющая ни малейшего представления о том, что могло вызвать такой яростный взрыв, которую швырял из стороны в сторону, как юлу, обычно спокойный, степенный и сдержанный Хайрам, который внезапно превратился в настоящего демона.

Части ее головного убора начали сползать. Пара боковых локонов отвалилась — первоклассный выстрел, сказал бы спортсмен, — результат двойного встряхивания и внезапной остановки. Затем обильное количество волос с затылка свалилось. Зубы начали стучать, и различные части конструкции, в которую она была заключена, начали сдаваться.

Все это время Арабелла тщетно пыталась произнести различные восклицания, но могла лишь выдохнуть какой-то невнятный звук, в то время как ее глаза метали молнии, а щеки горели от ярости.

Наконец Хайрам выдохся, и с истощением пришла некоторая мысль о том, что он натворил. Он отпустил жену, подобрал записку, которую уронил на пол, вложил ее ей в руки и вышел из комнаты.

Хайрам постоял мгновение в холле, совершенно подавленный переменой, последовавшей за бурей. Затем он медленно поднялся по лестнице и направился в комнату своего больного ребенка.

Харриет была так поражена переменой в лице отца, что вскочила и воскликнула: «Папа, что случилось?»

— Мы опозорены, дитя мое! — сказал Хайрам глухим голосом.

— Как? Что ты имеешь в виду?

— Твоя сестра сбежала с низким, подлым мошенником. Мое проклятие да падет на нее навеки!

— О, нет — не говори так! — умоляюще ответила Харриет.

— Скажи мне, дитя мое, — печально сказал Хайрам, садясь рядом с ней и беря ее за руку, — скажи отцу правду, ты знала что-нибудь об этом?

— Нет, папа. Я даже сейчас не знаю, что ты имеешь в виду.

Совершенно спокойно Хайрам рассказал дочери, что произошло. Дорожное платье и последний поцелуй Белль всплыли в ее памяти. Она повторила это обстоятельство.

— И ты ничего не знаешь об этом Филиппо Барбоне? — сказал Хайрам, с трудом заставляя себя произнести это имя.

— Ничего.

— А твоя мать? — продолжал он медленно и тоном, который напугал его ребенка.

— О, я уверена, что она ничего не знала об этом, совершенно уверена. Я знаю, что она не хотела, чтобы Белль ехала к миссис Карутерс, потому что не могла поехать с ней; и даже после того, как Белль договорилась остаться на всю ночь, мама, казалось, была совсем не довольна.

Хайрам был убежден, и отсутствие объекта, на который можно было бы излить свой гнев, теперь послужило его истощению.

Он прислонился лицом к краю кушетки дочери и застонал.

Харриет нежно положила руку ему на щеку. — Папа, — сказала она робко, — могу я сказать тебе, что сделать?

Хайрам поднял голову. Его лицо было очень изможденным, но он не ответил.

— Пошли за Белль, чтобы она вернулась, и за ее мужем тоже, и давай сделаем их счастливыми, — сказала Харриет почти резко.

— Никогда! Мое проклятие на ней! Она больше не мой ребенок — я лишаю ее наследства!

— Отдай ей мою долю тогда — она мне не понадобится.

Хайрам вздрогнул — новая идея поразила его. Это было так, словно он каким-то образом получил новый приток богатства благодаря отказу от доли Харриет. Странное смешение идей, конечно; но мысль росла в нем, как мы увидим позже. Сейчас, однако, она уступила место доминирующему чувству.

Харриет, ободренная его молчанием, снова вмешалась: — Неужели нет, папа? — прошептала она.

Хайрам повернулся и посмотрел на нее сердито, но был вынужден опустить взгляд перед искренним, правдивым, небесным взором своей дочери.

Он вскочил и вернулся в гостиную. Он начал стыдиться своего насилия по отношению к жене и стремился покончить с этим делом как можно скорее.

Вернемся к Арабелле.

Как только муж оставил ее, она приступила к чтению записки, которую он вложил ей в руки. Закончив с этим, она приняла меры предосторожности, позвонив в колокольчик несколько раз с большой энергией; и, убрав маленькие предметы, разбросанные по полу, она бросилась на диван в сильной истерике.

Когда вошел Хайрам, они возобновились с новой силой. Ее муж понимал эту фазу ее конституции; и, приказав горничным перенести хозяйку в ее собственную комнату, он распорядился подать обед.

Отдам ему должное, он съел мало или ничего.

Два или три раза официант заметил, что его хозяин прикладывал руку к голове, а затем к сердцу, словно пытаясь успокоить себя.

После обеда он сел на лошадь и проехал несколько миль. Когда он вернулся, никто бы не узнал, глядя на него, что произошло что-то необычное.

В течение следующей недели Хайрам был занят составлением завещания. Казалось, им овладела новая и важная идея.

С того периода он никогда не позволял упоминать имя своей дочери и не принимал от нее никаких сообщений.

Истерики Арабеллы продолжались с перерывами в течение нескольких дней. Ее муж, учитывая свое насилие по отношению к ней, был очень внимателен, но об этом деле никто из них никогда не упоминал.

Арабелла, возможно, чувствовала, что заслуживает некоторого наказания за то, что терпела «графа в маскировке»; а Хайрам так и не избавился от чувства унижения, когда вспоминал сцену в гостиной.

Здесь мы оставляем всех участников на данный момент.

МЕХАНИЧЕСКАЯ ТЕНДЕНЦИЯ В СОВРЕМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ.

Нет большего абсурда, чем попытка доказать что-либо на основе исторических свидетельств или построить на них аргумент, убедительность которого хотя бы приближалась к доказательству. Принимая гипотезу о том, что подобные причины всегда будут приводить к подобным следствиям, мы обнаруживаем, что не в состоянии показать, что случаи являются точно или даже приблизительно одинаковыми. История — это не запись каждого обстоятельства, а только тех, которые были сочтены достойными увековечения; и даже если бы все обстоятельства были нам известны, мы должны были бы воспринимать их через мнения историка, в то время как настоящее таково, каким оно кажется нам; поэтому два случая, хотя и кажущиеся схожими, в действительности могут быть очень разными. И, кроме того, так много событий предшествует любому данному следствию, что невозможно определить, что является причиной, а что — лишь обстоятельством, сопутствующим этой причине. Поэтому, в то время как наша литература наводнена таким количеством «доказательств из истории», многие философы оказываются в положении мудреца, который доказал, что «шпиль Тентертона» был «причиной песчаных отмелей Годвина».

Из этого вышло, что практические люди стали презирать не только все рассуждения из истории, но и социальную науку в целом, считая ее приятным сплетением мыслей, которые могут развлечь в свободный час, но не имеют ничего практически важного. По большинству предметов это, к сожалению, верно, но иногда в состоянии нации есть признаки, повторяющиеся снова и снова, показывающие существование причины, которая, если ей не противодействовать, в конечном итоге приведет к определенным катастрофическим последствиям. Хотя многие мудрецы видели и указывали на это, все же существование причины не может быть логически доказано, а время ее действия — математически рассчитано. Таковы были ужасные предчувствия, предвещавшие Французскую революцию, и таковы знаки, показывающие снова и снова существование механической тенденции в нашем собственном социальном состоянии. Очень редко, почти никогда, мы не имеем математической уверенности в качестве основы для наших действий, но большая часть нашей жизни направляется моральными или вероятными доказательствами; и хотя большая часть наших рассуждений на эту тему должна быть получена из истории или социальной науки, мы считаем ее достойной такого же отношения, которое уделяется другим вопросам. Если вероятности не столь велики, пусть это пройдет вместе с другими схемами и теориями, но если эти вероятности достаточно велики, чтобы сделать это практически и жизненно важным, тогда пусть это станет элементом в рассмотрении каждого человека.

В этом слове «механический» кроется много возможной путаницы. Большинству читателей оно навеяло бы идею изобретения, растущего числа хлопчатобумажных фабрик и чугунолитейных заводов, пароходов и силовых прессов, и такой прогресс считался бы в высшей степени похвальным; но смысл, в котором мы используем это слово, несколько более общий. Машина отличается от человека в этом отношении: первая действует без интеллекта и без воли, в соответствии с определенными законами, навязанными ей извне; в то время как человек выбирает свою собственную цель по своей собственной воле, в свете своего собственного интеллекта, и таким же образом решает, какие средства использовать для достижения этой цели. Механическое состояние, следовательно, было бы таким, при котором индивид действует без интеллекта или воли, в соответствии с определенными законами или привычками, приходящими к нему от других; механическое состояние общества — таким, при котором правительство движется в соответствии с волей одного или нескольких людей, без мысли, любви или даже внимания со стороны массы людей, довольствующихся лишь своим согласием. С другой стороны, рациональное состояние, как общества, так и индивида, было бы таким, в котором мысль, воля и любовь индивида придавали бы силу и жизнь каждому акту.

Вопрос о том, становится ли наше социальное состояние механическим, теряя личную мысль и волю, имеет огромное и жизненно важное значение из-за ужасной главной посылки, которая лежит в основе. Ибо докажите лишь однажды, что это факт, и придет к нам великая общая истина: «Нация, которая становится механической, спешит к своему разрушению». Доказательство этого утверждения написано повсюду в истории. Пределы этой статьи делают невозможным приведение и десятой части доказательств в ее поддержку, и поэтому могут быть изложены лишь самые общие истины, чтобы читатель мог проверить их на основе своих собственных исторических знаний. Ни один факт не является более неоспоримым, чем то, что каждая предшествующая цивилизация имела свое рождение, прогресс и смерть, отличающиеся по продолжительности лишь от жизни смертного человека; и в состоянии каждой из них, по мере того как эта механическая тенденция возрастала, в той же мере уходила их национальная жизнь.

Первый период в каждой нации был тем, что называют героическим или золотым веком. Был ли это, в действительности или только в поэтической мечте, лучший век, зависит от другого вопроса: какова истинная цель в жизни людей и наций? Если она состоит лишь в том, чтобы жить комфортно и без путаницы, тогда архитектура и законы более поздних времен являются доказательством прогресса; но если великая цель состоит в том, чтобы развить всего человека и жить храброй, вдумчивой, правдивой жизнью, с шумом или без него, тогда первый — это золотой век; ибо, вступая в новый образ жизни, не направляемый привычками мысли или действия своих предков, каждый человек использует свою личную мысль в поиске и волю в выборе своего метода жизни. Ни одна история не зафиксировала внутреннее состояние такой нации, а только тот факт, что она всегда успешно сохраняла свои свободы против вторжения.

Следующий — век лидеров, когда индивидуальная мысль ушла настолько, что они начинают смотреть на других не как на правителей, а как на директоров. Это, на поверхностный взгляд, благороднейший век, знаменует начало упадка. Его великая сила вторжения, как при Перикле или Цезаре, проистекает из того факта, что, хотя сил достаточно, чтобы выполнить детали, недостаточно независимости в мысли, чтобы испортить единство в плане своего лидера. Его блестящая литература проистекает из разделения труда; жизнь стала настолько сложной, что каждый человек не может охватить ее всю — поэтому один берет на себя отдел мысли, другой — действия. Человек мысли пытается вернуть то мужество и добродетель, которые, как он видит, уходят, воспевая прекрасные песни в их похвалу; в то время как человек действия, чувствуя их убывающую силу в себе, восполняет, повторяя эти похвалы, недостаток героической жизни.

Следующий — механический век общества, в котором жизнь настолько переросла разум, что человек не может уделять внимание как своим собственным делам, так и государству, которое, следовательно, он с радостью уступает другим. Это век постоянных армий, нанятых для защиты народа, слишком беспечного, чтобы защищать себя. Это век тиранов, как меньшие Цезари или Филипп Македонский. Это век, который предваряет последний период нации, механическое состояние индивида, когда мысль ушла настолько, что человек не способен уделять внимание даже своей собственной жизни, и, подобно пассивной машине, государство приводится в движение и направляется даже в самых малых вещах одной тиранией извне. Едва ли нужно добавлять, что за Александром в Греции, Элагабалом в Риме, Людовиком XVI во Франции последовало разрушение, столь же верное, как и тот факт, что Бог предназначил землю для обитания людей, а не машин.

Показав серьезное последствие, которое лежит в его основе, мы переходим теперь к важнейшему соображению, имеет ли наше собственное социальное состояние эту механическую тенденцию. Предыдущий очерк не только показывает истину, которую мы вывели из него, что эта тенденция является прелюдией к смерти нации, но он также указывает на другую, а именно, что цивилизация содержит в себе определенные причины, которые в конечном итоге работают на ее разрушение. Мы можем, путем прилежного изучения, выяснить эти причины, такие как увеличение внешнего знания, разделение труда, сложность внешних отношений и, как следствие, поспешная жизнь, которая не оставляет времени для мысли; но тщательный анализ всего этого сводит их к одной великой причине — чрезмерному вниманию к физическому процветанию. Эта причина существовала среди древних народов в достаточной силе, чтобы привести к их разрушению, но она не обладала и десятой долей той универсальности и силы, которую она имеет среди современных, ибо, тогда как она была когда-то индивидуальной, теперь она является национальной, пронизывающей каждую часть социального состояния.

До того, как мир был густо заселен и нации установлены, считалось, что сила нации состоит в размерах ее владений, так что, пока индивид стремился к богатству в сельском хозяйстве, мануфактурах или торговле, государство презирало такие низкие занятия и обращало свое внимание на увеличение территории. Но когда, после падения Рима, было обнаружено, что земля слишком густо заселена и национальная мощь слишком хорошо установлена для таких средств силы, внимание было обращено на другой источник силы — в культивировании собственных ресурсов народа и увеличении его богатства. Богатство получается путем добавления умственной силы к физическим продуктам, увеличивая их ценность для удовлетворения потребностей человека. Так что внимание к физическому комфорту и процветанию, которое презиралось храбрыми нациями древности, теперь является главной целью правительства: заключаются договоры, объявляются войны, вспыхивают мятежи не из-за национальной славы или права, а из-за хлопчатобумажного производства, средств торговли или свободы торговли. Нации, как и люди, поглощены одним и тем же великим стремлением, добавляя ум к материи для производства богатства.

Из этого чрезмерного внимания к физическому процветанию проистекают определенные подчиненные причины, которые при рассмотрении оказываются точным differentia современных времен. Характеристики, которые отличают наш век от всех других, являются именно теми, которые оказались столь разрушительными для существовавших ранее цивилизаций. Первая характеристика такого рода — обилие внешнего знания. В погоне за богатством океан, пустыня, острова морские были обысканы в поисках товаров для удовлетворения желаний человека, и, чтобы природа могла быть податливой для той же цели в руках ремесленника, ее законы были изучены с величайшим успехом; недра земли, глубины воздуха, тюрьма арктических морей — все были подвергнуты одному и тому же строгому изучению в этом замысле.

Знание, таким образом полученное, вливается посредством молнии и пара и рассеивается по миру в пределах досягаемости беднейших с помощью печатного станка. Человек сегодняшнего дня — гражданин мира; он кажется вездесущим. Это как если бы у него была тысяча глаз и ушей, и, увы! только один ум. Мысль имеет два условия: во-первых, знание, как пища и стимул; во-вторых, время для распределения и переваривания этого знания. Но первое выполняется настолько сверх меры, что полностью стирает второе. Знание вливается со всех сторон так быстро, что человек едва может принять, не говоря уже о том, чтобы упорядочить и обдумать, огромную массу фактов, ежедневно накапливающихся на нем. Хваленый век печатных станков и газет, грошовых журналов и грошовых энциклопедий не обязательно является веком мысли. Есть мир —

 Transcriber's Note: It is regretted that page 354 is missing
and cannot be traced.

будет результатом; но для рабочего человека разделение труда — это умственная смерть. Древние могли называть эти массы ignobile vulgus, французские дворяне могли насмехаться над ними как над sans-culottes, мы можем высмеивать их как «обычное стадо», все пытаясь игнорировать их существование в истории или политике; но все будет напрасно — ибо в конце концов именно народ правит, каким бы ни было правительство на поверхности. Либо они поднимут своих правителей своей разумной свободой, либо потянут блестящую толпу вниз с собой к разрушению, вопреки теории или закону. Не только в безумном мятеже и революции, но всегда массы правят.

Следующая великая характеристика века — повышенная сложность внешних отношений, в то время как внутренняя умственная сила не увеличивается в той же пропорции. Прежние причины имели механическую тенденцию в том, что они уменьшали умственную силу, ибо всякая воля должна иметь свое основание в мысли; но эта имеет ту же тенденцию, поскольку она увеличивает объекты мысли сверх способности ума удовлетворить спрос. Если какой-либо разумный человек остановится посреди своей жизни и рассмотрит отношения, которыми он окружен и за удовлетворение которых он несет ответственность, он содрогнется, пораженный их огромной сложностью: требования от государства поддержки и вдумчивой верности, требования от своих ближних любви и милосердия, дети, требующие образования и воспитания, его собственная природа, требующая культивирования и развития, и, последнее из всех, или, скорее, первое из всех, его Бог, требующий вдумчивой любви и служения. Когда он приступает к рассмотрению того, как он может лучше всего удовлетворить все это, на него обрушивается знание безграничное, схемы, теории и методы бесчисленные, так что он отступает наконец в отчаянии и возвращается к своему делу — так он называет это, как будто зарабатывать деньги было всем, для чего человек был послан в мир, как будто его дети, его страна, его ближний не были все его делом. Внешний мир, кажется, поднялся, чтобы сокрушить его, и причина этого кроется в этой же великой причине чрезмерного внимания к внешнему процветанию.

В погоне за богатством люди объединились в города, чья площадь измеряется квадратными милями, а население — сотнями тысяч или миллионами; ум тем временем, вместо того чтобы увеличиваться пропорционально требованиям, предъявляемым таким образом к нему, скорее уменьшился в силе. Добавьте к этому, что каждый человек находит свои собственные частные дела в том же состоянии. Социальный барьер рождения либо исчез, либо быстро уходит, и каждый человек признает богатство как единственный путь к власти; но сосредоточенное внимание людей и наций в этом направлении настолько усложнило его преследование, что он должен отдать весь свой ум и сердце только этому, если хочет надеяться преуспеть в нем или даже понять его. В то время как эти два мира, объективный и мыслящий субъективный, таким образом выросли настолько несоразмерно, мир нашел лекарство снова в разделении труда. Различные отношения, которые являются неотъемлемыми обязательствами каждого человека, были распределены между всеми, и каждый берет лишь одно как свое призвание, оставляя все остальное на заместительное исполнение другими. Политики заботятся о государстве, учителя — о детях, благотворительные общества — о ближнем каждого человека, а проповедники исполняют его долг перед Богом.

Первая ошибка в действиях мира — это. В этом разделении мысли и действия стали разделены, мир наполнен, а индивид сбит с толку новыми религиями, методами образования, теориями правительства, выдвигаемыми теми, кого par excellence называют мыслящими людьми, в то время как у людей, которые работают, нет времени на мысль. Мудрость — это теория, доказанная опытом, но здесь, увы! мыслящий человек и практический человек разделены, так что мы дальше, чем когда-либо, от живой истины.

«Знание приходит, но мудрость медлит, и я медлю на берегу, И индивид увядает, а мир становится все больше и больше».

За этой первой ошибкой, что один человек может думать за другого, великая ошибка в рассуждениях мира на эту тему заключается в том, что один человек вообще может выполнять обязанности другого. Долг его, ответственность его, и никто не может выполнить одно или взять на себя другое. Признавая, что он может предоставить мысль или механическое; динамическое, любовь и силу души, которые сделали бы эту логику эффективной, могут исходить только от каждого индивида самого.

Долг, который каждый человек должен своим детям, — это образование и воспитание. Школы и учителя могут предоставить схемы образования, улучшенные методы обучения и внушить некоторые факты или даже идеи в ум; но то, что оживляет интеллект и выявляет каждую силу в ее полнейшем развитии, — это мотив любви; и было задумано, чтобы сыновняя привязанность ребенка к своему родителю была жизнью его открывающегося ума. Простая логика религии, воскресные школы и учителя могут обеспечить один день из семи; но чтобы оживить эту логику и сделать ее практической вещью, верой вместо убеждения, она должна быть сделана конкретной и живой в любящей жизни дома. В этом случае никто не выполняет долг или не берет на себя ответственность родителя.

Наш долг перед ближними — это не благотворительность в том смысле, в каком мы обычно употребляем это слово, — не монета, брошенная в кружку для пожертвований, или подписка на благотворительное общество; это χἁρις в древнем значении любви и помощи. Бедность проистекает из двух причин: нерасчетливости, отсутствия умения жить (savoir-faire) или непреодолимых обстоятельств, которые сломили дух человека и заставили его опустить руки в унынии и отчаянии. В обоих случаях деньги не являются лекарством. Если человек нерасчетлив, они лишь на мгновение облегчают беду, и нужда вскоре возвращается: человеку нужны наставление и забота тех, кто лучше сведущ в искусстве жизни. А во втором случае давать деньги бесполезно, и даже вредно; ибо вместо того, чтобы признать его унижение, человеку нужно ободрение, энтузиазм сильного и успешного сердца, дарящий жизнь и свет тому, кто пребывает во тьме. Это требует времени и вдумчивого отношения со стороны каждого, иначе долг останется неисполненным. Благотворительные учреждения хороши, но ошибка заключается в предположении, что они могут взять на себя ответственность за личность. «Сие надлежало делать, и того не оставлять».

Наша страна не может быть отдана на откуп политикам, ибо ее первое великое требование — это вдумчивое отношение каждого человека к ее делам; и этого не может обеспечить ни один человек или класс людей. Действия правительства должны определяться нуждами народа, а их могут знать только сами люди. Поэтому каждый человек должен внимательно и бдительно следить за своими нуждами и нуждами окружающих, если vox populi (глас народа) должен стать vox Dei (гласом Божьим), выражением Божественной истины; в противном случае мнение народа станет голосом демагогов, что максимально далеко от голоса Божьего. Другая потребность — в постоянной бдительности, чтобы страну не обманули или чтобы ее правители не стали коррумпированными. Нельзя назначить какой-то класс людей сторожами, иначе они пойдут тем же путем: это неотъемлемый долг всего народа. Когда возникает необходимость в защите, никто не может исполнить свой долг выплатой денег или предоставлением замены; ибо то, что делает страну сильной, — это не армии или пушки, а жизнь. Мавры годами удерживали Гранаду посреди Испании, швейцарцы веками оставались среди бурь Европы, Рим из хижин вышел завоевывать мир, в то время как Рим дворцов обречен на вторжение и гибель. У каждой нации достаточно денег, если у нее есть только патриотизм и сопутствующее ему мужество. Даже если война стала механической и люди сражаются на расстоянии, так что мужество рукопашного боя не имеет значения, в конечном итоге результат тот же; нации нужны не пушки или армии, а люди, чьи руки сильны, а умы быстры благодаря любви в их сердцах. Ни один человек не исполняет свой долг, если не посылает вместо себя человека, обладающего такой же храбростью и патриотизмом, которыми должен обладать он сам, а затем он должен исполнить долг этого заместителя, пойдя на его место. Политики и наемные солдаты не могут ни управлять страной, ни защищать ее; она нуждается в самих людях как личностях.

В религии никто не станет утверждать, что класс людей может исполнить долг, который каждый человек должен Богу, и того, кто сказал бы подобное, сочли бы шутником или частично помешанным. И все же это молчаливо принимается и практически считается верным. Когда человек сидит на своем мягком сиденье в день Господень, смотрит на величественное здание, которое он помог построить, и слышит красноречивые слова проповедника, которому он отчасти платит, у него возникает приятное чувство, что его дело сделано. Конечно, никто не может любить Бога, не зная Его, и никто не может знать Его хорошо без тщательного и разумного изучения Его творений и откровений; но у самого человека нет на это времени, у него есть другие дела, и если он просто нанимает другого, чтобы тот извлек эти истины и преподнес их ему, как бы в готовом виде, в воскресенье, он считает, что этого достаточно. Проповедник берет на себя мышление, а архитектор — исполнение долга человека перед Богом. Так идет мир; религия становится чисто логической, механической, своего рода делом «наибольшего счастья», смазкой, чтобы колеса общества вращались плавно, вместо того чтобы исходить из души, быть динамичной, дарующей миру любовь и жизнь.

Эта механическая тенденция также содержит элемент, который делает ее хуже любого подобного состояния в прежние времена, ибо те, по крайней мере, содержали веру, которая была позитивной, в то время как наша — совершенно негативна; их вера проистекала из недостатка умственных сил, наша — из недостатка времени. Когда в прошлом люди чувствовали, что сила мысли уходит от них, и осознавали свою неспособность разгадать великую загадку жизни, которая их озадачивала, они выбирали лучшее средство для того, что было непоправимо, и обращались за руководством и помощью к людям мудрее себя. Отсюда возникли вера, благоговение, культ героев, который стоит на втором месте после независимого мышления. Но мы, не имея времени заниматься этими вещами, не имеем веры в тех, кому они доверены, и не надеемся на их успешный исход; мы лишь пожимаем плечами при этой мысли, говорим: «Я не могу этим заниматься», — и пускаем все на самотек. Так что laisser aller (пусть идет, как идет) — девиз века, мертвое отрицание мысли и воли.

Доказав существование причин, порождающих ее, мы показали наличие механической тенденции в нашем социальном состоянии; то же самое можно сделать другим способом, доказав существование следствий, вытекающих из нее. Самый верный показатель состояния народа заключается в значении, которое он придает определенным словам. История слова virtus, мужественность, — это история социального состояния римского народа. Если, следовательно, мы обнаружим, что концепции, которые мы приписываем таким словам, как Бог, человек и общество, являются механическими, то общество должно иметь такую тенденцию, ибо эти слова лежат в основе всего управления, всех социальных движений и всех индивидуальных действий.

Во-первых, значение слова Бог. Мы, как народ, не отрицаем и не пытаемся отрицать на словах существование Существа, бесконечного в силе и мудрости, которое управляет вселенной по своей воле; однако на практике мы игнорируем Его существование и вместо этого обожествляем законы природы, отказавшись от идеи свободной воли, поклоняясь механической необходимости причины и следствия. Причина этого восходит к «Novum Organum» Бэкона, введению индуктивной философии. Он сформулировал принцип, согласно которому природу нужно допрашивать, если ее хотят понять, что из тщательного изучения следствий мы должны выводить причину, вместо того чтобы предполагать причину и объяснять следствия на основе этой гипотезы.

Эта форма изучения и само изучение вполне хороши, когда ограничены правильной пропорцией; но стремление к богатству в попытке приспособить природу к нуждам человека вывело это изучение из пропорции и вывело из него неправду. Доказывая бытие Бога только из природы, мы получаем лишь идею силы, соединенную с мертвой необходимостью законов; и именно в изучении человеческой души с ее личностью и волей мы получим другие идеи, которые, будучи соединены с идеей силы, докажут нам бытие личного Бога. Природа была изучена, проанализирована и исследована со всей социальной и индивидуальной силой века, в то время как наука о разуме и душе стояла на месте; и вот почему люди больше не верят, что есть какой-либо Бог, кроме причины и следствия; не та нация права, которая успешна, а «Бог всегда на стороне тех, у кого больше пушек»; не справедливый человек, а проницательный преуспеет; не Бог, а дождь и солнце принесут урожай.

Верните нам время, когда люди сражались врукопашную в испытании битвой или обнажали ноги, чтобы ходить по раскаленным лемехам в твердой уверенности, что Бог защитит правых; верните их со всеми их суевериями и тьмой, если вместе с ними мы сможем вновь обрести утраченное знание о Боге, который есть «Отец наш», Боге, который любит и защищает Своих детей. Если где-то на земле есть душа, которая верит и молится, значит, мир ошибается в своем убеждении. Закон — это правило поведения, закон природы — это правило поведения Бога, и хотя мы абстрагировались от личности и свободы, они все равно существуют. Существует также смягченная форма этого атеизма: многие верят в личного Бога, но представляют Его скованным Его собственными законами; как если бы Он создал машину вселенной, завел ее и теперь может лишь беспомощно стоять в стороне, наблюдая, как она работает. Молитва бесполезна для такого Бога; таким образом, первая потребность души остается неудовлетворенной, и человек стоит во вселенной в одиночестве. В этом их ошибка: поскольку Он всегда действовал таким образом, они рассуждают, что Он всегда будет, а затем идут дальше и думают, что Он всегда должен; не видя, как Он стоит за законом и приводит его в движение. Когда молоточек в фортепиано поднимается, струна звучит; но есть Тот, кто сидит невидимым за клавиатурой и управляет струнами молоточка. Когда падает молния, дерево разбивается; но Бог держит молнию в Своих руках.

Вслед за механической идеей Бога у нас появляется подобная идея человека. Фундаментальный вопрос человеческой природы — это вопрос о свободе воли или необходимости. История философии — это лишь история конфликта этих двух идей: в жизни индивида также возникает тот же великий вопрос, может ли он быть тем, кем хочет, или будет тем, кем должен. Отсюда все те статьи о «Природе и обстоятельствах», «Гении и труде», которыми заполнены университетские журналы, — попытки молодого ума решить эту самую жизненно важную проблему. Современное общество объявило себя на стороне необходимости: признавая человека в высшей степени свободным в его отношениях с другими, оно все же считает его рабом мотивов. Когда Бог — лишь невольник необходимости, а Его религия — лишь средство для достижения наибольшего счастья, то, конечно, Его творение должно находиться в таком же рабстве. Есть три великих мотива, которые управляют людьми: любовь к себе, любовь к другим и любовь к Богу. Первый из них измерим, остальные неизмеримы. В первом случае, при наличии больших средств к счастью, десяти тысяч долларов вместо девяти, действие следует в этом направлении как нечто неизбежное. Но любовь к детям, патриотизм, благожелательность, любовь к Богу поднимаются выше этого логического и механического уровня в область свободной и неисчислимой воли.

Общество, игнорируя существование души, заявило, что в человеке остается только измеримое и необходимое. Отсюда возникла наука о средних величинах, претендующая на то, чтобы с математической точностью предсказывать, что человек должен сделать при данных обстоятельствах. Отсюда также возникла эта максима, так часто цитируемая как окончательная во всех подобных вопросах: «У каждого человека есть своя цена». Возможно, для этого мнения есть некоторые основания. Мы уже показали, как вследствие разделения труда привязанность и воля были изъяты из жизни, в то время как осталось лишь формальное исполнение обязанностей другими, и было бы странно, если бы при таком режиме эти части человеческой природы не уменьшились. Но душа еще не ушла полностью; мир ошибается — осталось немногое, что нельзя измерить долларами и центами, достаточно благожелательности, чтобы сделать жизнь сносной, достаточно веры и любви в сердцах немногих святых людей, чтобы уберечь мир от разложения.

Общество было названо Великим Учителем братством. Даже в языческие времена людей связывали узы родства и страны; теперь они практически не признают никакой связи, кроме интереса. Слово, которое постоянно у нас на устах, — «структура общества», «социальный механизм», как будто оно приводится в движение силой извне, вместо того чтобы быть живым и жизненно важным существом, движимым и управляемым своими собственными жизненными силами. «Закон средних величин», «честность — лучшая политика», «закон спроса и предложения» считаются силами, которые движут этим делом, в то время как любая такая сила, как любовь или вера, игнорируется. Но как с индивидами, так и с обществом. Мир не так плох, как сам себя объявляет. Достаточно патриотизма еще осталось, чтобы временами влиять на рынок золота, достаточно веры, чтобы поддерживать жизнь выродившейся аристократии Европы, достаточно мужества и чести, чтобы сплотиться и храбро защищать потрепанный флаг в битве за конституционную свободу.

Хотя мы показали существование механической тенденции, наш труд неполный и практически бесполезный, если мы не показали, как ее можно замедлить или полностью уравновесить. Должен существовать какой-то противодействующий элемент, что очевидно из того факта, что, хотя причины, порождающие эту тенденцию, существуют в современном обществе с десятикратно большей силой, чем когда-либо в древней жизни, их действие было гораздо менее быстрым. Греция и Рим просуществовали едва ли тысячу лет, в то время как англосаксонская цивилизация процветает уже гораздо дольше, и пока не показывает признаков немедленного упадка.

Замедляющая причина — война. Она не поражает корень проблемы и не искореняет любовь к физическому процветанию, а лишь замедляет движение, пробуждая людей увидеть, что их интересы неотделимы от интересов государства. В разгар войны они видят, что один не может исполнить долг другого, что наемные солдаты не могут защитить государство, но их собственные сердца и руки должны быть призваны, если они не хотят быть погребенными в его руинах. Она пробуждает дремлющие динамические силы мужества и героизма и на мгновение сдерживает эгоистичный индивидуализм, который отнимал жизнь у нации.

Это лишь замедляет, но не уравновешивает и не нейтрализует эту тенденцию. Война была обычным явлением как в древние, так и в современные времена; но та причина, которая так долго удерживала наше общество от краха и на которой мы основываем нашу надежду на неразрушимую цивилизацию, — это христианская религия. Она поражает корень проблемы, будучи антагонистичной не только одной простой причине, но и каждой из подчиненных причин, которые из нее вытекают. Непропорциональное внимание к внешнему процветанию проистекает из идеи, что счастье людей и наций неотделимо от богатства. Прямо противоположно этому учение религии о том, что счастье и сила приходят от истинного исполнения обязанностей жизни. Первой производной причиной, которую мы обнаружили здесь, было накопление фактов, которые перегружают разум и разрушают его силу. Религия мало связана с внешними фактами, она мало обременяет восприимчивость; она скорее связана с превращением знания в мудрость, применением немногих жизненно важных фактов к жизни. Это знание, как мы обнаружили, объективно, игнорирующее Γνωθι σεαυτὁν (познай самого себя); но религиозная мысль интенсивно субъективна; все остальные вещи она считает бесполезными, за исключением тех, которые относятся к внешнему состоянию и тенденции индивида. Познай себя в отношении к человеку и Богу — этого она постоянно требует. Ни один человек не может быть религиозным без мысли — постоянной, серьезной мысли, осознающей и определяющей обязанности; поэтому, где бы ни приходила религия, даже разум, погруженный в слабость, поднимается к обновленной жизни. Именно так религия уравновешивает влияние разделения труда. В то время как это отнимает последний стимул к мышлению со стороны рабочего, превращая его в хитрую, но дорогую машину, религия дает ему новый источник мысли, оживляет его притупленный разум силой преображенных чувств и снова делает его человеком.

Следующей производной был недостаток времени, отнимающий привязанность и волю от жизни путем разделения обязанностей индивида между другими. В непосредственном противоречии с этим религия провозглашает, что индивид стоит один в своих обязанностях и ответственности перед Богом. Она не признает никакого института благотворительности или социального разделения, но повторяет заповедь: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя», которая включает в себя все.

Религия противостоит этой тенденции не только в своих причинах, но и в своих следствиях. Она возвращает нам идею личного Бога. Она не упоминает природу, а просто говорит: «Небеса проповедуют славу Божию», «Он посылает дождь Свой на праведных и неправедных». Никакие законы природы не называются обусловливающими действие Бога, но Он видит падение воробья и заботится о нем; Он слышит и отвечает на молитву Своих детей. Она провозглашает человека чем-то большим, чем раб, движимый мотивами, каждое действие которого предопределено; она провозглашает его существом свободной воли, действие которого нельзя ни рассчитать, ни контролировать. Она провозглашает, что он обладает силами любви и ненависти, которые бросают вызов математике; существом выше всякой цены, для которого честность может быть чем-то большим, чем «лучшая политика», даже любящим послушанием ребенка любящему Отцу. Она провозглашает общество не просто структурой, связанной интересами, а братством, подобным живой душе, имеющей общего Отца, Спасителя и Дом. Вместо спроса и предложения, политики, интереса, она провозглашает только одно слово — любовь.

Было бы хуже чем бесполезно, если бы мы зашли так далеко в рассуждениях и не получили никакого практического результата, который мог бы быть воплощен в действиях каждого человека. Мы показали существование этой тенденции и силы, которые ей противостоят. Мы не можем доказать результат, ибо в истории нет аналогии ни в одном предшествующем случае; мы не можем рассчитать силу противоборствующих сил, ибо исход лежит в воле человека, которая выше математики. И все же практически результат, насколько это касается нас индивидуально, так же ценен, как если бы это было возможно. Результат зависит от решения мира, и каждый человек несет ответственность за свою часть этого решения, отдаст ли он свое сердце внешнему или внутреннему процветанию. Если он хочет, чтобы его дети в бесчисленных поколениях вставали, чтобы благословить век, в котором он жил, и его самого, жившего в нем; если он хочет сделать все, что может, чтобы сделать цивилизацию своей страны вечной, а свою собственную жизнь — поистине счастливой, пусть он оставит всякую мысль о laissez faire, «это продержится в мое время», и начнет вести серьезную, вдумчивую жизнь, жертвуя, если нужно, чем-то из внешнего процветания ради исполнения своего долга в любви и действии перед ближними и Богом.

ИНДЕЙСКАЯ ПЕСНЯ О ЛЮБВИ.

Из засады в твоих тенистых глазах юная Любовь пустила стрелу, Когда под вигвамом твоего отца мой юный мозг разгорячился. Мое сердце трепещет, но выслушай меня, пока я пою; О, позволь мне быть твоим ухажером, и я никогда не порву струну! Тогда, обутые в бесшумные мокасины, стопы годов пройдут; Ибо я буду лелеять тебя, любовь моя, пока Время не снимет с нас скальпы. Не с блестящим вампумом я пришел, чтобы завоевать твои улыбки; Но я предлагаю место в каюте на реке жизни в моем каноэ; И чтобы скрасить путешествие, если ты поднимешься на борт, Пока закат не подожжет воды, будет литься огненная вода. Пока, обутые в бесшумные мокасины, стопы годов пройдут; И я буду лелеять тебя, любовь моя, пока Время не снимет с нас скальпы. Хотя моя трубка мира твоей жестокостью разбита, и стебель, и чаша, Тысяча ремешков из твоей дорогой кожи завязаны вокруг моей души. От каждого убийственного томагавка моя голубка будет защищена; И если голод посмотрит нам в лицо, я вырву свое сердце для тебя. Итак, обутые в бесшумные мокасины, стопы годов пройдут; И я буду лелеять тебя, любовь моя, пока Время не снимет с нас скальпы.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ.

Стихи из внутренней жизни. Лиззи Доутен. Бостон: Wm. White & Co., офис «Banner of Light», 158 Вашингтон-стрит, Нью-Йорк: А. Дж. Дэвис, 274 Канал-стрит.

Эта книга была написана с того, что называется «плоскостью духовного опыта», о которой мы, будучи ни ясновидящими, ни яснослышащими, ни ясночувствующими, не знаем абсолютно ничего. Мисс Доутен говорит: «Я претендую как на общее, так и на частное вдохновение. Я знаю, что многие искренние и серьезные души решат, в целостности своих хорошо обученных интеллектов, что мое притязание на общение с невидимым миром является экстравагантным предположением и не имеет основания в истине. Я не могу добросовестно отрицать, что в тайнах моей внутренней жизни на меня решительно и непосредственно воздействовали бестелесные разумы, и это иногда через вдохновение, характерное для индивида, или через психологическое влияние, подобное тому, посредством которого разум действует на разум в теле. Многие из стихов были даны под непосредственным влиянием духа перед публикой. Для многих из них я не могла установить авторство, но для тех, для которых могла, имена указаны».

Странные утверждения, поистине, и все же мы не видим причин сомневаться в том, что мисс Доутен полностью верит, что это простые записи фактов, известных ей самой. Мы не сомневаемся в ее правдивости и доброй вере; но признаемся, что озадачены противоречивыми и непоследовательными явлениями современного спиритизма. Эти события никогда не приносят никакого приращения к нашим знаниям. В дополнение к любопытным обстоятельствам, сопровождающим создание этих стихов, многие из них очень красивы. В тех, которые якобы были продиктованы духом По, сходство стиля весьма примечательно. Его аллитерации, его частые ассонансы и рифмы, его звенящие и всегда музыкальные ритмы удивительно хорошо воспроизведены. Но разве он не узнал ничего нового, чтобы рассказать нам в тех «небесных сферах»? Разве он не ступил на новый путь в тех странных регионах, не уловил никакой свежей и поразительной мысли, чтобы вплести ее в совершенную музыку своих строк? Нет, разве он не выучил никаких новых мелодий, перезвонов или ритмов, «где ноги ангелов создают музыку по всему звездному полу»? Не мог ли он приподнять для нас завесу Исиды? «Вдохновение» от Шекспира мы считаем полным провалом. Тот, кто никогда не повторялся на земле, приходит к нам, любящим его, после своего долгого пребывания на небесах, и пародирует свои собственные несравненные драмы слабыми цитатами из них, как будто он обдумывал только свои собственные слова через новые сцены славы, которые открылись перед ним. Наш великий Шекспир нисколько не вырос за прошедшие века — приходит из эмпиреев, чтобы болтать, как слабоумный, о видениях своей юности? Мы цитируем из стихотворения:

«Человек учится в этой Вальхалле своей души Любить, и никогда не находит «Бесплодных усилий любви». Никакой двуличный Фальстаф не предлагает двойной иск; Никакая Дездемона не оплакивает искусство Яго; И каждый Ромео находит свою Джульетту».

Поверьте нам, прекрасная и одаренная мисс Доутен, дух, который напел это в вашу душу, был не Шекспир, и, если мы сильно не ошибаемся, даже не один из его знакомых.

Вера и фантазия. Джон Сэвидж, автор «Сибиллы, трагедии». Нью-Йорк: Джеймс Б. Киркер, 599 Бродвей. Вашингтон, округ Колумбия: Филип и Соломон.

Мы рады приветствовать этот небольшой сборник стихов, некоторые из которых были опубликованы анонимно и получили общую похвалу от критиков и читателей. Они энергичны, патриотичны, ритмичны, и многие из них отмечены силой воображения. «Сбор Севера» — смелое и яркое стихотворение.

Жизнь Эдварда Ливингстона. Чарльз Хейвенс Хант. С введением Джорджа Бэнкрофта. Нью-Йорк: Д. Эпплтон и Ко., 443 и 445 Бродвей.

Мистер Хант имел большие преимущества при подготовке этой интересной биографии, так как единственные выжившие члены ближайшей семьи мистера Ливингстона передали в его руки всю массу бумаг, оставленных им после смерти. Работа имеет двойной интерес. Как человек, мистер Ливингстон требует нашего сочувствия своими домашними добродетелями, неизменной мягкостью поведения, высокими способностями и культурой; как юрист и государственный деятель, он тесно связан с великими эпохами нашей страны. Ему выпало на долю, после нашего приобретения Луизианы, приспособить старые муниципальные законы, заимствованные из Франции и Испании, к новому состоянию связи с Америкой. «Кодекс, который он подготовил по просьбе штата Луизиана, — говорит мистер Бэнкрофт, — в своей простоте, полноте и гуманности является одновременно олицетворением человека и изложением американской Конституции. Если он никогда не был принят в целом, он оказался неиссякаемым источником реформ, предложенных его принципами». Мистер Ливингстон будет жить исторически вместе с такими людьми, как Бэкон, Монтескье, Беккариа и Бентам. Его великая работа в окончательном виде была названа «Система уголовного права» и была разделена на «Кодекс преступлений и наказаний», «Кодекс судопроизводства», «Кодекс доказательств» и «Кодекс реформ и тюремной дисциплины», помимо «Книги определений». Эта работа отмечена большим единством замысла, избеганием юридической двусмысленности, предотвращением, а не наказанием преступлений, и привнесением «милосердия, чтобы приправить правосудие».

Места не хватает, чтобы проследить за мистером Ливингстоном через его карьеру в Конгрессе, его социальную и домашнюю жизнь, его многочисленные и приятные отношения с генералом Джексоном, Джорджем М. Далласом и большинством ведущих людей его времени. Мы заканчиваем эту короткую заметку цитатой из Чарльза Дж. Ингерсолла: «Более чистый, милый или превосходный дух редко уходил. Он принадлежал к пэрству, членов которого очень мало». Мы не сомневаемся, что эта важная запись получит широкое признание.

Прогулки среди слов: их поэзия, история и мудрость. Уильям Суинтон. Пересмотренное издание. Нью-Йорк: Дион Томас, 142 Нассау-стрит.

Мы рады приветствовать новое издание этой интересной книги. Около полутора тысяч иллюстраций поэзии, истории и мудрости слов представлены читателю на этих страницах, большинство из которых никогда ранее не подвергались этимологическому анализу. Классификации мистера Суинтона остроумны и наводят на размышления. У нас есть «Работа чувств», «Идеализм слов», «Ископаемые поэзии», «Ископаемые истории», «Слова злоупотребления», «Рост слов», «Вербальная этика», «Английский язык в Америке» и т. д. Наш автор говорит: «В росте слов участвуют все виды деятельности разума. Язык — это зеркало живого внутреннего сознания. Язык — это конкретная метафизика. Какие лучи он проливает на тонкие процессы разума! В словах больше того, что есть существенного в метафизике — больше структурного действия человеческого разума, чем в согласованной интроспекции всех психологов». И очень искусно мистер Суинтон извлек многозначные смыслы, богатое окрашивание, «конкретную метафизику», ужасы, восторги и чудеса слов. Мы используем их бездумно, но это монеты несравненной ценности, отмеченные историей и отмеченные сложными силами существа, в огне души которого они сплавлены. Правдивость происхождения, история, эрудиция, поэзия и воображение встречаются на очаровательных страницах перед нами и захватывают интерес. Мы рекомендуем работу не только студенту, но и всем читателям с интеллектом. Те, кто уже знаком с предметом, найдут много редкого и оригинального материала; в то время как те, для кого это ново, будут удивлены и поражены неожиданными ресурсами волшебных регионов, через которые «Прогулки среди слов» проведут их.

Бродяги. Дж. Т. Троубридж. С иллюстрациями Ф. О. К. Дарли. Нью-Йорк: Джеймс Г. Грегори, 46 Уокер-стрит.

Большинство читателей «Atlantic Monthly» вспомнят «Бродяг» — стихотворение, примечательное своей правдой и пафосом. Дарли уловил дух «двух путешественников» — действительно, выражение любви и жалости на морде собаки почти человеческое. Если мы правильно прочитаем это стихотворение, в каждом стихе лежит мораль, учащая нас состраданию к заблуждающемуся человечеству и милосердию к немым существам, которых никакой грех или деградация не могут отчуждать от их преданных привязанностей. Мы благодарим Дарли за эти изысканные и нежные иллюстрации. Они достойны его славы. Пусть они спасут наших бедных четвероногих «Роджеров» от многих пинков и вызовут более глубокое сочувствие к несчастным бродягам земли!

РЕДАКТОРСКИЙ СТОЛ.

МИТРОПОЛИТЕН-ЯРМАРКА В ПОМОЩЬ САНИТАРНОЙ КОМИССИИ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ.

Считая своим долгом всех общественных и частных граждан, всех журналов и публикаций делать все, что в их силах, чтобы помочь Митрополитен-ярмарке в усилиях поддержать Санитарную комиссию в ее важных функциях, мы предлагаем посвятить этой цели страницы нашего Редакторского стола.

Форт Самтер пал 15 апреля 1861 года; 16-го была издана прокламация Президента о призыве семидесяти пяти тысяч военнослужащих для подавления вооруженного мятежа. Эффект был электрическим, встряхнув лояльные штаты в внезапную активность. Люди бросились к оружию, а женщины собрались вместе, чтобы придумать средства для облегчения страданий, которые вскоре могли возникнуть среди храбрых парней, спешащих встретить смерть ради своей страны. Хирургов и врачей пригласили встретиться с ними и проинструктировать их, как делать корпию, готовить бинты и обучать медсестер.

Около пятидесяти дам встретились в этот момент в Нью-Йоркской больнице для женщин 25 апреля 1861 года, и был назначен комитет для организации благотворительности наших женщин в Центральную ассоциацию. 29 апреля в Купер-Институте было созвано собрание, на котором присутствовало самое большое собрание дам, когда-либо собиравшееся ранее. Председательствовал Д. Д. Филд, эсквайр. [5] Преподобный доктор Беллоуз объяснил цель собрания, и красноречивую речь произнес вице-президент Хэмлин. Доктор Кроуфорд, с тех пор бригадный генерал Кроуфорд, который был в Форт Самтере, последовал за ним. Доктора Вуд, Мотт, Стивенс и др. настаивали на достоинствах предприятия. Были внесены статьи организации, которые под названием Женской центральной ассоциации помощи объединили женщин Нью-Йорка в общество, целями которого были сбор и распространение достоверной информации о нуждах армии; установление признанного союза с Нью-Йоркской медицинской ассоциацией для снабжения корпией, бинтами и т. д.; обращение за помощью ко всем местным ассоциациям; и принятие мер для обучения и обеспечения запаса медсестер против любого возможного требования войны. Доктор Мотт был назначен президентом Ассоциации; преподобный доктор Беллоуз — вице-президентом; Г. Ф. Аллен, эсквайр — секретарем; и Говард Поттер из Brown Brothers & Co. — казначеем.

Ассоциация задала мудрые вопросы главному медицинскому поставщику армии США, на которые были получены добрые и терпеливые устные ответы. Но было очевидно, что он считал ее беспокойство преувеличенным, а ее предложение помощи почти излишним, полагая, что Медицинский департамент полностью осознает свои обязанности и способен их выполнить. Нет сомнений, что это мнение было совершенно честным, лояльным и верным. Но женщины все еще верили, что можно что-то сделать для объектов их заботы. Комитет, состоящий из доктора У. Х. Ван Бюрена, доктора Элиши Харриса, доктора Джейкоба Харсена, преподобного доктора Беллоуза и др., был назначен посетить Вашингтон и проконсультироваться с медицинскими властями и Военным министерством по всему вопросу добровольной помощи армии. Комитет пришел к выводу после нескольких недель наблюдения в Вашингтоне и его окрестностях, что ни правительство, ни Военное министерство, ни Бюро, ни армия, ни народ не понимали гигантского характера начатого дела или были наполовину готовы встретить нужды, которые через несколько недель или месяцев должны были сокрушительно обрушиться на них. Такие факты убедили их в необходимости гораздо более обширной системы, чем та, что предполагалась в период их организации, и таким образом идея Санитарной комиссии с офисом и постоянным персоналом в Вашингтоне представилась им как единственно способная удовлетворить взгляды Центральной ассоциации и чрезвычайные обстоятельства дела. Указ о создании Санитарной комиссии без прав или полномочий был наконец предоставлен, а обязанностей было достаточно, чтобы удовлетворить самых активных. Указ о Комиссии был издан военным министром 9 июня и одобрен Президентом 13 июня 1861 года. Женщины чувствуют, что наши солдаты принадлежат нации, и таким образом местные и личные предрассудки уступили истинно федеральным принципам Санитарной комиссии. Они выведены из местной политики и почувствовали нападение на жизнь нации в ее истинном национальном аспекте. Они были первыми, кто оценил и понял всеобъемлющие обязанности Санитарной комиссии. С Милуоки, Чикаго, Кливлендом, Цинциннати, Луисвиллом, Питтсбургом, Филадельфией, Нью-Йорком, Бруклином, Нью-Хейвеном, Хартфордом, Провиденсом, Бостоном, Портлендом и Конкордом в качестве центров существует по меньшей мере 15 000 обществ помощи солдатам, все под контролем женщин, занятых снабжением через Санитарную комиссию нужд больных и раненых в великой Федеральной армии. Мастерство и деловая энергия женщин, управляющих обширными операциями главных центров снабжения, открывают новую и яркую страницу в истории способностей пола.

Почему Санитарной комиссии нужно так много денег? Потому что нынешний механизм Комиссии, поддерживаемый Центральной казной, не может быть приведен в движение без больших расходов; и какова бы ни была стоимость, результаты во благо почти бесконечно больше. Санитарная комиссия распределяет присланные припасы, включает санитарную инспекцию врачами общих госпиталей, санитарную инспекцию врачами лагерей и полевых госпиталей, специальную помощь со всеми ее агентствами и во всех ее различных департаментах, а также Госпитальный справочник с его реестром и 500 000 имен. Каждый потраченный доллар удовлетворяет какую-то реальную потребность или помогает спасти жизнь. Хотят ли люди, чтобы это агентство в пользу солдат в палатке, госпитале и на поле боя — на Востоке, Западе, Юге — прекратило свое существование? или это их воля продолжать его в его широте плана, его научной точности, его способности сделать все, что друзья дома сами хотели бы сделать для наших солдат? Наши щедрые и лояльные люди оказали полное доверие Санитарной комиссии — они решили, что она не должна умереть из-за отсутствия материальной помощи, оценивая выше всех денег и всех цен жизни и здоровье храбрых людей, сейчас находящихся в поле для защиты страны, и благодарны, что они могут покоиться в уверенности, что каждый внесенный цент будет использован самым верным образом для достижения требуемых результатов. Чтобы помочь поддержать это благотворительное учреждение, Нью-Йорк собирается открыть великую Митрополитен-ярмарку. Она просит во священное имя свободы и человечности, чтобы ее дети собрались вместе с плодами своих рук, результатами своего предпринимательства, достижениями своих талантов, цветом своего гения, чтобы оказать ей честь на Великой выставке искусства, промышленности, торговли, все посвященной делу человеческого прогресса. Она умоляет своих детей сделать работу, которая им дана, с духом любви и патриотизма, не помня никаких личных обид, никаких недостойных враждебностей; помня только кровоточащих сынов Республики, которые бросились, в своей юности и силе, в разверзшуюся бездну, открывшуюся перед ними, надеясь, что, умилостивленная такой жертвой, она может закрыться снова — желая умереть или жить искалеченными и страдающими, чтобы счастливый, мирный и объединенный народ мог снова обладать самой прекрасной землей, которую Бог дал человечеству. Чикаго, Цинциннати и Бостон уже сделали благородно в этом направлении, и Нью-Йорк должен внести вклад пропорционально своим средствам и преимуществам. Атлантическое побережье должно приложить большие усилия, видя, что более половины денег, полученных Комиссией, было внесено с берегов Тихого океана — Калифорния прислала более пятисот двадцати пяти тысяч долларов.

Устроители ярмарки приглашают всех купцов, производителей и ремесленников внести свои товары в ее магазины, отдавая такие товары, которые они производят или которыми торгуют — такие товары, которые становятся прибыльными для них благодаря процветанию страны, которую наши солдаты сражаются, чтобы сохранить.

Художников и скульпторов, которые так много сделали для чести своей страны, всех, кто связан с изобразительным искусством, будь то как создатели, как дилеры или владельцы художественных сокровищ, просят прислать свои вклады для выставки или продажи.

Фермеров приглашают принести на ярмарку дары из своих амбаров, стойл, молочных ферм и птичников.

Издатели и книготорговцы, как ожидается, окажут помощь. К этому отделу будет присоединен киоск подержанных книг, для которого просят вклады с полок тех, кто обременен дубликатами, или у кого есть книги, которыми они больше не пользуются. В связи с этим отделом будет стол для экспозиции и продажи ценных автографов.

На музыкантов, производителей музыкальных инструментов и музыкальных дилеров устроители уверенно полагаются в достойном представлении прекрасного искусства, служителями которого они являются, путем проведения музыкальных представлений и предоставления инструментов и музыки для продажи.

Устроителей и артистов различных театров приглашают выделить один вечер во время ярмарки, представления в который будут в пользу фонда.

Есть надежда, что государственные школы и общественные учреждения благотворительного характера могут внести какой-то подобающий вклад в ярмарку.

Также есть надежда, исходя из хорошо известного патриотизма пожарной охраны и полиции, что они примут почетное и заметное участие в этом жизнесберегающем и гуманном предприятии.

Будет создан отдел оружия и трофеев, для которого не только оружие и флаги, захваченные в нынешней войне, но и все предметы такого рода, имеющие исторический или внутренний интерес, будут приемлемыми вкладами, либо для продажи, либо для выставки.

Магазин старинных редкостей предоставит всем, у кого есть интересные реликвии прошлого в их владении, возможность позволить другим разделить удовольствие от их изучения. Ценные вклады уже получены в этом отделе. Пусть будет четко указано, предназначены ли предметы такого рода для продажи или только для выставки.

Будет ежедневно издаваться газета, которая, в дополнение к последним телеграфным новостям, будет содержать короткие и пикантные статьи о происшествиях дня, и особенно о ярмарке.

Также будет создано почтовое отделение.

Ресторан будет находиться под руководством опытного общественного поставщика.

Предполагается, что, насколько это практически возможно, каждый город в штате, желающий, чтобы его вклады были сохранены вместе, будет иметь отдельное пространство, выделенное для них, и что каждый из этих городов будет представлен в Генеральном комитете управления.

Определенное количество членов каждого Исполнительного комитета будет находиться в своем офисе — дамы на Грейт-Джонс-стрит, 2, джентльмены на Бродвее, 842 — каждый день с 10 утра до 4 часов дня.

Вклады должны быть отправлены в Приемный пункт, Грейт-Джонс-стрит, 2, где они будут зачислены на счет их дарителей, а их получение подтверждено соответствующим комитетом.

Особо просят, чтобы каждый вклад был четко помечен именем вкладчика для экспозиции во время ярмарки, и чтобы каждый предмет сопровождался меморандумом о его стоимости.

ПРАВИЛА.

1. Каждая заявка в письменной форме на вклады должна быть на бумаге, несущей символ ярмарки, и подписана собственноручно членом Исполнительного комитета; и каждый член специального комитета должен быть обеспечен подобным сертификатом полномочий.

2. Настоятельно просят, чтобы все вклады деньгами были отправлены Казначею, на имя которого должны быть выписаны все чеки.

3. На ярмарке каждый предмет должен быть продан по его текущей стоимости, когда она определима.

4. Во всех лотереях количество проданных билетов не должно превышать первоначальную оценку предметов, разыгрываемых в лотерею.

5. Никто не должен быть настойчиво принуждаем покупать предметы или билеты для лотерей.

6. В каждом отделе должен быть назначен кассир для получения денег и выдачи сдачи.

7. Никакой пунш не должен продаваться.

ДОЛЖНОСТНЫЕ ЛИЦА.

Ladies' Association
 
Mrs.Hamilton Fish, President.
"David Lane, Vice-President.
"A. V. Stout, Second Vice-President.
"Ellen R. Strong, Treasurer.
"John Sherwood, Secretary.
MissCatherine Nash, Assistant Secretary.

Executive Committee.
Office, No. 2 Great Jones street.
 
Mrs.Marshall O. Roberts.
"Francis Lieber.
"Wm. H. Van Buren.
"Richard M. Hunt.
"Jonathan Sturges.
"A. Schermerhorn.
"David D. Field.
"S. G. Courtney.
"Daniel Le Roy.
"Benjamin Nathan.
"John Jacob Astor.
"Gurdon Buck.
"Ogden Hoffman.
"Josiah S. Colgate.
"Frank E. Howe.
"John A. Dix.
"A. Hamilton, jr.
"Thomas F. Meagher.
"Philip Hamilton.
"Frederick Billings.
"Morris Ketchum.
MissCatherine Hone.

Gentlemen's Association.
 
Major-gen.John A. Dix, President.
Mr.Jonathan Sturges, First Vice-President.
  "James T. Brady, Second Vice-President.
  "Wilson G. Hunt, Chairman of Gen. Com.
  "Richard Grant White, Secretary.

Executive Committee.
Office, No. 842 Broadway.
 
Mr. George Griswold Gray, Chairman.
Mr. R. G. White, Secretary.
 
Mr.Marshall O. Roberts.
"Arthur Leary.
"James L. Kennedy.
"Charles H. Marshall.
"A. Van Rensselaer.
"Nathan'l P. Hosack.
"Peter Marie.
"Abr'm M. Cozzens.
"L. R. Jerome.
"Wm. T. Blodgett.
"Fletcher Harper.
"Lloyd Aspinwall.
"Wm. Scharfenberg.
"Levi P. Morton.
"Chris'n E. Detmold.
"Henry Chauncey.
"Charles A. Bristed.
"Thomas Acton.
"C. Godfrey Gunther.
"Henry S. Fearing.
"A. R. Macdonough.
"Francis A. Stout.
"James A. Roosevelt.
"Le Grand B. Cannon.
"Edward Delano.
"John F. Kensett.
"James F. Ruggles.
"Moses Lazarus.
"Joseph G. Heywood.
"Philetus T. Holt.
"Uriel A. Murdock.
"Elliott F. Shepard.
"Edward Matthews.
"S. B. Janes.

Мы сочли лучшим таким образом собрать из всех доступных источников всю информацию, которую мы могли почерпнуть из циркуляров и т. д. Митрополитен-ярмарки, с именами ее должностных лиц и адресами Исполнительных комитетов, чтобы мы могли дать всю возможную информацию нашему широко распространенному кругу читателей. Мы приводим из отличной статьи в январском номере «North American Review», уже процитированной, яркое описание сцен, происходящих на великом Северо-Западе по подобному случаю.

«В Чикаго, например, отделение недавно провело ярмарку колоссальных пропорций, на которую был приглашен весь Северо-Запад прислать припасы и приехать в массе! 26 октября прошлого года, когда она открылась, процессия длиной в три мили, состоящая из повозок с припасами и людей, заинтересованных в различных отношениях, прошла по улицам Чикаго; магазины были закрыты, и день был отдан патриотическим симпатиям. Ярмарка длилась четырнадцать дней, и каждый день приносил подкрепления припасов, людей и покупателей. Сельские жители, с сотен миль вокруг, присылали по железным дорогам все разнообразные продукты своих ферм, мельниц и рук. Те, у кого не было ничего другого, присылали птицу со своих дворов; вола или быка или теленка из стойла; документ на право собственности на несколько акров земли; столько-то бушелей зерна, или картофеля, или лука. Даже возы сена присылались с десяти или дюжины миль и продавались сразу на рынке сена. На дорогах, въезжающих в город, были видны шаткие и громоздкие повозки, сделанные из шестов, нагруженные смешанным грузом — несколько кочанов капусты, связка носков, клетка с ручными утками, несколько бочек репы, горшок масла и мешок фасоли — с гордым и гуманным фермером, управляющим упряжкой, его жена позади, присматривающая за ребенком, в то время как двое или трое маленьких детей боролись с ящиками, бочками и связками за место, чтобы сидеть или лежать. Таковы были свидетельства преданности и самоотверженного рвения, которые северо-западные фермеры проявили, когда в своих длинных поездах повозок они катились в Чикаго с расстояния двадцати и тридцати миль и разгружали их содержимое у дверей Северо-Западной ярмарки в пользу Санитарной комиссии Соединенных Штатов. Механики и ремесленники городов и поселков не отставали от фермеров. Каждый производитель прислал свое лучшее пианино, плуг, молотилку или швейную машину. Каждая форма сельскохозяйственного орудия и каждый продукт механического мастерства были представлены. От ювелирных изделий часовщика до подков и упряжи; от кружев, ткани, хлопка и льна до железа и стали; от деревянной, восковой и глиняной посуды до масла и сыра, бекона и говядины — ничто не было лишним, и ничто не преминуло прийти, и распоряжение всем этим было в руках женщин. Они кормили в ресторане, под «ярмаркой», по пятьдесят центов за обед, 1500 ртов в день, в течение двух недель, из еды, предоставленной, приготовленной и поданной женщинами Чикаго; и настолько упорядоченными и удобными, настолько практичными и мудрыми были приготовления, что день за днем они имели именно то, что заказывали и на что рассчитывали, всегда достаточно, и никогда слишком много. Они разделили дома города и наложили повинность на № 16 по улице А на пять индеек в понедельник; № 37 по улице Б на 12 яблочных пирогов во вторник; № 49 по улице В на сорок фунтов жареной говядины в среду; № 23 по улице Г должен был поставить столько-то перца в четверг; № 33 по улице Д — столько-то соли в пятницу. Короче говоря, каждая подготовка была сделана заранее, с наименьшими возможными неудобствами для людей, чтобы распределить самым равным образом желанное бремя кормления посетителей ярмарки за счет добрых людей Чикаго, но для денежной выгоды Санитарной комиссии. Сотни прекрасных молодых девушек в простой униформе заняли свои места в качестве официанток за огромным рядом столов, и все были обслужены так же хорошо, как в первоклассном отеле, с меньшими затратами для себя и с большой прибылью для ярмарки. Пятьдесят тысяч долларов, говорят, будут наименьшим чистым доходом этой гигантской ярмарки в казну отделения в Чикаго».

Мы не можем поверить, что есть хоть малейшая необходимость убеждать наших щедрых людей в абсолютном долге вносить большие суммы на поддержку Санитарной комиссии, сильного и помогающего ангела наших кровавых полей сражений. Наши больные солдаты, горящие в лихорадке, дрожащие от слабости болезни, с бледными лицами и истощенными телами, просят нас, чтобы ее целебные росы по-прежнему могли снисходить на них. Пораженные на поле боя в полном расцвете мужской силы, лежащие, гноящиеся в своих ужасных ранах среди мертвых и умирающих, подверженные ночным росам, палящему зною полуденного солнца, мы можем слышать, как они умоляют нас, чтобы машинам скорой помощи Санитарной комиссии было позволено помочь в доставке им крова, помощи, силы жить или терпения умереть. Кровоточащие обрубки мужских конечностей жалобно протягиваются к нам, чтобы хирурги могли быть снабжены для ампутации, чтобы пули, застрявшие в плоти или засевшие в кости, могли быть извлечены руками, искусными в использовании ножа и зонда. Пусть эти храбрые парни почувствуют, что руки мужчин и женщин этой страны сомкнуты вокруг них в поддерживающей любви. Ах, разве у нас у всех нет дорогих людей в этой великой армии? ответьте мне, прекрасные и верные дочери нашей земли.

«Тонкое чувство, вера интенсивная, женского сердца и мозга, Дают ей силу пророка видеть, страдать и поддерживать».

Не будем останавливаться, чтобы измерить, что нам благоразумно дать, но будем давать свободно, быстро, как мы сделали бы, если бы увидели перед собой страдающих жертв этой священной войны! Каждый доллар может спасти жизнь, каждая пенни — облегчить муку. О Боже! неужели мы будем останавливаться, чтобы считать пенни, когда наши пораженные храбрецы умирают и истекают кровью перед нами? Каждый дар, каким бы малым он ни был, от лояльной души будет встречен, каждый добрый даритель — приветствован. Давайте прислушаемся к самой возвышенной из всей музыки, великим ударам сердца свободного народа, звучащим вместе в энергичном ритме Божественной благотворительности. Пусть наша нация поймет изнутри ход своих великих судеб, свою истинную и постоянно растущую силу в любви и самопожертвовании своих детей. Пусть благословение нашего американского Евангелия «Все люди рождаются свободными и равными» звучит до тех пор, пока все голоса не сольются в великом диапазоне повсюду гармоничного и объединенного Человечества, ибо это сила человека и истинный смысл нашего Союза.

«Из виноградного края, из края Рейна, Из Шеннона, из Шельды, Из древних домов гения, Из святого дома кельта, Из Италии, из Венгрии, Все как братья присоединяются и приходят, На призывающий к силе горн И подгоняющий барабан: Слишком рады умереть под звездным флагом и сохранить Свободу, о которой мечтали у Дуная, Эльбы и Шура».

Давайте хотя бы докажем, что мы достойны века, в котором живем, и покажем изумленному миру, как свободный народ чтит, охраняет, заботится и укрывает своих страдающих героев.

СНОСКИ:

[1] Или Блэк-Хед. В этой части хребта существует большая путаница в названиях.

[2] Доктор Нейман переехал из Мюнхена в Берлин в течение последнего года.

[3] Now over 3,000 miles.

[4] Now 2,907 miles.

[5] Большинство этих фактов см. в статье о Санитарной комиссии в «North American Review» за январь 1864 года.