Электронная версия подготовлена Грэмом Макретом и командой Online Distributed Proofreading Team (http://www.pgdp.net) на основе изображений страниц, любезно предоставленных Internet Archive (https://archive.org)

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive. See

 https://archive.org/details/egregiousenglish00mcnerich

 

 

 

 

Вопиющие англичане

АВТОР:

АНГУС МАКНИЛЛ

Нью-Йорк: G.P. PUTNAM'S SONS
Лондон: GRANT RICHARDS
1903

Авторское право, 1902 г.,

АНГУС МАКНИЛЛ

Published, January, 1903

The Knickerbocker Press, Нью-Йорк

CONTENTS

CHAPTER

PAGE

I.
Apollo
1

II.
The Sportsman
13

III.
The Man of Business
 20

IV.
The Journalist
 28

V.
The Employed Person
37

VI.
Chiffon
47

VII.
The Soldier
59

VIII.
The Navy
71

IX.
The Churches
79

X.
The Politician
90

XI.
Poets
103

XII.
Fiction
113

XIII.
Suburbanism
124

XIV.
The Man-about-Town
137

XV.
Drink
144

XVI.
Food
153

XVII.
Law and Order
163

XVIII.
Education
171

XIX.
Recreation
183

XX.
Stock Exchange
192

XXI.
The Beloved
199

Вопиющие англичане

ГЛАВА I

АПОЛЛОН

У англичанина вошло в привычку, можно даже сказать, в инстинкт, считать себя венцом творения. Нам говорят, что порядок мироздания начался с протоплазмы. В конце концов он породил англичанина. В этом — кульминация и высшая слава эволюционных процессов. Природа, подобно ученику седьмого класса начальной школы, «выше прыгнуть не может». Она создала англичанина, и на этом ее работа завершена. О дальнейшем прогрессе мира и всего, что в нем есть, англичанин позаботится должным образом. Он точно знает, что требуется, и сам же это обеспечит. Пожалуй, нет ничего по-настоящему английского, что не отражало бы эту точку зрения. Как беззаботный, абсолютно уверенный в себе, невозмутимый образец высокомерия, англичанин, безусловно, не имеет равных среди млекопитающих. Даже в самых черных своих бедах он осознает свое величие. «Я как-нибудь выкручусь», — говорит он. От него ждут, что он выкрутится, и все понимают, что он выкрутится; и, выкрутился он или нет, он неизменно верит, что справился. Чистейшее самодовольство поддерживает его на каждом шагу. При его появлении остальной мир готов пасть ниц. Он — сильный человек, белый среди белых. Он — богатый, чистоплотный спортсмен, несравненный, бесстрашный, невыносимый. И под словом «англичанин» мир научился понимать не «британец». Мир научили различать. Он рассматривал британское братство; и хотя он забывает, что гэлы и кельты — британцы, он принимает своего англичанина за британца, только с оговоркой. С другой стороны, он прекрасно осознает различные факты — например, что именно англичанин правит морями и что именно над владениями англичанина никогда не заходит солнце; что британский флаг — это английский флаг, британская армия — английская армия, британский флот — английский флот, а Шотландия, Ирландия и Уэльс — английские придатки. Было бы глупо утверждать, что англичанин сильно озаботился распространением или принятием этих представлений. Но он дорожит ими, и они неискоренимо укоренились в его подсознании.

Однако склоняешься к мысли, что, хотя верховенство и превосходство англичанина были приняты без возражений в его собственных владениях, есть те, кто пребывает во тьме внешней — на Континенте, в Ирландии и даже в Шотландии, — кто не признает такого верховенства и такого превосходства. Более того, есть люди, дышащие воздухом жизни, которые, вместо того чтобы смотреть на англичанина глазами, какими первобытный дикарь должен был смотреть на капитана Кука, смотрят на него глазами, какими капитан Кук смотрел на первобытного дикаря. В Ирландии, в частности, ненависть к англичанам стала глубоко укоренившейся национальной чертой. Французскую неприязнь к «коварному Альбиону» можно в значительной степени считать делом преходящим. Она вспыхивает и разгорается, когда случается Фашода или Англо-бурская война, и имеет обыкновение находить свое самое смертоносное выражение в карикатуре. Но ирландская ненависть столь же постоянна и конкретна, сколь и древня. В Шотландии отношение к англичанам в основном сводится к добродушной терпимости, тронутой некоторым изумлением. Наименее культурный шотландец — а такой человек совсем не то же самое, что наименее культурный англичанин — скажет вам, что «эти англичане» примечательны главным образом своим глубоким невежеством и нелепой страстью к растрате денег. Шотландец среднего класса считает своего соседа бестолковым, глупым человеком, который мог бы сойти за нормального, если бы умел быть серьезным, и который получил то, что имеет, скорее благодаря удаче, чем умелому управлению. До определенной степени оба правы, ибо англичане в массе своей одновременно гораздо невежественнее и гораздо менее бережливы, чем народ Шотландии, а их добродушие и беспечность — вещи, заставляющие шотландца философствовать.

Много лет назад Мэтью Арнольд дал верные названия двум наиболее почтенным и влиятельным слоям английского общества. Аристократию он определил как варваров, средний класс — как филистеров. Аристократия, по его словам, была недоступна для идей; средний класс восхищался аристократией и любил ее. Так оно и по сей день, причем в степени, полностью соответствующей тому обстоятельству, что по чистой глупости англичанин высшего класса не имеет себе равных, в то время как англичанину среднего класса нет равных в снобизме. Жалоба Арнольда на то, что ни один из этих классов не является читающим или сколько-нибудь преданным высшим материям, остается в силе. Великий, широкоплечий, добродушный англичанин, которого воспевал Теннисон и над которым насмехался Арнольд, все еще с нами. Никто не станет отрицать, что он так же велик, широкоплеч и добродушен, как и прежде. И, в широком смысле, его взгляд на жизнь остается прежним. Быть румяным и здоровым, выходить по утрам с собаками, весело обедать и танцевать по вечерам, быть щедрым к бедным, чтить себя и короля — вот правила его жизни, если он варвар; и подражать этому, считая это бесценными дарами, — если он филистер. Однако со времен Арнольда англичанин, каким бы вопиющим он ни был, приобрел новый и совершенно тревожный изъян. Из его любви к здоровью, покою, безопасности, удовольствиям и упорядоченному материализму выросла беда, которая может обойтись ему очень дорого, — беда, которая, если он не будет осторожен, во многом выхолостит его, если не уничтожит вовсе. К высшим материям, как уже было сказано, он проявлял лишь самое незначительное внимание. Писатели, художники, философы и прочие не входят в его мир, разве что они могут развлечь его женщин, украсить его залы коммерческими полотнами или помочь ему поддержать светскую беседу перед десертом. Не стоит ожидать от него, что он примет к сердцу людей, которых он никак не может понять. Даже Арнольд мог простить ему этот недостаток. Именно склад человека, его порода и конституция оправдывали его. Но с тех пор, будучи англичанином, он нашел путь к непростительному греху. Было хорошо, что он презирал людей, которые, как бы много они ни думали, мало что делали и мало что получали за это. Было хорошо, что презирались мозги, которые не могли удержаться в седле, предпочитали кровать болотам и не имели дохода с ренты. Было бы также хорошо, если бы тот другой тип мозгов, который, начав с нуля, заканчивает миллионерством и вопиющим варварством, также продолжал презираться и держаться на расстоянии. Однако великий, широкоплечий, добродушный англичанин пал. Парк-Лейн превратилась в гетто; вечеринки лорда разит джентльменами с носами и фамилиями на «-баум»; а английский парламент, лучший клуб в Европе, мать парламентов, самое достойное собрание под солнцем, — просто филиал фондовой биржи. Как сказал бы тот чрезвычайно умный молодой человек, который недавно написал книгу о шотландцах, это показывает, чем англичане являются на самом деле.

Было замечено, и, возможно, не без доли истины, что шотландец чтит субботу и все остальное, до чего может дотянуться. Ему приписывают роль идеального стяжателя; его стремление к достатку, как сказал нам вышеупомянутый умный молодой человек, погубило его душу и навлекло на него позор среди турок и китайцев. Что ж, шотландец действительно заботится о деньгах: он стремится к достатку, он любит независимость; и, когда он может их получить, покой и удовольствие ему приятны. Если он выбирается из своей скалы и достигает богатства, он не прочь воспользоваться благами, которые оно дает. Он заведет замок, карету и герб, как и лучшие из них; он поднимет свою семью и обеспечит детей. В этом отношении он такой же человек, как и все остальные; но он никогда не играл и никогда не будет играть в английскую игру расточительства, бессмысленных трат и хвастливого богатства, и уж тем более не будет играть в нее на основе нежелательных связей. Шотландец, добившийся богатства, даже если он сын ловца кротов, торговки сладостями или пивовара из Глазго, всегда может помнить, что существует такая вещь, как духовная целостность. И хотя он может, а может и не кланяться и расшаркиваться в соответствии с доброй старой английской легендой, он уж точно не будет делать этого в домах евреев. Это, я полагаю, то, в чем у него есть небольшое преимущество перед англичанами.

Пожалуй, трудно найти лучшее свидетельство английского духа, а также жадности и коррупции, которые его охватили, чем ход недавних событий в Южной Африке. Подробно разбирать эту тему в таком эссе, как нынешнее, конечно, невозможно; излагать аргументы обеих сторон означало бы повторять то, от чего все уже сыты по горло. Враждующие газеты сказали свое слово, и мы только начинаем ощущать комфорт более или менее разумного урегулирования. Все, что здесь нужно сказать, это то, что англичанин не вышел из этой войны с той честью, славой и блеском, которых он привык ожидать от себя в подобных предприятиях. Его физическая доблесть, его выносливость, его спартанская способность переносить тяготы кампаний, его военные способности и сам его патриотизм — все это пришлось подвергнуть сомнению за последние два с половиной года. Когда он отправлялся в бой, его клич был: «Ха-ха!», и война должна была закончиться через шесть недель. У него было лучшее снаряжение, лучшие боеприпасы, лучшие люди, лучшая система, которую видел мир. Он был здоров как бык и тверд как кремень, а любовь к музыке побудила его взять с собой пианино. Тогда англичане и те, кто живет во тьме внешней, увидели многое. С тех пор они усваивают свой урок. Они узнали, что в бою великий, широкоплечий, добродушный англичанин стоит не трех французов, а примерно пятидесятую часть бура-фермера. Они узнали, что великий, широкоплечий, добродушный англичанин не гнушается продавать больную лошадь и тухлую говядину стране, которую он любит. И они узнали, что когда великого, широкоплечего, добродушного англичанина уличают в некомпетентности, преступной халатности или бесчестии, дело всех остальных великих, широкоплечих, добродушных англичан — окружить его, скрыть от глаз публики и клясться, что он оклеветанный и непонятый человек. Одних только инцидентов войны, без всякой поддержки или малейшего искажения и преувеличения, было вполне достаточно, чтобы показать, что в состоянии англичан есть нечто гнилое. Это была история позора, бесчестия и катастрофы от начала до конца. Она привела к миру, который практически ничего не решает, и к расследованию за закрытыми дверями. Воистину, Аполлону стоит побеспокоиться о своей репутации в Пантеоне.

ГЛАВА II

СПОРТСМЕН

Англичанин, который не является спортсменом, не смеет упоминать об этом обстоятельстве. В графствах он обязан стрелять и охотиться, иначе он проклят навсегда. В городах он должен ежедневно иметь дело с букмекером и ежечасно получать новости с ипподромов и крикетных площадок, иначе англичане не захотят его знать. «Я спортсмен, сэр», — вот английский шибболет. «Именно английская любовь к мужским видам спорта сделала англичан главными на каждой земле и на каждом море». Лорд-главный судья Англии был загребным в своей университетской команде в гонке Оксфорд против Кембриджа в 1815 году, иначе он не стал бы лорд-главным судьей Англии. В восемнадцать лет лорд-канцлер был одним из лучших спринтеров своего времени, иначе он никогда не болтал бы своими ножками на скамье лорда-канцлера. Сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман — заядлый стрелок, и был одним из семи участников, сделавших самый большой отстрел в истории в 1865 году, иначе он никогда не стал бы лидером оппозиции. Мистер Генри Лабушер — один из наших самых блестящих и смелых наездников в стипль-чезе, иначе он никогда не владел бы газетой Truth. Миссис Ормистон Чант — энтузиастка крикета; как и архиепископ Кентерберийский, мистер Джозеф Чемберлен и мистер Томми Боулз. Лорд Робертс может сыграть в крокет не хуже любой молодой леди из Гиртона, а мистер Джон Морли разбирается в скаковых лошадях почти так же хорошо, как в энциклопедистах. Фактически, выдающиеся англичане — либо спортсмены, либо никто, и все остальные англичане следуют их примеру.

Время от времени кто-нибудь встает и указывает, что ставки — это большое зло; на что герцог Девоншир открывает один глаз и говорит, что никогда в жизни не ставил ни шиллинга на лошадь. Тогда все говорят, что скачки полезны для породы лошадей, обеспечивают работой большие капиталы и большое количество честных людей, и в целом это мужское и прибыльное времяпрепровождение. Кстати, выясняется, что охота на лис — столь же благородный и английский вид спорта, и что когда фермеры перестанут выращивать щенков, Британия вполне может отбросить эпитет «Великая» из своего названия. Или, возможно, мистер Киплинг, свежий после неприятных истин Южной Африки, сочиняет двустишие или два о «глупцах в фланели» и «загрязненных олухах». В ответ раздается немедленный и решительный английский вой. Почему маленький человек не может придерживаться своих «Recessionals»? Как он смеет называть спортсменов вроде Ранджи, Тротта, Блоггса и Биффкина «глупцами в фланели», а тем более «Тоттенхэм Хотспур» и «Шеффилд Юнайтед» — «загрязненными олухами»! Разве не правда, что битва при Ватерлоо была выиграна на игровых полях Итона? Разве не «глупцы в фланели» и «загрязненные олухи» были среди первых, кто бросил свои домашние дела и ринулся в неминуемый пролом, когда разразилась война? Разве крикет и футбол — не здоровые и достойные старые английские виды спорта, приятно рассчитанные на то, чтобы удержать молодежь страны от гораздо худших проказ по субботам? И так далее по всей линии. Англичане — спортсмены. Спорт у них в крови. Менее века назад они устраивали петушиные бои и кулачные бои в великолепном английском стиле. Они делали бы это и сейчас, если бы их собственные глупые законы не мешали им. Вместо этого они скачут на лошадях и преследуют лис, смотрят матчи по крикету и футболу, играют в теннис, крокет и пинг-понг. Именно спорт поддерживает Англию в хорошей форме. Если бы не спорт, англичане перестали бы иметь красные лица, хриплые голоса и клетчатые костюмы. Можно предположить также, что если бы не спорт, они полностью потеряли бы чувство честной игры, любовь к честным сделкам и тот дух самопожертвования, который, как известно, пронизывает все их действия. Именно спорт сделал англичан самыми справедливыми, а также величайшими из наций. Именно спорт хранит ее незапятнанной от низших пороков, таких как пьянство, праздность и бездарно проведенные субботние дни. Именно спорт дает ей стандарт мужественности, прессу, работающую весь день, и платформу, на которой принц и нищий, высший и низший встречаются как равные. Да здравствует спорт!

Пожалуй, шотландцу простительно заметить, что единственные виды спорта, которые можно назвать здравыми и лишенными оскорбительности, пришли из Шотландии. Великий пример в этом отношении, конечно, древняя и королевская игра в гольф. Не пытаясь сказать ни слова, которое могло бы преувеличить ценность времяпрепровождения, любимого всеми шотландцами и имеющего ценителей даже в Англии, уместно заметить, что в гольфе вы имеете игру, которая, будучи столь же здоровой, мужской и бодрящей, как скачки, крикет, футбол и остальные, никогда не сможет стать простым убийством времени для праздного, не участвующего зрителя или добычей «профессионала», букмекера с наличными и грошовой газетенки. Что касается других шотландских видов спорта, здесь нет необходимости уточнять; но все они здоровы и честны в самом широком смысле, и, за единственным исключением футбола, который был испорчен англичанами, им не позволили выродиться в пороки. Эксплуатация популярных развлечений алчными и беспринципными людьми — безошибочный признак национального упадка. В Англии эта эксплуатация продолжается без всяких препятствий и почти во всех сферах. Протест вызывает лишь презрение и брань в адрес протестующего, а национальная жизнеспособность продолжает медленно, но верно истощаться. То, что английское представление о спорте допускает оргии кровопролития, хулиганства и предвзятости, которые происходят в зарослях и на футбольных полях, ипподромах и площадках для крикета, указывает на то, что, несмотря на все, что было сказано и спето в его похвалу, английское представление о спорте — чрезвычайно печальное и жалкое. Естественно, что народ, преданный показухе и добыванию денег ради самых ненужных предметов роскоши, которые можно купить, должен в значительной степени потерять вкус к спорту на открытом воздухе первобытного порядка. Англичане теряют этот вкус со скоростью, которая не оставляет сомнений в конечном результате. Короче говоря, англичанин как спортсмен, достойный этого имени, похоже, исчезает; а на его месте в Англии будет жирный, плеторический, механический убийца птиц, который едет на свою охоту в кресле-каталке, и изможденный, недомеррок, фанатик субботнего дня, главные радости существования которого — щелканье фундука и пинание судей.

ГЛАВА III

ДЕЛОВОЙ ЧЕЛОВЕК

Англичане, как слышал весь мир, — нация лавочников. Понимается, что они держат лавку и гордятся этим. Они держали лавку, имея другие нации в качестве клиентов, с тех пор как международная торговля стала возможной. В начале, боюсь, их представление о торговле не сводилось ни к честной торговле, ни к честным сделкам; но постепенно была выстроена система коммерческой справедливости, главным принципом которой была защита одного лавочника от другого и безопасность лавочников в целом.

Со временем появился английский деловой человек. У него был шелковый цилиндр и широкие манеры. Он жил в пригороде и читал «Таймс» по дороге на работу утром. Весь день в своем офисе он никого не обманывал, и его слово было так же твердо, как его обязательство. Его рабочий день длился не менее десяти часов, и в течение этих десяти часов он потел, как пресловутый негр. По вечерам он удалялся в свой пригород и вместе с женой и детьми, которых он там содержал, наедался до отвала мясом, запивая его хересом и портвейном, поставляемыми ему купцами типа отца покойного мистера Раскина; и, эй, престо! к одиннадцати часам он был глубоко в перинах. Дважды по воскресеньям он ходил в церковь и держал тарелку для пожертвований. На воскресный обед он приглашал викария или кюрата, и всегда были говядина, пудинг и назидательные разговоры, не говоря уже о капусте и особом «бокале вина, сэр». Других развлечений у английского делового человека не было, за исключением, пожалуй, случайной поездки в субботу днем в наемном экипаже с миссис Деловой Человек и детьми, и еще более редкого посещения театра. В конечном счете, практикуя эти добродетели, он накопил богатство. Он вкладывал свои деньги в надежные предприятия; он не был должен никому ни пенни; и поскольку он никогда никого не грабил и всегда жил, тратя гораздо меньше своего дохода, у него была такая легкая совесть, что она, казалось, спала. Все уважали его. Его приглашали председательствовать на собраниях обществ по улучшению молодежи и объяснять секрет своего успеха «бесплатно, даром и за просто так» собравшимся там желторотым юнцам. Он елейно рассказывал вам, что приписывает свой успех (1) раннему подъему, (2) тому, что никогда не тратил время зря [это был его расщепленный инфинитив], (3) тому, что всегда откладывал не менее трети своего дохода, (4) тому, что никогда не выступал поручителем ни за кого, и (5) женитьбе на миссис Деловой Человек — последнее, конечно, с хихиканьем. Так он и двигался вперед, помогая строить коммерческое величие, честность и честь своей страны. А когда он умер, у него были великолепные и дорогостоящие похороны, и его сопровождали в последний путь его плачущая вдова и скорбящие сыновья и дочери. На следующий день в местных газетах был отчет о похоронах мистера Деловой Человек, и его сыновья продолжали вести дело.

Это было сорок лет назад. Сегодня английский деловой человек — птица совсем другого и куда более завораживающего полета. Действительно, вопрос в том, не перестал ли он быть деловым человеком вовсе. Можно, пожалуй, подытожить его, сказав, что у него появились амбиции. В то время как когда-то он был оплотом класса филистеров, теперь он переметнулся, целиком и полностью — особенно «полностью» — к варварам. Он живет в манере, стиле и с душком варварства; и главная амбиция его существования — сойти за «магната графства», человека рождения и досуга, а не за делового человека. Так что он полностью отбросил характеристики, которые отличали его раннего и средневикторианского прототипа. Широта, обхват, вес, существенность, тяжеловесность — не для него. Он не приписывает свой успех раннему подъему; он не хвастается, что его слово — закон; он не хлопает себя по бокам, когда смеется; он никогда в жизни не ездил на работу на трамвае; а что касается того, что он всем обязан миссис Деловой Человек, то именно своей связи с этой очаровательной, зашифрованной, увешанной драгоценностями маленькой леди он обязан всем, чем обязан. Другими словами, новый английский деловой человек решил, что если жизнь вообще должна быть сносной, то она должна быть сносной через социальные пути. То есть, если ваш доход составляет пару тысяч в год от маргаринового бизнеса, вы должны жить в точности как люди, чьи доходы составляют две тысячи в год от земель и наследства. «Зеркало моды и образец формы» для человека, который хочет жить, — это Мейфэр. Лорды, герцоги и помещики имеют дома в Мейфэр; их жены и родственницы порхают в сверкающих экипажах и блестящих туалетах; вечером — театр, опера и дома других людей, в воскресенье — Парк, летом — река, осенью — Шотландия, а зимой и ранней весной — Ривьера. Лорды, герцоги и помещики ходят по этому хорошенькому кругу и находят в нем и удовольствие, и достоинство. Почему бы не главе старой фирмы «Маргарин, Сыновья, Братья и Ко.»? Почему бы и нет, в самом деле? Старый Маргарин, основатель дома, не пропускал ни дня в офисе сорок лет. Молодой Маргарин скажет вам, что «в конце концов, знаете, довольно забавно иногда заглянуть в офис и посмотреть, как ребята вытягиваются». Тем не менее, бизнес — это чертовски скучно, и бывают моменты, когда он желает его к черту.

Что касается миссис Маргарин, миссис Деловой Человек, некогда дородной матери дочерей и единственной виновницы успеха своего супруга, право, если бы вы увидели ее в будуаре, в карете, в «Принсес», в опере, в Брайтоне или в Монте-Карло, вы бы ее не узнали. Она молода и стройна; ее волосы цвета льна; у нее кольца на пальцах, и, вероятно, колокольчики на пальцах ног; ее бриллианты — зависть герцогинь; «а что касается Маргарина, мой дорогой, я никогда не думаю ни о нем, ни о бизнесе. Мои мальчики в Итоне, а Дикки идет в гвардию». Иногда даже мистер и миссис Деловой Человек умудряются быть представленными ко двору. Тогда, можно сказать, их чаша переполняется; рука об руку они стоят на своей горе Фасга и смотрят на Тихий океан, как будто. Больше нечего завоевывать. Они спускаются с сиянием на лицах, и «Маргарин, Сыновья, Братья и Ко.» могут быть повешены. По правде говоря, «Маргарин, Сыновья, Братья и Ко.» рано или поздно становится «Маргарин, Сыновья, Братья и Ко., Лимитед». Маргарин сам выбывает, забирая с собой все деньги, которые может получить. Когда он умирает, если вы скажете «Маргарин», он сделает все возможное, чтобы оскорбить вас.

Вот и все. Конечно, я взял крайний случай, но, по-видимому, желания современного английского делового человека полностью направлены в эти стороны. Будь он в большом или малом деле, он стремится на запад; он стремится жить как варвары и быть неотличимым от них. И вместо того чтобы быть побежденным, он будет входить в это королевство по частям. Излишки, которые в старые времена пошли бы на консолидацию и расширение, теперь идут на личные и женские расходы. Бонд-стрит захватывает то, что мудрые сбросили бы на Треднидл-стрит; и вместо того чтобы возлагать нашу надежду на методы ведения бизнеса Бенджамина Франклина и Сэмюэля Баджета, наше сердце склоняется к превосходным наставлениям нашего друга-миллионера «Да, действительно». Что означает, что английский деловой человек, как и английский спортсмен, вымирает на этой земле. Будет ли его потеря оплакиваться бесчисленными тысячами — другой вопрос. В любом случае, он уходит.

ГЛАВА IV

ЖУРНАЛИСТ

Я имею дело здесь с английским журналистом, потому что, на мой взгляд, после английского спортсмена и английского делового человека нет ничего под солнцем столь удивительно английского и столь пугающе глупого. Элегантный и суровый писатель, который дал нам «Невыносимого шотландца», сказал многое, что, как он, несомненно, надеялся, заставит людей поверить, что британская пресса полностью находится в руках шотландцев и что это объясняет одновременно ее скучность и постоянную рекламу шотландских добродетелей. Со своей стороны, я без колебаний утверждаю, что взгляд мистера Кросланда на ситуацию совершенно ошибочен. В любом случае очевидно, что даже если Флит-стрит, как предполагает мистер Кросланд, съедена олухами из-за границы, английский журналист еще не полностью вымер, и где-то в стране остатки его доблестно стоят на своих позициях. Однако хорошо известно, что, по факту, остатки значительно превосходят числом своего ненавистного соперника, причем доля шотландцев к доле англичан в штатах большинства газет, вероятно, не выше, чем один к трем. Так что за скучность и неповоротливость английской газеты — эпитеты принадлежат самому мистеру Кросланду — англичанин виноват по крайней мере в равной степени с шотландцем. Главная жалоба мистера Кросланда на газетную прессу своей страны заключается в том, что ей не хватает блеска. Насколько мне известно, никогда прежде не утверждалось, что функция газеты — быть блестящей. Новости — это новости во всем мире. Писать блестяще о собачьих боях или самоубийстве недобросовестного клерка может быть жизненной амбицией мистера Кросланда, но большинство людей, обладающих такой амбицией, перенесли бы свое внимание с области журналистики на область изящной словесности. Несомненно, если бы мистер Кросланд добился своего, утренние газеты, в которых так радуется душа среднего англичанина, издавались бы в Bodley Head, или в Sign of the Unicorn, или, возможно, у мистера Гранта Ричардса.

Однако в мои намерения не входит вступать в своего рода десятидневную дискуссию с мистером Кросландом. Он сказал свое слово и получил порку, которую заслужил. Мое дело — английский журналист; и хотя я не буду опускаться до личностей, имея с ним дело, я надеюсь показать, что его блеск, живость и шик, хотя и сильно разрекламированные, не являются ни благом, ни благословением ни для журналистики как силы, ни для общества в целом. Я думаю, можно справедливо считать фактом, что прекрасный цветок и совершенное выражение английской журналистики — это грошовая газета. Во всяком случае, никто не стал бы претендовать на то, чтобы найти в грошовой газете сентенциозную скучность и неповоротливость, которые, как предполагается, характеризуют журналистскую работу шотландца. Шик грошовой прессы, по правде говоря, даже не американский. Для него есть только один эпитет, и это — английский. В широком смысле, его призыв направлен прямо и исключительно к банальному. В Англии банальное всегда держало большинство в своих тисках. У большинства, как известно, нет ума. Это вещь одной эмоции, инструмент одной ноты. На этой ноте — ноте банальности — английский журналист делает упор. В его истории было время, когда он верил в образовательные возможности и обязанности своей профессии. Он долго придерживался мнения шотландца, что пресса — это сила и что подобает ей гордиться тем, что она является силой для улучшения расы. После многих проницательных поисков и коммерческих блужданий английский журналист обнаружил, что путь к славе и богатству лежит в овладении нотой банальности. Он научился петь песни Аравии в одном убогом ключе каждое утро, и с тех пор он смог содержать экипаж и превзойти по тиражу все, что считает себя обладающим тиражом. Он сыграл, можно сказать, злую шутку с «Дейли Телеграф». Он поставил «Таймс» в неловкое положение газеты, которую «никто не читает». Более того, он прямо сказал английскому народу: «Вы — кроличья толпа, и вот для вашего удовольствия и ваших медяков худшее, что может быть написано для вас».

Когда Англия придет к своему дню расплаты, в час, когда она увидит свою собственную беду и захочет вспомнить имена своих разрушителей, ни один из них не покажется ей столь вопиющим и столь достойным порицания, как английский журналист. «Смотрите, — скажет она, — монстр, который убедил меня, что красиво расщеплять инфинитивы; что элегантно начинать шесть абзацев на одной странице с благословенного утверждения: «Вчера в суде мистера Тингамибоба была разыграна драматическая сцена»; что хорошие книги должны быть достойно оценены суб-редакторами в перерывах между ожиданием победителя трехчасовых скачек; и что, отнюдь не будучи упреком, банальное было единственным почетным и достойным отношением ума».

Если человек хочет понять, до каких деградировавших пределов может дойти искусство письма, сохраняя при этом качества понятности и кажущейся разумности, пусть он прочтет утренние газеты и умрет смертью. Зловоние и оскорбительность их доходят до небес. Они — верный признак упадка английского ума и алчности и беспринципности английского журналиста. В истории мира не было ничего подобного, ничего, что можно было бы сравнить с ними по дешевизне, тщетности и банальности. Их следует бояться больше, чем чумы, поскольку они означают интеллектуальное обесценивание, развращение общественного вкуса и осквернение общественного духа. Сама их буквальная безвредность осуждает их. Их гордость в том, что их можно читать в семье без покраснения. Их принятие морали и пуританской чопорности восхитительно. Под этим скрываются распущенность цели, пренебрежение к тому, что справедливо, и презрение к тому, что прилично и пользуется доброй славой, которые заставляют ангелов плакать. Когда спрашиваешь о персонале штатов, которыми управляются эти газеты, сталкиваешься именно с тем типом человека, которого ожидаешь встретить. Прежде всего, он англичанин, и такой же поверхностный, легкомысленный и безответственный, каким может быть только англичанин. Спасительная нотка серьезности не входит в его состав. Он не читает и не думает. Пиво, бильярд и бесплатные обеды, бесплатный вход в менее назидательные места развлечений, минимум работы и максимум оплаты составляют его идеал карьеры журналиста, и он всегда делает все возможное, чтобы соответствовать ему. Об ответственности перед кем-либо, кроме своего непосредственного начальника, который, в конце концов, — это только он сам с чуть более высокой зарплатой, у него нет ни малейшего понятия. Его долг — ни перед собой, ни перед публикой. Все, что от него ожидается, — это лояльность к своему начальнику и своей газете, и его гордость и радость в том, что эта лояльность неизменно проявляется.

Очень редко можно услышать, что вследствие изменения политического курса газеты редактор этой газеты счел своим долгом уйти в отставку. Вероятно, не более двух таких отставок произошло в английской журналистике за последние двадцать лет. В обоих случаях самоотверженные редакторы были выставлены английскими газетами как возвышенные примеры чести и мученичества. То, что нет ничего необычного в том, чтобы придерживаться своих принципов, даже если это означает потерю средств к существованию, похоже, не дошло до живого английского ума. Конечно, скажут, что если бы каждому члену штата газеты, вплоть до младших репортеров, было позволено иметь убеждения и принципы и от них не ожидалось бы писать что-либо в противоречии с ними, получилась бы чрезвычайно замечательная газета. Компромисс, по крайней мере в установленных вопросах, должен быть правилом жизни журналиста. С другой стороны, я склоняюсь к мнению, что английский журналист слишком быстро соглашается на сомнительные процедуры и что там, где речь идет о морали, доброй славе и высоком характере газеты, лучше иметь шотландский штат, чем английский. Ничто так не характерно для английского журналиста сегодня, как то обстоятельство, что он буквально не имеет собственного мнения. Он берет свои мнения у своих начальников, точно так же, как его начальники берут свои мнения у своих владельцев или у кукловодов, с чьей партией газета связана. В некотором смысле невозможно, чтобы было иначе. Тем не менее, вы обнаружите, что в основном шотландские журналисты имеют собственное мнение и что каким-то образом им удается быть верными ему. К добру или к худу, шотландец неподвижен и неизменен, как гранит его собственных холмов. Вы никогда не сможете заставить его увидеть, что полумеры желательны или необходимы. Он не будет растягивать свою совесть и не будет кривить душой ни ради какого человека, ни ради чьих-либо денег. Англичанин — совсем другой — вот почему он делает такого ловкого и даже блестящего журналиста.

ГЛАВА V

НАЕМНЫЙ РАБОТНИК

Англичане — нация наемных работников. Куда бы вы ни пошли, от Берика до Лэндс-Энда, вы обнаружите, что в основном люди, которых вы встречаете, — чьи-то наемные работники. Лучшие из них, возможно, пишут «менеджер» на своих визитках; некоторые из них даже являются управляющими директорами; другие, опять же, являются партнерами в богатых домах или главами таких домов. И все же, как я сказал, они производят впечатление почти до одного человека, находящегося у кого-то в найме. Даже самые процветающие из них имеют напряженный, подавленный, скрытный вид, который приходит от долгого вращения чужих маленьких колес; в то время как массы, наемные английские массы, дают вам, что касается внешности, телосложения и склада ума, отличное представление о том, чем должен был быть раб на галерах. Факт быть наемным работником — действительно единственный большой и постоянный факт в жизни среднего англичанина. Он имеет свое влияние на всего человека с момента его юности до момента его смерти; он влияет на его действия и направление его мыслей в гораздо большей степени, чем любая другая сила — включая любовь и религию. По мнению англичанина, быть наемным работником — единственный путь к существованию, и, если кто-то амбициозен, единственный путь к чести. Он должен работать на кого-то, иначе он не может быть счастлив. Мысль о работе на самого себя ужасает его; и если его каким-то образом убеждают сделать этот шаг, соображение, что у него нет хозяина, давит на него так сильно, что его конец — обычно скорое разорение того или иного рода. То есть он либо пользуется своей свободой до такой степени, что вообще не работает, либо, в отсутствие направляющей руки, теряет рассудок и выбрасывает на ветер осторожность, которая сохраняла ему его место. Жаль, нет сомнений; но это в английской крови. Если вы англичанин, вы должны быть наемным работником; если вы безработный, вы несчастны и хуже того. Целый век богатые купцы, предприимчивые фабриканты, владельцы угольных шахт, владельцы мельниц и прочие, в ком англичане полагаются, проповедовали и разжигали эту доктрину всеми доступными им средствами. Им в помощь в распространении славной истины они привлекли моралистов и церкви: «Если человек не хочет работать, то и не ешь». «Слуги, повинуйтесь своим господам». Пунктуальность — душа бизнеса. Будь верен в малом. Начни с нижней ступеньки лестницы. Мистер Такой-то, печально известный миллиардер, был когда-то бедным рабочим мальчиком в Манчестере. Более того, если вы не работаете и по нашей цене — ну, по крайней мере, Бог не будет вас любить».

И англичане — бедные души! — живут соответственно. Вся схема вещей устроена так, чтобы соответствовать идеям работодателей о том, что значит работа, при каких условиях она должна выполняться и каковы должны быть ее награды. Чтобы жить в манере, объявленной респектабельной моралистами и церквями, вы должны взять на себя в точности те труды, и никакие другие, которые предписаны работодателями. Другими словами, чтобы содержать восьмикомнатный дом с пианино в нем, жену с блузками и четырьмя новыми шляпками в год, и маленькую семью, которая может ходить в церковь по воскресеньям утром, одетую так же хорошо, как любая из них, вы должны вести книги господ Ричемдаунов и пропускать через свои руки многие тысячи денег господ Ричемдаунов за зарплату в 150 фунтов в год. Когда вы станете старым и полуслепым от долгих лет корпения над цифрами Ричемдауна, они отправят вас на пенсию за фунт в неделю и наймут более молодого человека, чтобы делать работу за другие 2 фунта. Вы, добрый, простой англичанин, будете в глубине души чрезвычайно благодарны Ричемдаун и Ричемдаун и посчитаете не последним из своих многих благословений, что вы никогда не нуждались в хорошей работе и добрых работодателях. Вы скажете своему английскому сыну: «Мой мальчик, решись служить людям хорошо, и в старости они никогда не забудут тебя. Всегда будь прилежным, услужливым и уважительным. Помни, что лежачий камень мхом не обрастает, и никогда не меняй сущность на тень». И шансы таковы, что ваш прекрасный английский мальчик сделает в точности то, что сделали вы, его прекрасный английский отец. Действительно, если он достаточно взрослый во время вашего «выхода на пенсию», он мог бы очень уместно занять ваше место в Ричемдаун и Ричемдаун; тогда он женится, он будет жить в доме с пианино в нем, его жена будет иметь четыре новые шляпки в год, и его дети будут ходить в церковь по воскресеньям так же хорошо одетыми, как любые из них.

В целом, я был бы огорчен сказать, что такого рода вещи нежелательны. Если нация должна быть великой, важно, чтобы она содержала большой корпус работников, и чем более прилежным, надежным и заслуживающим доверия является этот корпус работников, тем лучше для государства и для столпов и опор государства, включая работодателей. Но дело в том, что англичане приписывают себе слишком много заслуг за это и получают слишком много покоя от этого. Мистер Кросланд и другие мастера элегантного английского жаловались, что шотландец едет в Лондон и на меньшие промышленные рынки и там вступает в успешную конкуренцию с английскими наемными работниками, и, кажется, раздражает мистера Кросланда, что шотландец не должен довольствоваться хорошей работой, скажем, бухгалтерией с девяти до шести, хорошей зарплатой, скажем, 150 фунтов в год, и добрыми работодателями, скажем, господами Ричемдаун и Ричемдаун, всю свою жизнь. Кажется, раздражает его и то, что шотландец никогда не приобретает того жалкого удовлетворения от того, что он наемный работник, которое пронизывает прекрасный дух его английского конкурента. Вы встретите седых и лысых англичан, которые скажут вам с дрожью, что они были в найме у одного и того же дома, человек и мальчик, более полувека, сэр! Почему-то англичанин говорит вам это с видом гордости и скорее ожидает, что вы будете рассматривать его как своего рода чудо. Ему никогда не приходит в голову, что он на самом деле хвастается своей собственной неспособностью — использовать любимую абстракцию мистера Кросланда — своим собственным отсутствием предприимчивости. Число шотландцев, которые были в найме у одного дома сорок лет, и уж тем более число шотландцев, которые хвастаются этим, вероятно, не составляет и дюжины. Как общее правило, когда шотландец был в доме сорок лет, это его дом.

Другой вопрос, в котором английский наемный работник кажется мне сильно ошибающимся, — это его отношение к своему работодателю. В делах огромного масштаба личные отношения между работодателем и наемным работником часто невозможны, потому что работодатель редко приближается к месту, где для него делаются деньги. Довольно часто, однако, он доступен; все же наемный работник не знает его. Он не подумал бы подойти и пожать ему руку, так же как не подумал бы броситься с вершины фабричной дымовой трубы. Это неписаный закон англичан, что работодатель — лучший человек, чем наемный работник. Для наемного работника сказать «Как дела!» работодателю; для наемного работника встретить работодателя на улице и упустить возможность сделать уважительные поклоны; для наемного работника утверждать где-либо вне своего любимого кабака, что Джек так же хорош, как его хозяин, — это никогда не сработает. Если вам платят зарплату, вы должны быть благодарны и уважительны; и хотя вы прекрасно знаете, что ваш работодатель платит вам так мало, как только может, вы все равно должны уважать его. В широком смысле, мы управляем этими вещами лучше в Шотландии; и, если на то пошло, шотландец управляет ими лучше в Англии. Английский наемный работник кривляется и ползает перед своим работодателем, потому что он знает, что его работодатель может осуществлять над ним полномочия, которые, если они не означают в точности жизнь и смерть, означают возможно долгий период безработицы. А безработица — это, как правило, самая страшная вещь в жизни, которая может случиться с англичанином, по той простой причине, что у него никогда ничего нет за душой. Если он зарабатывал пятьдесят фунтов в год, он потратил все; если он зарабатывал тысячу фунтов в год, он потратил все и больше того. С шотландцем иначе. Независимо от того, насколько малы его доходы, он неизменно умудряется сберечь их часть. Когда он сэкономил сто фунтов, он практически независимый человек, ибо шотландец со ста фунтами в своем распоряжении может бросить вызов, и может позволить себе бросить вызов, любому работодателю, который когда-либо дышал воздухом жизни. Кроме того, сто фунтов или нет, шотландец не будет пресмыкаться. Он делает свою работу и свой долг, а остальное может идти к черту. Его дни не проходят в блаженном созерцании радостей быть на хорошей работе; у него нет тревог о том, как долго это продлится; он не признает превосходства; он не боится никого. Когда-нибудь, возможно, англичанин научится брать пример с него. Англичанин научится, что быть наемным работником, за исключением вида на большие вещи, чем существование, — это находиться в состоянии, которое граничит очень близко с деградацией. Он научится, что услуги, оказанные и энергии, потраченные в течение долгих периодов лет без адекватного вознаграждения и только с притворством продвижения, — это позор, а не честь. Он научится, что человек — это человек, и что ничье дело быть настолько верным другому человеку, что он не может быть верным самому себе.

ГЛАВА VI

ШИФОН

Мне бесконечно больно это признавать, но, полагаю, нет никаких сомнений в том, что накопленный опыт и мудрость человечества свидетельствуют: в основе большинства бед лежит женщина. Со времен Евы и первого краха женщина неизменно присутствует во всем. Я не говорю, что это ее вина, но факт остается фактом. Белые руки сжимают поводья, и лошадь движется соответствующим образом. Именно женщина формирует наши цели, как бы мы их ни обтесывали. Она прикладывает свой изящный пальчик к любому делу. Кем бы вы ни были, какая-нибудь женщина держит вас на коротком поводке. Иногда вам даже полезно быть так запутанным, но в девяти случаях из десяти это для вас несчастье. Когда начинаешь пристально вглядываться в упадок англичан и пытаешься объяснить его просто, без страха и предвзятости, невозможно не заметить, что и здесь мы имеем дело с ярко выраженным случаем женщины, женщины, женщины. Более того — и я снова прошу не счесть меня невежливым, — женщина, с которой вам приходится иметь дело в Англии, хотя ее рука полна власти, возможно, вовсе и не женщина. Мне порой кажется, что лучше и точнее всего ее можно выразить словом «шифон». Кем бы она ни была в прошлом, какой бы милой, скромной, способной или красивой она ни казалась, современная англичанка — это просто глупая кукла, создание из рюшей, пуха и пачули, дочь тщеславия и поклонница портних. Под ее маленькой ножкой, под ее кротким, голубым, жадным взглядом англичанин превратился в скачущего паркетного рыцаря, бездельника, франта, легкомысленного скептика, тень самого себя. Будь он отцом или просто мужем этой прелестницы, его положение примерно одинаково. Как дома (если он вообще может назвать свой конгломерат уютных уголков домом), так и за границей им вертит «шифон». «Шифону» нужен дом, полный безделушек: англичанину тоже. «Шифон» восторгается мебелью Чиппендейла, на которую не осмелится сесть мужчина весом в шестнадцать стоунов: англичанин тоже. «Шифон» должен обедать поздно французскими деликатесами под шампанское: англичанин тоже. «Шифон» не должен иметь более двух детей, которых она обязана навещать и целовать раз в день: то же самое и с англичанином. «Шифону» не нравится, как вы ведете свою газету: англичанин немедленно начинает вести ее иначе. «Шифону» не нравится ваш косоглазый клерк; она уверена, что с ним что-то не так; она бы не доверила ему и шпильки, дорогой мой! Его увольняют. «Шифон» любит автомобили, бриллиантовые тиары, шляпки за восемь гиней и три-четыре новых платья в неделю, и она ненавидит, когда ее беспокоят денежными делами. «Бедный маленький шифон!» — говорит добрый, любезный англичанин. — «Она должна быть счастлива, даже если мы сладко дрейфуем в сторону долговой тюрьмы. Мы должны держать марку, даже если рухнут небеса; и, если подумать, я где-то читал о человеке, который имел всего 500 фунтов в год, а теперь получает 16 000 просто благодаря женитьбе на дорогостоящей жене». Ниже по социальной лестнице все то же самое: «шифону» нужно это, «шифону» нужно то, и англичанину тоже. Это стоит всего четыре шиллинга три пенса за ярд, и получится прелестно! Англичанин никогда не сомневается, что так оно и будет. «Шифон» обнаруживает, что у «шифона» по соседству есть дубовый кабинетный орган и коллекция птиц, купленные в рассрочку. «Она взяла их у шотландца, — говорит «шифон», — и я тоже хочу». «Осуши эти прелестные глазки, — говорит англичанин, — я немедленно попрошу прибавки в два шиллинга в неделю, и все будет сделано». Дети «шифона» по соседству «берут уроки музыки у леди в стесненных обстоятельствах». Дети «шифона» ничем не хуже детей соседей в любой день недели — они тоже будут брать уроки музыки. Англичанин соглашается.

Разумеется, все это происходит, когда вы на ней женаты. Когда вы жених «шифона» (она ни за что не позволит вам называть ее возлюбленной), вы наслаждаетесь тем, что в Англии принято называть «веселой жизнью». Прежде всего, она будет флиртовать с вами до тех пор, пока ваш разум не пошатнется на своем троне. Затем, когда вы будете сбиты с толку, как маленький мальчик, выпавший из воздушного шара, она доведет вас до точки идиотизма, сообщит, что это так внезапно и что она не совсем понимает, что вы имеете в виду, и спросит, не считаете ли вы, что с вашей стороны было бы более по-мужски сначала поговорить с ее папашей. Будучи англичанином, которому больше нечем заняться, вы миритесь с этим и виновато отправляетесь к восхитительному мужскому родителю «шифона». Он расспрашивает о вашем доходе примерно так, как человек, собирающийся одолжить вам 20 фунтов под расписку, немного ворчит, просит извинить его, пока он переговорит с супругой; возвращается, говорит: «Да, можешь ее забрать», — и на следующее утро вы обнаруживаете себя на том же старом табурете перед тем же старым блестящим столом, гадая, что же вы, во имя всего святого, натворили. Затем следует трехлетнее ухаживание, сплошной крахмал, театральные билеты, букеты, раздражительность и тревога; свадебное шоу, устроенное специально для того, чтобы досадить соседям; двадцать минут суматохи перед сонмом викариев, которые упорно называют вас чужим именем; вы возвращаетесь домой дрожа; пьете содовую, чтобы не опьянеть; произносите речь тоном человека, которого только что повесили; чувствуете себя довольно скверно на борту дуврского парома — и «шифон» ваш. Подобный опыт в том возрасте, когда мужчина еще незрел, застенчив, полон нервов и неискушен в серьезных делах, неизбежно оставляет след в характере. Это выбивает дух из большинства мужчин, и некоторые из них никогда не обретают его вновь. Это английский институт, и притом глупый. Как и многие другие английские институты, он основан на претенциозности и показухе, а не на жизненно важных вопросах. В Шотландии мы заключаем браки на иных и более серьезных принципах. В Шотландии нет никаких «шифонов», будь то девицы или матроны. Следовательно, в Шотландии чертовски мало дураков. Твердые головы, здравый смысл, бодрость духа, несгибаемая воля, неисчерпаемая энергия — все это не порождение мамаш, которые знают о косметике больше, чем о пеленках, и вскармливают своих детей из банок с патентованным питанием. Один из критиков г-на Кросланда с некоторой долей уместности отметил, что шотландка ближе к представлению Мудреца о том, какой должна быть хорошая жена, чем почти любой другой тип женщины в мире. Вот, как сказал бы г-н Кросланд, Соломон:

Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов.

Уверено в ней сердце мужа ее, и он не останется без прибытка.

Она воздает ему добром, а не злом, во все дни жизни своей.

Добывает шерсть и лен, и с охотою работает своими руками.

Она, как купеческие корабли, издалека добывает хлеб свой.

Она встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и задание служанкам своим.

Задумает она о поле, и приобретает его; от плодов рук своих насаждает виноградник.

Препоясывает силою чресла свои и укрепляет мышцы свои.

Она чувствует, что занятие ее хорошо, и светильник ее не гаснет и ночью.

Протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено.

Длань свою она открывает бедному, и руку свою подает нуждающемуся.

Не боится стужи для дома своего, потому что вся ее семья одета в двойные одежды.

Муж ее известен у ворот, когда сидит со старейшинами земли.

Она делает тонкое белье и продает, и поясы доставляет купцам Финикийским.

Крепость и облечение — одежда ее, и весело смотрит она на будущее.

Уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее.

Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности.

Встают дети и ублажают ее, — муж, и хвалит ее.

Да, г-н Кросланд, это «очень, очень, очень по-шотландски». Что подумал бы об этом бедный маленький «шифон», если бы это представили ей как стандарт супружеской квалификации и долга, знает только англичанин. Возможно, она пожала бы плечами и сказала: «Как нелепо!» Возможно, она бы вообще этого не поняла.

Любовь англичанки к мелкой показухе и дешевым безделушкам, ее желание затмить соседей, выставить напоказ все, что у нее есть, и везде сойти за женщину со средствами и положением, несомненно, берет начало в похвальном стремлении извлечь максимум из обстоятельств. К сожалению, однако, эта склонность развилась до неразумных пределов, в ущерб качествам, которые делают женщину вдохновением и силой мужской жизни. Нарядам, а также разговорам и размышлениям о них англичанка посвящает немыслимое количество часов. Одно только облачение и разоблачение занимает добрую половину ее бодрствования. Ее переход из ванной к столу для завтрака не может быть осуществлен менее чем за пятьдесят минут. Прежде чем показаться на людях, она совершит еще один туалет. Она тратит добрых двадцать минут, приводя себя в порядок перед обедом. Днем уходит час на облачение в чайные платья; и, как венец всего, моя леди «раздевается» к ужину. С утра до ночи ее маленький ум занят нарядами. Покупки, из-за которых она поднимает такой шум, почти всегда сводятся к новым платьям, новым шляпкам, новой обуви, новым перьям, подбору одного к другому, обмену третьего, сидению на высоких табуретах перед напомаженными приказчиками и растрате на покупку чистейших излишеств золота, заработанного мужским трудом. Ее визиты — это в равной степени дело сугубо нарядное; она ходит смотреть на платья своих подруг, а не на самих подруг, и ее душа радуется, когда она появляется в туалетах, вызывающих у подруг откровенную и жалкую зависть. О подлинном назначении одежды она не знает ничего; и если вы попытаетесь объяснить ей его, она обвинит вас в желании превратить ее в старую чучело раньше времени. Что касается расходов на все это, она никогда не утруждает свою прелестную головку денежными делами; она самым детским образом говорит вам, что ее счет в банке, кажется, постоянно перерасходован, но что «Рэндалл — милый, добрый мальчик, хотя он и ругается немного, когда приходят некоторые счета. К тому же, — говорит она, — я уверена, что хорошо одетая жена помогает ему в его профессии».

И самое печальное, что довольно часто особа, на которую расточаются эти украшения, на самом деле не стоит этого приукрашивания и, по правде говоря, гораздо лучше выглядела бы в самых простых одеждах. Ибо, как известно, телосложение англичанки среднего и высшего классов сейчас уже не то, что прежде. В росте, фигуре, гибкости и грации шотландка может дать своей английской сестре много очков вперед. В вопросе красоты лица англичанка также не может сказать, что особенно блистает. На придворном приеме, в опере красота Англии предстает перед вашим взором; и поразительное отсутствие как самой красоты, так и намека на нее приводит вас в ужас. Если верить светским газетам, во всей широкой Англии нет ни одной некрасивой или заурядной женщины со средствами. Каждую неделю английские иллюстрированные журналы дают вам страницы фотографий, под которыми вы можете прочесть завораживающими заглавными буквами: «Прекрасная мисс Снукс» или «Две прекрасные дочери леди Биртап». Однако малейший взгляд на эти фотографии убеждает вас, что мисс Снукс выглядит примерно как обычная кухарка, в то время как у двух прекрасных дочерей леди Биртап лица, как задняя часть кэба. Факт в том, что так называемая английская красота — вещь редкая и хрупкая. Полные семьдесят пять процентов англичанок некрасивы. Из оставшихся двадцати пяти процентов одна здесь, другая там — может быть, одна на тысячу — могла бы встать рядом с Венерой Милосской, не краснея. Остальные же обладают девичьей миловидностью, которая сопровождает их до тридцати лет, а затем медленно переходит в кислость. В сорок лет маленький «шифон», который был так хорош в двадцать, имеет «гусиные лапки», впалые щеки и отчетливую склонность к профилю типа «щелкунчик».

ГЛАВА VII

СОЛДАТ

«С тау-роу-роу-роу-роу-роу за британских гренадеров!» Что, конечно, означает английских гренадеров, поскольку шотландских гренадеров никогда не существовало. Сегодня, однако, англичане не поют эту песню. Их деды наслаждались ею, и мелодия до сих пор живет как солдатский марш. Но когда современные англичане хотят воспеть английского солдата, они делают это на свой собственный декадентский, банальный манер. У них есть идиотская песня под названием «Томми Аткинс». Припев ее звучит примерно так:

О, Томми, Томми Аткинс,
Ты молодец, душой и телом;
Ты честь своей нации
И своей родной земли.
Пусть рука твоя будет всегда готова!
Пусть сердце твое будет всегда верно!
Боже благослови тебя, Томми Аткинс!
Вот тебе любовь твоей страны!

И с момента начала последней войны, во всяком случае, англичане говорят не о солдатах, а о «Томми»; а главный английский поэт пошел еще дальше и окрестил их «Рассеянными нищими». С начала войны также стало необходимым время от времени обращаться с предостережениями к великой английской публике. Лорд Робертс — «Малыш Бобс», я полагаю, должен называть его так, в изысканной английской манере — два или три раза счел целесообразным дать понять, что его желание состоит в том, чтобы великая английская публика прекратила практику угощения отправляющихся на Мыс или вернувшихся «Томми» алкогольными напитками и заменила их минеральной водой или какао. Это было очень мудро со стороны Малыша Бобса, и это, несомненно, спасло по крайней мере двух отправляющихся на Мыс или вернувшихся «Томми» от деградации всемогущего пьянства. Я упоминаю об этом, потому что это чрезвычайно причудливо иллюстрирует отношение англичан к солдату. Когда идет война, солдат — абсолютно самый популярный человек в Англии. В мирное время английский солдат обычно считается социально низким и неприглядным. Существует популярная загадка: «В чем разница между солдатом и пенковой трубкой?», и ответ, к сожалению, таков: «Один — подонок земли, а другая — подонок моря». Место Томми в мирное время — в самом низу социальной лестницы; там он должен оставаться, пить дешевый эль, курить дешевый табак и сидеть на задних рядах галерки в увеселительных заведениях. Затем приходит война, и английская грудь расширяется под звуки далекого барабана и слухи о еще более далекой резне. Кто это там затеял эту чертову войну? Будь я проклят, если это не наш старый друг Томми Аткинс! Немедленно вытащите его из бара. Национальным героям нечего делать в барах. Салон-бар — место для них, и буфетчица улыбнется им, и они получат бесплатные напитки и бесплатные сигары, пока все не посинеет; ибо они — герои нации, и они заслуживают признания своей страны. Более того, если они пожелают посетить те великие и славные центры просвещенного развлечения, обычно называемые «Холлами», они больше не будут засунуты в темный угол галерки, но выйдут на свет божий; они придут, краснея и под аплодисменты, в партер или в ложи, или, если на то пошло, в любую часть «дома».

На протяжении всей войны так оно и было. Так было до вчерашнего дня. Но древнее английское самодовольство начало проявлять себя вновь; и Томми — дорогой Томми, Томми «Боже благослови тебя», по сути — обнаруживает, что на него, как и прежде, смотрят вывески: «Солдатам в форме в этом отделении не подают»; «Солдаты в форме не допускаются ни в одну часть этого театра, кроме галерки». Англичанин Киплинг выразил всю суть дела в своей вульгарной манере, когда написал «Томми»:

Я пришел в театр, трезвый как стеклышко;
Они дали место пьяному штатскому, но для меня не нашлось;
Они отправили меня на галерку или в мюзик-холлы;
Но когда дело доходит до драки — Господи! они запихнут меня в партер!
Ибо это «Томми» то, и «Томми» это, и «Томми, подожди снаружи»;
Но это «Специальный поезд для Аткинса», когда транспорт на волне —
Транспорт на волне, ребята мои — транспорт на волне —
О, это «Специальный поезд для Аткинса», когда транспорт на волне.

Нам говорили, что эта война, если она не приносит Англии никакой другой пользы, по крайней мере приводит ее к правильному пониманию солдата. Она учила ее брать его за руку, признавать в нем достойного сына и важный фактор государства. Все закончилось так, как заканчивается почти каждое английское возрождение — а именно, дымом. Хотя Англия нуждается в солдате и зависит от него в плане мира и безопасности не меньше, чем любая другая нация, она никогда не была способна — за исключением, как я уже сказал, военного времени — довести свой жадный ум до того, чтобы оказать ему хоть малейшую честь или воздать ту меру социального признания, которая очевидно принадлежит ему по праву.

То, что английский Томми — не совсем восхитительная личность, впрочем, я думаю, само собой разумеется. По словам генерала Буллера и других более или менее компетентных авторитетов, люди в Южной Африке были великолепны. Я нисколько в этом не сомневаюсь. С другой стороны, «отчеты» из этой страны не произвели впечатления высокого уровня привлекательности или мужественности; и, каким бы великолепным он ни был как участник кампании, как бывший участник кампании английский Томми едва ли блистал; так что в некотором смысле измененное отношение английского общественного мнения к нему не вызывает удивления.

В другом месте этого эссе я отметил, что последняя война не сделала особой чести главному из снобов — английскому военному офицеру. Поступление в армию долгое время считалось хорошим тоном среди английских варваров, а быть офицером в щегольском полку можно считать одним из лучших пропусков в английское общество. Это придает человеку тон и ставит его на одну ногу с высшими, потому что офицер — это джентльмен в самом особом смысле. Но хорошо известно, что в течение последних полувека или около того английские варвары были слишком склонны отдавать своих сыновей в армию исключительно из социальных соображений, не заботясь об их квалификации или призвании к военному делу. И в конечном итоге получилось так, что английская армия укомплектована офицерами, которые знают как можно меньше и заботятся еще меньше о своей профессии, и вынуждены оставлять обучение, а зачастую и руководство своими людьми унтер-офицерам. Снова и снова в южноафриканской кампании именно офицеры совершали ошибки и приводили к катастрофам, а унтер-офицеры и здравый смысл рядовых спасали то, что еще можно было спасти. Вероятно, подлинная история британских неудач, крупных и мелких, в Южной Африке никогда не будет обнародована. Но я верю, что можно доказать, что почти в каждом случае именно некомпетентность или нерадивость английского офицера лежали в основе проблемы. Факт в том, что моноклированный паяц, который находится в армии, знаете ли, редко или никогда не понимает свою работу. Он слишком занят обедами, танцами, флиртом, волокитством, скачками, азартными играми и веселым времяпрепровождением, чтобы когда-либо научиться ей. То, что честь Британии и жизни англичан, шотландцев и ирландцев должны находиться в его вялой, влажной руке хотя бы пять минут, — невыносимый скандал. То, что он должен мямлить и жевать слова на плацу и получать за это зарплату из государственной казны, показывает, насколько упорно глупыми могут быть англичане. Конечно, обычный ответ на любую атаку на этих пустоголовых некомпетентов заключается в том, что для королевских комиссий нужны джентльмены, а жалованье, которое несут королевские комиссии, настолько неадекватно, что ни один джентльмен, не обладающий частными средствами, не может позволить себе принять его. Это очень красивый аргумент и чрезвычайно английский. Денег не хватит на способных людей; поэтому давайте выбросим их на дураков. Армейская реформа, радикальные изменения в Военном министерстве, новые армейские уставы, армия на деловой основе и так далее и тому подобное — все это постоянно требует английский народ и всегда обещает английское правительство. Но до того дня, когда выдача комиссий и продвижение по службе будут зависеть от социального влияния и влияния денег не больше, чем продвижение в праве или продвижение в искусстве, английская армия останется именно там, где она есть, и такой же гнилой, какой она есть.

По части откровенного ребячества современный английский солдат, будь то офицер или рядовой, пожалуй, не имеет равных. Когда разразилась Южноафриканская война, Томми и его офицеры были людьми в алом, с белыми ремнями, в золотом шитье и великолепных головных уборах. Также все учения проводились в сомкнутом строю; вы должны были сначала бросить в бой пехоту при поддержке артиллерии, а затем нанести последний блестящий удар кавалерией. Люди должны были идти в бой с играющими оркестрами, развевающимися флагами и одетыми как на парад. Вы начинали операции с хода № 1; враг, несомненно, ответил бы ходом № 2; вы затем ворвались бы с ходом № 3; была бы славная победа, и улицы Лондона были бы освещены за большие деньги. В Южной Африке дела пошли не совсем так; враг категорически отказался играть в стереотипную военную игру по той простой причине, что они ее не знали, а Южная Африка — это не совсем контуры шахматной доски. И поэтому англичанам пришлось изменить свою заветную систему, научиться ездить верхом, выбросить свои красивые мундиры в корзины для старья, выйти из своей старой муштры в муштру, которая вообще не была муштрой, и перестать возлагать последнюю надежду на британское каре, и привыкнуть к смертельному конфликту с врагом, которого они никогда не видели и который не утруждал себя тем, чтобы сообщить им, победили они его или нет. Все это было очень утомительно и очень сбивало с толку, и к чести английской армии можно отнести то, что в течение года или двух она действительно сумела понять точный характер работы, предназначенной для нее, и сделала некоторую попытку справиться с ней по-деловому.

Это был урок для нас, и мы его усвоили. Англичанин, знаете ли, может научиться чему угодно, когда решит это сделать. И он усвоил этот южноафриканский урок очень хорошо; настолько хорошо, что это похоже на единственный урок, который он сможет повторить в любое время в следующие полвека. Ибо что он сделал? Ну, судя по внешнему виду, мы должны рассуждать так: «Я не был готов к этому южноафриканскому делу. Это было для меня в новинку. Это дало мне новое представление обо всем искусстве и практике войны. Старые авторитеты были совершенно не у дел. Поэтому я торжественно отрекаюсь от старых авторитетов. В будущем я ношу широкополые шляпы, хаки, обмотки и куртку, полную карманов, и я тренируюсь с той мыслью, что когда-нибудь могу встретить бура-фермера. Весь портновский и общий вид моей армии будет переделан по линиям, которые могли бы навести на мысль, что единственным врагом человечества был г-н Крюгер, а великим военным центром мира была Претория». Бедняге, кажется, не приходит в голову, что его следующее великое испытание вряд ли настигнет его в Южной Африке. Ему приходилось сражаться на континенте Европы и раньше, и я не удивлюсь, если ему придется сделать это снова, прежде чем пройдут многие годы. Тем не менее, где бы ни пришлось вести его следующую большую битву, вы обнаружите, что он вступит в нее по-своему, по-старому, по-детски, по-глупому, по-английски, вооруженный с ног до головы для специального уничтожения буров. Это просто грубое отсутствие здравого смысла, и это все, что можно сказать по этому поводу.

ГЛАВА VIII

ФЛОТ

После Трафальгара английский флот был зеницей ока англичанина. Он считает, что английская мощь — это морская мощь; что эти плавучие левиафаны, корабли Короля, — его первая линия обороны; и что до тех пор, пока он держит английский флот на высоте, он может бросить вызов всему миру. Его метод поддержания его на высоте весьма своеобразен. Он состоит в том, чтобы возиться со старыми кораблями из поколения в поколение, закладывать новые, которые, по-видимому, никогда не достраиваются, и хронически испытывать нехватку людей. Военно-морских критиков Англии можно резко разделить на два лагеря. В одном у нас есть ряд джентльменов, которые являются военно-морскими критиками просто потому, что они связаны с газетами. Эти молодые люди, естественно, стремятся сделать все возможное для своих газет и для себя. Они признают, что если они хотят быть в состоянии получать немедленную и из первых рук информацию — не говоря уже об эксклюзивной информации — о военно-морских делах, они должны быть в хороших отношениях с Адмиралтейством и властями. Адмиралтейство и власти не нуждаются в неблагоприятных критиках. Что им нравится и что они будут иметь, так это улыбчивые, хитрые репортеры, которые будут клясться официальным словом, видеть официальным глазом, а остальное принимать на веру. В другом лагере военно-морских критиков у вас есть яркая коллекция составителей книг, военно-морских архитекторов и торговцев патентами, у каждого из которых есть какой-то бзик для эксплуатации или какой-то личный интерес. Отсюда любезный английский налогоплательщик знает в данный момент о своем флоте ровно столько же, сколько три года назад о своей армии. Несмотря на пылкие заверения г-на Киплинга и плохо написанные антипанические манифесты утренних газет, английский налогоплательщик в глубине души знает, что с английским флотом не все так хорошо, как могло бы быть. Что не так, английский налогоплательщик не может вам сказать; но это есть, и у него есть своего рода чувство, что, когда наступит большая морская схватка, английский флот, будучи испытанным, окажется несостоятельным. В этом, я думаю, он проявляет большую прозорливость. Суеверие о том, что англичане правят волнами, в последнее время стало известно как то, чем оно является. В наши дни на поле есть другие Ричмонды, все стремящиеся немного поправить волны на свой собственный счет. И после первого испуга и удивления сонный, вялый, неразборчивый англичанин просто позволил вещам идти своим чередом и просто бездельничал, в то время как новые правители волн строили и оснащали лучшие линкоры, которые современная наука может спустить на воду, и принимали меры для приобретения такого количества морского превосходства, до которого они могут дотянуться. И независимо от того, является ли английский флот таким эффективным, как Адмиралтейство и адмиралы хотели бы заставить нас поверить, совершенно очевидно, что из-за появления новых правителей волн английский флот в целом не является таким грозным оружием или такой неприступной защитой, какой он должен быть. Факт в том, что в вопросе военно-морской мощи, наступательной и оборонительной, англичане отстали ровно на четверть века. Они спали, пока их добрые друзья французы, русские и немцы карабкались вверх в темноте; и когда они проснулись, то увидели, что рядом с английским флотом возник другой флот, и что задача догнать, поставить старый флот в положение абсолютного превосходства над новым, была почти невыполнимой. Вы не можете построить линейные корабли за час. Более того, верфи Англии, хотя и способны на необычайные достижения, не способны на больший выпуск, чем верфи Франции, России и Германии вместе взятые. Полвека назад англичане имели явное и преобладающее преимущество. Когда другие державы начали проявлять повышенную активность в вопросе судостроения, англичане сказали: «Это не имеет значения; пусть строят». Они выбросили свое преимущество. Вероятность того, что они когда-либо смогут его вернуть, невелика.

Впрочем, совершенно независимо от большого общего вопроса, и допуская, что на бумаге морская мощь Англии равна мощи любых трех держав вместе взятых, не могло ускользнуть от внимания заинтересованных лиц, что иностранные военно-морские эксперты смотрят на всю нашу флотилию с удивительным спокойствием и, по-видимому, весьма забавляются, когда мы говорим о военно-морской эффективности и прогрессе. Довольно уверенно можно сказать, что это спокойствие и это веселье основаны не только на невежестве или высокомерии. Корабли, построенные и оснащенные на континентальных верфях, могут не иметь преимущества быть построенными в Англии, но они, тем не менее, являются боевыми кораблями, и они не много теряют при сравнении с лучшими английскими боевыми кораблями, даже когда сравнение проводится английскими экспертами. Действительно, весьма сомнительно, не опережают ли некоторые континентальные корабли некоторые из лучших английских кораблей по разрушительной силе и возможностям для боя. Конечно, обычный ответ на это заключается в том, что нет смысла иметь хорошую машину, если у вас нет правильного человека, чтобы управлять ею. И Джек, конечно — честный английский Джек, — единственный человек в мире, который действительно знает, как управлять боевыми кораблями. Ну, может быть, это так, а может, и нет. Англичанин, несомненно, будет поддерживать работу своих двигателей и держаться за свои пушки, пока хаос не поглотит его. Кажется также возможным, что он досконально ознакомился с каждой деталью машины, с которой ему приходится работать, и что он знает свое дело так, что оставляет очень мало места для более глубоких знаний. Несмотря на все это, однако, нельзя отрицать, что континентальный моряк медленно, но верно приближается к английскому стандарту. То, что, как правило, он человек из лучшей семьи, чем английский моряк, что его условия службы более благоприятны, и что его питание и условия проживания лучше, — все это в его пользу. Ему может не хватать стойкости и мужества старых оригинальных английских «сердец из дуба». Тем не менее, он наступает и делает успехи; в то время как старые оригинальные английские «сердца из дуба», похоже, не продвигаются «дальше». К тому же хорошо известно, что англичане не обладают ими в достаточном количестве, а те, которыми они обладают, имеют такую любовь к службе, что особенно заботятся о том, чтобы предостеречь от нее потенциальных новобранцев.

С незапамятных времен англичане взяли за правило обращаться со спасителями своей страны подло и по-хамски. В Крыму английские войска были полуголодными и ходили в лохмотьях, в то время как куча широкоплечих, добродушных англичан делала состояния на армейских контрактах. То же самое было в Трансваале, и так будет всегда, когда Англия воюет. В мирное время она умудряется держать своих солдат и матросов прилично одетыми, но общеизвестно, что она урезает их в еде, и что ростбиф, сливовый пудинг и флаконы октябрьского эля, которые считаются мясом и питьем Джона Булля, не считаются хорошими для его храбрых защитников. Армия, питающаяся говядиной, и флот, питающийся говядиной, — вот что англичане верят, что получают за свои деньги. Рядовые армии и флота лучше информированы. С флотом, который недоукомплектован, недоукомплектован людьми, недокормлен и недоплачен, английские шансы на триумф, когда ее реальная сила будет подвергнута испытанию, проблематичны. Тем временем мы можем утешать себя г-ном Киплингом и «Дейли Телеграф».

ГЛАВА IX

ЦЕРКВИ

У англичан один соус. Но количество их религий — как песок морской. Грубо говоря, они делятся в религиозном отношении на два класса — англикан и нонконформистов. Англикане, можно сказать, — это реформированные католики; нонконформисты — реформированные англикане. По-видимому, все английские религии — за исключением, конечно, католической религии, которая не в счет — датируются временем Реформации или более поздним периодом. Мы знаем, что означает Реформация в Шотландии, хотя английское представление о ней кажется немного расплывчатым. Мы также знаем в Шотландии, что означает религия. Сомневаюсь, что англичане обладают таким знанием. Стоит лишь посетить среднюю англиканскую или нонконформистскую церковь в субботу, чтобы понять, что в Англии религия находится под облаком и почти перестала быть духовным делом. Во-первых, вы заметите, что прихожане по большей части состоят из женщин и детей. Англичане слишком заняты или слишком скучают, чтобы ходить в церковь в субботу. Какая бы вера, какое бы религиозное рвение или чувство у них ни были, они были выбиты из них, и они больше не ходят в церковь. И это изменение было достигнуто не провалом догм, не распространением свободомыслия, не секуляристами, антиклерикалами или философами, а просто ленивым духовенством с одной стороны и дешевыми железнодорожными билетами с другой. Посредственный проповедник и новомодный английский уик-энд опустошили церкви английского мужского населения. Остались женщины и дети, хнычущая, сбитая с толку толпа, и для них английские пастыри и священники блеют свои дешевые ритуалы и читают свои необдуманные проповеди.

Любопытно отметить, как легко английский священник или нонконформистский министр может заработать репутацию великого проповедника. Пусть он будет лишь немного компетентнее среднего, и люди стекаются, чтобы послушать его. Сомневаюсь, что в Англии сегодня есть хоть один по-настоящему великий проповедник. Тем не менее, есть три или четыре, которые сойдут за великих и которые, как предполагается, находятся в одном ряду со святым Павлом, Джоном Ноксом и Уэсли. Приводить примеры было бы неблагодарно, но я без колебаний утверждаю, что проповеди, предлагаемые в Лондоне в трех или четырех великих церквях, которые, как предполагается, хранят ораторов, являются, как правило, чрезвычайно слабыми усилиями, украшенными мишурой и манерностью, наполненными банальными чувствами и совершенно лишенными доктрины, вдохновения и ценности. На английской скамье епископов нет и трех, которые могут выдать проповедь, ради которой стоит пройти пятьдесят ярдов. Нет ни одного нонконформистского министра, у которого была бы душа выше занудства, конвенции и удобного, если и потертого, библейского ярлыка. Армия спасения, возможно, обладает рвением и мужеством, но им не хватает мудрости, и у них нет искусства. У конгрегационалистов есть немного мудрости и капля искусства, но у них нет рвения. Действительно, куда бы вы ни повернулись, вы обнаружите, что признанные английские религионисты предались декадентской, еврейской эмоции и позволили солидным вещам духа — еврейской культуре, еврейскому видению, еврейской страсти — пройти мимо них.

Постепенно церкви этой замечательной страны перестают иметь хоть какое-то отношение к религии. «К черту религию!» — говорят те, кто ими управляет. «Религия больше не привлекает своенравное, черствое, переутомленное, полуобразованное английское население. Что нужно, так это социальная яркость и тепло, религия братства и полного брюха; поэтому мы будем устраивать развлечения с волшебным фонарем в наших церквях в день Господень, мы будем «с головой» погружаться в приятные воскресные послеобеденные часы, горячий кофе и пироги с телятиной и ветчиной, и щепотки табака, раздаваемые у дверей, завернутые в брошюру, которую вы вольны либо прочитать, либо использовать, чтобы раскурить трубку». Что касается английских священников, которые имели власть от Бога, они больше не уверены, имеют ли они эту власть или нет. Конечно, они верят, что имеют ее в священническом, каноническом и частном порядке; но никто из них не осмелится встать и поклясться своими силами публично. Епископы все за мир и покой. «Пожалуйста, мы ваши друзья, а не ваши хозяева», — говорят они своему духовенству; а их духовенство, используя английский вульгаризм, «подмигивает другим глазом». И духовенство, в свою очередь, также является друзьями, а не хозяевами простых людей; они настолько ваши друзья, что, при условии, что вы наденете шелковый цилиндр в воскресенье и положите пенни на тарелку, вы можете рассчитывать на дружеское рукопожатие и добрую ухмылку узнавания шесть дней в неделю, даже если вы случайно оказались букмекером или владельцем сомнительной брокерской конторы. Что касается нонконформистского духовенства, если их можно назвать духовенством, они шутят на чаепитиях, участвуют в конкурсах по украшению шляп на базарах и играют роль главных гостей за столами перекормленных торговцев. Среди них нет человека, который мог бы сказать «бу» гусю. Среди них нет человека, который как социальная единица стоит тех 150 фунтов в год и дома, с 10 фунтами в год на каждого ребенка, которые льстивая, неинтеллектуальная английская паства передает ему. Из легкости, безопасности, респектабельности и dolce far niente, которые Церковь Англии предоставляет значительной части своих священников, ей удалось создать несколько ученых, несколько литераторов, возможно, одного-двух святых и одного-двух людей с темпераментом и значением. Но что произвели английские нонконформисты? Д-ра Хортона и д-ра Паркера, и этого Дж. Р. Симса от религионистов, преподобного Хью Прайса Хьюза. К этому выдающемуся триумвирату — хотя английские нонконформисты поднимут благочестивые руки в ужасе от этой мысли — можно добавить того доблестного барабанщика церковной кафедры, генерала Бута, который совершает работу в религиозном упадке и банальности, на исправление которой потребуются столетия. Отсутствие сердца и отсутствие ума, в сочетании с благословенным духом терпимости, действительно нанесли ущерб английским церквям.

Ослабление хватки Церкви на английском обществе, конечно, не обошлось без последствий для английской морали и английского общества в целом. Существует общее ощущение, что религия отыграна, что система еврейской этики, которая вбивалась в английскую кровь поколениями верующих, была хороша для верующих, но совершенно непрактична и не гармонирует с нынешними интеллектуальными временами. Вы обнаружите, что англичане в наши дни жалуются, что налет спиритуализма, аскетизма и этической веры, который они унаследовали от своих предков, является источником помех для них в вопросе их коммерческого или социального прогресса, и их жизни проходят в попытках искоренить или преодолеть этот налет. Архиепископ Кентерберийский не смог бы управлять чайной по правилам, изложенным в Нагорной проповеди, скажут они вам; и, что еще хуже, архиепископ Кентерберийский согласен с ними. «Продай все, что имеешь, и раздай нищим» — это исключено даже для д-ра Хортона. С тех пор, как были сказаны эти благословенные слова, нам говорят, возник закон о бедных; мы даем все необходимое для пауперизма в налоге на бедных; и, благодаря совершенству нашей социальной системы, теперь невозможно для мужчины, женщины или ребенка умереть от голода, при условии только, что они будут работать. Я слышал, как английский нонконформистский министр заявлял, что его главная жалоба на римско-католическую общину в его районе — это их привычка быть чрезмерно либеральными к бедным. «Никому не отказывают, — заметил мой нонконформистский друг, — независимо от того, насколько распутным, ленивым или нерелигиозным он может быть».

Затем в большом вопросе использования человеческой плоти и крови для зарабатывания денег для вас, современный англичанин обнаруживает, что он должен либо вырвать последствия своего религиозного воспитания из своего сердца, либо отказаться от возможности стать по-настоящему богатым, знаете ли. Все это вопрос спроса и предложения; и если масса человечества живет голодной жизнью и умирает ежедневно для того, чтобы я был сытым, теплым, культурным и обладал излишками в банках, это не моя вина. Вы должны действительно винить спрос и предложение. С этой красивой фразой на устах английский капиталист опровергает все философии и ставит свою ногу на большинство приличий жизни. Конечно, мне скажут, что принцем и главой всех закостенелых промышленных капиталистов является г-н Эндрю Карнеги, который случайно оказался шотландцем. И я с радостью признаю, что г-н Карнеги — очень серьезный случай в этом отношении. Но на нашего одного г-на Карнеги у англичан есть пятьдесят г-нов Карнеги. Они, может быть, не такие богатые или не такие знаменитые; но они есть, и кровь и дух английского народа страдают соответственно. Религия богатых не мешает им перемалывать лицо бедных; и религия среднего класса примерно того же порядка. Именно от рук английского среднего класса английские бедняки страдают от дальнейшего и более горького грабежа. Ибо когда вы заработали деньги с трудом, вы хотите хорошие товары за них; и английские средние классы, которые почти все являются лавочниками, прямо или косвенно, делают своей целью всучить вам самые худшие товары, которые закон позволяет им продавать.

И, несмотря на все, церкви продолжают открывать свои двери, новые церкви продолжают строиться, собираются миллионные фонды, миссионер мчится по синей волне на помощь язычникам, и английские женщины и дети проводят свои приятные воскресные послеобеденные часы, и епископы держат высокомерных лошадей; Церковь и Государство сцеплены вместе стальными крюками, и Англия — христианская страна. Пока церкви не выберутся из своих тапочек, своей лени, своего чаепития и своей терпимости, дела будут идти тем же старым бесполезным, скандальным путем. Если они должны иметь руководство и направление души человека, они должны помнить, что душа человека — вещь большая, чем комфорт, и вещь большая, чем Церковь; они не должны играть с бессмертной частью человечества, и они не должны играть с вещами, которые они считают от Бога. Ни в одной другой стране, кроме Англии, такие церкви и такие священники, какими сейчас обладают англичане, не были бы терпимы или поддерживаемы; это английский упадок сделал англичан слепыми к глупости и банальности их пастырей и духовных наставников, и это английское легкомыслие позволяет игре ханжества, попрошайничества и обмана продолжаться беспрепятственно.

ГЛАВА X

ПОЛИТИК

Цвет и пример почти всего, что является изысканно и грубо английским, можно суммировать в английском политике. Такого горлопана, такого мастера пустословия и искусств, уловок и приемов ораторского искусства еще не было известно с тех пор, как начался мир. Он англичанин, и поэтому он знает свое дело. Он изучил его как бизнес, не заботясь о его более серьезных проблемах. Его позиция такова: если он хочет преуспеть, он должен связать себя по рукам и ногам с какой-то партией и служить этой партии, несмотря ни на что. Тогда в конце, и при удаче, придет награда. Вы можете родиться в лавке бакалейщика. По рождению, следовательно, вы принадлежите к самому низшему английскому среднему классу. Благодаря практике ряда коммерческих добродетелей и с помощью значительных спекуляций вне вашего собственного бизнеса, вы становитесь богатым. Теперь, богатство без чести — ничто для англичанина. Он не может допустить, чтобы его богатство, его сияющее, славное излишество было скрыто под спудом. Поэтому он ищет муниципальных почестей; он становится городским советником, олдерменом, даже мэром.

Но все это, в конце концов, не вершины; в лучшем случае они ведут лишь к обычному рыцарскому званию, а получить его может любой дурак, если захочет. Итак, вы решаете добиваться парламентских почестей. Вы щедро жертвуете в партийную кассу, и вскоре для вас находится избирательный округ, где вы можете выставить свою кандидатуру. Вы проигрываете выборы и снова делаете взнос; для вас находят другой округ, и вы побеждаете — либо чудом, либо с подавляющим большинством, как повезет. Теперь вы полноправный член парламента; это стоит потраченных денег и куда лучше, чем быть мэром. До этого момента вы были своего рода оратором. Вы разглагольствовали с трибун на школьных собраниях и с верхушек фургонов, пока собравшаяся толпа кричала и подбрасывала в воздух свои потные ночные колпаки. Вас носили на плечах под звуки духовых оркестров, исполнявших «Смотрите, герой-победитель идет». Однако теперь вы действительно в парламенте; и на время — на несколько лет, по правде говоря, — вы должны прекратить болтать. Вам есть чем заняться: вы можете вносить запросы, можете присмотреться к работе комитетов, можете водить избирателей по зданию парламента и продолжать щедро жертвовать в партийную кассу. Когда вы пожертвуете достаточно, в пределах возможного, что партийные боссы — люди с передней скамьи, так сказать — начнут обнаруживать в вас достоинства. Вас поощрят выступить с речью-другой в самое вялое время дебатов, и в один прекрасный день вам могут доверить судьбу небольшого законопроекта, который ваша партия хочет поскорее протолкнуть. Все это время вы щедро жертвуете в партийную кассу. Спустя много лет, когда вы меньше всего этого ожидаете, кажется, что мир рушится — то есть наступают всеобщие выборы. Вам приходится бороться за свое место; вы побеждаете; вы благородно возвращаетесь; и вот, ваша партия у власти. Затем наступает великий момент вашей жизни. Вас заталкивают в кабинет министров за оказанные услуги. С этого момента, если вы обладаете хоть какими-то способностями, вы можете вертеть делами как хотите; и если вашей амбицией было услышать, как вас называют «милорд» до того, как вы умрете, увидеть свою жену на галерее пэров в торжественных случаях, а своих сыновей — щеголяющими по городу с приставкой «почтенный» перед именами, вы можете этого добиться. Это долгий путь, требующий многих лет тяжелого труда и расточительных трат; но в Англии политически возможно родиться в трущобах, а умереть, числясь в списках Берка и Дебре.

Я ни на минуту не утверждаю, что конечная цель каждого английского политика — пэрство; но я утверждаю, что, как правило, его труды направлены на достижение какой-то чести или выгоды, и редко, если не никогда, на благо государства. Именно амбиции, а не патриотизм, разжигают его грудь; именно самовозвеличивание, а не желание благополучия английскому народу, заставляет его двигаться вперед; и именно партия, а не принципы, направляет и определяет его законодательные действия. Конечно, великое искусство быть политиком заключается в том, чтобы скрыть эти факты от публики. Если бы вы пришли в свой избирательный округ как честный человек и сказали: «Джентльмены, я хочу, чтобы вы избрали меня в парламент, дабы я мог занять высокое положение, дабы я мог стать знатным человеком и основателем рода», — ваш округ закидал бы вас дохлыми кошками. Поэтому вы приходите с совершенно другой историей: «Я иду в палату общин, джентльмены, в ваших интересах, а не в моих. Это будет стоить мне огромных денег; кроме того, от меня, как от вашего депутата, будут ожидать взносов во все местные крикетные клубы. Но я всей душой болею за интересы Макингтона; и если вы окажете мне честь, сделав своим представителем, деньги не имеют значения».

Это удивительное дело, великое и славное. Стоишь в изумлении перед светлым английским разумом, который так много берет на веру и так мало получает взамен. Английская партия никогда не приходит к власти с намерением выполнить больше половины того, что обещала. Во время выборов ее главная задача — захватить голоса: их нужно получить любой ценой, не доходя до прямого подкупа. И, оказавшись среди избранных, партия немедленно приступает не к выполнению своих обещаний, а к гораздо более серьезному делу — удержанию власти. С точки зрения беспечного стороннего наблюдателя, палата общин — это собрание для обсуждения имперских дел с целью их наилучшего ведения. Для политика же это просто арена, на которой две группы алчных людей встречаются, чтобы досаждать, мешать, высмеивать и добиваться падения друг друга.

Степень интереса, который англичанин якобы проявляет к этому удивительному собранию и его делам, делает очевидным, что сам англичанин почти так же глуп и почти так же изворотлив, как и тот, кого он выбирает своим представителем. После самой королевской семьи в Англии нет никого, кто мог бы привлечь столько внимания и занять такое видное место в картине, как политик. Если он — кабинетный министр хоть какого-то ранга, невозможно, чтобы он прошел по улицам Лондона или любого другого английского провинциального города, не будучи немедленно узнанным и «почтительно приветствованным»; тогда как, если он случайно прибыл в какой-либо столичный район или провинциальный город по политическим делам, он может рассчитывать на то, что его встретят в надлежащем месте местные власти при поддержке почетного караула местных добровольцев, а также на более или менее шумную овацию по пути к месту встречи и обратно.

К тому же, из года в год иллюстрированные журналы всех мастей расцветают его последними фотографиями. Мистер Такой-то в своем новом автомобиле; мистер Такой-то играет в гольф; мистер Такой-то и король; мистер Такой-то обращается к толпе из поезда — это картинки, которыми каждый англичанин наслаждался с юности и в которых он всегда будет находить огромное художественное и моральное удовлетворение. Что касается журналов, которые живут за счет личных заметок, они должны отдавать — или воображают, что должны отдавать — почетное место политику, иначе они погибнут. Маленькие анекдоты о высказываниях и делах политических величин всегда ходовой товар. Не обязательно, чтобы они имели хоть малейшее основание в истине; но они должны быть изящными, достаточно забавными и льстивыми для вовлеченной персоны.

Однако именно когда обращаешься к английским ежедневным газетам, начинаешь понимать, какой необычайный захват имеет политический интерес над английским общественным сознанием. Хорошо известно, что в основном дебаты в палате общин — это довольно скучные, бесцветные и сонные мероприятия. Половина из них проходит только в присутствии спикера и кворума. То есть девять ночей из десяти депутаты проводят большую часть времени в курительных, столовых и вестибюлях, а не в самой палате, по той простой причине, что, как правило, дебаты неинтересны. Когда какой-нибудь авторитетный защитник той или иной партии встает на ноги или когда выступает какой-нибудь шутник, депутаты умудряются собраться в полном составе; но только в эти моменты они это делают. И все же, если вы возьмете английскую утреннюю газету, вы найдете шесть колонок, посвященных отчету о заседаниях парламента; еще три колонки описательного материала, касающегося тех же заседаний; и из четырех или пяти передовиц по крайней мере три посвящены политическому вопросу момента. Даже когда парламент не заседает, первая передовица никогда, ни при каких обстоятельствах, не бывает иной, кроме политической. С точки зрения тупого английского ума, ничего более важного, чем политическое событие, в этом мире произойти не может. Мистер Кто-то назвал мистера Кого-то лжецом через весь зал палаты общин. Для благополучия страны в целом необходимо, чтобы этот эпизод был описан с отдельным подзаголовком и с большой важностью в парламентском отчете; чтобы сцена была описана живым и живописным пером автора парламентских очерков; чтобы внешность джентльмена, назвавшего другого джентльмена лжецом, была подробно разобрана в заметках; чтобы примеры того, как другие джентльмены называли джентльменов лжецами через зал палаты, также были приведены в заметках; и, наконец, чтобы была написана напыщенная и пустая передовица, в которой серьезно обсуждается общая целесообразность того, чтобы джентльмены называли других джентльменов лжецами через зал палаты; в которой вас уверяют, что, несмотря на отдельные прискорбные случаи такого рода, английский парламент — самое благопристойное и достойное собрание под солнцем; и в которой мы не можем удержаться от того, чтобы не воздать должное достопочтенному спикеру, чей такт, здравый смысл и джентльменский дух, в сочетании с твердостью, решительностью и знанием процедуры палаты, подобающими его высокому положению, неизменно позволяют ему утихомирить бурю и подавить гневные страсти наших разгоряченных законодателей, прежде чем будет причинен какой-либо большой вред. Так что джентльмен, который называет другого джентльмена лжецом через зал палаты общин, действительно оказывает англичанам огромную услугу, поскольку предоставляет им бесплатное развлечение, о котором они могут читать, говорить и спорить по крайней мере двадцать четыре часа.

Признавая свою собственную любовь к политике и политическим распрям и зная в глубине души, что разговоры в палате общин — не говоря уже о палате лордов — в общем и целом являются самыми плоскими и вялыми, можно было бы вообразить, что мудрые англичане приложат некоторые усилия, чтобы принять меры, призванные оживить парламентские дебаты и сделать их по-настоящему интересными. Но никаких подобных мер предосторожности не принимается. Когда потенциального члена парламента подвергают допросу, его никогда, ни при каких обстоятельствах, не спрашивают, готов ли он в психологический момент дать по носу одному из достопочтенных джентльменов напротив. Любой член парламента, который посреди скучных дебатов подошел бы через зал и дал пощечину, скажем, мистеру Бальфуру или лорду Хью Сесилу, тем самым заслужил бы себе славу самого обсуждаемого и описываемого человека в Англии на добрую половину недели. Учитывая небольшое количество усилий, требуемых для такой процедуры, и очень большое количество известности, которая досталась бы тому, кто на это решился, удивляешься, что этого никогда не было сделано.

Несмотря на ненормальную долю публичности и аплодисментов, которые достаются английскому политику, остается непреложный факт, что он редко является человеком какой-либо реальной силы, способностей, понимания или характера. Банальный, посредственный, неискренний, неумелый — вот эпитеты, которые лучше всего его описывают. Он проходит через законодательную палату или палаты, говорит свое слово в ничем не примечательных речах, отдает свой голос, зарабатывает свое место, свою пенсию или свое пэрство и уходит за пределы нашего эха и нашего зова. Ежедневные газеты сочиняют для него некролог длиной от пяти строк до пары колонок, и никто не хочет слышать о нем ничего больше. На самом деле он не оставил мир ни мудрее, ни остроумнее, ни счастливее, чем нашел его. Если он сочинил одну фразу или высказал одно чувство, которое засело в умах людей, он счастливчик. Ни история, ни потомство не скажут о нем ничего, хотя в свое время он наделал много шума и занял много места. Короче говоря, политика как карьера в Англии — это не карьера для солидных, серьезных людей. Она лишь служит целям показных, поверхностных, некомпетентных и тщеславных.

ГЛАВА XI

ПОЭТЫ

Можно принять за аксиому, что нация, которая находится в полном здравии своих способностей, которая здорова, богата, мудра и должным образом устроена, должна производить определенное количество поэзии. Так было с самого начала; так будет до самого конца. Когда Англия была на пике, когда лучшее в ней проявлялось в полной мере, она рожала поэтов. Вплоть до викторианской эпохи она продолжала их рожать. Затем она занялась фондовой биржей и показным образом жизни, и приток поэтов иссяк. Если мы исключим мистера Суинберна, который по праву не принадлежит к нынешнему времени, в Англии сегодня нет ни одного поэта хоть сколько-нибудь значительного, выполняющего свою функцию. Более того, любой книготорговец скажет вам, что спрос на поэтические книги новых авторов практически перестал существовать.

Эти утверждения будут названы огульными определенной школой критиков, и меня попросят обвести взглядом английское гнездо певчих птиц и ответить, не является ли поэтом мистер Такой-то, и мистер Такой-то, и мистер Такой-то, и мистер Такой-то. Меня также попросят сказать, готов ли я отрицать, что из последнего сборника стихов мистера Такого-то книготорговцам было продано целых триста экземпляров. У меня есть один ответ для авторов подобных вопросов — а именно: может быть, и так.

Тем временем давайте постараемся найти английского поэта, который достоин этого имени и который по праву имеет право быть упомянутым в категории, начинающейся с Чосера и заканчивающейся мистером Суинберном. Попробуем мистера Редьярда Киплинга? Если судить по продажам и количеству пыли, которую он сумел поднять, мистер Киплинг должен быть поэтом со способностями. Он еще молод и, к счастью, среди живых; но нельзя отрицать, что как поэт он уже пережил свою репутацию. Два года назад он мог заставить англоязычные нации напевать или декламировать все, что он решал облечь в метр. Некоторые из его маленьких вещей казались долговечными. Уже большинство из них забыты. Следующему поколению, если он вообще будет известен, он будет известен как автор трех произведений — «Recessional», «L'Envoi», приложенного к «Life's Handicap», и «Mandalay». Что станет с такими стихами, как следующие?

Слыхали ль вы про Вдову из Виндзора,
С золотой короной на голове?
У нее корабли на пене — у нее миллионы дома,
И она платит нам, бедным беднягам в красном.
(О, бедные бедняги в красном!)
На кавалерийских лошадях есть ее клеймо,
На медицинских складах есть ее метка —
И ее солдат вы найдете при попутном ветре,
Который несет нас на разные войны.
(Бедные бедняги! варварские войны!)
Так выпьем же за Вдову из Виндзора,
И за склады, и за пушки,
За людей и лошадей, что составляют силы
Сыновей миссис Виктории.
(Бедные бедняги! сыновья Виктории!)

Во время своего появления эти строки и им подобные вызывали огромное восхищение; все их читали, большинство людей хвалили их. Предполагалось, что они должны будоражить английскую кровь, как трубный глас. Вот, наконец, поэт, которого ждала Англия. В нем не могло быть ошибки; у него был подлинный голос, непередаваемый огонь, мастерский штрих. Он пришел, чтобы остаться. В настоящий момент большая часть его стихотворных работ так же мертва и забыта, как песни уличных торговцев прошлых лет. Он даже не создал культа; никто его не цитирует, никто не верит в него как в поэтического мастера, никто не хочет больше о нем слышать. Его подражатели вернулись к подражанию лучшим людям. Если в наши дни в стихах чувствуется привкус Киплинга, редакторы отбрасывают их, как горячий уголь. Вот и все о поэте империи, поэте народа, стихотворном покровителе Томми Аткинса, эсквайра.

Другой поэт империи — мистер У. Э. Хенли — преуспел немногим лучше. «Что я могу сделать для Англии?» — полагаю, все еще пользуется спросом среди составителей антологий определенного класса; но английская поэзия в целом осталась такой же, как если бы мистера Хенли никогда не существовало. Даже чепуха о «моей несгибаемой душе» выпала из usus loquendi ассоциаций молодых христиан и дискуссионных обществ молодых людей. «Песнь меча» больше не поется; «Ради Англии» пошла по пути всей воинственной поэзии; а из «Боярышника и лаванды», возможно, осталось пара лирических стихотворений. Мистер Хенли нападал на Бернса, когда Бернс был мертв уже столетие. Кто сочтет стоящим делом нападать на мистера Хенли, скажем, в 2002 году?

Возможно, настоящий, истинный английский поэт, который со временем наденет лавры мистера Остина, — это мистер Стивен Филлипс. И все же мистер Стивен Филлипс — поставщик стихотворных идей для сцены, и в его последнем великом произведении — «Улисс» — я нахожу, что он пишет следующее:

Афина.
Отец, чья клятва слышна в полом аду,
Чье действие — молния после громового слова,
Милость! милость! чтобы я нашла сострадание
К одному, самому несчастному из человечества.
Зевс.
Как его зовут?
Афина.
Улисс. Тот, кто планировал
Взять город Трои, увенчанный башнями —
Могучий копейщик и мудрый моряк,
Охотник и, в случае нужды, повелитель лжи.
Плетеными хитростями он украл троянский город,
Который десять лет битвы не могли сокрушить:
Часто он приносил тебе сладкую жертву.
Зевс
(кивая благосклонно). Я помню этот пикантный запах.
Афина.
И все же он,
Когда все другие капитаны вернулись домой,
Был закружен в пустыне пены:
Ибо ветер и волна гнали его вечно,
Осмеянный зеленью какого-то отступающего берега.
И все же над ветром и волной он имел свою волю,
Обожженный и избитый, все еще не сбитый с толку.
Всегда ловушка была расставлена, всегда напрасно —
Остров Лотоса и песня Сирены;
Через Сциллу и Харибду он прошел,
Бессонно погружаясь в заходящее солнце.
Кто так страдал или так далеко уплыл,
Столько встретил и так мало дрогнул?

Что является в точности тем видом поэзии, который требуется для сцены в пещере в новогодней пантомиме.

Возможно, опять же, настоящий, истинный английский поэт — это мистер Уильям Уотсон с его утомительным подражанием Вордсворту и его сухим, как кость, стилем лирической архитектуры. Считается, что мистер Уотсон совершил великие дела, но его роль теперь, по-видимому, заключается в суровом молчании; он — то, что старые писатели назвали бы запорным поэтом. И если его «Собрание стихотворений» должно стать его концом, то его конец не заставит себя долго ждать. Или, возможно, единственный поэт, которым наша Англия сегодня хотела бы похвастаться, — это мистер Артур Саймонс. Мистер Саймонс пишет именно ту поэзию, которую можно ожидать от стихотворца, который в ранней юности любил курящую сигареты балерину и никогда не мог заставить себя подавить свою страсть. Вот образец мистера Артура Саймонса в его лучшем виде:

Лихорадочная комната и та белая кровать,
Скомканные юбки на стуле,
Роман, брошенный полуоткрытым там,
Где разбросаны шляпа, шпильки, пуховки и краски.

И ты, полураздетая и полупроснувшаяся,
Твои раскосые глаза странно наблюдают за мной;
И я, который наблюдаю за тобой в полудреме,
Глазами, которые, не поспав, болят:
Это (нужно ли бояться? нет, смею ли надеяться?)
Восстанет, призраком памяти, если
Когда-нибудь снова мой платок
Будет надушен белым гелиотропом.

Без сомнения, если англичане продолжат спускаться в моральный Аверн с нынешней скоростью, мистер Саймонс станет, в силу чистого процесса времени, представительным поэтом нации. Часть долга поэта — заглядывать в будущее, и мистер Саймонс, по-видимому, схватил следующие два или три поколения англичан за чуб. Пусть он получит награду, которая ему причитается!

В остальном, все они имеют благие намерения и все целятся высоко; но боюсь, что из них ничего не выйдет. Есть Фрэнсис Томпсон, и Лоуренс Хаусман, и Генри Ньюболт, и Лоуренс Биньон, и Ф. Б. Мани-Куттс, и Артур Кристофер Бенсон, и Виктор Пларр — все они милые исполнители, но каждый из них — живой пример поэтической несостоятельности. Возможно, не стоит упоминать мистера Джона Дэвидсона и мистера У. Б. Йейтса, потому что мистер Дэвидсон — шотландец, а мистер Йейтс, по крайней мере предположительно, ирландец. В некоторых отношениях этих двоих можно считать лучшими из лучших. Однако я вынужден признать, что ни один из них пока не оправдал своих ранних надежд.

Так что, в целом, Англия практически лишена поэтов с заметными или выдающимися достижениями. Причина не заставила себя ждать. Она теряет породу благородных кровей; ее жадность, ее роскошь, ее излишества, ее презрение ко всему, кроме материального, начинают давать о себе знать. Ее молодежи, которая должна быть зажжена самыми яркими эмоциями, велят не быть дураками и учат, что весь долг человека — быть умытым, причесанным и финансово успешным. Следовательно, та часть английского юношества, которая по своей природе начинается с поэзии и радости, очень быстро сдается. О посвящении музе среди англичан больше не думают. Они не могут довольствоваться тем, чтобы быть опубликованными и полагаться на случай. Мрачный шибболет «Поэзия не окупается» изматывает их всех. Какой смысл писать стихи, которые не приносят ни репутации, ни дохода? Нужно жить, и жить как джентльмен честным трудом, а досуг вместо жизни посвящать поэзии — это лучший вариант. Тем временем Англия довольно комфортно идет своим путем. Она может получить Китса за шиллинг, а Шекспира за шесть пенсов. Зачем ей хоть на минуту беспокоиться о новых людях?

ГЛАВА XII

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

После долгих терпеливых размышлений англичане пришли к выводу, что существует только одна отрасль литературного искусства, и имя ей — художественная литература. И под художественной литературой англичане на самом деле имеют в виду шестишиллинговый роман. Не думаю, что будет преувеличением сказать, что с тех пор, как шестишиллинговый роман был впервые навязан нашему восторженному вниманию, он никогда не приносил под своей обложкой чтения на шесть шиллингов. Первосвященник и первосвященница, которые служат справа и слева от алтаря шестишиллинговости, — это, как всем известно, мистер Холл Кейн и мисс Мари Корелли. Каждый из них носит золотой ефод с нагрудником из драгоценных камней, расположенных так, чтобы выложить магические цифры: Сто Тысяч. Все остальные жрецы скинии смотрят с благоговением и завистью на этих двоих, потому что нагрудники других жрецов с трудом выкладывают пятьдесят тысяч, а некоторые из них даже не достигают полутора тысяч. Поэтому всесожжения Кейна и Корелли наполняют место ароматом. Худшей пары писателей никогда не было ни на море, ни на суше. Все это знают, никто этого не отрицает, и никто, кажется, не огорчается по этому поводу. Шестишиллинговый роман — это устоявшийся английский институт. Кейн и Корелли — его опора и поддержка, а остальные делают все возможное, чтобы не отставать и подобрать мелкие денежные мешки.

Чтение шестишиллинговой литературы — это практически своего рода мания. Она захватила в свои тиски все самое прекрасное, что есть в Англии, особенно матрон, молодых женщин и биржевых маклеров. Для англичанки повседневная жизнь потеряла бы свою остроту, если бы у нее под рукой не было новейшего шестишиллингового романа мистера Кейна, мисс Корелли или следующего литературного крикуна на рынке. Есть магазины, называемые «библиотеками», куда англичанка отправляется за своими запасами литературного корма. Здесь шестишиллинговый роман переживает лучшие времена. Перевязанный по шесть штук или упакованный в коробки по дюжине, он доставляется к каретам своих прекрасных пожирательниц и увозится прямо на покой в культурные дома Бейсуотера и Кенсингтона. С утра до ночи многие англичанки почти ничего не делают, кроме как читают этот драгоценный материал. То, что они получают от него в конечном итоге, сводится к истерии и анемии. Это приводит к общему оцепенению ума и общей нервозности эмоций, в сочетании с полной неспособностью воспринимать факты жизни иначе, как в преувеличенном виде. Недовольство, разочарование, скука, тоска, дурной нрав, острый язык и циничный дух — вот другие симптомы, которые шестишиллинговый роман склонен вызывать. Эта привычка хуже опиума, гашиша или чайных сигарет. Это просто дьявольщина, и это все, что нужно сказать по этому поводу. Люди, занятые в опиумной торговле, считаются очень порочными. На мой взгляд, люди, занятые в торговле художественной литературой, порочны настолько, насколько это вообще возможно. Когда эта гнусная болезнь только начала проявлять свои разрушительные последствия, нашлись люди, которые могли бы ее остановить и предложить средства от нее. Эти люди немного попищали, и больше о них ничего не было слышно. Так что дело продолжается без ограничений, и даже приветствуется прессой и церковью в равной степени; и англичанка стала законченным, заядлым и неизлечимым читателем художественной литературы. Если у человека есть враг, которому он хотел бы причинить постоянный вред, пусть он убедит этого врага приобрести шесть самых популярных шестишиллинговых романов момента и прочитать их от корки до корки. Если враг человека придерживается своей сделки — от которой, впрочем, он, вероятно, уклонится в середине второго тома, — велика вероятность, что он встанет после этого чтения сломленным и бездушным человеком. Его мозг будет дряблым, как губка, полная патоки, а его зрение — таким же ненадежным, как у алкоголика, который всегда видел два кэба и неизменно садился в тот, которого не было.

Серьезно, однако, что такого в этой английской литературе — или, если уж на то пошло, в шотландской литературе, — что мужчины и женщины покупают ее и пожирают, исключая все остальное литературное чтиво? Она плохо написана, она не оригинальна, она не похожа на жизнь, она не прекрасна, она не вдохновляет, она не затрагивает глубокие эмоции, она ничего не значит и никуда не ведет. Причина ее популярности в том, что она апеллирует к ленивому складу ума и, как правило, рассчитана на возбуждение страстей, и особенно на открытие вопросов, которые, как показывает опыт, лучше оставить в покое. В девяти случаях из десяти, когда речь идет о популярном художественном произведении, всегда можно указать пальцем на главу или отрывки, на которых основана его популярность; и в девяти случаях из десяти эта глава или эти отрывки имеют дело с сексуальными вопросами. Вопросы, возникающие из отношений мужчины и женщины, несомненно, жизненно важны и весьма интересны; но то, что они обсуждаются ненаучным, безответственным и погоне за наживой образом всеми, кто может водить пером, — это своего рода скандал. Если автор может преуспеть в изобретении сексуальной ситуации, которая ни при каких обстоятельствах не могла бы существовать в реальной жизни, или если он может придать блеск и лоск банальностям любви и похоти, его успех как беллетриста практически обеспечен. То, что иногда называют здоровой литературой, едва ли существует — во всяком случае, никто ее не читает. Именно тщательно сконструированная книга о сексе продается и читается. Такая книга не обязательно должна быть вопиющей, как когда-то считалось; она может быть «произведением искусства» — вещью с завуалированным намеком, деликатной, безупречной и кажущейся подходящей для чтения.

Есть сомнения в утверждении, что такие книги не должны писаться или не должны распространяться. Трудно оправдать какую-либо позицию нетерпимости в таком вопросе; однако остается фактом, что горничные и матроны Англии, вместе с мужчинами, у которых есть досуг и достаточный недостаток мозгов, чтобы читать художественную литературу, сезон за сезоном и год за годом пичкаются, пожалуй, самым нежелательным видом сексуальной философии, который только можно было бы им предложить. О любой англичанке из праздного класса старше шестнадцати лет можно сказать, как было сказано о покойном профессоре Джоуэтте в ином смысле: «Чего я не знаю, то не является знанием». И наставником во всех случаях является беллетрист. Если бы человек черпал свои представления о бизнесе, политике или искусстве из шестишиллинговых романов, его сочли бы дураком. Тем не менее, большинство англичанок получают свое представление о любви и супружеских отношениях из этих необычайных произведений, и считается само собой разумеющимся, что никто от этого не страдает. Со своей стороны, я склонен придерживаться мнения, что единственные люди, которые страдают на пенни, не говоря уже о шести шиллингах, — это английские средние и высшие классы в целом.

Много было сказано в насмешку над тем, что англичане называют школой художественной литературы «Kailyard» — литература «Kailyard», что, я едва ли должен говорить, является брендом художественной литературы, написанной шотландцами обычно в Шотландии и продаваемой на английском и американском рынках. Каждый человек со вкусом и суждением радостно признает, что «Kailyarders» — не люди гениальные. Для удовольствия южан они создали свою собственную Шотландию, которая, однако, не является Шотландией. Они создали шотландский сентимент, шотландскую точку зрения, шотландский юмор, шотландский пафос и даже шотландский диалект, который можно считать весьма сомнительным. В то же время напрасно искать у «Kailyarders» что-то худшее, чем слюни — что-то действительно вредное и ужасное, то есть. Можно читать «Kailyard» вечно и один день, не доходя до большого морального горя. Действительно, я бы отметил, что в целом система этики «Kailyard» отчасти напоминает систему этики, которая когда-то раскрывалась в мелодрамах дней наших дедов. Добродетель вознаграждена, порок наказан — вот моральный итог этого. И в любом случае, пусть это будет так плохо, и так фальшиво, и так сильно осуждаемо, как угодно, мы всегда должны помнить, что книга «Kailyard» — это произведение, изобретенное и изготовленное не для шотландцев, а для англосаксов — англичанина и его отпрысков.

Несколько месяцев назад в английских литературных кругах поднялся значительный шум, потому что мсье Жюль Верн сказал интервьюеру, в Амьене, из всех мест на свете!, что роман как форма литературного выражения обречен и постепенно выйдет из популярности. Можно с уверенностью сказать, что в глазах разных критиков практически любой национальности роман был обречен в любое время последние пятьдесят лет. И все же роман каждый раз выходит улыбающимся. С тех пор как в Англии цена на него была снижена до шести шиллингов, он, несомненно, ухудшился не только как литературное произведение, но и в плане этического намерения. Пока он остается добычей некоторых своих современных эксплуататоров, до тех пор он будет продолжать ухудшаться. Пока английский ум будет оставаться слабым и нездоровым и жаждать искусственных острых ощущений и нежелательных эмоций, до тех пор английская художественная литература будет оставаться своего нынешнего декадентского качества. Как говорит капиталист, это все вопрос спроса и предложения. Великая цель писателей художественной литературы, или, во всяком случае, девяноста девяти процентов из них, — произвести товар, который будет продаваться. Вы должны выпускать то, что хочет публика, и они непременно это купят. Умение угадать вкус публики кажется легким в приобретении, и беллетрист стремится к нему изо всех сил. Многих призывают делать состояния на написании романов: немногих выбирают. Но никто не может изучить работу этих немногих, не заметив, что к худу или к добру — главным образом к худу — они знают свое дело.

Конечно, само собой разумеется, что в Англии публикуется значительное количество художественной литературы, которая так же мягка и так же безвредна, как консервированное молоко. Однако к этой плаксивой разновидности художественной литературы англичане, по-видимому, не очень сильно тяготеют. Она появляется с большой регулярностью каждый издательский сезон, ее торжественно рецензируют в критических журналах, и она даже стоит плечом к плечу с более сильной пищей в книжных магазинах. Но остается фактом, что она не продается; увидеть на ней «Второе издание» — редчайший случай. В конце концов, англичане хотят, чтобы их литература была приправлена, и сильно приправлена, или не была вовсе. Слащавых писателей, чрезмерно сдержанных, чрезмерно застенчивых, чрезмерно строгих писателей они не хотят; также у них нет никакого восхищения писателем, который страдает от чувства стиля и которого можно считать художником в подборе слов. Их многократно восхваляемый Мередит никогда не имел таких продаж, как Крокетт, Барри или Хокинг, или, если уж на то пошло, Дж. К. Джером. У англичан мало или совсем нет литературного вкуса, мало или совсем нет литературной проницательности, и они ожидают, что их беллетристы дадут им что угодно и все, кроме того, что назидательно.

ГЛАВА XIII

ПРИГОРОДНОСТЬ

В старину — то есть двадцать лет назад — подавляющее большинство английского народа страдало от умственной и общей немощи, которая называлась «провинциализмом». Если вы были родом из Манчестера, или Ливерпуля, или Бирмингема, или Эдинбурга, или Глазго, любезные джентльмены в Лондоне, которые оценивают людей и ставят их на место, уверяли вас, что вы провинциал и что вам придется много потереться о мир — под чем они подразумевали Лондон, — прежде чем вы сможете по праву считать себя квалифицированным для существования. Однако против эпитета «провинциал» немало людей восставало, когда он применялся прямо к ним. Большинство людей с чувствами чувствовали себя обиженными, когда их называли провинциалами. В мире литературы и журналистики назвать человека провинциалом было последним и самым недобрым ударом из всех, и это обычно ставило его на место, точно так же, как сказать, что у него нет чувства юмора, ставит его на место сегодня. Затем восстали Томас Карлейль, Роберт Бьюкенен и несколько менее ярких светил, которые сказали: «Вы называете нас провинциалами: провинциалами мы, несомненно, являемся, и мы гордимся этим характером». Это несколько сбило с толку, если не сказать поразило, белопальцевых лондонских оценщиков, и постепенно термин «провинциал» как термин порицания вышел из употребления.

Сейчас всеми признано, что провинциал — это очень полезный тип парня; и когда метрополия чувствует, что у нее не хватает талантов и энергии, провинциала неизменно приглашают заглянуть. В последнее время, однако, лондонец и житель английских провинциальных городов начали проявлять отчетливо современное расстройство, которое можно назвать, за неимением лучшего термина, «пригородностью». В Лондоне, который можно считать типом всех английских городов, пригородность довольно сильно свирепствует. Она берет свое начало в том, что американцы назвали бы «местоположением». Ежедневная работа человека находится, скажем, в Сити или в центральных кварталах Лондона. По разным причинам — таким, например, как соображения здоровья, расходов и обычаев — ему практически невозможно жить рядом с работой. Он должен где-то жить; поэтому он едет в Балхэм, или Тутинг, или Клэпхэм, или Брондсбери, или Хайгейт, или Уиллесден, или Финчли, или Крауч-Энд, или Хэмпстед, или какое-то другое пригородное убежище. Лондон окружен этими жилыми кварталами, этими маленькими городками за стенами. Посетитель любого из них сразу поражается его поразительному и болезненному сходству со всеми остальными. Есть железнодорожная станция, принадлежащая одной из столичных линий; есть Хай-стрит, фасады которой украшены высокими и довольно кричащими магазинами; есть разумное количество церквей и часовен; есть совершенно новый театр из красного кирпича; а остальное — ряд за рядом и ряд за рядом виллы, каждая со своим унылым палисадником и узким участком травы впереди, и своим любопытным придатком кухни или кладовой позади. Мили и мили этих вилл существуют в каждом столичном пригороде, достойном этого названия; и хотя арендная плата и размеры их могут варьироваться, все они построены по одной архитектурной формуле, и все они дешевые, показные и неприглядные. Ни один здравомыслящий человек, никто, обладающий хоть лучиком философского духа, не может смотреть на них, не придя сразу к выводу, что англичане не умеют жить. Возьмите улицу из этих вилл, больших или маленьких, и что вы найдете? Вы заметите, во-первых, что почти каждый дом, будь то клерк, еврей-финансист или профессионал, имеет свое собственное высокопарное название. Совет графства или местные власти уже присвоили ему номер. Но этого недостаточно для вашего пригородного жителя, который должен присвоить своему дому название, которое будет выглядеть шикарно на его почтовой бумаге. Следовательно, № 2, Сэндрингем-роуд, Тутинг, — это вовсе не № 2, Сэндрингем-роуд, Тутинг; а «Лавры», если угодно. № 4 — чтобы не отставать — это «Холмвуд»; № 6 — «Хазлдин»; № 8 — «Сосны»; № 10 — «Сазерленд-хаус»; и так далее. Затем, опять же, если вы пройдете по улице и будете следить за передними окнами этого проспекта особняков, вы заметите, что на каждом из этих окон дешевые кружевные занавески, и что непосредственно за центром окна стоит маленький столик, на который любящие руки поставили зеленую высокохудожественную вазу, содержащую растение того или иного вида. А прямо в глубине гостиной стоит буфет с высокой зеркальной спинкой.

Если бы вы познакомились с полдюжиной обитателей этих домов и были приглашены в полдюжины передних комнат, вы бы нашли в каждой, в дополнение к вышеупомянутому буфету, пианино сомнительного производства, латунный табурет для музыки с красной бархатной подушкой, надкаминную полку с зеркальными панелями, «гарнитур из седельных сумок», состоящий из дамского и мужского и шести обычных стульев и дивана; центральный стол с бархатной скатертью на нем, бамбуковый книжный шкаф, содержащий Корелли и Холла Кейна или около того, вместе с некоторыми шестипенсовыми Диккенсами, подобранными на распродажах у галантерейщиков, «Словарь Наттолла», «Книгу по домоводству миссис Битон», Библию, Молитвенник, несколько сборников гимнов, корзину для рукоделия, полную носков, ожидающих штопки, и небольшую стопку музыки, в основном пиратской. Ночью, когда Сприггс возвращается домой в «Лавры», он имеет оправдание для позднего ужина, влезает в свои тапочки и удаляется с миссис Сприггс, а может быть, и со своей старшей дочерью, в ту гостиную. Там он читает полупенсовую газету, пока в ней не остается ничего, что можно было бы прочитать; затем он говорит с миссис Сприггс о том звере Таком-то, его работодателе; а миссис Сприггс говорит ему не ворчать так много и просит старшую дочь, почему она не сыграет мелодию, чтобы немного оживить нас. «Да, — говорит Сприггс, — какой смысл иметь пианино и мне покупать тебе музыку каждую субботу, если ты никогда не играешь?» На что старшая дочь проигрывает «Долли Грей», «Жимолость и пчелу» и «Всеми любим кем-то»; и Сприггс отбивает такт ногой, пока не устанет, и думает, что нам лучше поужинать и отправиться спать.

Такого рода вещи происходят прямо по обе стороны Сэндрингем-роуд — в «Холмвуде», в «Хазлдине», в «Соснах» и в «Сазерленд-хаусе», так же как и в «Лаврах» — каждый будний вечер между восемью часами и полуночью. По правде говоря, это происходит по всему Тутингу. Это пригородное представление о «счастливом» вечере дома; и, освященное привычкой и обычаем, каждый в Тутинге считает, что это лучшее, что жизнь может предложить после деловых часов. Возможно, так оно и есть. Однако как раз перед ужином, или, может быть, немного после, Сприггс говорит, что он полагает, что совершит небольшую прогулку «вокруг домов». Он надевает соломенную шляпу летом и твидовую кепку зимой и степенно направляется вниз по Сэндрингем-роуд, пока не доходит до разрыва в длинном ряду вилл, и замечает довольно яркий паб. В бар этого заведения он входит степенно, кивает компании и просит барменшу налить капельку обычного. «Дайте подумать, — говорит эта милая леди, — Джонни Уокер, не так ли?» «Ну, вы же знаете, что это так», — говорит Сприггс, передавая три пенса. Со стаканом виски в руке он удаляется на ближайший красный плюшевый диван и равнодушно смотрит на иллюстрированные газеты на маленьком столике перед ним, пьет довольно медленно, курит трубку, обменивается словом о погоде с хозяином заведения, говорит, что есть время на еще одну до закрытия, выпивает еще одну и в двенадцать тридцать рысью отправляется домой.

Семь или восемь других мужчин в баре, будучи соответственно обитателями «Холмвуда», «Хазлдина», «Сосен», «Сазерленд-хауса» и т. д., сделали почти в точности то же самое, что и Сприггс, в плане напитков, кивков, иллюстрированных газет и финального стакана в двадцать минут первого. Но в течение всего вечера они не обменялись друг с другом ни одним рациональным словом. Им не о чем говорить; поэтому они не говорили. Они соседи, и они знают это; но они все считают себя настолько выше друг друга, что презирают разговаривать друг с другом, кроме как самым беглым и случайным образом. На следующее утро, без нескольких минут девять, они все будут тревожно мчаться по Сэндрингем-роуд с застывшими лицами, влажными лбами и страхом в сердцах, что они опоздают на свой поезд. Они будут путешествовать в переполненных вагонах, половина из них стоя, в то время как другая половина ворчит, до Ладгейт-Хилл или Мургейт-стрит, как получится, а затем снова мчаться в свои соответствующие офисы, на этот раз в страхе и трепете, как бы они не опоздали на три минуты и «губернатор» не заметил этого.

Это жизнь мужчин на Сэндрингем-роуд из года в год. Живя в одних и тех же домах, среди одной и той же мебели, слушая одни и те же пианино, выпивая в одних и тех же пабах, добираясь на работу на одних и тех же поездах, они становятся похожими друг на друга, как горошины. Они все встревожены, все скучны, все не выспались, у всех не хватает денег. Короче говоря, они стали пригородными. Монотонность, снобизм и апатия их домашней жизни отражаются в их ведении дел в рабочий день. Нет среди них человека, у которого душа была бы выше его работы. Каждый из них держится за бизнес не потому, что он любит его или он ему нравится, а просто потому, что знает: если его обнаружат в нерадивости, он получит то, что называет «увольнением». Каждый из них «обедает» — о, этот английский обед! — в баре паба стаканом горького пива и пенни валлийского раребита. Каждый из них чувствует себя немного разбитым и не без сонливости во второй половине дня, и каждый из них мчится на свой поезд вечером, переполненный беспокойством и дурным настроением. Вы должны жить в пригороде, если хотите жить в Лондоне вообще, и от этого нет спасения.

Жизнь женщин-пригородок протекает в более или менее приятных местах. Им не нужно ездить в город каждый день. За углом полно магазинов, заполненных именно теми товарами, которые им нужны; и всегда есть соседка с обеих сторон, с которой можно посплетничать. Ибо, в отличие от пригородного мужчины, пригородная женщина будет разговаривать со своими соседями. Ее разговор — о детях, и мясных продуктах, и пьесе в театре, и скидках в магазинах на Хай-роуд, и о «нем». Он, или «он», означает мужа доброй леди. Она никогда, ни при каких обстоятельствах, не называет его ни по имени, ни по фамилии, ни как «мой муж». Это всегда: «Он сказал мне сегодня утром» или «Как я говорила ему, прежде чем он ушел по делам» — что, я полагаю, является специфически английской привычкой. Пригородная женщина иногда выходит на чай, обычно в дом какого-нибудь пригородного родственника. Ее платье — любопытная смесь показности и экономии. Она будет следовать моде; и, будучи англичанкой, «расходы не имеют значения», при условии, что она может достать деньги. У нее нет понятия о бережливости; она постоянно в долгу перед молочником и страховым агентом; и когда деньги становятся совсем туго, она читает мужу лекции о его порочной неспособности заработать больше, чем он получает. Вся жизнь, будь то для мужчины или женщины, уныла, измучена, ничем не облегчена и разрушительна для всего, что делает жизнь приятной и терпимой.

Принимая во внимание очевидные беды, которые принесло с собой субурбанизм в английскую метрополию, можно было ожидать, что английские провинциальные города сделают все возможное, чтобы избежать подобных проблем у себя. Однако все обстоит совсем иначе: мания субурбанизма проявляется повсюду, куда ни глянь. Городские и муниципальные советы подают пример, возводя за государственный счет жилища для ремесленников и клерков далеко за пределами города. Они полагают, что свежий воздух, открытая местность и дешевые железнодорожные билеты — это все, что нужно, чтобы сделать жизнь английского гражданина вечной радостью. И все же возводимые ими жилища — самого низкопробного и неуютного типа, свежий воздух, который должен принести столько пользы рабочим и детям, — величина сомнительная, а дешевыми железнодорожными билетами хвастаются, не принимая в расчет время, затрачиваемое на дорогу, и спешку и тревогу при попытке успеть на поезда. Субурбанизм как стереотипный и умерщвляющий душу институт имеет чисто английское происхождение. Ни в одной другой стране мира условности и то, «что скажут люди», не управляют жизнью людей так, как в Англии. Субурбанизм во многих отношениях является самым очевидным из множества продуктов английской условности. Это одновременно признак безмозглости, недостатка интеллекта и начавшегося распада. По-видимому, предела этому не будет. За пределами Лондона новые пригороды возникают почти еженедельно. Но их новизна не влечет за собой никаких перемен. Каждый новый пригород распланирован и построен в точности по образцу старых; каждый предназначен для приема точно таких же глупых людей; каждый станет местом обитания поколений людей еще более глупых.

ГЛАВА XIV

СВЕТСКИЙ ЛЕВ

Английский светский лев — а я не знаком ни с каким другим сортом — это, мягко говоря, чертовски интересный субъект. Кто он такой, как зарабатывает на жизнь, зарабатывает ли вообще, как и почему он стал светским львом и является ли он, в конце концов, действительно светским львом — все это окутано тайной. Его знают все, но никто не знает о нем многого. Вы встречаете его повсюду, но никто не может сказать вам, как он туда попадает. Круг его знакомств поразителен: от мусорщиков до герцогов, так сказать; он никого не игнорирует, хотя ни с кем не близок; он хорошо знаком со своим миром и всем, чего тот от него ожидает; и он ведет эту игру умело, правильно и так, как подобает джентльмену. В Лондоне его целые стада; вероятно, ни один другой город в мире не смог бы с таким комфортом вместить столько подобных ему. Он живет на виду; он — радость и гордость сердец рестораторов и владельцев кафе; ни одна бильярдная не обходится без него; он блистает у ониксовых барных стоек; мюзик-холлы и театры не смогли бы существовать без него; и, в целом, его полезная и приятная функция — поддерживать жизнь лондонского Вест-Энда и его ответвлений. Что означает Вест-Энд для светского льва — вопрос обширный. Это клубы по утрам, с портным, шляпником, букмекером или двумя в придачу; это дорогие обеды, ленивые, сонные послеобеденные часы, обильные ужины, крепкое спиртное, карты, ночные клубы и день, который заканчивается в три часа утра. Никто, кроме англичанина, не выдержал бы такого ритма; никто, кроме англичанина, не нашел бы в этом удовлетворения.

Светский лев — это последнее проявление нездоровой плутократии; он дитя достатка, сын своего отца, избалованный любимчик матери; и он никогда не понимал, что жизнь — это нечто большее, чем легкомысленный праздник. Есть ли у него деньги или он успел их все потратить, он задает стандарт расходов для всех, кто хочет считаться «в теме». Он также задает моду на шляпы, пальто, брюки, модные жилеты, обувь, трости и булавки для галстуков для англичан в целом. Ему и в голову не приходит, что он это делает, но он это делает. Именно он также является главным сторонником и покровителем мужских английских видов спорта: скачек, бокса в перчатках, езды на четверке, автомобилизма, поло, охоты, рыбалки, яхтинга и так далее. В этих занятиях он находит огромное удовольствие. Когда он не занят обедами, попойками и кутежами, спорт — главная опора его существования.

Он обычно молод до тех пор, пока не достигает тридцати лет, когда начинает быстро сдавать. Но чем старше он становится, тем моложе выглядит. Хотя он может потерять волосы и быть вынужденным прибегнуть к вставным челюстям и эластичным чулкам, его дух неизменно бодр, смех громок, интерес к жизни остр, и он продолжает страстно любить еду и питье. Только когда его локоны седеют, кошелек становится почти пустым, а число лет переваливает за семьдесят, он начинает увядать. Англичане будут указывать вам на него в кафе и говорить приглушенными голосами: «Видите того человека — того, с всклокоченной бородой и сдвинутой набок шляпой? Так вот, он дважды спустил сто пятьдесят тысяч! Сто пятьдесят тысяч, мой мальчик! Что он с ними сделал? О, ну, что люди делают с деньгами? Вот человек, сэр, который повидал жизнь: у него был дом на Беркли-сквер; он владел тремя победителями Дерби; построил театр «Там-его-знает» для мисс Прыг-Скок; знает всех; водил дружбу с королем, когда тот был принцем Уэльским; был на короткой ноге с герцогом таким-то и всей этой компанией; а теперь, черт возьми, у него нет ни гроша».

Все это с видом человека, который показывает вам нечто стоящее. Это английская глупость — прежде всего, восхищаться человеком, обладающим богатством; во-вторых, восхищаться человеком, который разбрасывается деньгами; и, в-третьих, смотреть с почтительным трепетом на человека, который их уже разбросал. Английское сердце теплеет, а воображение разгорается при виде сына недавно почившего бакалейщика, который играет принца в лучших отелях, делает крупные ставки в Аскоте и Монте-Карло, выкупает партер в театре «Фриволити» по прихоти Лотти Флаттерфаст и в целом пускает по ветру с трудом заработанное и, в значительной степени, нечестно нажитое состояние своего покойного родителя. Всеми лучшими людьми — то есть всеми лучшими английскими людьми — такой юноша принимается и приветствуется, если не сказать, что его принимают с распростертыми объятиями. Англичане приглашают его на обед просто потому, что у него есть деньги. Они осознают, что его образ жизни не выдерживает критики, что его вкусы вульгарны, что его интеллект далек от блестящего. Ему нечего сказать; он ни развлекает, ни забавляет, ни просвещает. У англичанина нет на него никаких скрытых планов; он не надеется втянуть его в ту или иную финансовую авантюру, равно как и не желает выдавать за него свою дочь; он просто чувствует, что хорошо быть в дружеских отношениях с деньгами и светским львом.

Даже банкрот или «разорившийся» светский лев для англичанина лучше, чем полное отсутствие такового. С таким человеком он будет общаться и вести себя любезно на глазах у всех. «Старина такой-то, — говорит он, — славный малый. Он, конечно, на мели и иногда донимает просьбами о фунтах. Но я в жизни никогда не бросал приятеля в беде и не собираюсь начинать со стариной таким-то». Таким образом, ваш добрый сноб-англичанин заставит вас поверить, что он был в близких и теплых отношениях со стариной таким-то в его золотые дни транжирства. Хотя, на самом деле, он в глаза его не видел, пока тот не потратил свой последний грош.

Все это очень по-английски и для простого шотландца немного удивительно. Шотландец, если я его хоть сколько-нибудь знаю, не находит радости в расточителях, как бы красиво они ни были одеты, и уж тем более его нельзя заставить искать общества человека, который довел себя до нищеты расточительством и кутежами. Голый дар расточительности и голая репутация бывшего богача для шотландца — ничто. Если он хочет найти людей для восхищения, он может найти людей более солидных качеств. Англичанин, с другой стороны, не питает большой любви ни к солидности, ни к достоинству; первое вызывает у него зависть, второе — скуку. Хотя сам он может быть человеком рассудительным и ведущим трезвый образ жизни, ему нравится иметь вокруг себя людей, которые идут или пошли во все тяжкие и предаются своим удовольствиям без ограничений, раскаяния или страха. Отсюда светский лев всегда будет занимать интересное место в английском обществе. В нем есть романтика. Он был глуп, а возможно, даже порочен; но он принадлежит к избранному кругу людей, которые, в конечном счете, заставляют этот веселый мир вращаться.

ГЛАВА XV

ПИТЬЕ

Мистер Кросланд очень любезно предположил, что «под вдохновляющим руководством национального барда Шотландия стала одной из самых пьющих наций в мире». Я не буду отвечать тем же, как можно было бы сделать, а ограничусь тем, что отошлю читателя к легкодоступным статистическим таблицам, которые делают совершенно очевидным, что пьянство в Шотландии значительно уступает пьянству в Англии.

В Лондоне, во всяком случае, крепкие напитки льются рекой. Только в пределах столичного округа насчитывается 5300 лицензированных заведений. В Килберне, пригороде более или менее безупречной респектабельности, есть двадцать пять церквей и часовен и тридцать пять пабов. В последние годы на собственность пабов стали смотреть как на надежное вложение капитала. Куда ни глянь, старые трактиры сносятся, а на их месте возводятся сверкающие джин-дворцы с витринами из зеркального стекла, сложной отделкой из красного дерева, роскошными общими и отдельными залами, расписными потолками, инкрустированными полами и электрическим освещением повсюду. За стойкой, вместо хозяина прежних времен, его жены и дочери, стоят полдюжины разряженных барменш с накрашенными щеками и прическами в стиле Россетти, и персона, называемая управляющим, который за 2 фунта в неделю управляет заведением для его владельцев — компании с ограниченной ответственностью, которой принадлежат, возможно, еще двадцать или тридцать других заведений. При ведении этих гигантских питейных заведений учитываются три главных момента: во-первых, быстрая торговля «на ногах» приносит больше прибыли, чем любое количество медленных постоянных клиентов; во-вторых, английский пьяница низшего класса не может отличить хороший напиток от плохого, часто предпочитая, на самом деле, плохое хорошему; и в-третьих, поскольку плохой алкоголь дешевле хорошего, разумный коммерческий подход заключается в том, чтобы поставлять плохой алкоголь.

С этими замечательными аксиомами, постоянно имея их перед глазами, английская торговля процветает поразительно. Сегодня в Англии продается больше спиртного и худшего качества, чем когда-либо прежде. Посредством законодательства, призванного обеспечить качественный алкоголь и надлежащее поведение лицензированных заведений, владельцы постоянно стремятся обойти закон. «В целях соблюдения Закона о фальсификации пищевых продуктов и лекарств все спиртные напитки, продаваемые в этом заведении, будучи того же превосходного качества, что и прежде, разбавляются в соответствии с крепостью». «Того же превосходного качества, что и прежде» — это изысканно, как и «разбавляются в соответствии с крепостью». Что касается пива, мы также разбавляем пиво в соответствии с крепостью. Когда нас ловят на этом, это ошибка кладовщика, который был уволен; а штраф настолько мал по сравнению с прибылью от продажи воды, что мы посмеиваемся про себя и продолжаем разбавлять в соответствии с крепостью. Вся наша система, по сути, разработана так, чтобы заставить людей пить и заставить их пить худшее, что мы осмеливаемся им предложить.

Теперь, шотландец, пьяница или нет, все же имеет хоть какой-то вкус к спиртному. Лучшие клареты отправлялись в Шотландию (несмотря на мистера Кросланда) с тех пор, как кларет стал обеденным вином. Вы не сможете обмануть шотландца плохим виски или плохим пивом. Он знает, каким должно быть виски и каким должно быть пиво, и в Шотландии, во всяком случае, у него никогда не возникает трудностей с их получением. Но англичане, если брать их в массе, совсем другие. Любое вино, при условии, что оно должным образом укреплено и сфальсифицировано, сойдет у них за настоящее. Их шотландское виски — это, пожалуй, самое полезное из того, что они пьют; но большие количества этого продукта закупаются английскими торговцами в сыром виде и впихиваются в глотку публике без мысли о выдержке, купажировании и ином приведении спирта в пригодное для питья состояние. Английское пиво, как нам рассказывали в песнях и историях, — лучшее пиво в мире. И все же никто не может посетить английскую пивоварню, не обнаружив, что английское пиво — это вовсе не английское пиво. Глюкоза вместо солода, квассия и горечавка вместо хмеля, осветлители вместо выдержки — вот универсальный порядок; и настолько испортился и извратился прекрасный старый английский вкус к пиву, что пивовары, которые пытались предоставить честный продукт и отправляли его своим клиентам, получали его обратно с кратким комментарием, что «никто не будет пить такие помои, а клиентам нужно пиво, а не фартук пивовара». Время от времени возникают паники из-за использования неподходящих ингредиентов; проводится расследование, создается Королевская комиссия, а англичанин продолжает невозмутимо пить. Мышьяк не отгонит его от любимого напитка, как и куколь или любая из дюжины мерзостей, на которых настаивает химик пивовара.

Если есть одна вещь, которая считается главной жизненной необходимостью в английском домашнем хозяйстве низшего класса, то это пиво и его сестринский напиток — портер. С утра до ночи жестяная кружка постоянно курсирует между домом ремесленника и соседним «пабом». Первым делом утром сам ремесленник должен выпить пару порций рома с молоком; к одиннадцати часам он готов к пинте «четыре-половины»; в полдень, когда он прерывается на обед, он выпьет кварту или больше того же напитка; а вечером, после работы, он сидит в баре до закрытия и пьет столько, сколько может оплатить или записать в долг. Тем временем его жена должна выпить свою порцию портера утром, свою порцию биттера к обеду и свою порцию чего-нибудь горячего перед сном. Также в субботу после обеда, когда они вдвоем идут за покупками, они должны выпить несколько порций, просто чтобы показать, что нет никакой вражды; в то время как в субботу вечером ремесленник нередко «улучшает» часы досуга, «напиваясь в стельку», если использовать его собственное изящное выражение. Таким образом, довольно часто случается, что треть и даже половина общего дохода домохозяйства ремесленного класса тратится на алкоголь. Бережливость, накопления на черный день и на старость становятся невозможными. Недоедание обычно идет рука об руку с чрезмерным пьянством; мужчина теряет самообладание, женщина — свою привлекательность и способности; и конец — нищета и могила бедняка, если не что-то худшее.

Среди английских средних и высших классов отчетливо наблюдается большая склонность к умеренности, чем среди низших классов. Тем не менее, средние классы, в частности, могут указать на множество блестящих примеров высокого искусства пьянства. Владельцы пабов, игроки на ставках, коммивояжеры, владельцы бизнеса, клерки солиситоров, журналисты и тому подобные выпивают в течение дня такое количество, которое, вероятно, ужаснуло бы даже их самих, если бы они вели учет. «Давай выпьем» — неизменно одна из первых фраз, произносимых при встрече двух англичан. «Выпьем еще» — обязательно последует за ней; как и «Черт возьми, приятель! Мы должны выпить на посошок». Среди средних классов, как и среди высших, очень распространено тайное пьянство, особенно среди женщин и лиц, чье профессиональное или официальное положение требует поддержания видимости крайней респектабельности. Лицензия бакалейщика и его прекрасный запас тщательно отобранных вин и спиртных напитков предлагают легкий способ снабжения для женщины-дипсоманки, которую ни за что на свете не увидели бы в пабе; кроме того, джин можно записать как чай в бакалейном счете, и немало бутылок бренди фигурировало в таких счетах под невинным псевдонимом «рулет из бычьего языка».

Хотя английские высшие классы, как я уже сказал, пьют с некоторой умеренностью, их умеренность на самом деле охватывает такое количество спиртного, которое свело бы ремесленника с ума. Виски с содовой в полдень, бургундское за обедом, коньяк к кофе, три вида вина за ужином, за которыми следуют ликеры и виски, не оставляют заметного следа на человеке, который живет в свое удовольствие и может спать сколько хочет; но общая сумма алкоголя весьма значительна и, вероятно, больше, чем та, что потребляется «пьяным забулдыгой», к которому мой лорд питает такое презрение.

Об английском пьянстве в целом можно заметить, что оно совершается очень обдуманно и несоциально. Нельзя сказать, что англичане пьют ради компании. Они не собираются вместе и не пьют весело. В состоянии опьянения они не остроумны и не счастливы, а просто скучны, суровы и склонны к ссорам. Они пьют ради самого питья — ради опьянения и чтобы утопить горе. Желаю им удачи и поменьше их гнусных смесей!

ГЛАВА XVI

ЕДА

Тема диеты — он предпочитает называть это диетой — по-видимому, представляет неограниченный интерес для англичанина. Встретьте его где угодно, он всегда готов обсудить сначала погоду, а затем вещи — то есть виды еды, — которые ему подходят. Действительно, вы могли бы почти поставить свою жизнь на то, что из любого незнакомого англичанина, которого вы встретите, в течение десяти минут после начала разговора вы извлечете нечто вроде: «Я не выношу яиц» или «Телятина всегда вызывает у меня желчность». Дом англичанина, как нам говорят, — его крепость; а хобби англичанина, несомненно, — его пищеварение. На самом деле девяносто девять процентов подростков и взрослых англичан страдают хроническим расстройством желудка в более или менее тяжелой форме. Метеоризм, изжога, колики и «печень» — смертное наследие англичанина. Он неизменно страдает от чего-то из этого, а довольно часто — от всего сразу. Если бы вы избавили его от них, он вряд ли поблагодарил бы вас, потому что он нянчился с ними с юности, и то, чего он действительно хочет, — это облегчение, а не излечение. Вероятно, именно по этой причине посреди своих стонов и нечестивых разговоров о диете он продолжает питаться в точности самым грубым, жирным и наименее рациональным образом, который поколения плохих едоков смогли выработать.

По утрам, если вы гостите в английской семье, вас пригласят на завтрак в половине девятого. Ровно в этот час подают нечто вроде болезненного овсяного супа, состоящего, по-видимому, из молока и сахара, который они называют кашей. Затем следуют густой и обжигающе горячий кофе с ветчиной и яйцами, рыбой или отбивной, а в качестве завершения — хлеб с маслом и мармелад. Человек, который справляется с этим меню, идет по делам, отрыгивая, как порванный воздушный шар. К одиннадцати часам, однако, он готов к небольшому перекусу — устрицам и шабли, креветкам на тосте, кусочку хлеба с сыром и бутылке «Басса» или чему-то в этом роде. Затем в половине второго обед, практически ужин из нескольких блюд или кусок мяса с гарниром, сопровождаемый тем, что англичане эвфемистически называют «двумя овощами». Во время чаепития ваш англичанин должен обязательно омыть себя чашкой «Оранж-Пеко» или «Бохи» в сопровождении кусков пирога. И, наконец, наступает ужин — венчающее обжорство английского дня, мероприятие, обычно растянутое на пару часов. Можно заметить, что эта гастрономическая программа или рутина была скопирована у французов. Французы съедают два хороших приема пищи в день, один в полдень, а другой вечером, и нет причин, по которым англичане не могли бы делать то же самое. Если задуматься, обед в середине дня — это низкое, невоспитанное, невыдающееся мероприятие; кроме того, не ужинать вечером — значит рисковать не потерять фигуру и дать соседям повод сказать, что вы не можете себе этого позволить.

Французская программа была бы очень хороша, если бы она выполнялась по-французски от начала до конца. Но это не так. Когда вы говорите «суп» во французском ресторане, это означает, что вам подадут полдюжины столовых ложек консоме, или петит-мармит, или биска, в зависимости от обстоятельств. Когда англичанин говорит «суп», он имеет в виду достаточно густого бульона, чтобы смыть автобус. Более того, он получает его и проглатывает. И так во всем меню — всего слишком много, и не думайте, что вы сможете отделаться от меня своими цветущими гомеопатическими порциями. Щедрый стол, без ограничений, хорошая еда и много ее — один из оплотов английской респектабельности. То, что за этим следуют плохое пищеварение и разговоры о диете, — ничья вина.

Это изобилие — это переедание, так сказать — было доведено до своего благороднейшего выражения английской аристократией, чьи столы буквально ломятся от дорогостоящих яств, чьи вертела всегда вращаются, а чьи кухонные мальчики и кухарки подобны армии. Рассказывают, что когда некий герцог счел необходимым сократить расходы и ему посоветовали избавиться от пятого, шестого и седьмого поваров, его светлость заметил: «Но, такой-то, человек должен же съесть печенье!» И английский средний класс, конечно, верно подражает в меру своих сил английскому высшему классу, и так далее по всем ступеням. Среди всех классов существует укоренившееся предубеждение против еды, которая оказывается дешевой. По сей день на людей, которые едят морских гребешков, смотрят свысока по той простой причине, что устрицы стоят полкроны за дюжину, в то время как отличных гребешков можно получить за девять пенсов. Поэтому сельдь, мерланг и другие виды дешевой рыбы считаются немногим лучше отбросов людьми, которые могут позволить себе платить за морской язык и лосося. Черепаховый суп бесконечно предпочтительнее любого другого супа в мире, потому что он дороже, а шампанское пьют не потому, что оно нравится, а потому, что это выглядит шикарно и свидетельствует о наличии средств. Эти гастрономические идиосинкразии чисто английские, и очевидно, что они — порождение английской любви к показухе и излишествам.

Среди низших классов общее питание, хотя и дешевле, столь же расточительно и столь же грубо. Исключая хлеб, оно состоит главным образом из низкосортных кусков мясницкого мяса с добавлением колбасных изделий и сушеной рыбы. На шотландцев жаловались, что они не слишком чистоплотны в еде, с огромным удовольствием поедая низкосортное мясо. Хаггис приводится как великий пример в этом отношении. Но нельзя отрицать, что по всей Англии единственный вид торговых точек для продажи съестного, который процветает и неизменно популярен, — это лавка свинины или ветчины и говядины. И что вы там получаете? Да именно то мясо, которое джентльмены типа мистера Хенли описывают как отбросы. Они включают, помимо свинины в сезон и вне сезона, свиные ножки, свиные головы, свиную печень и почки, кровяную колбасу, «вкусную утку» или месиво из приправленных остатков, вареные и сырые рубцы и свиные кишки. Так что хаггис Шотландии довольно хорошо сбалансирован. Я ни на минуту не предполагаю, что англичане проявляют что-то иное, кроме должного суждения, пожирая эти деликатесы. Но если они предпочитают свиную лавку и ее содержимое, они вряд ли могут ожидать, что их сочтут народом, питающимся ангельским хлебом и манной.

Пожалуй, главный скандал в английском питании заключается в состоянии английских отелей. На континенте отель — это заведение для размещения путешественников, нуждающихся в еде и отдыхе. В Англии отель — это заведение для размещения домовладельцев и официантов. «Кухня высокого класса», — гласит тарифная карта, а также «вина и спиртные напитки лучшего отобранного качества». И все же опыт подсказывает, что, хотя счет будет тяжелым, ни кухня, ни вина не будут более чем сносными, не говоря уже о высоком классе. Меню, которое одинаково вчера, сегодня и во веки веков, плохая готовка, небрежное обслуживание и общее отсутствие завершенности — вот то, чего можно ожидать в английском отеле с терпимой уверенностью не быть разочарованным. Жаловаться — значит вызвать едва скрываемое презрение пьющих старших официантов и чопорные извинения высокомерных владельцев. Но дальше этого смертный человек никогда не продвинется, потому что английский отель — это незапамятный и консервативный институт, и столь же мудрый в своем самомнении, как древний сфинкс. В последнее время и в Лондоне предпринимались попытки организовать отели, адаптированные к лучшим требованиям. Насколько мне известно, только два из них действительно преуспели, и цены в обоих местах совершенно запретительные.

Тесно связанным, можно почти сказать аффилированным, с английским отелем является английский железнодорожный буфет, о котором так много было сказано в песнях и историях. Сама чудовищность предоставляемых здесь «закусок» стала притчей во языцех. Сами англичане признают, что если вы хотите узнать худшее о закусках, вы должны выпить чай в железнодорожном буфете и отведать сэндвич из железнодорожного буфета. Они также признают, что по части мерзостей в виде газированных вод, молока, пива и виски, выпечки, тортов, яиц вкрутую, холодных мясных блюд, вареной курицы и ветчины, а также отбивных и стейков с гриля железнодорожный буфет берет пальму первенства; и они признают далее, что Гебы, которые раздают эти съестные припасы голодной и воющей толпе, имеют манеры герцогинь. И все же англичане без своих железнодорожных буфетов были бы совершенно несчастным и жалким народом. Посадите англичанина на незнакомой железнодорожной станции с получасовым ожиданием впереди. У него есть только один выход: он сразу же спрашивает буфет, и там он объедается и напивается, пока предупреждающий звонок не известит его об отправлении поезда. Если буфета нет, он становится унылым, бледным человеком и угрожает написать в газеты. Пока существуют железнодорожные буфеты, английское пищеварение никогда не сможет стремиться к совершенству, даже если английское питание и готовка вне железнодорожных станций станут идеальными; ибо один «прием пищи» из продуктов железнодорожного буфета навсегда дезорганизовал бы пищеварительные способности самого страусиного страуса, который когда-либо ходил на двух ногах.

ГЛАВА XVII

ЗАКОН И ПОРЯДОК

Англичане любят, когда ими правят, точно так же, как угри, говорят, получают удовольствие от того, что их сдирают с кожи. Они считают, что нация, которой правильно правят, не может не быть счастливой. Их понятие правления можно суммировать фразой «Закон и порядок». Англичанин верит, что закон и порядок — это ниспосланные небесами благословения, специально изобретенные для его блага. «Где еще в мире, — спросит он вас высокопарно, — вы найдете такой закон и такой порядок, как в Англии — стране свободных?» Если кто-то залезет в его карман, или посягнет на его землю, или нарушит его патентные права, или отведет его водотоки, англичанин точно знает, что делать. Есть закон. Его держат наготове в больших зданиях, называемых судами, и люди в париках с большим удовольствием и торжественностью выдают вам именно то, что вы заслуживаете. Человек залез в ваш карман, да? Три месяца тюрьмы для этого человека. Кто-то делает подделки ваших запатентованных кукольных глаз. Что ж, вы можете подать заявление о судебном запрете. И так далее.

Это закон. Все англичане верят в него, особенно те, у кого его никогда не было. Когда дело доходит до худшего и англичанин обнаруживает, что ему действительно нужно принять немного своего собственного прекрасного лекарства, он обычно начинает впадать в некое волнение. Те люди в париках и степенные особы, сидящие в больших креслах, с букетами перед ними и полицейскими, чтобы кричать «Тишина!» для них, начинают приобретать для англичанина новый смысл. До сих пор он рассматривал их с самодовольством как телесных представителей закона в свободной стране. Он облизывался при мысли о них, радовался их учености, остроумию и проницательности, согревался мыслью об их достоинстве и благодарил Бога за то, что принадлежит к свободному народу — свободной Англии. Теперь, когда дело доходит до пустяковой личной встречи перед этой горой достоинства — этой горой достоинства, водруженной на гору прецедентов, так сказать, — англичанин дрожит и бледнеет. Но его солиситор, его адвокат и клерк адвоката — особенно клерк адвоката — вскоре успокаивают его, и вместо того, чтобы отступить при ощущении ванны, он готов нырнуть прямо в нее. Выйдет ли он победителем или будет побежден — другое дело; в любом случае, проблема в том, что, выиграешь или проиграешь, это бесконечно и пугающе дорого. Закон, право рождения англичанина, не дается даром. Если вы хотите его, вы должны платить за него, и платить щедро. В противном случае вы можете обойтись без него. Английская пословица о том, что существует один закон для богатых и другой для бедных, — одна из тех пословиц, которые очень тонко правдивы. Существует закон для богатых, безусловно. Существует также закон для бедных — а именно, никакого закона вовсе. В целом, англичанину, чья первозданная мечта об английском законе не была разрушена контактом с реальностью, можно позавидовать. Все остальные англичане, будь то их опыт в судах графств, высших судах или апелляционных судах, говорят об английском законе с любовью, держа язык за зубами.

Что касается порядка, этой многократно восхваляемой служанки закона, я не думаю, что англичане получают его и наполовину столько, сколько они думают. Он обходится им в копеечку. Содержание полиции, магистратов и общих приспешников обходится англичанину в благородное налогообложение; но где вы найдете английское сообщество, которое было бы упорядоченным, если даже бесконечно малая его часть решила быть иной? В Лондоне в настоящий момент есть целые районы, через которые небезопасно проходить прилично одетому человеку даже средь бела дня; и эти районы отнюдь не трущобы, а части метрополии, в которых лежат важные транспортные артерии. Нет ни одной квадратной мили столичного округа, которая не могла бы похвастаться своей организованной бандой дневных грабителей, карманников, воров часов и хулиганов, которые избили бы человека до бесчувствия за четыре пенса и чьим главным оружием является ремень.

Для удобства этих людей объединили под термином «хулиган». Полиция — знаменитая лондонская полиция — ничего не может с ними поделать. Они признают, что те неискоренимы и неукротимы. Магистраты и газеты продолжают твердить, что «что-то должно быть сделано». Это «что-то», по-видимому, заключается в поимке случайного экземпляра племени, которому немедленно дают три месяца, возможно, с небольшим бичеванием в придачу. Но хулиганство — это бизнес, который продолжает процветать, как зеленое лавровое дерево, и Лондон сегодня не безопаснее, чем во времена душителей. Поскольку ремень — оружие лондонского грабителя, а «хулиган» — его имя, так мы находим во всех крупных провинциальных городах банды негодяев со специальными инструментами и сленговыми названиями. В Ланкашире и «Черной стране» пинки, по-видимому, являются излюбленным методом обращения с законопослушным гражданином. В некоторых северных городах в ход идут кастеты, мешки с песком и тяжелые палки; и во всех случаях, как нам говорят, полиция бессильна. Факт в том, что в целом Англию нельзя считать упорядоченной страной. «Хулиганы» и их провинциальные подражатели — просто соломинки, показывающие направление ветра. Когда эти люди говорят: «Мы будем делать то-то и то-то вопреки закону», практически нет ничего, что могло бы их остановить. Точно так же, когда сообщество решает устроить буйство по случаю «национального ликования» (как недавняя ночь Мафекинга), или потому что идет забастовка, или благотворительный обед был плохо подан, или законы о вакцинации соблюдаются, оно делает это по своей доброй воле, и порядок может идти к черту. Раз в неделю, а именно в субботу вечером, английский порядок, как бесплатный список в театрах, полностью приостанавливается. Субботний вечер — признанный и неприкосновенный час толпы. По всей стране ваши сверкающие английские джин-дворцы находятся в своем самом сверкающем состоянии; пивные насосы поют вместе мириадами голосов, а звон стаканов наполняет вечерний воздух красотой. До восьми часов, возможно, все идет хорошо; затем сварливость, которую английские массы извлекают из своих чарок, начинает проявляться, и вышибалы (в какой еще стране мира есть вышибалы?) и полиция начинают быть заняты. Долго после полуночи у них полно работы, и только когда суббота уже пару часов как прошла, английские массы ищут отдыха. Тем временем, какие грязные нескромности, какие грехи против человечности, какие бесчинства не были совершены? Одно только потребление спиртного было ужасающим; перебранки, гневные крики, потасовки и вырывание волос были бесконечны; а в понедельник утром в полицейских судах будет обычное изобилие пьяных и нарушителей порядка, избиений жен и нападений на полицию, с, возможно, одним или двумя случаями непредумышленного убийства и убийством, чтобы увенчать все это.

Поэтому, в основном, закон и порядок можно отнести к числу многочисленных иллюзий Джона Булля. Они, как говорится, приятны для размышлений; они хорошо смотрятся на бумаге и звучат убедительно в устах ораторов. В остальном же мудрый англичанин лишь улыбается и держит язык за зубами. Стоит отметить, прежде чем оставить эту занимательную тему, что в Англии и юристы, и обыватели гордятся тем, что признаются в определенном невежестве. При одном лишь упоминании шотландского права они воздевают к небу благочестивые руки и нечестивые взоры и говорят: «Слава богу, мы ничего об этом не знаем!»

ГЛАВА XVIII

ОБРАЗОВАНИЕ

Лорду Розбери, которого достойный мистер Кросланд недолюбливает по чисто расовым соображениям, обычно приписывают авторство того, что в последнее время стало девизом англичанина: «Образовывать, образовывать и еще раз образовывать!» Не берусь судить, какая часть лорда Розбери — шотландская или английская — побудила его к этому простому человеческому призыву. С другой стороны, несомненно то, что, предложив англичанам столь глубокомысленный совет, он дал им именно то, в чем они нуждались больше всего; ибо, хотя англичане кичатся своими знаниями, хотя они являются высокомерными обладателями учебных заведений, из которых не может выйти ничего, кроме совершенства, хотя они владеют древними университетами и старинными государственными школами, хотя у них есть система школьных советов и бесплатное образование, и хотя их страна наводнена посредственными людьми, которые играют на бильярде, пьют горькое пиво и называют себя школьными учителями, они, несомненно и безошибочно, являются необразованным народом.

До принятия Закона о начальном образовании 1870 года обучение в Англии было практически роскошью. Только богатым дозволялось что-то знать. Школы, колледжи и университеты предназначались для сыновей дворян и джентльменов. А низшие классы, эти негодяи, могли заботиться о себе сами. Еще вопрос, не было ли этим низшим классам в те времена в образовательном плане лучше, чем сейчас. Впрочем, это к слову. Но в конце шестидесятых годов реформатор обратил свой орлиный взор на низшие классы. Он заметил, что они находятся в плачевном состоянии. Они напивались, сквернословили, курили короткие трубки и, упаси боже, не умели читать. Предвосхищая шотландскую или английскую половину лорда Розбери, как знать, реформатор провозгласил: «Образовывать, образовывать и еще раз образовывать!» И так оно и стало. С тех пор англичане только и делают, что образовываются. Они преуспели в этом настолько, что тридцать лет спустя лорд Розбери счел своим долгом призвать их образовывать, образовывать и еще раз образовывать! За эти тридцать лет низшие классы кое-чему научились. Предполагалось, что они должны были открыть для себя, inter alia, что знание — сила. Им внушали, что чернорабочий, умеющий написать свое имя, лучше того, чья подпись — крестик. Их хитро подводили к выводу, что их пастыри, хозяева и господа обязаны своим превосходством знаниям; и что если они, эти низшие классы, лишь дадут образование своим детям, то эти самые дети смогут возвыситься в стране и больше не нести бремя. Низшие классы отправили своих детей в школу, некоторые охотно, некоторые со стонами; и звезды начали сиять над английской тьмой.

Что из этого вышло, знают все. Каждый англичанин получает поверхностное литературное образование и в глубине души верит, что Всевышний создал его для работы клерком. Честные ремесла и ручной труд больше не привлекают английскую молодежь. Снять пиджак ради заработка — занятие для тупиц и дураков. Дайте в Англии объявление о вакансии рассыльного, и вы получите пятьсот заявок; дайте объявление о поиске ученика сантехника, и вам предложат, быть может, двух бестолковых парней, которые после многих порций порки сумели дожить до четырнадцати лет.

Дело в том, что англичане не понимают, что такое образование. В государственных школах, а также в университетах Оксфорда и Кембриджа образование в значительной степени стало вопросом социального статуса. Вы идете туда учиться, безусловно; но вы также идете туда, чтобы завести полезные и влиятельные знакомства и получить на лоб клеймо, которое, как предполагается, делает англичанина, воспитанного в государственной школе или университете, славным. Как правило, это клеймо совершенно незаметно для глаз непосвященных, которые, если уж говорить правду, узнают университетского человека не столько по манерам или беседе, сколько по его нелепостям. Когда начинаешь рассматривать принципы, на которых строится система государственных школ и университетов, вполне готов признать, что если бы не элемент снобизма, присущий этой системе, английские государственные школы и университеты в конечном итоге пришлось бы упразднить. А так они являются излюбленным прибежищем аристократической молодежи и существуют лишь при условии, что если какой-нибудь выскочка из низшего среднего класса найдет деньги и будет поддерживать стиль, он тоже сможет примкнуть к сонму ангелов. Человеку с темпераментом, ученому, человеку, который любит знания ради самих знаний, английские университеты могут предложить до обидного мало.

После Оксфорда и Кембриджа обращаешься к Лондону и нерезидентским учебным заведениям, которые, полагаю, все являются современными. Здесь, как мне кажется, англичане снова ошибаются. В широком смысле эти учреждения вольно или невольно посвящают свои силы подготовке молодых людей к государственной службе. Если вы английский учитель в церковно-приходской школе с жалованьем 80 фунтов в год и обнаруживаете, что клерк второго разряда в Департаменте волокиты начинает с 300 фунтов в год, и что экзамен, который нужно сдать, примерно такой же, как при поступлении в Лондонский университет, вы, естественно, сломя голову бросаетесь поступать в Лондон. К знаниям, которые вы получаете в результате этих усилий, у вас нет ни малейшего уважения. Если, представившись экзаменаторам государственной службы, вы занимаете достаточно высокое место в списке, чтобы получить назначение, — что ж, хорошо. Если нет, ваш труд был потрачен впустую. Именно этот дух лежит в основе английского невежества. Для них учение, образование — это средство достижения цели, а вовсе не великая награда сама по себе. Поэтому правильно образованный англичанин — такая же редкость, как синяя роза. Для масс — то есть для низших классов — существуют церковно-приходские школы. Здесь уже тридцать лет разыгрывается самая милая пародия на образование, которую только может вообразить человеческий разум. Для обучения детей низших классов мудрое английское правительство при содействии мудрых английских школьных советов изобрело, по сути, новый тип человека. И имя ему — школьный учитель. Начал он бог весть как. Но если вы наведете о нем справки, то обнаружите, что он провел три года в государственном педагогическом колледже, а до этого несколько лет был учителем-стажером; а также то, что он сын народа и что его отец водил паровоз или держал лавку. В этих последних обстоятельствах ему, пожалуй, повезло. Удивительный факт заключается в том, что, несмотря на годы стажировки и три года в государственном педагогическом колледже, он не является человеком ни образованным, ни культурным. Мне говорили, что от английского учителя-стажера не ожидают, что он будет утруждать себя изучением латыни или греческого. Двух книг Евклида ему хватит, чтобы пройти самые сложные экзамены. Ему даже не нужно иметь хотя бы поверхностное представление о современных языках; а что касается науки, то если он действительно хочет ее освоить, ему придется делать это на вечерних курсах. Даже когда он поступает в государственный педагогический колледж — где, кстати, его обучают, кормят и селят бесплатно, — его занятия ни в коей мере не становятся глубокими. История Англии, география мира, арифметика по Барнарду Смиту, алгебра по доктору Тодхантеру, латынь и греческий по доктору Уильяму Смиту (часть I), с добавлением немного французского — очень немного французского — доводят его до предела возможностей.

На самом деле, все это по-детски. Любой юноша со средними способностями должен пройти весь трехлетний курс за шесть недель. Конечно, есть еще так называемая техническая подготовка, с которой нужно считаться; то есть предполагается, что человек в одном из этих колледжей должен тратить много времени, и, несомненно, тратит, на совершенствование себя как учителя; но можно было бы подумать, что лучшим наставником в этом отношении была бы реальная практика в обычной школе. В любом случае, никто не может внимательно присмотреться к английскому школьному учителю, «произведенному» в государственных педагогических колледжах, не заметив, что правительство выпускает поистине примечательный экземпляр. У меня нет желания принижать трудолюбивый и, вероятно, низкооплачиваемый корпус государственных служащих. Их профессия неблагодарна. Я ни на минуту не думаю, что хоть кто-то из них пошел в нее с открытыми глазами, и я точно знаю, что школьные советы и правительство вместе взятые окружили ее такими мелкими придирками, что человек, обладающий чувствами, должен ее ненавидеть. Вероятно, именно это чувство отвращения к своей работе и подавляет английского школьного учителя. Он знает, что ему бесполезно делать хоть шаг в сторону от проторенных путей. Школьным советам нужны гранты; правительственные инспекторы должны быть удовлетворены. Есть только один способ обеспечить эти желанные результаты: этот путь сводится к чистому механизму и зубрежке. У английского школьного учителя не должно быть темперамента. Если он обладает таковым, он обречен на большие неприятности. Поэтому вся тяжесть английской системы от начала до конца направлена на то, чтобы выбить из него темперамент и не дать ему проявиться. Его трехлетнее бесплатное обучение особенно способствует тому, чтобы сделать из него вялого, бездумного болвана. Он получает пергамент, который дает ему право называть себя дипломированным учителем, и его учат воображать, что в плане глубоких знаний нет никого лучше него под солнцем. В этом последнем предположении он совершенно прав. Школьный учитель в Англии, хотя ему, вероятно, потребуется еще четверть века, чтобы осознать этот факт, не значит почти ничего. Люди способные избегают его; люди бездарные смеются над ним. Что касается его самого, я полагаю, он еще долго будет верить в глубине души, что он великий человек, может быть, чуть ниже священника, но, безусловно, чуть выше полицейского.

Истинная ценность английского образования, как и истинная ценность большинства других вещей, становится очевидной, когда она подвергается испытанию практическими делами. Любой работодатель скажет вам, что, пришел ли к нему английский мальчик из церковно-приходской школы или из школы более высокого уровня, сын ли он пахаря или того, кого англичане называют профессионалом, он всегда и неизбежно в значительной степени дурак. Вам приходится учить его лизать марки. Вам приходится учить его тому, что, за исключением умения писать и читать, то, чему он научился в школе, не нужно; вам приходится учить его, сколько будет дважды два; вам приходится учить его, что пунктуальность и точность в бизнесе стоят больше, чем вся ботаника, которую он когда-либо учил; и все это время вам приходится следить за ним, как кошка за мышью. «Вышвырните дураков!» — воскликнул однажды доктор Робертсон Николл. Не думаю, что будет преувеличением сказать, что если бы средний английский работодатель последовал этому совету, у него не осталось бы никого, кто мог бы вести его дела.

ГЛАВА XIX

ОТДЫХ

Развлекаться — великое искусство жизни. С английской точки зрения, лучший вид развлечения — это кого-нибудь убить. Охота на лис, оленей, тетеревов, фазанов, голубей и даже кроликов по-прежнему много значит для лучшего класса англичан. В старину у масс были травля быков, собачьи и петушиные бои. Однако они больше не считаются законными формами развлечения, и массы, будучи по разным причинам не в состоянии охотиться на лис и стрелять фазанов, вынуждены довольствоваться отдыхом, в котором убийство происходит лишь случайно. Есть ипподром и футбольное поле. Ожидается, что массы должны считать себя счастливыми. Впрочем, помимо скачек и футбола, у англичанина, живущего сегодняшним днем, есть немало возможностей для отдыха. Хотя в большинстве общин дедовские власти упразднили старые праздники и ярмарки, которые обеспечивали периодические сатурналии с каруселями и зверинцами, это плохой городок, который не может сегодня похвастаться постоянным местом с тирами и аттракционами, где по субботним вечерам истинный англичанин может найти существенные радости. Затем, для лондонца, в дополнение к этому, время от времени устраиваются грандиозные оргии на Хэмпстед-Хит, Уэлш-Харп, Барнетской ярмарке и других излюбленных местах. Здесь опять же кокосы, тиры, лодочные качели, паровые карусели и воздушные полеты, подкрепленные катанием на осликах, свободным использованием щекоталок и дамских дразнилок, неограниченным бросанием конфетти и неограниченным пивом. Эти развлечения, конечно, на первый взгляд вполне невинны, одинаково английские и лишены интеллекта.

За неимением каруселей и тиров, прелести которых склонны приедаться, у английских масс остается их главный оплот рационального наслаждения, который, по причинам, неведомым никому, называется мюзик-холлом. Английский мюзик-холл — это практически расширение или расцвет старомодных «песенных вечеров». Шестьдесят лет назад человек, который отправлялся выпить кружку эля в свой трактир, привык бесплатно наслаждаться небольшой музыкой. Хозяин обзавелся подержанным пианино и обеспечил услуги какого-нибудь опустившегося музыканта, чтобы тот играл для него. Было много пения старых песен, и время летело весело, как в золотой век. Эти праздники гармонии привлекали клиентов, и со временем вечерние «песенные вечера» в определенных гостиницах стали организованными учреждениями и проводились с большим размахом, пианино дополнялось оркестром, а пианист — рядом профессиональных певцов и артистов. За последние пятьдесят лет «песенный вечер» отделился от своего родителя — пивной — и превратился в мюзик-холл. Сегодня английские мюзик-холлы встречаются почти так же часто, как церкви и часовни. В мегаполисе вам было бы трудно их сосчитать. В провинции каждый город приличного размера содержит два или три зала и настаивает на лондонских талантах и лондонском стиле. Класс предоставляемых развлечений может быть дорогим и забавным, но он, безусловно, не назидателен. Артисты почти до единого, и можно сказать, до единой, — это люди, которых можно считать «артистами» только в самом широком смысле, и чье невежество и вульгарность так же колоссальны, как и их жалованье.

Грубо говоря, развлечение можно разделить на две части: одна связана с демонстрацией силы, жонглированием и тому подобным, а другая — со смехом и вокалом. Что касается первой из этих частей, то человек, который может балансировать лошадью с повозкой на конце своего подбородка, по-видимому, доставляет огромное удовлетворение английской аудитории. Почему это так, никто не знает. Какая благая цель может быть достигнута балансированием лошади с повозкой на конце подбородка, не очевидно; но английские массы в восторге от этого зрелища. Они также питают большую слабость к дородной даме, которая ловит пушечные ядра на затылок, к другой дородной даме, которая ежевечерне рискует жизнью на летающей трапеции, к джентльмену, который ходит по сцене с пианино под одной рукой и живым мулом под другой, и к джентльмену, который ездит на велосипеде, стоя на голове. Для ума английских масс это чудеса, стоящие потраченных денег. Они придают жизни остроту, дают материал для разговоров, и их привлекательность кажется вечной.

Однако главная опора залов — это отдел смеха и вокала. Здесь блистают великие звезды, чьи имена у англичан на устах, как привычные слова. Здесь подается культура, песня и юмор английских масс. Именно со сцены мюзик-холла подавляющее большинство англичан черпает свой тон и свои чувства. Знаменитый комик Фред Фетчем прогуливается по подмосткам «Фриволити» в какой-нибудь вечер и, принимая дьявольскую ухмылку, идиотски восклицает: «Вот это да!» На следующее утро и в течение многих недель после этого вся Англия говорит: «Вот это да!» по любому поводу. «Ну и ну!», «Теперь мы не задержимся», «Не наполовину», «Правда?», и подобные крылатые фразы, все популярные и все бессмысленные, захватывают английское воображение по очереди, и на сезон, по крайней мере, англичане не могут сказать ничего другого. То же самое и с песней мюзик-холла. В Англии всегда в ходу три или четыре «песни часа», которые каждый уважающий себя англичанин поет, насвистывает или напевает; и всегда эти песни, с какой бы точки зрения их ни рассматривать, носят самый глупый и пошлый характер. В настоящий момент главный и всеобщий фаворит — это та жалкая песенка «Каждого кто-то любит». Ради блага англичан я цитирую первую строфу и припев этого произведения:

Дама стояла в шумном городе, / Ее милая маленькая дочка рядом; / Она остановилась купить букет красивых фиалок / У оборванного маленького сироты, которого заметила. / Слова, что она сказала, были добрее тех, что мальчик слышал годами; / И в ответ на то, о чем она спросила, он пробормотал сквозь слезы,

Каждого кто-то любит, каждый знает, что это правда, / У некоторых есть дорогой отец и мать; сестра и брат тоже. / Все время, что я помню, с тех пор как я был крошкой, / Кажется, я единственный, кого никто совсем не любит.

Этой очаровательной песней английский небосвод оглашается днем и ночью. Великий, широкоплечий, добродушный англичанин, полный эля и плохого виски, воет ее хором в своем любимом «пабе», работницы поют ее на фабриках, матери убаюкивают ею детей, и каждый английский мальчишка насвистывает или выкрикивает ее вам с неугасающим рвением. Конечно, есть и другие; например, «Я полицейский», которая звучит так:

В чернильный час полуночи, когда часы бьют три, / Пока я прогуливаюсь по своему участку, я вижу много любопытных вещей: / Оборванные мальчишки шатаются мимо меня к своим особнякам на западе; / Миллионеры от холода и голода оседают отдохнуть на наших порогах; / Грязные мусорщики в своих экипажах едут на ужин в «Кри.»; / Затем проходит «Билл Сайкс», грабитель, с моноклем в глазу. / Таковы зрелища, которые я наблюдаю, когда я на посту, / Наполняя мое сердце опилками, наполняя мои сапоги ногами; / Занимая половину тротуара своими «тарелками с мясом» (ногами), / Хотя мама прислала сказать, что я полицейский —

что — нужно ли замечать? — предназначено для того, что шотландцы, как предполагается, называют «остроумием». Также есть «Он остановился»:

У Пендлбери Плама была бородавка на десне, / И он тер ее наждачной бумагой изо всех сил; / Бородавка на десне заставила Плама изрядно гудеть, / Когда она выпятилась примерно на пол-ярда. / Бородавка росла так быстро, когда он тер ее кирпичом, / Пока не стала похожа на короткий бильярдный кий; / Сказал Плам про себя: «Я умру на полке, / Ибо черт возьми, если я знаю, что делать». / Поэтому он пошел, взял кирку и подсунул ее под нее, / Затем поднял челюсть и проглотил все свои зубы; / Затем он остановился!

Стихи, которые я процитировал, являются хорошим, верным и справедливым образцом того, что пользуется благосклонностью английских масс. Я не думаю, что предлагается что-то лучшее, и почти наверняка что-то менее бессмысленное было бы обречено на провал. Дело в том, что английский ум в массе своей плоский, грубый и червивый, а английское понимание подобно пониманию слабого и невоспитанного ребенка. Пару поколений назад песни, популярные среди англичан, имели хоть какие-то претензии на связность, порядочность и здравый смысл; сегодня, однако, англичанин признает, что «он не может петь старые песни». Он зашел дальше и пострадал больше, и среди многих симптомов его упадка ни один не является более выраженным, чем его легкая терпимость к чепухе, которую ему подают в «залах».

ГЛАВА XX

ФОНДОВАЯ БИРЖА

Нет в Англии ничего более поразительного или более хищного, чем сити-мен. У англичан есть твердое убеждение, что они — сама щедрость, равнодушны к деньгам и ничуть не корыстны. Когда им нужен пример чистой жадности, им нравится указывать пальцем на шотландца. И все же нет сомнений, что в последние годы жажда богатства стала поглощающей английской страстью. Остентирование и вульгарная демонстрация аристократии и нуворишей всколыхнули зависть в сердцах англичан среднего класса. Как получается, что такой-то человек спит на лилиях и ест розы? У него есть «средства», мой друг. А что такое «средства»? Просто деньги. Если вы хотите быть счастливы в этой жизни, если вы настаиваете на полном брюхе самого изысканного — на легкости и мягкости, которые так приятны декадентствующим особам, если вы хотите быть в состоянии обладать всем, чего жаждет душа декадента, вам действительно нужны деньги. А поскольку вы англичанин среднего класса, чьи предки забыли оставить вам миллион-другой, это очень неловко для вас. Жизнь коротка; чаша идет по кругу лишь однажды.

У вас есть 500 фунтов. Как превратить их в 50 000, пока румянец юности еще окрашивает вашу амбициозную щеку? Есть только один путь: вы должны спекулировать — благоразумно, если можете; но вы должны спекулировать. Вы англичанин и спортсмен, и иногда вы получаете свои 50 000. Тогда весь мир удивляется и хотел бы сделать то же самое, так что мяч продолжает катиться. Это мяч, полный денег, и он катится в сторону Сити. Щедрые, открытые англичане, составляющие Сити, берут столько, сколько хотят, и подбрасывают вам остаток. Игра так же модна, как пинг-понг: все в нее играют, и, выигрывают или проигрывают, все называют это Фондовой биржей. Мне говорят, что Фондовая биржа как таковая — это почтенное учреждение, необходимое для благополучия страны. Я не сомневаюсь в этом ни на минуту; но вокруг нее выросли спекулятивные и паразитические финансы, которые быстро превращают англичан в нацию игроков. «Состояния делаются, пока вы ждете» — вот приманка, на которую современный англичанин неизменно откликается. Остаток здравого смысла, которым обладали его превосходные дедушки, пробуждает в нем тайное подозрение, что на золотые обещания стороннего брокера и владельца сомнительной конторы нельзя полагаться. И все же он читает в своей утренней газете, что бесконечное количество акций и долей выросло или упало на пункт, и он знает, что если бы он был на правильной стороне, он заработал бы больше денег за несколько часов, чем его превосходные дедушки могли бы заработать за всю свою грязную жизнь. Поэтому, рано или поздно, его наследство или несколько сотен излишков капитала вкладываются в мяч, который катится в Сити, в надежде, что он может вернуться, так сказать, под руку с тысячами.

Даже более осторожный сорт англичанина, который смотрит на спекуляции с неодобрением и возлагает свои надежды на законные инвестиции, быстро скатывается к привычке к азартным играм. Схемы, обещающие жирные дивиденды, воспламеняют его воображение и выбивают его из ровного течения жизни. Он прекрасно понимает, что пятнадцать, двадцать и двадцать пять процентов в обмен на свои деньги — это как-то совсем неправильно. Но, с другой стороны, перспектива восхищает, и в мире есть компании, которые платят такие дивиденды год за годом, даже не моргнув глазом. Только иногда случается колоссальный крах, и половина лавочников Англии облачаются во вретище и пепел и собирают средства для помощи друг другу. Для стороннего наблюдателя вся система весьма забавна; для игроков в этой игре веселье никогда не будет очевидным.

Истинная правда о деле заключается просто в следующем: уровень жизни в Англии — это раздутый и искусственный стандарт. Практически каждый англичанин живет или мечтает жить не по средствам. Рабочий и жена рабочего должны соответствовать стилю мастера и жены мастера, а мастер и жена мастера должны казаться почти такими же обеспеченными, как управляющий, управляющий — как его работодатель, все работодатели, лавочники, владельцы фабрик, металлурги, инженеры, печатники и даже издатели — такими же процветающими, как друг друга, и так далее, пока не дойдете до герцогов, которые, конечно, не могут быть более процветающими. Можно было бы собрать шестерых англичан, чьи доходы варьировались от 1 фунта 10 шиллингов в неделю до 50 000 фунтов в год, и чья одежда и вкусы были бы практически идентичны. Пятьдесят лет назад сыновья среднего класса действительно не имели склонности к излишествам. Над денди среди них скорее посмеивались, гурман был монстром, которого они никогда ни при каких обстоятельствах не встречали, а распутник был печальным предостережением и человеком, которого следовало избегать. В наши дни все наоборот: позолота, мишура, гламур и стремительность веселого мира захватили английское понимание и опустили его очень низко. В стране почти не осталось морального стержня. Деньги, деньги, деньги, которые нужно нечестно добыть и нечестно потратить, — вот английский идеал. Человек, который может обходиться без них, считается чудаком, дураком или чем похуже, или его записывают в бездельники, которому для удачи стоило бы дать месяц или два на беговой дорожке. Весь долг человека — то есть англичанина — иметь деньги в ощутимых количествах; человек без них вообще не в счет. Никто в него не верит, никто его не хочет, никто его не терпит. Он может быть мудрым, остроумным, целомудренным и наделенным всеми добродетелями, и все равно быть встреченным с большим холодом банковскими менеджерами; а хорошо известно, что отношение банковского менеджера к человеку — это отношение общества в целом. Если банковский менеджер сияет и потирает руки: «Бог на небесах: все в порядке с миром». Если банковский менеджер хмурится и посылает вам дерзкие письма, вы можете продержаться неделю, две или несколько месяцев, но вы на тонком льду, и, пожалуйста, не забывайте об этом. Я ничуть не удивился бы, если бы всемогущий чиновник, чье дело — обнаруживать, какие лица квалифицированы или не квалифицированы приближаться к нашему британскому источнику чести, однажды оказался бы банковским менеджером в маскировке.

Так что, в целом, у англичанина есть все стимулы разбогатеть и сделать это очень быстро. Его сделки с «Фондовой биржей» — то есть с Сити — являются лишь естественным выражением его беспокойства угодить всем заинтересованным сторонам. Жаль, что получение и трата денег должны стать главными заботами его жизни; но, как он жалобно выражается: «Нужно делать как в Риме, а некоторые женщины никогда не бывают довольны». Фондовая биржа — единственный путь.

ГЛАВА XXI

ЛЮБИМЕЦ

Что может быть прекраснее или достойнее того, чтобы быть прижатым к груди, чем англичанин? Все любят его; его хождения туда-сюда по земле подобны шествиям того, кто сделал всем людям добро. Он роняет тучность и благословения, когда идет. Он улыбается доброжелательностью, любезностью и «Я-рад-видеть-что-вы-все-так-хорошо-выглядите». И перед ним бежит кто-то в плюше, крича: «Кто самый популярный человек на этой подножке?» И все люди возрадуются и скажут: «Англичанин — да благословит его Бог!»

Отсюда происходит то, что в какой бы части света ни оказался англичанин, у него есть чувство, что он полностью дома. «Я желанный гость, как цветы в мае», — говорит он. «Эти бедные иностранцы, эти бедные язычники рады меня видеть. У них никогда нет денег, бедные дьяволы! И если бы не наши жужжащие веретена дома, я поистине верю, что им нечего было бы носить». Короче говоря, англичанин за границей всегда находится в своего рода настроении Деда Мороза, Санта-Клауса. Он хорошо ест, хорошо пьет и хорошо спит. Он требует лучшего и ПЛАТИТ за это. Это удивительная вещь, и она идет прямо к сердцам «бедного иностранца» и «бедного язычника». Это, по крайней мере, собственный взгляд англичанина. Это приятный, утешительный и стимулирующий взгляд, и было бы не к лицу неисправимому аутсайдеру грубо его нарушать. Действительно, я сомневаюсь, позволил бы вам англичанин в своей слепоте и жирном самомнении нарушить его.

Когда люди во Франции говорят: «À bas l'Anglais» (Долой англичанина), ваш толстый англичанин улыбается и говорит: «Маленькие мальчики!» Когда люди помещают грубые картинки с ним на немецких открытках, он снова улыбается и говорит, что приливная волна общественного мнения в Германии полностью на его стороне. Когда голландские фермеры предлагают бросить его в море, он становится очень красным в шее, немного брызжет слюной и говорит: «Я уверен, что со временем они станут отличными подданными». А когда дикие американцы желают разжевать его и проглотить, он говорит: «Вы меня удивляете. Я всегда был под впечатлением, что кровь гуще воды». Его желание — жить в мире со всеми людьми; но его понятие мира — это иметь руку в обоих ваших карманах, и никаких вопросов. Он владеет двумя третями обитаемого земного шара (смотрите географические книги), и каждая пинта моря — его (с позволения популярной песни); он владеет также всем, чем стоит владеть. Он — Пирпонт Морган вселенной. Кто мог бы не любить его?

С другой стороны, превосходный Дж. Б. не избежал клеветы. Если бы я был склонен воспроизвести некоторые из клевет на него, само собой разумеется, что они составили бы довольно большую главу. Всевозможные иностранные писатели раз за разом нападали на англичанина. Они любят его, но их любовь не слепа. Они видят, что у него есть недостатки тяжкого характера, и пишут соответственно. Любопытно, что довольно суровая критика Джона Булля была написана и в его собственном доме. Мистер Уилфрид Скауэн Блант, например, который является англичанином и, по-видимому, невиновен в кельтском налете, на самом деле заходит так далеко, что называет англичанина англо-нормандской собакой:

До последнего рожденного, самого голодного из стаи, / Мастера-волка всех людей, называемого саксонцем, / Англо-нормандской собакой, которая ходит по суше и морю, / Как его предки ходили в чартерном пиратстве, / Смерть, огонь в его правой руке.

И английский поэт продолжает развивать свое обвинение против англичанина, таким образом:

Он пережил день / Старых одиночных захватов, где каждый шел своим путем / В одиночку грабить всех. Он научился обуздывать свои похоти / Кое-как, сглаживать свои драки, направлять свои страстные порывы, / Свой крик «Мое, мое, мое!» в нечленораздельном гневе. / Он не смеет совершать набег на товары, которые есть у его ближайшего друга / С открытым насилием, ни развязывать руку, чтобы украсть, / Кроме как в сообществе и ради общего блага

Между саксонским человеком и человеком. Он стал более гармоничным; / Держа более тонкий план сделать мир своим / Через организованное себялюбие на путях власти / Он заново обучен ждать. Он знает свой назначенный час / И свою назначенную добычу. Из всего он делает инструмент, / Даже из своих собственных печальных добродетелей, чтобы льстить и править.

Нам говорят далее, что Любимец замазал черты Времени, изрыл лицо Природы и «привел все к одной выгребной яме», что бы это ни значило. Также:

Нет ничего чувствующего, / Что загрязняет и оскверняет, как этот саксонский король, / Этот интеллектуальный лорд и мудрец нового поиска. / Единственный распутник, который пачкает свое собственное гнездо, / И все же его хвастовство выходит наружу.

Это английское мнение, и, следовательно, стоит денег. Мистер Блант уверяет нас, что в выдвижении его он имеет одобрение не меньшего философа, чем мистер Герберт Спенсер, и не меньшего идеалиста, чем мистер Джордж Фредерик Уоттс. «Я не уклонялся, — говорит мистер Блант, — от настаивания на истине, что лицемерие и всепоглощающая жадность современной Англии — это ужасающее зрелище — то, которое, если есть какая-либо справедливость на Небесах, должно навлечь проклятие от Бога, как оно, несомненно, уже заставило ангелов плакать. Уничтожение красоты во имя науки, уничтожение счастья во имя прогресса, уничтожение благоговения во имя религии — это фарисейские преступления всех белых рас; но есть что-то в англосаксонском нечестии еще более жестокое: что оно также уничтожает, как никакая другая раса, ради своего простого тщеславного удовольствия. Англосакс один в наши дни истребил, под корень, целые племена человечества. Он один обезлюдил континенты, вид за видом, от их удивительной животной жизни, и все еще ежегодно уничтожает; и это не просто чтобы занять землю, ибо она по большей части пуста, но ради своей ненасытной похоти к бурным приключениям, чтобы делать рекордные отстрелы и убивать».

Когда Любимец натыкается на чтение такого рода, он, несомненно, проливает горькие слезы и вспоминает, как острее змеиного зуба иметь неблагодарного ребенка. И он продолжает свой путь, радуясь, не впечатленный и не исправленный.

Дело в том, что с самого начала Джон Булль, хотя и обладал большой репутацией честности и щедрости, никогда на самом деле не был лучше, чем должен быть. Когда он вмешивался между тираном и рабом, когда он отправлялся завоевывать диких людей и аннексировать дикие земли, которые почему-то неизменно текли молоком и медом, он делал это с видом филантропа, и веками мир принимал его по его собственной оценке. Даже в последней войне великим криком было то, что он не хотел золотых приисков. Как правило, он никогда ничего не хочет; но он всегда это получает. Только в последнее время мир начал его раскусывать, и он сам начал испытывать угрызения совести. Он чувствует в своих костях, что с ним что-то пошло не так. Это может быть пустяк, не требующий ремонта, но это есть. Он не может положить руку на сердце и сказать: «Я прекрасный, солидный, крепкий, правдивый, неподкупный, великодушный, добродушный англичанин полувековой давности!» Муха заползла в мазь его добродетели, и аромат ее больше не остается. Его отношение в настоящий момент — это отношение встревоженного человека, который понимает, что жизнь для него немного слишком тяжела, и продолжает говорить: «Мы должны подтянуться!»

Он в двух мыслях о большинстве вещей, в которых когда-то был уверен. Он не мог бы точно сказать вам, например, продолжает ли он стоять во главе мировой торговли или нет. Когда-то в этом не было сомнений; теперь — ну, это вопрос статистики, а статистикой можно доказать что угодно. Из Америки люди приезжали покупать английские вещи, которые считались некупимыми. Американец пришел, увидел, купил и сделал это довольно быстро. Англичанин немного озадачен; его медленный ум не может полностью охватить ситуацию. «Мы должны подтянуться, — говорит он, — и принять меры, пока еще есть время». Он не видит, что новый порядок уже наступил, и что неизбежно и для его же блага он должен быть значительно встряхнут. Его собственный день был долгим, розовым и ярким; это был день легкости, триумфа и комфортного существования, и Любимец стал очень богатым и оттого немного толстым. Будет ли завтрашний день тоже его днем, и будет ли он одним из тех приятных, ленивых, солнечных дней, которые любит Любимец, — открытые вопросы. Хочется искренне надеяться, что судьба будет к нему добра: он нуждается в сочувствии всех, кто его окружает; он хочет поощрения, поддержки и спокойного времени.

Говорят, что Его Величество Португалии, который только что покинул эти берега, на вопрос о том, что его больше всего впечатлило во время визита, ответил: «Ростбиф». «Больше ничего, сэр?» — поинтересовался собеседник. «Да, — сказал монарх, — вареная говядина». И в этом много смысла. Из-за большого поедания говядины англичане, несомненно, стали немного говяжьими. Именно их говяжьесть и сальность — та жировая дегенерация, по сути, — впечатляют вас.

Признавая свою потребность в опорах и подпорках, так сказать, в брюшных ремнях, Любимец в последнее время стал вспоминать о Колониях. Он теперь придерживается мнения, что он и его крепкие дети за морем должны быть «связаны узами более тесного единства», «представлять нерушимый фронт миру», «должны делить бремя и славу Империи» и так далее и тому подобное. Колонии — добрые люди! — увидели это сразу. Они привыкли к тому, что их презирают, игнорируют и не принимают в расчет, и они забыли, кому принадлежат. В час нужды Любимец закричал: «Помогите! Я говорил, что вы мне не нужны, но вы нужны — нужны!» — и Колонии послали ему на помощь, по доллару в день на голову, самый симпатичный набор флибустьеров и нежелательных персонажей, которых они смогли собрать. Позже они прислали несколько ландо премьеров и политиков, которых кормили и льстили до глубины души, и они вернулись домой, несомненно, под большим впечатлением от английской жареной и вареной говядины. Эти джентльмены произносили речи в ответ на свои обеды; им разрешили посетить Колониальное министерство и поцеловать руку мистера Чемберлена; они видели Питера Робинсона и двухпенсовое метро: и узы Империи с тех пор стали теснее.

Не вдаваясь в детали, попытка англичанина подпереть себя за счет Колоний оказалась ужасным провалом. Схема провалилась. Англичане, может, и хотят Колонии, но Колонии не хотят англичан — по крайней мере, на линиях уз единства. Знамя Империализма, которое так славно развевалось в течение последних пяти лет, придется свернуть и убрать. Великая Имперская идея отказывается работать; она была выведена на политическую сцену на полвека позже. В лучшем случае это была уловка, и она провалилась. Всеобщему Любимцу придется найти какой-то другой выход. Способен ли он на эту задачу, можно считать другим вопросом. Полагают, что он попытается; ибо в старой собаке еще есть жизнь, по крайней мере, по словам старой собаки.

 

 

 

Примечание транскриптора: Оригинальное написание сохранено.

 

The Project Gutenberg eBook of The Egregious English, by T. W. H. (Thomas William Hodgson) Crosland