Изображение на обложке было создано составителем и является общественным достоянием.

THE ESSAYS AND SKETCHES

BY DOUGLAS JERROLD

All rights reserved

«Две фляги были вскоре опустошены».

Эссе ДУГЛАСА ДЖЕРРОЛДА

❧

Edited

by his Grandson

WALTER JERROLD

with Illustrations by

H·M·BROCK

1903

NEW YORK: E. P. DUTTON

AND COMPANY

West Twenty-Third Street

CONTENTS

 
PAGE

Shakespeare at Charlecote Park
1

Shakespeare at “Bank-side”
7

The Epitaph of Sir Hugh Evans
13

Bully Bottom’s Babes
22

Shakespeare in China
28

Solomon’s Ape
39

The Castle Builders of Padua
46

The Tapestry Weaver of Beauvais
50

The Wine Cellar: A “Morality”
58

Recollections of Guy Fawkes
67

Elizabeth and Victoria
75

The Little Great and the Great Little
90

The Manager’s Pig
95

Some Account of a Stage Devil
103

Fireside Saints
121

Cat-and-Fiddle Moralities: The Tale of a Tiger
127

A Gossip at Reculvers
140

The Two Windows
150

The Order of Poverty
154

The Old Man at the Gate
166

The Folly of the Sword
171

The Greenwich Pensioner
181

The Drill Sergeant
189

The Handbook of Swindling
199

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

“The two flasks were in brief time emptied” (The Wine Cellar)
Photogravure Frontispiece

 
PAGE

Headpiece to Contents
v

Tailpiece to Contents
vi

Headpiece to List of Illustrations
vii

Headpiece to Shakespeare at Charlecote Park
1

Tailpiece to Shakespeare at Charlecote Park
6

Headpiece to Shakespeare at “Bank-Side”
7

Tailpiece to Shakespeare at “Bank-Side”
12

Headpiece to The Epitaph of Sir Hugh Evans
13

“One who would have added weight and dignity to the ceremony”
17

Headpiece to Bully Bottom’s Babes
22

Tailpiece to Bully Bottom’s Babes
27

Headpiece to Shakespeare in China
28

“Became wise by poring on his book”
34

Tailpiece to Shakespeare in China
38

Headpiece to Solomon’s Ape
39

“Cast him down a ripe pomegranate”
43

Tailpiece to Solomon’s Ape
45

Headpiece to The Castle Builders of Padua
46

Headpiece to The Tapestry Weaver of Beauvais
50

Tailpiece to The Tapestry Weaver of Beauvais
57

Headpiece to The Wine Cellar: A “Morality”
58

Tailpiece to The Wine Cellar: A “Morality”
66

Headpiece to Recollections of Guy Fawkes
67

“Rejoicing in the captivity of a suit of clothes stuffed with hay”
70

Tailpiece to Recollections of Guy Fawkes
74

Headpiece to Elizabeth and Victoria
75

“Rank ... preached its high prerogative from externals”
80

“Hangman’s surgery”
83

Headpiece to The Little Great and the Great Little
90

Tailpiece to The Little Great and the Great Little
94

Headpiece to The Manager’s Pig
95

Tailpiece to The Manager’s Pig
102

Headpiece to Some Account of a Stage Devil
103

“Would solace the child by playing upon a diabolic fiddle”
113

Tailpiece to Some Account of a Stage Devil
120

Headpiece to Fireside Saints
121

Tailpiece to Fireside Saints
126

Headpiece to Cat-and-Fiddle Moralities: The Tale of a Tiger
127

“Almost for two whole days did the tiger sleep”
135

Tailpiece to Cat-and-Fiddle Moralities: The Tale of a Tiger
139

Headpiece to A Gossip at Reculvers
140

“Sugar from even the sweeter lips of lady mistress”
143

Tailpiece to A Gossip at Reculvers
149

Headpiece to The Two Windows
150

Headpiece to The Order of Poverty
154

“He has dreamed away his life upon a hillside”
164

Tailpiece to The Order of Poverty
165

Headpiece to The Old Man at the Gate
166

Headpiece to The Folly of the Sword
171

“Hodge, poor fellow, enlists”
175

Tailpiece to The Folly of the Sword
180

Headpiece to The Greenwich Pensioner
181

Tailpiece to The Greenwich Pensioner
188

Headpiece to The Drill Sergeant
189

“He is, indeed, unbent”
195

Headpiece to The Handbook of Swindling
199

“Politely receives his destroyer”
233

“Any one of these names may be ... confidently given in to the night constable”
246

“Other worthies laboured on horseback”
256

ВВЕДЕНИЕ

Значительная часть литературного наследия Дугласа Джерролда представлена в форме эссе, хотя он сам присвоил это название лишь пяти коротким произведениям, которые в 1846 году были добавлены в качестве «Эссе» к «Хроникам Кловернука». Эти пять произведений включены в данный сборник наряду с другими работами из его собраний сочинений, а также из числа разрозненных публикаций в периодических изданиях, которые собирались воедино в разное время после его смерти.

Дуглас Уильям Джерролд родился в Лондоне 3 января 1803 года и был младшим сыном театрального антрепренера, работавшего в то время в Кенте. Младенческие годы он провел в Крэнбруке, детство — в Ширнессе, а 22 декабря 1813 года, еще не достигнув одиннадцатилетнего возраста, был зачислен волонтером первого класса на борт «Намюра», сторожевого корабля в Норе. Здесь, в корабельной школе, он продолжил свое образование, и здесь же мичману были дозволены привилегии, столь милые мальчишескому сердцу: ему разрешили держать голубей, и, что было не менее важно, он получил доступ к библиотеке капитана — а этот капитан, приятно вспомнить, был братом Джейн Остин. Примерно через пятнадцать месяцев после службы на «Намюре» его перевели на бриг «Эрнест», который занимался конвоированием транспортов и доставкой на родину раненых солдат с континента. Затем наступили Ватерлоо и мир. В октябре 1815 года «Эрнест» был выведен из состава флота, и юный офицер вернулся к гражданской жизни. В конце года семья Джерролда переехала из Ширнесса в Лондон, и Дуглас начал новую жизнь в качестве ученика печатника, упорно следуя строгому плану самообразования. Затем он начал писать стихи и пьесы, и в восемнадцать лет его первое произведение было поставлено на сцене. Несколько лет он совмещал написание пьес и небольшие журналистские заметки с работой наборщика, прежде чем, отбросив верстатку, полностью посвятил себя перу. Было написано множество пьес — названия большинства из которых теперь уже не восстановить, — прежде чем Дуглас Джерролд добился успеха с «Черноглазой Сьюзен» в 1829 году. С тех пор он стал востребованным драматургом и постоянным автором журналов, ежегодников и газет. В 1841 году появление журнала «Панч» открыло ему площадку, идеально подходящую для его таланта, и именно для этого издания он написал свою самую популярную работу — «Лекции миссис Кодл за занавеской», а также один из своих лучших романов — «История пера». Для «Иллюстрированного журнала» (1843–1844) и «Шиллингового журнала Дугласа Джерролда» (1845–1848), которые он редактировал, он написал множество характерных эссе и рассказов, но позднее сосредоточился преимущественно на политической публицистике в качестве редактора «Еженедельной газеты Дугласа Джерролда» (1846–1848) и «Еженедельной газеты Ллойда» (1852–1857). Он скончался 8 июня 1857 года.

В последние годы мы много слышали споров «за» и «против» художественной литературы «с целью», как будто это какое-то новое литературное явление. Среди наиболее памятных писателей ранней викторианской эпохи как раз те, у кого была иная цель, помимо простого развлечения читателей, — Теккерей и Диккенс, безусловно, два самых ярких примера. Авторский замысел часто служит той солью, которая не только придает вкус произведению для непосредственных современников, но и сохраняет его для будущих читателей. То, что для Дугласа Джерролда эта цель значила очень много, подтверждают его собственные слова. В предисловии к одному из своих серийных проектов он писал: «Нашей главной задачей будет сделать так, чтобы каждое эссе — каким бы кратким, легким и непринужденным оно ни было — дышало определенной целью. Опыт убеждает нас, что, особенно в наши дни, только благодаря четко определенной цели, будь то значимое высказывание на двадцати страницах или на двадцати строках, можно завоевать симпатии мира и обеспечить его поддержку». То, что это убеждение лежало в основе большей части сочинений Дугласа Джерролда, не может не признать ни один исследователь его творчества. Возможно, именно этим объясняется то, что многие его работы пользовались лишь временной популярностью, ведь существует два способа писать «с целью»: первый — злободневный или журналистский, а второй — общий или более философский. И все же, если Дуглас Джерролд в значительной степени растрачивал себя на частное, он отнюдь не пренебрегал общим, чему есть множество свидетельств в этом томе, а также в романах «Сент-Джайлс и Сент-Джеймс», «История пера», «Письма Панча» и в той маленькой книге золотой философии — «Хроники Кловернука».

Эссе, собранные в этом томе, как уже упоминалось, взяты из различных источников; самые ранние датируются концом двадцатых годов, последние — последним годом жизни автора. Не предпринималось никаких попыток расположить их в хронологическом порядке. Показалось правильным объединить пять шекспировских эссе, поскольку они отражают интерес автора, который он пронес через всю жизнь. В начале тридцатых годов Дуглас Джерролд и ряд других молодых энтузиастов Шекспира — Уильям Годвин-младший, Ламан Бланшар, Кенни Медоуз и другие — основали «Клуб шелковицы», на собраниях которого члены клуба читали эссе и стихи; некоторые из нижеследующих работ, несомненно, входили в число «Листьев шелковицы» клуба, как и песня того же автора о «Дикой яблоне Шекспира» — песня, которую можно процитировать здесь, поскольку она малоизвестна, чтобы дополнить «листья» Джерролда.

To Shakespeare’s mighty line

Let’s drink with heart and soul;

’Twill give a zest divine,

Though humble be the bowl.

Then drink while I essay,

In slipshod, careless rhyme,

A legendary lay

Of Willy’s golden time.

One balmy summer’s night,

As Stratford yeomen tell,

One Will, the royst’ring wight,

Beneath a crab tree fell;

And, sunk in deep repose,

The tipsy time beguiled,

Till Dan Apollo rose

Upon his greatest child.

Since then all people vowed

The tree had wondrous power:

With sense, with speech endowed,

’Twould prattle by the hour;

Though scattered far about,

Its remnants still would blab:

Mind, ere this fact you doubt,—

It was a female crab.

“I felt,” thus spoke the tree,

“As down the poet lay,

A touch, a thrill, a glee,

Ne’er felt before that day.

Along my verdant blood

A quick’ning sense did shoot,

Expanding every bud,

And rip’ning all my fruit.

“What sounds did move the air,

Around me and above!

The yell of mad despair,

The burning sigh of love!

Ambition, guilt-possessed,

Suspicion on the rack,

The ringing laugh and jest,

Begot by sherris-sack!

“Since then, my branches full

Of Shakespeare’s vital heat,

My fruit, once crude and dull

Became as honey sweet;

And when, o’er plain and hill,

Each tree was leafless seen,

My boughs did flourish still

In everlasting green.”

And thus our moral food

Doth Shakespeare leaven still,

Enriching all the good

And less’ning all the ill;—

Thus, by his bounty shed

Like balm from angel’s wing,

Though winter scathe our head,

Our spirits dance with spring.

Что касается первого из нижеследующих эссе, то недавно ко мне в руки попало интересное письмо от автора, которое вполне уместно процитировать здесь. «Цитата и допрос Уильяма Шекспира» Уолтера Сэвиджа Лэндора была опубликована в 1834 году, и, по-видимому, корреспондент Джерролда указал на сходство тем:—

“11 Thistle Grove, Little Chelsea,

“August 6th (1835).

«Милостивый государь, «Суд над Шекспиром» был, кажется, опубликован Бентли. Я читал лишь отрывки из него в рецензиях; и хотя я не нашел в них ничего похожего на мой маленький очерк, тем не менее публикация этой книги, при ближайшем рассмотрении, кажется, предвосхищает эту тему. Я пришел к выводу, что вы видели что-то из этого тома, или должны были указать мне на него раньше. Если хотите — ибо признаюсь, я довольно болезненно реагирую на любые обвинения в плагиате, особенно когда они незаслуженны, — вы можете опустить первую легенду.

«Что касается второй, то она еще не видела света; и мне не известно о существовании какого-либо эссе, в котором даже недоброжелательная критика могла бы усмотреть сходство.

«Мне пришло в голову при чтении, что если бы она была разбита на большее количество абзацев — по мере введения новых объектов — она была бы более эффектной. В нынешнем виде образы, теснящиеся так близко друг к другу (тогда как дух эссе зависит от отчетливости, с которой они представляют отдельные пьесы), могут сбить с толку и, таким образом, не удовлетворить читателя. Если вы согласны со мной и снова окажете мне любезность, прислав корректуру, я внесу изменения с минимальными хлопотами для печатника. Поскольку теперь осталась только одна легенда, я бы назвал статью «Шекспир в Бэнксайде». — Искренне ваш, милостивый государь,

“Douglas Jerrold.”

У. Г. Харрисон, эсквайр».

Помимо того факта, что оба произведения затрагивают предание о том, как Шекспир крал оленей и покинул Стратфорд-на-Эйвоне, между коротким эссе Дугласа Джерролда и гораздо более объемной работой Лэндора мало общего. В связи с «Шекспиром в Китае» интересно отметить, что автор, высмеивая своих соотечественников, позже использовал вымысел об описании английских персонажей с китайской точки зрения в «Панче» от 25 мая 1844 года.

Если первые несколько эссе свидетельствуют о любовном поклонении автора Шекспиру, то другие недвусмысленно провозглашают его политический радикализм, ненависть к войне и осознание той истины, что бесчеловечность человека к человеку заставляет страдать бесчисленные тысячи. В «Воспоминаниях о Гае Фоксе» упоминания об острове Шеппи «лет двадцать пять назад» — это реминисценции о детстве Джерролда в Ширнессе. Приятная маленькая проповедь о человеческой последовательности «Свинья управляющего», как говорят, основана на реальных событиях; упомянутый управляющий — это Дэвидж из театра Кобург, у которого Джерролд некоторое время был «домашним автором» на еженедельном жалованье. Серия «Моралите кота и скрипки», так удачно начатая «Сказкой о тигре», не получила продолжения. «Сержант-инструктор» и «Гринвичский пенсионер» были частью серии «Полнометражки», написанной для «Ежемесячного журнала» в 1826–1827 годах; их было по меньшей мере шесть, но, поскольку мне не удалось ознакомиться с полным комплектом журнала, я смог проследить только три — две приведенные здесь и одну о «Корабельном священнике».

В заключительном материале этого сборника представлено своего рода сатирическое эссе, которое, по-видимому, было «в духе времени»; оно было опубликовано в 1839 году с иллюстрациями Физа в то же самое время, когда Теккерей, опубликовав свою «Кэтрин» во «Фрейзерс», также стремился дискредитировать «Ньюгейтскую школу» художественной литературы. Позже, в «Панче», Дуглас Джерролд вернулся к «ньюгейтским романистам», упоминая их как все еще влиятельную силу и показывая, что сатира не остановила спрос на их продукцию; и в одной из самых популярных его комедий персонаж говорит: «Когда я была молода, девушки читали «Путь паломника», Джереми Тейлора и подобные книги невинности; теперь же барышни знают нравы Ньюгейта не хуже тюремщиков. Тогда книги давали девушкам сытную, здоровую пищу; теперь же, глупышки, они живут, как жаворонки в клетках, на конопляном семени».

W. J.

ШЕКСПИР В ЧАРЛЕКОТ-ПАРКЕ

Стояло прекрасное майское утро, когда бейлиф сэра Томаса Люси из Чарлекота в сопровождении полудюжины слуг быстро проскакал по улицам Стратфорда и остановился у дома его достопочтенного мэра. Дети на улице замерли и вытаращили глаза; сплетницы побежали к дверям и окнам; Трамс, портной, машинально сдернул шапку и на мгновение забыл о новом свадебном камзоле Мартина Лапворта, токаря с Хенли-стрит; Джон-а-Комб, бережливый меняла, оторвавшись от арифметических расчетов, наблюдал за всадниками с пытливыми глазами и открытым ртом; и каждое лицо выражало изумление и догадки, когда копыта лошадей взрывали дорогу, а доспехи всадников звенели и гремели; и их лица, грузные и сияющие, казались лицами людей, несущих великие вести. Если бы на рыночной площади упал удар грома, он не смог бы так внезапно нарушить спокойствие Стратфорда, как внезапный визит слуг сэра Томаса Люси. Все устремились к дому мэра, чтобы узнать новости, и вскоре один, приняв страхи соседа за чистую монету, сообщил любопытствующему третьему, что смуглый испанец с тысячью кораблей вошел в Темзу; что ее милостивейшее величество королева — узница в Тауэре, и что проклятые паписты пронесли дароносицу через город и отслужили торжественную мессу в Вестминстерском аббатстве. Этому слуху противостоял другой, утверждавший, что королева выпила яд в кварте хереса (напиток, очень любимый ее высочеством), — в то время как четвертая история рассказывала о ее тайном браке с шталмейстером. Каждая история вызывала великое удивление. Одни клялись, что никогда не заговорят по-испански, другие религиозно призывали сжечь всех католиков, — в то время как не одна добрая хозяйка надеялась, что в разумное время ее величество родит принца. Стратфорд был самым настоящим местом для слухов; старый, желтый Эйвон замер в своем течении, удивленный гулом и жужжанием, которые приносил каждый ветер.

Наконец правда стала очевидной. Никакое испанское судно не отравило Темзу; никакой испанский флаг не осквернил воздух Англии. Елизавета по-прежнему сжимала свой скипетр — и по-прежнему предавалась неразбавленному хересу и холодной девственности. И все же это было не пустяковое событие, которое могло заставить семерых людей сэра Томаса Люси вскочить в седла и поскакать, подобно святым Георгиям, к мэру Стратфорда. А дело было вот в чем: в парк сэра Томаса проникли ночью и украли одну прекрасную голову лани, а другую нашли тяжело раненной, испускающей дух среди подлеска. Мародеры были известны, и сэр Томас послал к его достопочтенности, чтобы арестовать злодеев и отправить их под надежной охраной в замок Чарлекот. Эта простая история сильно разочаровала достойных жителей Стратфорда и по большей части вернула их к своим делам. Многие, однако, задержались у дома мэра, чтобы взглянуть на преступников — ибо их вскоре взяли под стражу, — и многие головы высовывались из окон, чтобы посмотреть на правонарушителей, когда они, верхом на лошадях и под надежной охраной слуг сэра Томаса Люси и констеблей Стратфорда, проезжали через город и, перейдя Эйвон, повернули налево к Чарлекоту.

Преступников было четверо, и все они были в самом расцвете юности; они ехали среди своей охраны так весело, словно каждый держал на кулаке ястреба и ехал под звуки миланских колокольчиков. Один из преступников особенно выделялся среди своих товарищей, скорее совершенной красотой своего лица, чем смеющимся безразличием, которое светилось в нем. Ему было около двадцати двух лет, он был несколько выше обычного роста, а его конечности сочетали изящество форм с мужской силой. Он сидел в седле так, словно вырос в нем. Его лицо было необычайной мягкости. У него был взгляд, одновременно такой блестящий и такой глубокий, такой разный в своем выражении, такой пронзительный и в то же время такой мягкий — взгляд, такой удивительный и мгновенный в своей силе, словно он мог прочесть весь мир одним взглядом — такой взгляд, который едва ли когда-либо сиял на лице человека; это был не взгляд плоти — это была живая душа. Его нос и подбородок были высечены, словно резцом, из самого прекрасного мрамора; его рот казался исполненным мысли, но таким же сладким и нежным в своем выражении, как у младенца, когда он видит сны и улыбается. И когда он снял шляпу перед прекрасной головкой, которая печально смотрела на него из верхнего окна, его широкий лоб открылся из-под темных кудрей в превосходящей силе и широте. Это казалось скрижалью, на которой был написан новый мир.

Горожане смотрели на молодого человека, и некоторые из них говорили: «Бедный Уилл Шекспир!». Другие говорили: «Горько довести ребенка до виселицы!», а одна старуха подняла свои худые руки и воскликнула: «Боже, помоги бедной Энн Хэтэуэй, ей лучше было выйти за портного!». Некоторые пророчили массу неприятностей родителям молодого человека; многие ругали его как повесу, склонного к дурным компаниям, озорного мальчишку, полуночного гуляку; но большинство лишь восклицало: «Бедный Уилл Шекспир!». До замка было недалеко, но еще до прибытия эскорта сэр Томас Люси с избранными гостями уже сидели за обедом.

Тут констеблям было приказано проявить особую бдительность в отношении преступников, которых немедленно препроводили в самый темный и крепкий погреб в Чарлекоте. Здесь, по крайней мере, как полагали, Уилл Шекспир несколько поумерит свою непристойную дерзость, ибо всю дорогу до особняка он смеялся, шутил, загадывал загадки о бородах констеблей, распевал отрывки из непристойных песен и посылал воздушные поцелуи девицам на дороге, и, действительно, «показал себя», как заявила одна благоразумная наблюдательная монахиня, «не лучше, чем дитя сатаны». В погребе, как полагали, он и его товарищи исправят свои манеры. «Раз они не научились уважать Бога, поклоняться сэру Томасу и чтить оленину, как подобает добрым христианам — а в темноте они этому не научатся, — то тратить на них Божьи дары, позволяя им видеть дневной свет, — это грех». Так говорил Ральф Элдер, констебль Стратфорда, одному из конюхов Чарлекота. «Говорю тебе, Джон, — продолжал чиновник, — лошадь Уилла Шекспира не просто так споткнулась у конопляного поля. Бог спасает бедных младенцев, рожденных быть повешенными, ибо это не дело констебля... Тише! помилуй нас, они смеются — смеются, как лорды!»

К стыду заключенных, речь Ральфа была прервана громким криком из погреба. В довершение ко всему, пленники затянули хором песню — «презренную вещь», как позже заявил Ральф, «против могущества и власти сэра Томаса Люси». Мужчины, служанки — все сбежались к двери погреба, в то время как темница пленников звенела от их кричащих голосов. «Именно так они прославляли, — как уверял Ральф, — свои прошлые беззакония»:

“’Twas yester morning, as I walked adown by Charlecote Meads,

And counting o’er my wicked sins, as friars count their beads;

I halted just beside a deer—a deer with speaking face,

That seem’d to say, ‘In God’s name come and take me from this place!’

“And then it ’gan to tell its tale—and said its babe forlorn

Had butcher’d been for Lucy’s dish soon after it was born;

‘I know ’tis right!’ exclaimed the dam, ‘my child should form a feast,

But what I most complain of is, that beast should dine off beast!’

“And still the creature mourn’d its fate, and how it came to pass

That Lucy here a scarecrow is, in London town an ass![1]

And ended still its sad complaints with offers of its life,

twenty hundred times exclaimed, ‘Oh! haven’t you a knife?’

“There’s brawny limbs in Stratford town, there’s hearts without a fear,

There’s tender souls who really have compassion on a deer;

And last night was without a moon, a night of nights to give

Fit dying consolation to a deer that may not live.

“The dappled brute lay on the grass, a knife was in its side;

Another from its yearning throat let forth its vital tide.

It said, as tho’ escaping from the worst that could befall,

‘Now, thank my stars, I shall not smoke on board at Charlecote Hall!’

“Oh, happy deer! Above your friends exalted high by fate,

You’re not condemned like all the herds to Lucy’s glutton plate;

But every morsel of your flesh, from shoulder to the haunch,

Tho’ bred and killed in Charlecote Park, hath lined an honest paunch.”

1. «В деревне — пугало, в Лондоне — осел!» — Сатира Шекспира на сэра Томаса Люси.

Домочадцы были искренне возмущены этим бахвальством. Наступила ночь, а пленники все пели и смеялись. Утром сэр Томас занял свое парадное кресло и приказал доставить преступников к себе. Слуги поспешили в погреб — но птички улетели. Как им удалось совершить побег, по сей день остается загадкой, хотя нельзя скрыть, что тяжкое подозрение пало на четырех служанок. Ходили слухи, что Шекспира день или два спустя видели на лондонской дороге.

Эта история была подтверждена Джоном-а-Комбом. Ибо много лет спустя один горожанин Стратфорда, покинувший родные места ради Индии как раз в то время, когда Уорикшир гремел делами о похитителях оленей, вернулся домой и среди прочих сплетен услышал вопрос, заданный бережливому меняле: что стало с тем редким талантом, Уиллом Шекспиром, тем самым, что проник в парк сэра Томаса в Чарлекоте? «Женился, сэр, — ответил Джон, — худшее, что с ним могло случиться, ибо после того грабежа он отправился в Лондон, где стал актером и писал пьесы: «Король Лир», «Гамлет», «Макбет», «Отелло» и тому подобные вещи».

ШЕКСПИР В «БЭНКСАЙДЕ» [2]

Колокол церкви Святой Марии Овери пробил три; флаг был только что вывешен над театром «Роза» и, шелестя на ветру, был, по словам благочестивого Филипа Стаббса, «подобен лживой блуднице, завлекающей неосторожных к погибели и смерти». Баржи и лодки, заполненные цветом придворной знати и горожанами, теснились у моста. Галантные кавалеры в гордости новых плащей и дублетов прыгали на берег, украшая берег прекрасными дамами, которых нежно снимали с судов; лошади гарцевали вдоль Бэнксайда, подгоняемые всадниками к двери гримерной; право, не было ни одного мужчины, женщины или ребенка, которые не казались бы притянутыми флагом «Розы» к спектаклю, — чьи уши не впитывали бы музыку труб, словно это был самый восхитительный звук на земле. Наконец трубы смолкли, и спектакль начался.

2. Согласно истории Роу, рассказанной Поупу, первой работой Шекспира в Лондоне было стоять у дверей театра и держать лошадей тех, у кого не было слуг, чтобы они были готовы после представления. «Но я не могу, — говорит мистер Стивенс, — отбросить этот анекдот, не заметив, что в нем нет ни малейшего признака правдоподобности».

«Роза» была переполнена. На галерее за пенни сидело множество подмастерьев, незаконно тратящих время своего хозяина — а возможно, и его пенни тоже. Многие мужья, сбежавшие от трубки и рук сварливой жены, были там, чтобы слушать и качать головой при рассказе актера о супружеской любви. И здесь, и там, выглядывая из угла, с кепкой, натянутой на брови, и воротником, сбившимся вокруг шеи, можно было увидеть хитрое, счастливое лицо того, кто вчера одобрительно стонал при благочестивом удивлении соседа — того, кто поражался, что флаг «Розы» может насмехаться над небесами, не навлекая на себя карающий огонь. Двор был переполнен; а на сцене сидело множество придворных птиц, примостившихся на своих шестипенсовых табуретах; в то время как опоздавший лежал во весь рост на камышах, его мысли были оторваны от чулок и шнурков тайной пьесы.

Счастливые, трижды счастливые существа, таким образом отгороженные от прокаженных, разъедающих забот жизни! Счастливы вы, кто даже с пенни в кармане можете перенестись в страну фей — можете убаюкать боли плоти музыкой высоких мыслей! Спектакль продолжается со всеми своими влияниями. Где придворный? В десяти тысячах миль от зеркального пола дворца, лежа на берегу, слушая тростниковую дудочку в Аркадии. Где бережливый человек? Он сбросил свой торговый костюм и мечтает, что он пастух золотого века. Где муж, заезженный женой, сомневающийся в естественном праве на собственную душу? Он индийский император, окрыленный властью над десятью тысячами рабов! Где бедный подмастерье — тот, у кого на спине рубцы за два пенни, потерянные в среду? Он в Эльдорадо, щеголяющий на золоте. Так работает спектакль — пусть он продолжается. Наше дело зовет нас наружу.

На Бэнксайде почти не видно прохожих. Трое или четверо мальчишек слоняются вокруг театра, некоторые пытаются через обманчивую щель мельком увидеть спектакль — некоторые присматривают за лошадьми, пока представление не закончится. В стороне от них, скрестив руки, прислонившись к столбу, глазами устремившись на флаг «Розы», стоит юноша, чье лицо, хотя и совершенное в своей красоте, имеет тревожный вид. Стоя и наблюдая за шелестящим маяком, кажется — настолько фиксирован его взгляд, — словно он ведет с ним какой-то разговор; словно судьбы его будущей жизни вплетены в его полотно мистическими знаками, и он, с духом, напряженным в глазах, пытается их расшифровать. Теперь — так работало воображение — в его хлопающих складках виделась членораздельная речь, а теперь — видимое лицо. Юноша отвернулся от созерцания флага к открытой реке. Какой-то дух овладел им; и через его глаза придал вульгарным объектам новую и поразительную форму. Он был в дневном сне чудес и красоты; и, как говорят, что те, кто обречен на океан с сердцами, тоскующими по земле, видят поля и приятные сады в волнующейся волне, — так наш герой, обманутый своей блуждающей фантазией, затаив дыхание, смотрел на новые чудеса, проносящиеся перед ним. Золотой туман окутал особняки и склады на берегу. Каждая обычная вещь земли светилась и расширялась под творческим духом мечтателя. Темза казалась неподвижной — в то время как тысячи форм двигались по серебряной мостовой. Небо сияло ярче — в воздухе была гармония! Тени движутся дальше.

Сначала проходит один, неся в руке череп: мудрость в его глазах, музыка на языке — душа созерцания во плоти Аполлона: величайшее чудо и глубочайшая истина — тип великой мысли и болезненных фантазий — рука из глины, борющейся с ангелом и удерживающей его. Он смотрит на череп, словно смерть написала на нем историю человека. Вдали видна одна белая рука над приливом, цепляющаяся за ветви ивы, «растущей наклонно над ручьем».

Теперь в воздухе слышны сладкие, отрывистые звуки: лохматый монстр, губы приклеены к бутылке — глаза алые от вина — вино пульсирует в самых подошвах его ног — качается и перекатывается, высмеиваемый сверкающим существом, притаившимся в колокольчике первоцвета.

А теперь дева и юноша, вечность любви в их страстных взглядах, со смертью в образе священника в капюшоне, соединяющего их руки: веселый галантный кавалер следует за ними, ведомый королевой Мэб, извивающейся и играющей, как поросячий хвост.

Звучат рога — все, все лесное! Философия в охотничьем костюме, растянувшись под дубом, морализирует над раненым оленем, гноящимся, заброшенным и одиноким: а теперь бубенцы глупости звенят на ветру, и пестрый костюм мелькает среди зелени.

Земля взорвана — воздух кажется полным заклинаний: тени Судеб омрачают марш завоевателя: герой пронзен воздушной сталью.

Волны ревут, как львы вокруг утеса: ветры поднялись и воют; но есть голос, громче их — голос, ставший высоким и пронзительным от сильнейшей агонии! Певец приближается, его седая голова «увенчана полевой дымянкой» — безумие, опекаемое истиной, говорящее через глупость!

Адриатика греется на солнце: есть улица в Венеции; заключена «веселая сделка» — еврей крадется, как обманутый тигр, из суда.

Входит пара ног, чудесно перевязанных крест-накрест.

И слушайте! под звук дудочки идет один с головой осла, увенчанной мускусными розами, и дух, играющий вокруг него, как блуждающий огонек.

Носовой платок с «магией в плетении» проносится, как след света, и исчезает.

Лук — лук бессмертной зелени прорастает!

Смотрите! подобно «Сан-Тринидад», плывет в корзине для белья с надписью «в Датчетские луга».

Там мерцают две розы, красная и белая — римский плащ, пронзенный насквозь — фонарь стражи Мессины!

Тысячи образов силы и красоты проходят мимо.

Славное зрелище окончено — нет! фантазия все еще работает.—

Вон тот корабль, груженный хересом, канарейкой и специями — посмотрите, как его мачты и такелаж падают и тают, как металл в печи! Его огромный трюм, забитый до палубы вином, раздувается и расширяется, принимая другую форму. Мы видим не корабль, а человека-гору с животом, который «потопил бы флот». Одна бочка красного вина тонет в Темзе: нет; она движется и принимает форму чего-то похожего на нос, который, поднимаясь, как комета, огненно-красный, перед обладателем живота, кажется, предназначен для факела, чтобы освещать ему путь «между таверной и таверной». И смотрите——

Но дневной сон юноши прерван. Прибыл посетитель верхом и хотел бы войти в театр; но нет никого достаточно смелого или сильного, чтобы удержать его скакуна. По крайней мере дюжина человек — примечательно, что у каждого в кармане был свиток бумаги, возможно, черновик пьесы — выбежав из «Розы», пытались удержать уздечку: но некоторых лошадь растоптала — некоторых поразила параличом своим сверкающим глазом — некоторые убежали, полубезумные от ее ужасного ржания. Наконец наш мечтатель подошел к скакуну, который, словно внезапно превратившись в камень, замер. Всадник спешился и вошел в театр, оставив свою лошадь на попечение нашего героя. Животное ело с его руки — отвечало своей гордой головой на ласки кормильца — и, когда оно гарцевало и прыгало, звук музыки, словно от роговых копыт танцующих сатиров, поднялся с земли. Все стояли пораженные внезапным укрощением лошади.

Спектакль закончился — зрители вышли из дверей. История передавалась из уст в уста, касаясь новоприбывшего и его лошади. Все столпились вокруг незнакомца, чтобы увидеть, как он садится верхом. Он с некоторым трудом, такова была толпа, вскочил на своего скакуна, когда, наклонив лицо, сияющее улыбками, к юноше, который выполнил обязанности его конюха, он вспыхнул, как солнечный луч, и исчез из виду. Все стояли, как мраморные, от изумления. Наконец бессмертное качество посетителя стало очевидным, ибо в давке и спешке перо выпало из одного из его крыльев — хотя оно было скрыто и защищено длинным плащом.

Юноша, взявший на себя заботу о лошади, схватил в качестве законной платы эту реликвию Феба и, уходя, превратил ее в перо, и с его помощью время от времени давал «воздушным ничто» своего дневного сна «местное жительство и имя».

Скромно надеемся, что эта хорошо подтвержденная история полностью заставит замолчать скептические возражения мистера Стивенса.

«Слушая, как маленький Джон Фентон шепелявит свою беркширскую латынь»

ЭПИТАФИЯ СЭРА ХЬЮ ЭВАНСА

«Впереди еще яблоки и сыр!»

Таковы обнадеживающие слова старого священника — некоего сэра Хью Эванса, проповедника, отличившегося в последней части правления Генриха IV не столько аскетической суровостью своей речи и поведения, сколько определенной житейской мудростью, которая проходила золотыми нитями через его самые обыденные фразы, усиленной и рекомендованной веселым взглядом и щебечущим голосом; все эти превосходные дары сделали его оракулом и другом йоменов и добрых жен Виндзора. Эти неоценимые качества — не говоря уже о его чудесном мастерстве в игре в шары и его поразительной проницательности как пивовара хереса — как мы уже упоминали, снискали ему любовь его паствы: и, живя, проповедуя и сплетничая в окружении любви и доброго товарищества, пастор состарился, его щеки наливались до самого конца; когда в году... он упал, как перезревшая слива с дерева, в свою могилу — все певчие, служанки и маленькие дети скорбного Виндзора следовали за своим учителем к его земному ложу и распевали вокруг него гимн, который он больше всего любил при жизни.

По правде говоря, похороны бедного рыцаря были посещены весьма достойно. Шесть крепких танцоров морриса несли гроб из коттеджа, принадлежавшего грузному, шумному хозяину «Подвязки» — милому деревенскому уголку близ Датчетских лугов, куда изнуренный пастор удалился за шесть месяцев до своей смерти от суеты и шума Виндзора — и где летним вечером его можно было увидеть сидящим на крыльце, терпеливо слушающим, как маленький Джон Фентон шепелявит свою беркширскую латынь, — упомянутый Джон был младшим внуком старого мастера Пейджа и крестником седовласого, пузатого трактирщика «Подвязки». Бедный сэр Хью долго страдал от мучительной астмы; и хотя в свои более веселые времена он все еще варил херес для молодых гуляк, рассказывая им редкие истории о «бедном дорогом сэре Джоне и принце», за семь лет до смерти он отказался от своих прежних забав и никто не слышал, чтобы он услышал о матче по шарам и не покачал головой и не вздохнул, — а затем, как истинный христианин, утешил свой расстроенный дух отрывком старой песни. Доктор Кайус на смертном одре завещал сэру Хью неоценимое сокровище; не что иное, как рецепт — настоящее заклинание — от зимнего кашля: три года он был для сэра Хью лучшим даром короля Оберона; но на четвертую зиму амулет утратил свою силу, и из года в год пастору становилось все хуже и хуже, — когда на шестьдесят восьмом году жизни, ясным майским утром, на руках своего приятеля и друга, степенного, трезвого мастера Слендера, с хозяином «Подвязки», сидящим (ибо он был слишком толст, чтобы стоять) в кресле у постели, и мастерами Пейджем и Фордом в ногах, сэр Хью Эванс, рыцарь и священник, отошел в смерть, как в сладкий, глубокий сон. Его разум немного блуждал в течение ночи — ибо он говорил о «Херне-охотнике» и «мальчике в белом»; а затем он попытался прочирикать песню — и мастера Пейдж и Форд печально улыбнулись друг другу, когда умирающий, посмеиваясь, напевал:

“Pinch him, and burn him, and turn him about,

Till candles, and starlight, and moonshine be out.”

По мере того как день продвигался, умирающий становился спокойнее; и, наконец, осознав свое состояние, он скончался в половине десятого утра с выражением безмятежного счастья — и «Бог с вами!» были последними словами, слетевшими с его губ.

Личное имущество покойного пастора было разделено между его друзьями и слугами. Мастер Слендер унаследовал его «Книгу песен и стихов»; хозяин «Подвязки» — меч, которым сэр Хью вызывал доктора Кайуса на смертный бой; а весь его гардероб, состоящий из двух полных костюмов и четырех рубашек, несколько смягчил горе Фрэнсиса Симпла — сына Симпла, бывшего слуги мастера Слендера и в течение трех лет личного слуги покойного сэра Хью. Сумма в два шиллинга и четыре пенса, обнаруженная среди вещей покойного, была добросовестно распределена между приходскими бедняками.

«Один... кто добавил бы веса и достоинства церемонии»

На улицах Виндзора царила печаль, когда похоронная процессия медленно двигалась к церкви. Старики и старухи говорили о проделках сэра Хью; и хотя они говорили, что в свое время он был слишком веселым для пастора, более чем одна сплетница заявляла, что верит, будто «бывали епископы и похуже». Длинная вереница друзей и старых знакомых следовала за телом. Первым шел достойный мастер Слендер — главный плакальщик. Он был холостяком, немного перешагнувшим расцвет своей жизни, с печальным и трезвым челом и животом, склонным к полноте. Строгие цензоры Виндзора называли его женоненавистником, ибо в своих песнях и речах он слишком сурово отзывался о слабостях и непостоянстве нежного пола; за что пожилые люди могли бы, пожалуй, найти небольшое оправдание, если бы захотели. Ибо, по правде говоря, мастер Слендер был человеком самого мягкого сердца; и хотя он старательно избегал женского общества, он был другом всех детей Датчета и Виндзора. Он всегда носил в кармане яблоки для маленького Джона Фентона, младшего ребенка Энн Фентон, ранее Энн Пейдж; и однажды его нашли сидящим в Виндзорском парке с маленьким Джоном на коленях — мастер Слендер плакал, как наказанная девица. Об этом довольно. Достаточно сказать, что мастер Слендер — ибо хозяин был слишком тяжел, чтобы идти пешком — был главным плакальщиком. Затем следовали Форд и его жена; далее мистер Пейдж и его сын Уильям — бедная миссис Пейдж скончалась два года назад на Рождество от простуды, полученной от чрезмерных танцев, а затем упрямо шла через снег от своей старой подруги Форд. Следующими в процессии были мастер Фентон и его жена, а затем следовали их восемь детей парами; затем Робин — ныне процветающий виноторговец, когда-то паж сэра Джона, — с Фрэнсисом Симплом; а затем два десятка малышей, которых бедный покойный пастор учил чтению и письму, — а у тех, в ком он замечал более способный ум среди своих свободных учеников, — немного латинской грамматики. Это были все, кто следовал за сэром Хью Эвансом к его покою — ибо смерть проредила густой ряд его старых знакомых. Не хватало одного, кто добавил бы веса и достоинства церемонии — кто, если бы не был призван несколько лет назад заполнить самую широкую могилу, когда-либо вырытую для плоти, — бросил бы со своего широкого и доблестного лица лучезарную скорбь на прах покойного священника, — кто пролил бы слезы, богатые, как вино, на гроб своего старого друга; ибо для него, в удобном величии его сердца, все люди, от принца крови до вороватого плута, укравшего «ручку веера миссис Бриджит», были по очереди друзьями и добрыми товарищами; кто на ужине в «Подвязке» (ибо хозяин устроил торжественный пир в честь печального события) морализировал бы о смерти и смертных случаях и, между кружками, говорил бы прекрасную философию — истинное богословие; пил бы за память покойного в самом религиозном духе хереса и рассылал бы целые фляги вернейшего утешения. Увы! этот великий, этот кажущийся непобедимым дух, этот могучий ум, с шутками, почти достаточно богатыми, чтобы рассмешить Смерть, заставив ее отказаться от своей цели — вежливо отстранить ее остротой, приказывая ей пройти мимо и ударить в более худые груди, — он сам, хотя и с «тремя пальцами на ребрах», был поражен; и он, который, казалось, был создан жить вечно, воплощенный принцип плотского наслаждения, — он, великий сэр Джон—

“He was dead and nailèd in his chest.”

Другие тоже ушли со своим великим повелителем, их не хватало на церемонии. Где он, с носом, хранящим шутки, более богатые для нас, чем рубины? Поистине щедрый, но самый несчастный дух, злополучный Бардольф; где, когда сэр Хью был положен на лоно своей матери-земли, о! где ты был? Где была та славная черта, которая, если бы погребение было в глухую полночь, затмила бы факелы? Где был этот богатый — этот прекрасный нос? Увы! он может быть в пасти французских соколов; его незадачливый владелец задушен на полях Азенкура за самую мелкую кражу; повешен по жесточайшему приказу Генриха Пятого — его старого собутыльника, его товарища-грабителя на поле Гэдсхилл. И мог ли Гарри уйти с поля с лаврами на челе и оставить товарища своей юности — своего соучастника-грабителя — с шеей, смертельно перерезанной «краем грошовой веревки»? Должен ли был такой венок быть переплетен с такой пенькой? Смерть Бардольфа — это пятно — грязное, грязное пятно на гербе Азенкура. Но оставим неблагодарность и тиранию королей, чтобы полностью остановиться на похоронах сэра Хью.

Кто скажет, что все духи, с которыми пастор привык развлекаться, — советовать, ссориться, — кто скажет, что они не смешались в процессии, не прошли еще раз по улицам древнего Виндзора? Широкая тень сэра Джона, рука об руку с духом миссис Пейдж, — Бардольф и Ним, сошедшие со своих виселиц, свежие с полей Франции, чтобы устроить меланхоличный праздник в Беркшире, — ученый доктор Кайус, лепечущая Куикли и Пистоль, ее сломленный, измученный войной муж, вышвырнутый из таверны, где в свои старые дни он служил подавальщиком и был убит, — и Шеллоу, бессмертный Шеллоу, его худой призрак, трепещущий от чувства долга, — кто скажет, что все они не толпились вокруг гроба доброго сэра Хью и, когда его опускали в могилу, не приветствовали его улыбкой в его вечном жилище? Не будем в этот день света обвиняться в суеверии, если на этих страницах — вечных, как адамант, — мы зарегистрируем нашу веру, веру, смешивающуюся с самой нашей кровью, что все эти прославленные призраки следовали и своим тусклым величием облагораживали процессию, — хотя для глаз непосвященных только живые отдавали дань уважения мертвым.

Сэр Хью Эванс был похоронен рядом со своим старым другом и старым антагонистом, доктором Кайусом; и в течение многих лет среди добрых жен Виндзора ходила история, что феи раз в год танцевали вокруг могилы сэра Хью, дерн на ней рос ярким, как изумруды; и в кусте боярышника, всего в нескольких шагах от этого места, «мелодичные птицы» в определенные сезоны «пели мадригалы».

Теперь мы должны сказать об эпитафии доброго сэра Хью. Более четырехсот лет прошло с тех пор, как смертная часть этого достойнейшего образца валлийского духовенства была предана праху. Это может быть уроком для амбиций — узнать, что точное место, где он был похоронен, в настоящее время не может быть подтверждено: самые способные антиквары спорят об этом. Горды, однако, — и, мы надеемся, не неуместно, — мы тем, что стали средством публикации миру эпитафии сэра Хью, скопированной с его надгробия, находящегося у одного джентльмена в Беркшире, который сопротивлялся нашим самым настойчивым мольбам о том, чтобы он позволил нам узнать его имя. В этой услуге он решительно отказал; но самым любезным образом предоставил нам пользование надгробием вместе с самым объемным и не менее удовлетворительным отчетом о его подлинности. Счастливы были бы мы, если бы могли найти место для истории реликвии в полном объеме. Оставляя ее, однако, для архивов Общества антикваров, мы должны ограничиться заявлением, что документ полностью доказывает, что надгробие было воздвигнуто на частные средства мастера Слендера и что лаконичная и самая трогательная эпитафия, начертанная на нем, была выбрана его счастливым вкусом, как сочетающая все достоинства эпитафии в немногих словах — эти слова имели дополнительную рекомендацию быть произнесенными по памятному случаю самим покойным. Слова были повторены мастеру Слендеру его слугой Симплом, отправленным в определенный день сэром Хью с письмом, касающимся ухаживания за Энн Пейдж. После долгих раздумий, перебирая каждое обстоятельство своей давней дружбы с покойным сэром Хью, — сидя однажды солнечным днем на скамейке снаружи «Подвязки», слова внезапно пришли в голову Слендеру; и быстро подняв и опустошив свою кружку, он зашагал, как человек решительный, к камнерезу и — ибо он не заботился о латыни — велел мастеру вырезать на камне (надпись, учитывая ее возраст, находится в удивительном состоянии сохранности) следующие слова:—

HUGH EVANS

Prieste

Dyed atte Datchette

May—anno Domi 14—

Aged—

“There’s Pippins and Cheese—to Come.”

Как просто, но как красиво эта эпитафия предвосхищает плодородие будущего! Как деликатна, и все же как достаточна ее нота обещания!—

“THERE’S PIPPINS AND CHEESE—TO COME.”

Яблоки! Разве это слово на надгробии не вызывает мысли о Гесперидских садах — о бессмертных деревьях, нагруженных золотыми плодами; о восхитительных продуктах, росте почвы, где не укореняется ни один бесполезный сорняк, где ни одна пагубная змея не шуршит в траве, где не опускается порча, не увядает гниль? Где мы можем срывать с согласных ветвей и есть, и есть — и никогда, как в земных вещах, не находить червя в сердцевине, гнили в сердце, где внешняя красота искушала нас попробовать? «Впереди еще яблоки!» Зло и страдание, собранные с яблоком смерти, будут уничтожены — забыты — амброзиальным плодом, который будет срываться вечно в бессмертных садах!—

“THERE’S PIPPINS AND CHEESE—TO COME!”

Какая картина изобилия в его самом благотворном аспекте — какая перспектива пасторального изобилия!

Подумайте об этом, угнетенные земли! Вы, кто согнут и придавлен нуждой — вы, кто бит руками преследования — вы, раздавленные нищетой — вы, обреченные на горечь нарушенной веры; примите это утешение в свои уставшие души — приложите этот бальзам к своим ушибленным сердцам. — Хотя вся земля для вас так же бесплодна, как пески—

“THERE’S PIPPINS AND CHEESE—TO COME!”

ДЕТКИ ОСЛА БОТТОМА

У бессмертного афинского ткача есть множество потомков. Они рассеяны по всем странам мира, и их моральное сходство с мудрым предком становится тем сильнее, чем больше они погружаются в край богатства и роскоши. Это порода, отмеченная и выделяющаяся чертами своего прародителя — всеядным эгоизмом и неуязвимым самодовольством. Они носят ослиную голову, но не знают об этом; и, не заботясь о преданности, они все еще имеют состояние Титании, чтобы увенчать свои виски «венками из свежих и ароматных цветов». Они спят под присмотром влюбленной феи и просыпаются лишь для того, чтобы вновь испытать ее нежность и красоту.

“Be kind and courteous to this gentleman;

Hop in his walks, and gambol in his eyes;

Feed him with apricocks and dewberries;

With purple grapes, green figs, and mulberries

The honey-bags steal from the humble-bees,

And for night-tapers crop their waxen thighs,

And light them at the fiery glow-worm’s eyes,

To have my love to bed and to arise:

And pluck the wings from painted butterflies,

To fan the moonbeams from his sleeping eyes:

Nod to him, elves, and do him courtesies.”

Разве здесь нет заклинания феи Фортуны ко всем ее услужливым радостям и удовольствиям мира — служить и поклоняться тупоголовому созданию ее страсти? Отбросьте поэзию, восхитительную фантазию из приказа Королевы Фей, и чем это будет, если не командой мирской удачи своим многочисленным слугам — искать все мыслимые наслаждения для этого грубого куска земли, этого простого животного с «ослиной головой», из которого ее болезненные и капризные чувства сделали идола? Разве мир не переполнен этими Боттомами? По форме, по чертам лица, по каждой моральной особенности — разве они не истинные потомки этого хвастливого афинского простака? Они — настоящие питомцы фортуны, чудовищные и неотесанные объекты ее слепой и переменчивой страсти; и все же они принимают ее ласки без всякого недоверия, без малейшего подозрения в собственной неполноценности. Они принимают ее знаки внимания не иначе как справедливую и законную награду за свое превосходство. Они не могут представить, как могло быть иначе. Их воображение, раб их самодовольства, не позволит им ни на мгновение поменяться местами со своим менее преуспевающим ближним. Нет; Фортуна души не чает в них, да и как она может иначе? Ее чрезмерная привязанность не извиняется, а оправдывается, становится неизбежной благодаря выдающимся достоинствам их натур. Отсюда — с какой безмятежностью они отдают распоряжения прислужникам своей нежной госпожи, с какой величественной уверенностью в собственных заслугах они принимают их услуги! Как они приказывают Паутинке, Горчичному Зерну и Гороховому Цветку исполнять свои фантастические прихоти, словно их господин, созданный с естественным и неотъемлемым правом на их вассальную зависимость. Ничто в плане величия не удивляет их — никакая лесть не приводит их в замешательство.

«Ты так же мудр, как и прекрасен!» — восклицает Титания своему ослеголовому возлюбленному, и он ни единым слогом не отрицает правдивость, справедливость этой хвалы. Он проглатывает похвалу как свою естественную пищу, принимает сладкий голос своей обожающей богини как должное, как повседневное одобрение. Его любит богиня, ибо богиня — мы уже сказали это — не может иначе.

Бесчувственность сыновей Боттома — одна из их великих, безошибочных характеристик. Именно эта полезная способность заставляет их использовать самых утонченных духов для своих самых низменных, самых подлых нужд, не видя в таком применении ничего чудовищного или экстравагантного.

«Я желаю познакомиться с вами поближе, добрый мастер Паутинка: если я порежу палец, я осмелюсь воспользоваться вами».

«Почеши мне голову, Горчичное Зерно».

«Месье Паутинка; добрый месье, возьмите свое оружие в руки и убейте мне краснозадого шмеля на верхушке чертополоха; и, добрый месье, принесите мне мешочек с медом».

Так говорил великий прародитель Боттом; и, по правде говоря, его дети — не менее бесстыдные надсмотрщики.

Далее давайте противопоставим силу и красоту наслаждений, предоставленных ему по воле Королевы Титании, с низменной, грязной жалкостью аппетитов и вкусов Боттома.

«Тит. Что, хочешь послушать музыку, мой милый?»

«Бот. У меня довольно хороший слух к музыке. Давайте сюда щипцы и кости».

«Тит. Или скажи, милый, чего бы ты хотел поесть».

«Бот. Право, мерку корма: я бы с удовольствием пожевал вашего хорошего сухого овса. Мне кажется, у меня огромное желание отведать охапку сена: хорошее сено, сладкое сено, ему нет равных».

«Тит. У меня есть отважная фея, которая поищет беличьи запасы и принесет тебе свежих орехов».

«Бот. Я бы предпочел горсть или две сушеного гороха. Но, прошу вас, пусть никто из ваших людей не беспокоит меня: на меня навалилась сонливость».

«Тит. Спи, а я укутаю тебя в своих объятиях. Феи, прочь, и пусть вас не будет рядом. Так жимолость сладкий вьюнок нежно обвивает; так женственный плющ охватывает корявые пальцы вяза. О, как я люблю тебя! Как я обожаю тебя!»

Это сцена из мира фей? Нет; это вещь из суровой, повседневной прозаической жизни. Разве нет вокруг нас детей, толстоголовых потомков Боттома, которых фортуна Титании искушает наслаждениями редчайших и сладостнейших радостей? И все же грубые животные инстинкты

“The shallowest thick-skin of that barren sort,”

отвечают на ее изысканные приглашения самыми убогими, самыми грубыми желаниями! Богиня предлагает им выбрать музыку, а они не хотят ничего, кроме «щипцов и костей». Фортуна молит их пировать бессмертной пищей, а они с ослиным упрямством ревут о «горсти или двух сушеного гороха». Им поет богиня, а они, не осознавая поклонения, отвечают с чувством осла. Мы спрашиваем: умер ли Боттом бездетным?

Детки Боттома процветают на двадцати жизненных путях. Мы встречаем его детей на фондовой бирже; мы видим их лоснящимися и самодовольными за прилавком; мы ловим их лица в окнах карет; мы слышим их мелодичные голоса с судейской скамьи, в городском суде, да и в еще более благородных собраниях. Иногда, подобно своему афинскому отцу, они «преображаются». Неважно, в чем разница призвания, влияния образования, — вот семейное лицо, семейный голос; выражение блаженно-самодовольной бесчувственности, нота самодовольного поздравления. На всей изобилующей жизнью странице Шекспира нет более точного поэтического воплощения заурядного, вульгарного класса, чем Боттом.

Сама суть их тайны бьется в груди ткача. Его стремление быть всем, исходя из твердой уверенности в своей пригодности ко всему, — это лишь их повседневное тщеславие, драматически развитое. В этой короткой сцене какая картина перед нами, какая история десяти тысяч случаев прозаической жизни! Какая демонстрация глубоких суетливых людей, которые шумно желают быть Стеной, Львом, Лунным светом и Пирамом тоже, не из приобретенного убеждения, а, по-видимому, из естественного инстинкта собственной пригодности к совмещенным обязанностям! Как триумфально Боттом помыкает своими товарищами! Какие они маленькие, жалкие, выродившиеся — какие они ничтожества перед этим гигантским тщеславием, толстолобым ткачом! И во всем этом нет ничего, что не было бы строжайшей транскрипцией человеческой жизни. Мы смеемся над этим; и в следующее мгновение мы тронуты до серьезности отражением его глубокого смысла — его философскими комментариями к вульгарному притворству повседневного мира.

3. Мы думаем, что читателю, если он был свидетелем «Сна в летнюю ночь» в Ковент-Гардене в прошлом сезоне (1840), невозможно изгнать из памяти Флейту в исполнении Кили в этой сцене. Как кротко, как покорно он уступил место грузной значимости Боттома. Это была не слабоумность, а немое поглощающее чувство поклонения величию ткача, одно из тех тонких прикосновений, которые показывают сочувствие актера глубочайшим смыслам поэта.

Более тонкая часть картины, в которой, как мы ее воспринимаем, Шекспир бессмертными красками обрисовал души целого стада людей, — это Боттом, обожаемый Королевой Фей. Именно здесь мы имеем истинные черты вульгарной натуры, украшенной удачей. Именно здесь мы узнаем самодостаточное существо мирского успеха — невежественного пашу жизни, носящего свою храбрость как предписанную и необходимую часть самого себя. У него есть богатства, сладости земли в его распоряжении, и он не останавливается в мимолетном удивлении своему процветанию. Для него не существует такой силы, как Провидение. Это часть судьбы мира, что он должен быть именно тем, кто он есть; он порождение судьбы и не обязан ничем вульгарной фортуне.

И детки Боттома не менее похожи на своего предполагаемого отца, если они не претерпели никакой трансформации. Есть те, кто приходит в мир с ослиной головой и живет и умирает, обвитый объятиями обожающего богатства. Жесткие надсмотрщики жизни часто из их числа. Глупые, высокомерные цензоры ошибок и отступлений нищеты встречаются среди них — полнотелые моралисты, которые трясут своими косматыми ушами при мелких проступках борющихся людей. Они едят, пьют, развлекаются и спят в стране фей; их малейшее желание вызывает служителя, чтобы исполнить их волю; и в своих самых фантастических, глупых настроениях Фортуна — слабая, одурманенная баба! — все еще кричит серебристым голосом:

«О, как я люблю вас! Как я обожаю вас!»

Боттом, как мы полагаем, рассматриваемый в своей правдивости, в своих отражающих силах мирского подобия, пробуждает нашу задумчивость, а не веселье. Мы думаем о тысячах его детей, и улыбка, которая сорвалась бы при одних словах ткача, сменяется мыслью о его прозаическом потомстве. Да; его потомстве. Неважно, что вы указываете на него в его карете, что вы просматриваете его аккредитованную генеалогию, что вы показываете его герб. Мы отвечаем — если он принимает блага фортуны как должное, без всякой благодарности за дары, без благодарности, проявляемой постоянным сочувствием к нуждам и слабостям страдающего человека, хотя вы называете его маркизом, мы говорим, что он — детка Боттома; и что касается его четвертей, хотя они датируются Завоеванием, глаз нашей философии не видит на панелях его кареты ничего, кроме ослиной головы в поле, естественного цвета; и в девизе читает — «Охапка сена!»

Охапка сена.

ШЕКСПИР В КИТАЕ

«Я не могу сказать, что мудрейший мандарин, ныне живущий в Китае, не обязан частью своей энергии и проницательности Шекспиру и Мильтону, даже если случится так, что он никогда не слышал их имен».

—Godwin’s Essay on Sepulchres.

Мы совершаем большую несправедливость по отношению к Коллегии мандаринов, если думаем, что этот орган в настоящее время не знает о чудесах Шекспира. Нет: Кантон породил своего комментатора, и благодаря его объяснительному гению есть надежда, что через несколько лет вся Поднебесная империя в полноте своего знания склонится перед величием поэта. В этот момент перед нами сияющее доказательство допуска великого учителя в Священный город: поверьте, изумленный читатель, Шекспир зашел дальше Ниухоффа. Англия, однако — та Англия, которая показала себя такой идолопоклонницей своего любимого сына — которая окружила дом, в котором он впервые вдохнул воздух, золотой решеткой — которая обезопасила его от возможного разрушения руками фанатиков, сделав его собственностью государства — та Англия, которая, когда дерево, посаженное бардом, было срублено топором, плакала, превращая древесину в пробки для табакерок — та Англия, которая даже в настоящее время, всего лишь немногим более двух столетий после его смерти, уже начала думать о целесообразности возведения в будущем национального памятника своему поэту — та Англия не может, после многих и трогательных примеров своей глубокой и материнской любви к своему самому прославленному ребенку, отказаться помочь в распространении шекспирианства в любом уголке мира, но в настоящий интересный кризис, более конкретно в империи Китая.

4. Шелковица была срублена; и род Гастрелей не вымер.

Крик о том, что китайцы еще не готовы к Шекспиру — крик, поднятый в том же остром духе, в котором о людях в цепях говорили, что они не готовы к свободе, — может, мы думаем, не иметь плохого эффекта даже на умеренно либеральных людей после представления бумаг, находящихся сейчас у нас в руках. Все, что мы просим у министра иностранных дел, — это труппа, чтобы выступать либо на борту китайских джонок, либо на берегу, по мере интеллектуальных нужд Его Величества; более того, если под руководством их собственного режиссера, чтобы показать себя на любом расстоянии во внутренних районах. Труппа должна оплачиваться и одеваться правительством, для блага которого они выступают, с тем условием, чтобы они подчинялись законам и обычаям китайцев, послушно сбривая брови и отращивая косы. Что касается временной трудности языка, то, мы не сомневаемся, она скоро будет преодолена; многие актеры, мы религиозно верим в это, говорят и играют одинаково хорошо на английском или китайском языках. Мы теперь переходим к доказательствам подходящего состояния народа для Шекспира — для того, что они «приветствуют как благо», и с чем мы расстанемся как с лекарством.

Несколько месяцев назад нам посчастливилось присутствовать на аукционе диковинок с Востока — ракушек, попугаев, рисовой бумаги, палочек для еды, лакированных шкатулок и воробьев-головорезов. Наш друг Перегрин — он только что прибыл с Великой пирамиды, с вершины которой, с помощью превосходного стекла, он обнаружил, а затем захватил трех жирафов — предложил деньги за картину. Поскольку это была сцена из Шекспира, конечно, не было конкурирующих участников торгов, и он стал владельцем того, что оказалось изысканным доказательством китайского искусства и имитации; короче говоря, не чем иным, как копией, верно нарисованной и наиболее ярко раскрашенной художником в Кантоне с картины Бойделла «Фальстаф в корзине для белья» и «Виндзорских насмешниц». Картина, однако, оказалась сама по себе малоценной по сравнению с эссе, найденным вставленным сзади между картиной и рамой; будучи написанным на бумаге, пол-стопки которой не превышало бы толщины крыла бабочки, неудивительно, что сокровище избежало даже заслуженной бдительности аукциониста. Именно это эссе мы теперь предлагаем представить читателю в качестве доказательства состояния Китая для мгновенного экспорта труппы прекрасных шекспировских актеров. Когда мы заявляем, что эссе было напечатано его автором по крайней мере в одном из кантонских журналов, распространение и принятие принципов, содержащихся в нем, по всему Китаю не может ни на полмомента быть предметом сомнения.

Мы сожалеем, что не можем полностью оправдать нашего умного мандарина от пятна неблагодарности. Очевидно, что его взгляды на английскую историю — по крайней мере на ту часть, в которой заметно появляется Фальстаф, ибо автор не позволяет ни одному предмету ускользнуть, каким-либо образом связанному с характером бессмертного рыцаря, — были собраны от одного из наших соотечественников; он, если нам будет позволено так сказать, высосал мозг, как «ласка сосет яйца», у какого-то просвещенного, но безвестного суперкарго, которого он оставил неоцененным и неблагодарным. Как иначе, в подобном случае, было поведение англичанина: наше глубокое почтение к национальному характеру не позволит нам в этот счастливый момент молчать о благодарном великодушии мистера Нахума Тейта, который в своем предисловии к своей улучшенной версии «Короля Лира» возвращает свои «благодарности остроумному другу, который первым указал на трагедию» его снисходительному вниманию! Молчание мандарина по отношению к своему наставнику тем более странно, что неблагодарность не является пороком варвара. Остроумный друг указывает на крадущегося, безоружного отставшего казаку; солдат берет его в плен, отрезает ему уши, разрезает нос, просверливает язык и, посадив пленника позади себя, в сердечном духе Нахума Тейта, «благодарит своего остроумного друга» за информацию! Но это так; в этом отношении наш мандарин проигрывает в сравнении с казаком и с Нахумом Тейтом.

Мы теперь представляем читателю Эссе Чинга, мандарина, который, как будет видно, в своих приказах художнику, нанятому для копирования оригинальной картины — кем она была доставлена в Китай, остается неизвестным — с национальной точностью дал рождение и образование не только автора Фальстафа, но и самого Фальстафа, вместе с беглыми замечаниями о виндзорских женах и виндзорском мыле.

Возможно, справедливо по отношению к переводчику заявить, что по нашей прямой просьбе он немного снизил восточный колорит оригинала, в то же время стараясь сохранить легкий, разговорный тон образованного китайца.

“CHING TO TING.

«Я посылаю, о Тинг, с варварского корабля картину варваров. Сделай одну для своего друга, подобную ей; по размеру, по форме и цвету, даже такую же. Но зачем мне тратить слова с Тингом, чей карандаш правдив, как язык Конфуция? Нет; я прямо передам ему все, что мои исследования открыли мне о варварах, написанных на холсте перед ним: ибо как может даже Тинг нарисовать лица варваров в их истине, если он не знает истории не только их самих, но и их отцов?

«Варвар с большим животом назывался Форлстофф, и со временем был известен как хирург Форлстофф: из чего, нет сомнения, он был искусным лекарем в армии варварского короля, о котором больше в свое время. Отцом Форлстоффа был некий Шак или Шейк, Спир или Спир; ибо были великие смуты среди варваров по поводу буквы е. Ни в чем невежество английских варваров не обнаруживается более прискорбно, чем в происхождении, которое они упрямо приписывают своему Шекспиру; который, по их словам, был, подобно великому Брахме, высижен в яйце на берегу реки, как можно видеть в тысяче праздных книг, в которых его называют «Лебедем Авона». И это самомнение было далее проявлено в строительстве места под названием «Театр Лебедь», где варвары имели обыкновение поклоняться. Мало известно о жене Шекспира, матери Форлстоффа, и то немногое доказывает, что она была праздным человеком, склонным к великому сну и лени, как показано тем, что она не получила при смерти своего мужа ничего, кроме его «второй по качеству кровати»!»

«Если Форлстофф не хотел, в более позднем возрасте, оставить воровство, нет сомнения, что он был обязан этим пороком своему отцу, Шекспиру, который был вынужден бежать в Лондон, который является священным городом для всех воров, за то, что украл антилопу, животное, посвященное высшим видам варваров, и которое для бедных — смерть трогать. Действительно, мясо антилопы может безопасно есть очень немногие из варваров, так как оно убило даже многих олдерменов сразу после обеда.

«Когда Шекспир приехал в Лондон, он был беден и без друзей, и он держал лошадей богатых варваров, которые приходили поклоняться в храм на берегах реки. Со временем он научился делать подковы для лошадей; и в таком почете эти подковы до сих пор держатся варварами, что их покупают по любой цене и прибивают на пороге своих домов и сараев; ибо там, где они прибиты, глупые туземцы думают, что никакой огонь, никакая чума не придет, и никакая злая вещь не будет иметь никакой силы. Таково глупое идолопоклонство варваров.

«Наконец Шекспир был допущен в храм; и там он показал себя мастером величайших искусств; и он писал заклинания на бумаге, которые, как говорят, заставят человека плакать или смеяться от самого счастья, — вызовут духов с неба и дьяволов из воды, — откроют сердце человека и покажут, что ползает внутри него, — сейчас сорвут корону с короля, а сейчас приделают крылья к спине нищего. И все это, говорят они, Шекспир делал, и не учился. Нет, любимый Тинг, он не был похож на Синга, который, будучи лишь бедным пастухом, стал мудрым, изучая свою книгу, разложенную между рогами своей коровы, путешествуя на ее спине.

«И Шекспир продолжал свои чудеса, и он стал богат; и даже королеву варваров видели улыбающейся ему, и однажды, с горящим взглядом, бросившей ему свою перчатку; но Шекспир, как говорят, к смущению королевы, вернул перчатку, не обращая дальнейшего внимания на любовное приглашение.

«В зрелую пору своей жизни Шекспир бросил колдовство и вернулся в деревню на берегах реки Авон, где, как невежественно верят, он был высижен, и где он жил в полноте фортуны. Он отложил свой колдовской жезл и снял мантию, и сошел не более чем за человека, и, говорят — хотя ты, любимый Тинг, который видишь высокомерные глаза и загнутые носы малых мандаринов, можешь, после того, что я написал о Шекспире, едва поверить в это — считал себя не более чем таковым.

«Стал мудрым, изучая свою книгу»

«Шекспир построил себе дом и посадил дерево. Дом исчез, но варвары хранят кирпичи от него в своих внутренних покоях, даже — я дрожу, когда пишу это — как мы храним алтари наших богов.

«Дерево было срублено факиром в горячке, но древесине до сих пор поклоняются. И это, о Тинг! Я не просил бы тебя поверить, если бы твои собственные глаза не были свидетелями того чудесного дерева, листья которого, падая на землю, становятся мышами! Отсюда узнай, что листья шелковицы Шекспира стали людьми, и в определенный день каждый год, с ветвями шелковицы вокруг голов, их тела облачены в их богатейшие одежды, они поют хвалу памяти Шекспира и пьют вино во имя его.

5. См. «Китай» Наваррете для описания этого дерева; под которым, мы смиренно предлагаем, было бы неплохо держать кошку.

«Шекспир — отец Форлстоффа, и отец сотни крепких сыновей и дочерей, таких, как до того времени никогда не рождались, Шекспир — умер! Он был похоронен в кедровом сундуке, украшенном золотыми пластинами. На одной из этих пластин были написаны какие-то магические слова; ибо воры, взломавшие могилу, были зафиксированы и превращены в камень; и теперь их можно видеть такими, какими они были впервые поражены заклинанием мага. И так много, любимый Тинг, о Шекспире, отце Форлстоффа».

Что наш мандарин проявил здесь очень популярные способности для трудной задачи комментатора, никто, кто читал много томов шекспировских комментариев, мы верим, не будет отрицать. Заметно, что во многих случаях он создает свои факты; обычай, особенно выгодный для потворства самым своеобразным мнениям и выводам. Мы читали некоторых писателей, которые, будучи лишенными этой привилегии, действительно не имели бы ничего, с чем работать. Удовольствие от создания гиганта, каким бы великим оно ни было, не может сравниться с наслаждением от его убийства, нашей собственной работы. Если, однако, наш читатель потерпит нас, мы продолжим труды Чинга над характером Фальстафа и над теми персонажами и событиями, прямо или косвенно связанными с его славным именем. Фальстаф в Китае! Джек Фальстаф на диете из риса!

«Форлстофф родился в третий час утра; и при его рождении округлость его живота и белизна его головы предвещали его будущее величие. Но мало известно о его ранней жизни; кроме того, что он помогал в храмах варваров, где его голос, некогда примечательный своей сладостью, стал сломленным от рвения певца. Затем он путешествовал с жонглером, и — если бы ложь не была особым пороком варваров — совершал большие чудеса, чем даже наш собственный Ийи. Олдермены Лондона — так названные, потому что выбраны из старейших жителей — известны кольцом на большом пальце; это кольцо Форлстофф, к восхищению варварского двора, проползал насквозь, как любой червь, и был за это повышен королем. Я должен, однако, совершить зло по отношению к истине, если не посоветую тебе, о Тинг, что этот подвиг Форлстоффа кажется большим, чем он есть на самом деле: ибо, так как при дворе короля держали ручного орла, впоследствии было обнаружено, что коготь птицы был несколько толще, чем талия упомянутого Форлстоффа.

«Несомненно, что Форлстофф, вскоре после своего подвига с кольцом, стал студентом в месте под названием Клеменси-Инн; которое, как подразумевает его название, является храмом, где юноши учатся быть кроткими и милосердными, любить всех людей как братьев своей собственной плоти и презирать соблазны богатства. С ним был другой студент, по имени Роберт Шаллер, который впоследствии стал мандарином, или, на варварском языке, мировым судьей, будучи повышенным на эту должность, потому что он был похож на двойную редиску, и его голова была вырезана ножом. Он был, когда в Клеменси-Инн, одет в кожу угря и имел обыкновение спать в футляре от лютни. Он одолжил Форлстоффу то, что варвары называют тысячей фунтов, что Форлстофф был достаточно честен, чтобы — признать.

«Далее я нахожу Форлстоффа в компании с неким Принсиалом, сыном варварского короля, и несколькими ворами. Форлстофф — и здесь порок его отца, Шекспира, прорывается в ребенке — искушает сына короля стать грабителем. Он, однако, так стыдится этого нечестия, что ходит с маской на лице, как и подобает сыну короля.

«Форлстофф впадает в немилость у Принсиала и отправляется им с солдатами в Ковентри; это место в варварской стране, где никто не говорит со своим соседом. После некоторой задержки Форлстофф марширует через Ковентри, чтобы сразиться с неким Пурси, который может въехать на прямую гору, и поэтому называется Хотспур. Форлстофф сражается с ним рядом — то есть, возле часов, и убивает его, Принсиал, сын короля, подло пытаясь лишить Форлстоффа чести.

«После битвы Форлстофф идет обедать с королем в Винцер, который является королевской мануфактурой мыла. Форлстофф притворяется, что любит двух жен одновременно, и помещается ими в то, что называется варварами корзиной для белья — то есть корзиной для высшего сорта варваров, их слово «бак» отвечает нашему «пуш» и означает высокий, красивый, грандиозный. Он брошен в реку и спасается, доплыв до подвязки. Впоследствии он наказывается тем, что его превращают в королевский лес, с рогами на голове и цепями на руках. Принсиал со временем становится королем и отвергает Форлстоффа, который идет домой — ложится в постель — не делает ничего, кроме как смотрит на кончики своих пальцев, говорит о зеленых полях вокруг Винцера и умирает.

«Что касается привычек Форлстоффа, если они были не совсем такими добродетельными, как у Фо, это, возможно, была вина его времени; ибо у нас есть его собственные слова, чтобы доказать, что они были когда-то привычками лучших варваров. Он произносил лишь несколько клятв — играл в азартные игры лишь раз в день — платил свои долги четыре раза — и принимал отдых только тогда, когда заботился об этом. Он любил херес — напиток, который озадачил головы ученых — без яиц, и был необычайно умерен в хлебе.

«Его спутниками были воры высшей репутации — но все, к несчастью, умерли и не оставили сыновей!

«Ты теперь, о мудрый и добродетельный Тинг, направляемый этими немногими и слабыми словами, нарисуй мне картину Форлстоффа и его двух жен».

Мы предлагаем беспристрастному читателю решить, не заслужил ли Чинг в вышеприведенной оценке характера Фальстафа право занять место среди многих шекспировских комментаторов; и если министр иностранных дел не согласится отправить труппу английских актеров в Кантон, не следует ли пригласить Чинга покровителям британской драмы председательствовать в лондонском театре.

ОБЕЗЬЯНА СОЛОМОНА

«Ибо у царя был в море Фарсисский корабль с кораблем Хирама: раз в три года приходил Фарсисский корабль, привозя золото, и серебро, слоновую кость, и обезьян, и павлинов». — Цар.

Ученый раввин, Бен Эли, заполнил три толстых рукописных фолианта приключениями некой обезьяны, постояльца при дворе мудрейшего из царей. Хотя работа до сих пор была скрыта от мира, кажется не невероятным, что она долгое время была признанной моделью многих биографий. Мы полагаем, что в истории тысяч придворных есть внутренние доказательства того, что авторы знали, как много эрудированный Бен Эли мог сделать из обезьяны. Те, кто серьезно зарегистрировал малейшую формальность, самое мимолетное слово или жест определенных героев, должны были иметь в своей памяти первого летописца обезьяньих проделок. Было время, когда было бы самым простым и безопасным курсом опубликовать весь фолиант: в прежние дни читатели были как свиньи, чей хозяин имел право на выпас: их выпускали в литературный лес, чтобы они рылись, и копались, и становились такими толстыми, как могли. Теперь недостаточно показать им древо познания; но те, кто ведет «страшную торговлю», обязаны карабкаться по ветвям и собирать плоды. Более того, и когда собрано, яблоко не служит гурману нашего дня, если оно не тщательно очищено и нарезано; и, в некоторых случаях, представлено на вилке из стандартного золота или серебра. Более того, случались случаи, когда качество вилки оспаривалось больше, чем качество яблока: таким образом, тисненый инструмент иногда выдавал жалкого краба. Когда-то мудрости было достаточно указать лес, где росли орехи: теперь она должна собирать и колоть их.

Столько в качестве слабого извинения за лицензию, которую мы взяли с фолиантами почтенного Бена Эли. Мы бродили по их лесу листьев; мы подобрали все, на что могли положить руки; мы сорвали шелуху — разбили скорлупу — и для нескольких ядер — нежный кормилец, некоторые из них перед вами.

«И обезьяна стала любимицей слуг Соломона. И женщины улыбались ей, и мужчины смеялись над ее гримасой; и обезьяна была надута гордостью и стала пословицей для мудрых. И обезьяна забыла мать, которая родила ее, и отца, который породил ее, и лес, который в дни ее юности давал ей тень. И — короткими будут слова — обезьяна забыла, что она обезьяна.

«Была странная женщина при дворе царя Соломона. Она была прекрасна, как свет; и многие мужчины пытались добиться любви странной женщины; ибо она была принцессой в своей собственной стране.

«И случилось, что женщина посмотрела из своего окна и увидела во дворе внизу обезьяну, растянувшуюся, спящую на солнце: ибо был полдень, и была тишина во всем. Но в сердце странной женщины не было покоя, ибо она думала о шатрах своего отца.

«И обезьяна проснулась и, посмотрев вверх, увидела странную женщину. И было тщеславие в ее сердце, и она все еще смотрела вверх. И пленница-женщина сжалилась над существом и, полагая, что оно голодно, бросила ему спелый гранат. И обезьяна съела гранат, и облизала свои губы, и сказала в своем сердце: «По правде, странная женщина любит меня».

«И на следующий день, в тот же час, обезьяна наблюдала под окном странной женщины, и снова она бросила ему фрукт, который он съел, и снова закричал: «Нет, несомненно, она любит меня».

«И то же самое произошло на третий и четвертый день.

«И в тишине пятого дня, когда сон лежал на веках домочадцев, обезьяна взобралась на стену, которая закрывала странную женщину. И когда он лез, голос все еще кричал в его сердце: «Она любит меня».

«И обезьяна взобралась к окну странной женщины; и когда она увидела чудовище, она наполнила комнату своими криками и закричала о помощи. И слуги комнаты пришли ей на помощь; и двор был заполнен множеством.

«И женщина умоляла спасти ее от обезьяны; но обезьяна не понимала ее слов, ибо все еще говорила себе: «Она любит меня».

«И мужчины взяли посохи и били и ушибли обезьяну, но обезьяна не была убеждена; ибо все еще говорила: «Ясно, она любит меня». И обезьяна упала раненой во двор внизу.

«И когда они спросили о деле, женщина сказала: «Я думала, что обезьяна голодна, и я сжалилась над ее страданием, и бросила ей гранат».

«Тогда мудрец сказал женщине: «Дочь, пусть красота не дает даров глупцам; ибо из доброты своего сердца они неверно истолковывают; и в самых подношениях ее сострадания они порождают дурную молву».

«И даже когда мудрец сказал эти вещи, обезьяна лежала во дворе внизу, и облизывала свою рану, и раздувала мешочки своих щек, и кричала: «Очевидно, странная женщина любит меня».

«Было два жонглера в свите Царицы Савской. И они играли, каждый со змеей, перед царем Соломоном.

«Теперь царица стремилась доказать знание царя и сказала: — «О, Соломон, ты, который говорил о деревьях, от кедра до иссопа — также о зверях, и о птицах, и о ползающих вещах, и о рыбах;

««Объяви своему слуге, какая из двух — настоящая змея (ибо одна была хитро сделана под живую змею и двигалась и извивалась в руках жонглера); ибо, по правде, только одна из двух имеет жизнь».

«И жонглеры играли со змеями перед сиденьем царя Соломона.

«Тогда царь тайно послал за обезьяной; и когда его привели, царь велел подвести его близко к жонглерам.

«И обезьяна прошла мимо одного из людей, которые играли со змеей, и не обратила на это внимания; но когда он приблизился к парню, который держал вторую змею, обезьяна затряслась, и ее волосы поднялись на коже, и она задрожала чрезвычайно; поэтому царь Соломон обнаружил настоящую змею, и все люди хвалили мудрость царя.

6. См. раввинские истории для аналогичного случая.

«Теперь обезьяна обнаружила, что ее сделали судьей между настоящей и ложной змеей, и ее голова раздулась от криков, и она была надута тщеславием.

«И через несколько дней множество стояло перед крыльцом суда. И раздор возник между двумя резчиками — искусными мастерами были они оба.

«Пальмы, и открытые цветы, и всякого рода любопытную резьбу они вырезали.

«И они оба претендовали на определенные резные изображения херувимов. И когда они высказались и вызвали своих свидетелей, царь Соломон сделал паузу, чтобы обдумать, прежде чем вынести решение.

«Бросила ему спелый гранат»

«Случилось так, что обезьяна прокралась среди множества и слушала историю резчиков; и когда она увидела, что царь сделал паузу, она сказала себе: «Соломон в недоумении».

«И обезьяна прорвалась сквозь множество и побежала к крыльцу, и сделала жест, что она будет судить между резчиками.

«И обезьяна прыгнула на плечи одного и ласкала его; но на другого она кричала и скрежетала зубами. И Соломон понял глупость обезьяны и закричал: —

««Это всегда так с глупцом. Позволь ему мудрость, которая воспринимает и избегает змею, и сразу же он поверит, что у него есть понимание судить даже между херувимами»».

В настоящее время мы должны закончить наши выдержки из страниц Бена Эли; хотя мы не можем закрыть, не добавив окончательное размышление ученого раввина, который, рассказав тысячу других случаев глупости обезьяны — как она воровала из казны, как она крала драгоценности, чтобы повесить на себя, и как она ощипала разных павлинов, чтобы сделать себе славу из их перьев, замечает: —

«Обезьяна всегда будет обезьяной, даже если она окружена золотом, и серебром, и слоновой костью, и даже если ее местом жительства будет двор царя Соломона».

СТРОИТЕЛИ ЗАМКОВ В ПАДУЕ

Джулио и Ипполито были сыновьями фермера, жившего недалеко от Падуи. Старик был тихого и кроткого нрава, редко позволяя какой-либо неудаче вывести его из себя, но, в твердой и спокойной надежде на будущее, успокаивал себя перед лицом зла настоящего. Если в один год на его кукурузу нападала порча, он говорил, что это редкая вещь — иметь порчу в два последовательных сезона; и поэтому он надеялся, что следующий урожай в своем изобилии может более чем компенсировать нехватку последнего. Так он жил с юности до старости и сохранил в чертах старика что-то от легкости и живости юности. Его сыновья, однако, не имели никакого сходства со своим отцом. Вместо того чтобы работать на ферме, они тратили свое время, праздно желая, чтобы фортуна сделала их, вместо здоровых, честных сыновей фермера, детьми какого-нибудь богатого магната, чтобы они могли проводить свои дни во всех забавах того времени, в рыцарских турнирах, охоте и в изучении моды на храбрую одежду. Они были нрава одновременно порывистого и угрюмого, и либо праздно слонялись по ферме, либо яростно оскорбляли и плохо обращались со всеми, кого случай мог бросить на их пути. Старик был внутренне опечален своенравием и непослушанием своих сыновей, но, со своим обычным расположением, надеялся, что время может исправить зло; и поэтому, лишь редко упрекая их, они были оставлены единственными хозяевами своих часов и действий.

Однажды ночью, после ужина, братья пошли в сад, чтобы дать волю своим праздным фантазиям, всегда стремясь к видениям и невероятным вещам. Это была великолепная ночь, луна была в полноте, и мириады звезд светились в глубоком синем небосводе. Воздух шевелился среди деревьев и цветов, распространяя их сладость; роса блестела на листьях, и глубокоголосый соловей, сидящий на цитрусовом дереве, изливал поток песни в воздух. Это был час для добрых мыслей и святых стремлений. Джулио бросился на берег и, пристально глядя в небо, воскликнул: —

«Хотел бы я иметь поля, обширные, как небеса над нами!»

«Я бы хотел, — ответил Ипполито, — чтобы у меня было столько овец, сколько звезд».

«И что, — спросил Джулио с саркастической улыбкой, — ваша мудрость сделала бы с ними?»

«Женился бы, — ответил Ипполито, — я бы пас их на полях вашей мудрости».

«Что! — воскликнул Джулио, внезапно приподнимаясь на локте и глядя огненным глазом на своего брата, — хочу я этого или нет?»

«Поистине, да», — сказал Ипполито с упрямой значимостью манеры.

«Берегись, — закричал Джулио, — берегись, Ипполито; не перечь мне. Разве я не твой старший брат?»

«Да; и женись, что с того? Хотя ты пришел первым в мир, я полагаю, ты оставил немного мужественности для того, кто последовал за тобой».

«Ты не хочешь настаивать на том, что, вопреки моей воле, вопреки решимости твоего старшего брата, ты будешь пасти своих овец на моих землях?»

«По правде, но я буду».

«И это, — ответил Джулио, его щека краснела, а губа дрожала, — и это без платы или вознаграждения?»

«Безусловно».

Джулио вскочил на ноги и, ударив сжатым кулаком по дереву, с лицом, полным страсти, и голосом, ставшим ужасным от ярости, закричал, скорее чем сказал: «Клянусь Пресвятой Девой, но ты не будешь!»

«А клянусь Святой Урсулой и ее одиннадцатью тысячами девственниц, я протестую, что буду». Это было произнесено Ипполито в тоне насмешки и бравады, который на мгновение заставил возбужденное тело Джулио дрожать с головы до ног. Он смотрел на черты Ипполито, все искаженные в усмешке, и на мгновение скрежетал зубами. Он поспешно приближался к насмешнику, когда, казалось бы, сильным усилием, он остановил себя и, повернувшись на каблуках, поспешно ударил по другой тропинке, где его можно было видеть шагающим короткими, быстрыми шагами, в то время как Ипполито, прислонившись к дереву, беззаботно напевал несколько строк серенады. Это безразличие было слишком для Джулио; он остановился, повернулся, а затем быстро подошел к Ипполито и с манерой попытки спокойствия сказал: «Ипполито, я не хочу ссориться с тобой; я твой старший брат; так что уступи в этом пункте».

— Не я, — ответил Ипполито с той же неизменной улыбкой.

— Что же, ты решил, что твои овцы, вопреки мне, будут пастись на моих полях?

— Будут.

— Мерзавец! — взревел Джулио; и не успел он договорить, как сжал кулак и ударил брата в лицо. Ипполито бросился на Джулио, словно дикий зверь, и на мгновение они застыли, вцепившись друг другу в горло, а их глаза, по словам псалмопевца, были «отточены» друг на друге. Они стояли лишь для того, чтобы перевести дыхание, а затем сцепились вновь. Ипполито повалил брата на землю, навалившись на него коленями; посыпались яростные удары, но почти не было слышно ни звука, кроме изредка вырывавшихся богохульных проклятий или полузадушенного стона. Джулио был полностью подавлен превосходящей силой и более хладнокровным нравом брата; но, лежа поверженным и побежденным, с прижатыми к груди руками, он, под злобным торжествующим взглядом Ипполито, проклинал и плевал в него. Ипполито убрал руку с горла брата, и не успело сердце того сделать удар, как кинжал Джулио вонзился в сердце брата. Тот издал громкий крик и упал окровавленным трупом на своего убийцу. Отец, разбуженный этим звуком, поспешил в сад; Джулио, выскользнув из-под мертвого тела, промчался мимо старика, который уже склонился над своим убитым сыном. С того часа надежда и покой покинули отца; он стал слабоумным, вечно ворчащим существом и через несколько месяцев умер почти идиотом. Джулио примкнул к шайке разбойников и после короткой, но мрачной преступной карьеры был застрелен сбиррами.

Вы, кто строит воздушные замки — кто убивает свои часы глупыми и бесполезными желаниями, — поразмыслите о призрачных полях, об идеальных овцах Джулио и Ипполито.

ГОБЕЛЕНЩИК ИЗ БОВЕ

Старейшие жители Бове помнили Шаттена, ткача гобеленов. Одни клялись, что ему шестьдесят, другие — что сто лет; и всякий раз, когда заходила речь об этом, Шаттен растягивал свой огромный рот и восклицал с тихим смешком: «Да-да, тысячу — плюс-минус. Я доживу до того, что увижу морщины на солнце». Никто не знал, из какого он рода и из какой земли пришел. На подобные вопросы он всегда отвечал какими-нибудь небылицами. «Я рожден из полевого шпата и кварца, а мой дом был в горах Гарца, когда они были не больше кротовых кучек». Так и жил Шаттен. Он видел, как ребенок превращается в мужчину, женится, становится отцом, седовласым старцем, трупом; так же было и с детьми этого ребенка, но Шаттен не менялся. Он стоял, словно каменное изваяние, взирая на уходящие поколения.

Лачуга в глухой части Бове была жилищем ткача. Там стоял его гобеленовый станок; и там, день за днем, ночь за ночью, он работал, порой напевая песню, чтобы скрасить то, что казалось монотонностью вечного труда. Несмотря на необъяснимую тайну, окружавшую этого человека, в целом он был любимцем горожан. В его поведении было что-то столь кроткое, спокойное, непритязательное, а речь его была столь мягкой и нежной, что, хотя его имя и упоминалось в странных рассказах, его никогда не беспокоили, а, напротив, обычно считали безобидным, добродушным существом; тем, кто, отнюдь не насмехаясь над радостями юности, взирал на них с видимым удовлетворением. Никто чаще него не наблюдал за вакханальными пирушками пьяниц Бове; ибо, хотя Шаттен сам не пил, он с неподдельной радостью созерцал разгульное веселье других. То же самое было и на пирах: хотя он был умерен, как хамелеон, он с готовностью нарезал огромные куски мяса для других. Казалось, он питал особое восхищение к багровым, одутловатым лицам и отвисшим брюхам, хотя его собственное острое лицо было желтым, как шафран, а фигура — тонкой, как бумажная лента. Эта терпимость к чужим слабостям, надо признать, и была секретом его популярности. Хотя сам он воздерживался от всех плотских утех, он не только не читал мрачных нотаций о распущенности аппетитов, но, напротив, улыбался их достижениям. Это милосердие сослужило добрую службу многим, кроме старого Шаттена.

Но было и другое обстоятельство, которое значительно способствовало доброй репутации ткача: это характер его многочисленных посетителей и учеников. Его лачуга была прибежищем прекраснейших девушек и красивейших юношей не только из города Бове, но и из самого большого города — из элегантного, сладострастного Парижа; ибо даже в тот период, о котором мы пишем, он славился изысканностью и роскошью жизни.

Шаттен, в качестве гобеленщика, имел картины на любой сюжет; и ему повезло, что те мастера, которые преуспели в этом прекрасном искусстве, по общему согласию, казалось, искали старого Шаттена, чтобы он мог увековечить их сияющие эскизы в своем еще более изысканном гобелене. Не было такого сюжета, который могла бы изобразить живопись, не было такого воображения, которое она могла бы облечь в жизнь и цвет, что не было бы готово для станка Шаттена. Если темой была битва, можно было увидеть сражающихся героев со строгим восторгом на лицах, со славой вокруг голов — каждый их член светился, словно огнем самого Марса, — их мечи были подобны солнечным лучам, а дымящаяся кровь больше походила на возлияния пурпурному Либеру, чем на потоки, в которых изливалась человеческая жизнь. Таким образом, битва, сотканная старым Шаттеном, была грандиозным и славным зрелищем — каждый боец был возбужденным богом; в то время как обескровленный и бледный труп — ужасные раны с зазубренными и зияющими ртами — напряженные в предсмертной судороге мышцы — застывший, каменный взгляд и слипшиеся волосы — все грубые, осязаемые ужасы систематической бойни отходили на второй план: они не должны были разоблачать этого общего лжеца — Славу. Если предметом была красота, можно было увидеть — как некогда выбирал античный мастер — по одной прелести с двадцати разных лиц, создавая чудо совершенства. Все, что было сладострастного и чарующего, сияло в росистом блеске женских глаз; в ее красных губах была вечная юность, в теплой щеке — нежность: слишком чистая для земли, слишком изысканно хрупкая, она казалась сестрой, стоящей между человечеством и ангелами. Та же мастерская рука проявлялась, даже если сюжетом был пир обжоры — ужин был по-прежнему накрыт «в Аполлоне». Та же сила видна в золотых грудах скупца: еда, вино казались амброзией и нектаром, дарующими бессмертие губам, которые их вкушали: золото сверкало, словно нечто упавшее с небес, чтобы носиться как амулеты против бедствий.

Человек, столь могущественный в своем ремесле, как Шаттен, мог бы окружить себя всеми символами богатства; и, будь он честолюбив, мог бы успешно бороться за высшие почести гражданства. Но было ясно, что он ценит золото как пепел; а что касается внешних атрибутов власти и положения, самых царственных зрелищ, помпы и гербов королей, то для него это было лишь поводом для шутки.

— Увы! — воскликнул Мишель Су, иссохший меняла из Бове. — Я слышал, это было славное зрелище; и чума на мои ноги! Я пропустил его. В какую сторону направилась процессия? — Человек облигаций и монет продолжал ждать ответа гобеленщика, который стоял, скрестив ноги, опираясь на посох, с лицом, неподвижным, как гранит. Это был день триумфа, время праздника, и Мишель впервые оставил свои мешки и конторку, чтобы погреться в лучах славы своих сограждан. — Ткач, я спрашиваю, в какую сторону пошла процессия и где мне ее найти?

— Она направилась, после некоторых поворотов, на церковное кладбище. Возьми горсть земли, и, по правде говоря, ты схватишь часть того, что ищешь.

— Да ты пьян, весел или сумасшедший! Церковное кладбище и земля! Я спрашиваю тебя, куда пошла, где находится процессия?

— Там, где я сказал. Я видел, как она прошла мимо меня, и после некоторых извивов и метаний я видел, как каждая бравая марионетка — которая выступала так, будто ангелы смотрят на нее, — я видел, как она съеживалась, сгибалась и шаталась, и желтизна старости расползалась по ней, и ее глаз тускнел, и волосы седели, и она вползала в землю, как лиса проскальзывает в свою нору. Трубы лежали немые и гниющие в почве — ржавые знамена рассыпались трухой на ветру — изъеденный ржавчиной меч крошился под заступом могильщика, и густая трава растет над помпой последнего часа.

— Ну, Шаттен, ты бредишь. Благословенная святая Мария! Ты, конечно, не видел этого зрелища, иначе рассказал бы мне более правдивую историю о его ходе.

— Не так: поверь мне, я видел пир, но я созерцал его с вершины времени; и я говорю тебе снова: всех людей, что прошли мимо меня, я проводил на церковное кладбище. Их надменные глаза — их трофеи, флаги и шумные трубы — я говорю тебе, они прах! Крик триумфа замер вдали, и «hic jacet» теперь единственный язык.

— Так, так — загадка, — прокаркал меняла; и он заковылял дальше, чтобы найти менее озадачивающего собеседника.

Такими порой были ответы старого Шаттена, который, когда хотел, мог быть таким же серьезным и велеречивым, как отец-исповедник. Таковы были его размышления о зрелищах, которые для многих бездумных и счастливых умов были символами всего земного величия. Его забавой было анализировать видимость — распутывать глянцевую паутину политики — разворачивать пелены тщеславной помпы и церемоний и указывать на гнилую мумию, которую они скрывали. И все же он чередовал этот обычай с улыбками, смехом и остроумными изречениями, которые придавали вкус вину, которое они чтили. Он своим тонким голосом затягивал песню во славу красоты и быстрыми выпадами подстрекал пылкую юность к делам веселья и диким приключениям; более того, он часто участвовал в пирушках. Много раз горожане Бове смеялись над выходками старого Шаттена, который, нарядившись в лучшее, отплясывал с какой-нибудь голубоглазой красавицей, которая, казалось, не замечая уродства своего партнера, скользила в танце, полная улыбок и нежности, словно земная юность была обвенчана с бессмертием, а морщины и седые волосы не были уделом детей земли. Увы! Проходило всего несколько месяцев или недель, и бедная дева — та, что казалась воплощенным принципом красоты и движения, — становилась как «земляные комья долины», массой полной бесчувственности.

Различными были способы, которыми старый Шаттен вкрадывался в расположение жителей Бове. Чтобы угодить им, он, когда был в настроении, играл двадцать разных ролей — то он был ученым доктором, то шарлатаном; порой он изрекал мудрость мудрецов — порой разыгрывал сотню шутовских трюков, заставляя аудиторию кричать от веселья. Одну долгую зиму Шаттен глубокомысленно рассуждал о лаврах, коронах, мечах и кошельках с деньгами; и, словно искусный химик, анализировал их составные части.

— Это, — воскликнул Шаттен, демонстрируя подобие венка, — это лавровый венец одного из Цезарей. Как свежи и зелены остаются листья! Ха! Нет лучшего консерванта, чем невинная кровь — она бальзамирует имена могущественных властителей, о которых иначе никто бы никогда не услышал: пропитанное ею, уродство становится прелестью — слава раскрашивает свои самые долговечные картины этой краской! Поля, на которых выросла эта ветвь, были богато удобрены: десятки тысяч сердец гнили там; свет тысяч глаз был погашен; дворцы и лачуги, в неразличимых кучах, были разбросаны по почве; там лежали седые и нерожденные; убитая жена и поруганная дева — и ливни слез, падавшие на этот сад агонии и ужаса, сделали его чудесно плодородным — ибо вот! он породил эту единственную ветвь, чтобы украсить чело одного человека! В венах, что пронизывают ее листья, — сердечные струны убитых народов; это растение огня и крови, пожинаемое мечом! — Таков лавр завоевателя.

— А вот и диадема деспота! — Много раз, подобно раскаленному железу, она обжигала чела, которые опоясывала. Из чего она состоит? Какие чудесные ингредиенты встречаются в этой квинтэссенции мирского богатства? Смотрите, страсти и чувства, которые помогли ее создать, до сих пор преследуют свое творение. Их тени живут в ее сверкающем металле и вспыхивающих драгоценных камнях. Полнокровная власть с демоническим глазом сверкает из этого рубина — прокаженная боязнь дрожит в этих жемчужинах — в каждом бриллианте забота или угрызение совести роняет слезу! По всему золоту я вижу тысячи форм, возникающих и исчезающих, как оттенки в раскаленной стали: — там воображение обнаруживает убийцу с ножом; — там раб разрывает свои цепи; — там палач; — там гражданская война! Это тени, которые преследуют корону деспота; которые изнуряют его наяву и визжат ему во сне. Стоны нации сжаты в ее круге. Это живое существо, которое вгрызается в мозг владельца, делая его безумным и пьяным от крови и власти!

— Кошелек скупца! — Еще один монстр — сплошная глотка. Если бы его владелец мог поместить само солнце в этот мешок, мир для него погрузился бы во тьму — вечная ночь набросила бы саван на творение — плоды земли завяли бы в почке, и нужда и нищета стали бы всеобщими; в то время как он, этот бережливый мерзавец! самодовольно жил в расцвете и в самой своей низости находил счастье! И все же, какова была ценность всего, что содержал этот мешок? Хотя он был набит богатством, он был увешан страхами. Когда владелец просовывал ладонь в груду, он вздрагивал, словно чувствовал, что рука смерти спрятана там, чтобы схватить его. Он был почти слеп в мире красоты. Его глаз не видел образов, кроме тех, что нарисованы золотом; его уши не слышали, кроме как когда металл звенел; его язык был нем, если не говорил о богатстве; сверкающие монеты были для него детьми его сердца и души — тупое потомство самых грязных аппетитов; и все же он прижимал их к груди — он прижимал их, и в час смерти они превращались в змей и жалили его в объятиях! Это кошелек скупца — обитель рептилий, гробница души!

— Меч! — Церемония освящает его. Произносятся некие королевские слова — трубит труба; и тотчас меч становится «облагороженным»!

— Адвокатская мантия! — маскарадный костюм здравого смысла. В ее ткани есть живой инстинкт: пусть золотое злодейство окажется под ней, и в одно мгновение она течет и расправляется, и дает широкое укрытие тому, что покрывает; пусть бедное мошенничество ищет ее, и она съеживается и задергивается, и оставляет дрожащую жертву обнаженной перед судом!

Так, в свои более серьезные моменты, старый Шаттен проповедовал своим слушателям; затем, в одно мгновение, он прерывал торжественную речь и предавался веселью с теми же самыми предметами. Так, подобно искусному жонглеру, он подносил лавр завоевателя, это выносливое растение, к своим губам и дуновением превращал его в пыль; он превращал тиару в огромную змею, чудовищную и уродливую, и заставлял зрителей вздрагивать от ее извивов. Длинный кошелек он распускал в саван; он плавил меч в капли крови и превращал адвокатскую мантию в стальную сеть. В то время как эти трюки делали его любимцем молодых и веселых, его ученость и тысячи историй, которые он знал о людях всех возрастов и всех рангов, делали его оракулом мудрости для прилежных. Было замечено, что Шаттен, рассказывая любую историю, всегда говорил так, будто был очевидцем описываемого обстоятельства; более того, будто знал их самые сокровенные мысли.

И кто такой Шаттен, чья история еще не закончена? Кто этот таинственный Ткач, чьи деяния, если бы они были записаны, заполнили бы тысячи фолиантов? Он повсюду вокруг нас: в уединении нашей комнаты, в толпе и давке улицы, в пустыне и в городе.

—“My days are swifter than a weaver’s shuttle.”

ВИННЫЙ ПОГРЕБ. «МОРАЛИТЕ»

Стивен Керлью был бережливым ювелиром в царствование Карла II. Его лавка была рудником металла: он работал для Двора, хотя, боимся, его имени нет ни в одной записи в Управлении государственных бумаг. Стивен был холостяком, и, что странно, он никогда не чувствовал — то есть никогда не жаловался на — свое одиночество. Его чеканные кувшины, тисненые кубки, золото в слитках были для него женой и детьми. Мидас был его единственным родственником. Он ползал среди своих сокровищ, как старая серая крыса, потирал руки и улыбался, словно беседуя с богатством вокруг него. Он так долго прижимал золото к сердцу, что оно билось только ради него. Стивен был практическим философом; ибо он кротко принимал заказ — более того, учитывал капризы — самого отъявленного щеголя со смирением нищего, когда мог бы затмить лордов и графов. Если это не настоящая философия, думал Стивен, шагая в стоптанных башмаках по пятам своих клиентов, то что же тогда?

Стивен был человеком воздержанным; он довольствовался тем, что видел оленей, вырезанных на своих охотничьих кубках; его не заботило, чтобы они были в его кладовой. Его глаза таяли при виде гроздьев винограда, вычеканенных на банкетных кубках, но ни капли живого сока не проходило через губы ювелира. Стивен давал аудиенцию Бахусу, только когда его представлял Плутос. Такова была бережливость Стивена до его шестьдесят пятого года; и тогда, иначе его имя не было бы увековечено на этой нашей странице, его постигло искушение.

Было восемь часов сырого весеннего вечера, и Стивен сидел один в своей задней комнате. В очаге было не больше огня, чем могло бы поместиться в трутнице, но Стивен держал над ним свои пергаментные руки и не хотел мерзнуть. Маленькая серебряная лампа с коротким фитилем — ибо зоркое наблюдение Стивена научило его научной истине, что чем меньше фитиль, тем меньше расход масла, — светилась желтым пятнышком в темноте. На столе лежала книга, трактат о драгоценных камнях; а на коленях у Стивена — «Гермес, Истинный Философ». Стивен был вырван из грез громким и поспешным стуком в дверь. Майк, мальчик, был вне дома; но это не мог быть он. Стивен взял лампу и пополз к двери, когда его взгляд упал на серебро, и он снова поставил ее на стол, пробираясь на ощупь через лавку. Отперев пять засовов двери, но оставив цепочку, Стивен спросил: «Кто там?»

— Я с поручением от сэра Уильяма Броункера, и я спешу.

— Постойте минуту — всего минуту, — и Стивен поспешил обратно за лампой, затем поспешно вернулся, открыл дверь, и посетитель переступил порог.

— Это не Чарльз! — воскликнул Стивен, встревоженный своей ошибкой, ибо полагал, что слышал голос слуги сэра Уильяма.

— Неважно, Стивен; ты работаешь на людей, а не на христианские имена. Пойдем, у меня есть для тебя работа, — и посетитель, с легким, уверенным видом галанта, прошел в заднюю комнату, сопровождаемый дрожащим Стивеном.

— Сэр Уильям... — начал ювелир.

— Он велел мне использовать его имя; работа, которую я хочу, чтобы ты сделал, — для меня самого. Не бойся: вот деньги вперед, — и незнакомец вытащил из кармана кошелек, который своей внушительной длиной лежал на столе, как раздувшаяся змея.

Стивен улыбнулся и сказал: — Ваше дело, сэр?

— Смотри сюда, — и незнакомец передвинул лампу прямо между ними, когда Стивен впервые ясно увидел лицо своего клиента. Его лицо было красным, как кирпич, а глаза казались глубокими, как море, и светились добродушием. Его рот был большим и откровенным, а голос звучал, словно из колодца истины. Его волосы падали локонами за уши, а черные, как уголь, усы образовывали идеальный полумесяц на губе, концами вверх. Другие люди могут быть просто хорошими парнями, незнакомец казался лучшим из них. — Смотри сюда, — повторил он и достал рисунок на маленьком листке бумаги, — можешь вырезать мне это на печатке?

— Гм! — и Стивен надел очки. — Сюжет — это...

— Бахус, выдавливающий виноградный сок в чашу Смерти, — сказал незнакомец.

— Странная причуда, — воскликнул ювелир.

— У всех нас есть свои причуды, иначе горе продавцам, — сказал клиент. — Ну, это можно сделать?

— Конечно, сэр, конечно. На чем это вырезать?

— На изумруде, не меньше. Это камень пьющего. Через неделю, мастер Керлью?

— Через неделю, сэр, если буду жив и здоров.

День настал. Стивен был человеком слова, и незнакомец сидел в задней комнате, с любопытством разглядывая кольцо.

— Per Bacco! Редкостная работа. Ну, мастер Керлью, ты уловил самые черты славного Либера, его плавающие глаза и благословенный рот. Ха! ха! ты вложил душу в эту работу, мастер Керлью; и как хитро ты почти скрыл жало смерти за тирсом бога! Как его дарующая жизнь рука сжимает мясистую гроздь, и с каким напором льется пурпурный дождь, разбиваясь на рубины в чаше Морса!

— Я желал угодить, благороднейший сэр, — сказал Стивен смиренно, несколько сбитый с толку громкими похвалами говорящего.

— Пусть ты никогда не подавишься виноградной косточкой, мастер Керлью, за эту славную работу. Ха! — и говорящий лукаво посмотрел на иссохшего ювелира. — Это стоило тебе немалой головной боли, прежде чем ты смог сделать это.

— Если позволите сказать, я усердно трудился в своем ремесле — был бережливым, трезвым человеком, — сказал Стивен.

— Трезвым! Ха! ха! ха! — закричал говорящий, и его лицо покраснело еще сильнее, а глаза засияли; — трезвым! Да ты был зачат в винной бочке и вскормлен бутылкой, иначе ты никогда бы не сделал этого. Клянусь бедром Юпитера! Тот, кто коснулся этого, — и незнакомец поднес кольцо к глазу и снова рассмеялся, — тот, кто коснулся этого, никогда не знал воды. Брось! Человек, если бы я проткнул тебя мечом, ты бы истек вином!

— Я, — воскликнул Стивен, — я истеку... — и он испуганно взглянул на дверь, а затем на незнакомца, который продолжал смотреть на кольцо.

— Кожа самой жалкой козы иногда может хранить отборнейший ликер, — сказал незнакомец, глядя в сухое лицо ювелира. — Ну, признавайся, разве ты не тайный кутила? Или ты отшельник над своими каплями и считаешь фляги в одиночестве? Да! да! ну, в свой погреб, человек; и — да — твои руки достаточно длинны — принеси десять бутылок твоего отборнейшего Малаги.

— Я! — мой погреб! — Малага! — заикаясь, произнес Стивен.

— Неужели у тебя нет погреба? — и незнакомец положил шляпу на стол с видом человека, готового к попойке.

— Сорок лет, но он никогда не знал вина, — воскликнул ювелир. — Я — я никогда не знал вина. — Незнакомец ничего не сказал; но, повернувшись прямо к Стивену и положив руки на колени, он раздул свои пылающие щеки, как волынку, и сидел, сверкая глазами на еретика. — Нет, никогда! — выдохнул Стивен, охваченный ужасом, ибо чувство его греховности начало овладевать им.

— И ты раскаиваешься? — спросил незнакомец с оттенком милосердия к грешнику.

— Я — гм! Я бедный человек, — воскликнул Керлью; — да, хотя я ювелир и кажусь богатым, я — я беден! беден!

— Ну, хорошо, что я пришел подготовленным, — и незнакомец поставил на стол пару фляг. Взял ли он их из-под плаща или вызвал из-под пола, Стивен не знал; но он вздрогнул при их виде, когда они укоризненно стояли на столе, словно это были два призрака в саванах. — Ну, бокалы, — крикнул даритель вина.

— Бокалы! — повторил Стивен, — в моем доме!

— Верно, бокалы! Нет — кубки, и пусть они будут золотыми! — и вакхан, ибо было ясно, что он таков, взмахнул рукой с властностью, которую Стивен не попытался оспорить, но встал, заковылял в лавку и вернулся с двумя кубками как раз в тот момент, когда была откупорена первая пробка. — Ну, в этом есть солнечный свет, а? — крикнул незнакомец, наливая вино в сосуды. — Итак, ты никогда не пил вина? Ну, за крещение твоего сердца! — И незнакомец осушил кубок, и его губы чмокнули, как кнут.

И Стивен Керлью попробовал вино, и посмотрел вокруг, вниз, вверх; и дубовая обшивка не раскололась пополам, и пол не разверзся, и потолок не треснул. Стивен попробовал во второй раз; трижды он пил, и облизнул рот, как кошка слизывает сливки со своих усов, и, положив левую руку на живот, тихо вздохнул.

— Ха! ха! еще кубок! Я знаю, ты захочешь, — и Стивен взял еще один, и еще; и две фляги были в короткое время опустошены. Однако за ними быстро последовали еще две, поставленные незнакомцем на стол, Стивен вытаращил глаза и рот при их таинственном появлении. Содержимое их было должным образом проглочено, и вот! еще две стояли перед ювелиром, или, как он тогда думал, четыре.

— Никогда не было такого Бахуса! — воскликнул клиент Стивена, разглядывая кольцо. — Ну, человек может видеть, как его живот по-настоящему вздымается, а щека наливается вином: и все же до этой ночи ты никогда не пробовал сока! Что — что могло научить тебя вырезать бога так мастерски?

— Инстинкт — инстинкт, — выкрикнул ювелир, его губы превратились в глину от слишком большого количества вина.

— И все же, — сказал незнакомец, — я не так забочусь о... Сколько тебе лет, Стивен?

— Шестьдесят пять, — и Стивен икнул.

— Я не так забочусь о твоей Смерти, Стивен; инстинкт должен был сделать тебя лучшим мастером в Смерти.

— Это хорошая Смерть, — воскликнул ювелир с необычной смелостью, — самая сладкая Смерть.

— Она слишком широка — скелет олдермена с высохшей на нем плотью. В ней нет истинного запустения, жуткого ничтожества большого пугала. Неважно; я доволен; но скажу вот что: хотя ты показал себя профессором в Бахусе, ты все еще лишь плохой ученик в Смерти.

Стивен Керлью не ответил словами, но он очень громко храпел. Как долго он спал, он не мог точно определить, но когда проснулся, обнаружил, что остался один; нет, не один, на столе стояла неоткупоренная фляга вина. В одно мгновение тайна открылась ему — и он вскочил на ноги с криком и бросился в лавку. Нет — он не был одурманен ворами — все было как должно быть. Незнакомец, как честный и вежливый человек, взял только свое; и, не потревожив спящего, покинул дом. И Стивен Керлью, с вином, сияющим в его сердце — да, до самых ногтей, стоял и улыбался неоткупоренной фляге перед ним.

Стивен продолжал смотреть на флягу; и хотя ее даритель разделил с ним не знает сколько бутылок, Стивен решил, что ни одна капля этого сочного сока перед ним не должна смочить чужое горло. Но как — где спрятать его? Ибо в новой страсти, охватившей ювелира, одна фляга казалась ему более драгоценной, чем дорогое сокровище в его лавке — вещь, которую нужно охранять с более скрупулезной привязанностью — более ревнивой любовью. В каком уголке своего дома спрятать это славное богатство — в каком углу, где оно могло бы избежать нескромных взглядов и зудящих пальцев его рабочих? Мысль золотой вспышкой осенила его — погреб — да, погреб! Кто из его домочадцев когда-либо думал приближаться к погребу? Стивен схватил флягу и лампу и замер. У погреба не было замка! Неважно; у него был мешок трехдюймовых гвоздей и крепкий молоток.

На следующее утро соседи встретились у запертой двери и окон ювелира, стучали и кричали, кричали и стучали. Однако им пришлось прибегнуть к лому, и, наконец, они ворвались в дом. Обыскали каждое место, но нигде не было видно старого Стивена Керлью. Проходили дни, и странные истории наполняли уши людей. Один сосед клялся, что видел сон или видение, он не знал что, в котором видел ювелира, мчащегося по Стрэнду в колеснице, запряженной львом и тигром, и управляемой полуголым юношей, одетым в шкуру пантеры, а на голове — виноградные листья и плющ. Старуха клялась, что видела, как Стивена унесли дюжина дьяволов (очень пьяных), с красными лицами и козлиными ногами. Однако менее чем через месяц племянник ювелира, клерк менялы, завладел богатством Керлью и стал новоиспеченной бабочкой с золотыми крыльями. Что касается Стивена, после различных предположений, к удовлетворению всех сторон, пришли к выводу, что его должен был унести сам Сатана, и племянник не заботился о том, чтобы бороться с общественным мнением. Но таков, по правде говоря, был не конец ювелира. Слушайте.

Стивен, одержимый мыслью о погребе, с одной флягой, лампой, гвоздями и молотком, направился в священный склеп. Он прибыл в свод и, поцеловав флягу, благоговейно поставил ее и тотчас принялся за работу. Закрыв дверь, он забил первый гвоздь, второй, третий; и, заимствуя новую силу из величия своей цели, он ударял по каждому гвоздю с силой и точностью Циклопа, глубоко загоняя его в дуб. С этой вновь обретенной мощью он забил одиннадцать гвоздей; двенадцатый был между его большим и указательным пальцами, когда, оглянувшись — о! печальная неудача, тяжелая оплошность! ужасная ошибка! — он забил гвозди не с той стороны! Одним словом — и мы дрожим, пока пишем это, — он заколотил себя внутри! Там он стоял, и там стояла фляга. Он задохнулся от ужаса; его нога споткнулась, задела лампу, она упала, и свет погас.

Стоит ли нам писать дальше об агонии Стивена Керлью? Стоит ли нам описывать, как он царапал и бил в дверь, то в надежде вырвать гвоздь, то чтобы встревожить живых людей наверху? Нет; мы не будем останавливаться на ужасе; достаточно того, что судьба ювелира была смутно отражена в следующем параграфе прошлой субботы:—

«Некоторые рабочие, копая фундамент возле» — нет, мы не назовем место, ибо семья Керлью еще не вымерла, и в округе могут быть потомки — «возле..., нашли скелет. Рядом с ним был молоток с несколькими длинными гвоздями: маленькая винная фляга была также найдена рядом с останками, которая, как считается, не могла находиться в своде, в котором они были обнаружены, менее века и трех четвертей!»

О, вы, главы семейств! и о, вы, бережливые холостяки среднего возраста, живущие в семьях или плесневеющие в одиночестве, никогда, пока живете, не забывайте ужасный конец Стивена Керлью. И о, вы, главы семейств — и о, вы, вышеупомянутые холостяки, хотя бы у вас осталась только одна бутылка, никогда, НИКОГДА НЕ ЗАБИВАЙТЕ ВИННЫЙ ПОГРЕБ!

ВОСПОМИНАНИЯ О ГАЕ ФОКСЕ

«Когда человек однажды становится очень знаменитым своими шутками и веселыми приключениями, его заставляют принимать все шутки, у которых нет отца, и часто такие, которые его недостойны». — «Жизнь Рабле» Мотте.

В полночь, пятого ноября, в год благодати тысяча шестьсот пятый, Гвидо Фокс, «джентльмен», был обнаружен «в сапогах и со шпорами» в окрестностях часовни Святого Стефана, имея при себе «три спички, трутницу и темный фонарь»; и замышляя с помощью пороха взорвать, говорит король Яков, «всю знать, большую часть рыцарей и дворян, помимо всех судей страны, с большинством адвокатов и всеми клерками!» За одну эту неосторожность Гвидо Фокс утратил свое дворянство и стал пословицей злодейства. В детстве мы смотрели на Гвидо Фокса, джентльмена, как на кого-то немногим ниже дьявола; у него было четыре рога и дюжина хвостов. «Годы, которые приносят философский ум», избавили его от этих наростов и придатков, и Гвидо Фокс теперь кажется зрелому милосердию лишь человеком с необычайно эксцентричным нравом.

Лет двадцать пять назад существовал патриотический обычай властей верфи на острове Шеппи дарить своим ученикам несколько возов смолистой древесины, чтобы костер, достойный дела, которое он праздновал, мог быть зажжен на общественный кошелек — чтобы чучело архидемона Гая могло быть сожжено в огне в три раза жарче, чем огонь печи. Такая яростная щедрость не была потеряна для горожан; их пыл в деле сжигания не тлел; каждый человек жертвовал свою доску или бревно; и, от комиссара в мундире до Бобби в нагруднике, пятое ноября сияло в календаре их умов столпом огня. За месяц до этого дня наступающая годовщина занимала мысли мальчишеских палачей, решивших показать свой патриотизм в убранстве Гая — в гротескной порочности его лица — в громоздком величии его огромного кресла. Клянчить одежду от двери к двери было делом каждого любителя Церкви и Государства. Просить пальто — пару бриджей — рубашку (жабо можно было сделать из бумаги) — чулки и шляпу было не попрошайничеством, а выполнением высокого общественного долга.

Гай Фокс в конце концов был бы одет. Философ мог бы найти хороший материал в его милостынном костюме. В пальто кровожадного негодяя он мог бы узнать одежду Скама, торговца старьем, спокойного торговца, имеющего двадцать тысяч фунтов, — в жилете гнусного мерзавца выброшенный жилет Смоллгрога, честного владельца маленького дома для моряков — в чулках отвратительного злодея шланги справедливого Уивила, поставщика печенья для флота его Величества — в то время как для кожи дьяволоподобного чучела, Гай Фокс должен был быть выставлен, а затем сожжен в широконосых башмаках того лучшего из людей, Трэпа, городского адвоката.

Кресло, в котором сидел Гай Фокс, не могло ли оно когда-нибудь стать троном мирового судьи? И фонарь, закрепленный в руке дьявольского, зоркого монстра, не мог ли он быть собственностью самого любезного и самого сонного из всех сторожей Блу-Тауна? Маска была закреплена на чучеле, или кусок глины, вылепленный в человеческие черты, и ужасно или деликатно выраженный, в зависимости от благожелательного искусства создателей! — не могла ли та же маска быть надета идеальным джентльменом, с немалой выгодой, на маскараде? — не мог ли глиняный нос и рот отвратительного предателя иметь случайное сходство с самим образцом патриотов? Пусть философия хорошенько поразмыслит о Гае Фоксе.

Мы теперь попытаемся изложить наши детские воспоминания о великом Гае. Мы просыпались в полночь, возможно, мечтая о костре, который вот-вот вспыхнет, и думая, что слышим далекий хор, звучащий к приходу Могучего Ужаса. Нет, это море гудело через болото, ветер поднимался или стихал. Ничего не оставалось, как заснуть и мечтать о неугасимых петардах и хлопушках. Наконец наступает четыре часа; петухи поют — мальчики скоро будут. Вот — слушайте! — как пение доносится с улицы, как один голос — голос одинокой бормочущей ведьмы! Мы лежим, затаив дыхание, и представляем себе Гая Фокса в темноте! Наши сердца бьются все быстрее и быстрее, когда пение становится громче; и мы садимся в постели, когда мальчики подходят к двери, и, о! как мы хотим быть с ними! Вот — вот они в полном хоре! Слушайте:—

“The fifth of November, as I can remember,

Is gunpowder treason and plot,

I know no reason, why gunpowder treason

Should ever be forgot.”

Мы чувствуем невыразимую боль, ибо громче всех мы слышим пронзительный голос Джека Тарлтона. «Ха!» — вздыхаем мы, — «его мать отпускает его». Горечь проходит вместе с...

“Hallo, boys! Hallo, boys! make a round ring,

Hallo, boys! Hallo, boys! God save the king!”

«Радуясь плену костюма, набитого сеном»

И теперь процессия движется дальше, и голоса замирают вдали, и мы чувствуем, что остались одни; и через несколько минут мы слышим новых гуляк, радующихся плену костюма, набитого сеном и называемого Гаем Фоксом. Гай Фокс! Гай Фокс! кто — что такое Гай Фокс? Нам говорили, что его поймали с фонарем, трутницей и спичками, готового взорвать тысячи бочек пороха и тем самым уничтожить короля, епископов и членов парламента. Это должно быть шокирующе — очень шокирующе; все же мы не могли полностью представить себе это злодеяние — мы не могли понять весь ужас. У нас было неопределенное чувство величия короля, хотя мы едва смели надеяться, что когда-нибудь увидим его. У нас было менее отдаленное представление о природе епископа, так как нам немного помогли в наших размышлениях личность викария в гарнизонной церкви. «Викарии могут стать епископами, только епископы гораздо больше; и у викариев ничего нет на головах, тогда как некоторые епископы могут носить митры». Узнав это, мы подумали, что епископы — это просто взрослые викарии; точно так же, как мы видели польских кур с их хохолками из перьев только весной, до того как они были маленькими голопопыми цыплятами. Так, в непочтительности детства, мы распорядились всей скамьей епископов. Но теперь мы подошли к трудности — что, что может быть членом парламента? Было ли это живое существо? Если так, был ли у него голос? Могло ли оно говорить? Могло ли оно сидеть? Могло ли оно сказать да и нет? Могло ли оно ходить? Могло ли оно поворачиваться? Или это была просто картинка? Тянули ли его за веревочки, как куклу сестры Дженни? Нам говорили, что члены парламента принимают законы. Что такое законы? Были ли это львы и единороги на гербе короля? Были ли это лучший сорт пирожных, слишком дорогие, чтобы каждый мог их купить? Маленькие мальчики ели парламентские пирожные — были ли законные пирожные для мужчин? Если так, были ли они позолоченные или простые? — с цукатами или без?

Неважно, думали мы, будучи не в силах удовлетворить себя: неважно. Гай Фокс — эта призрачная, ужасная тайна — когда-то жил и пытался убить короля, взрослых викариев и эти непостижимые загадки — членов парламента. Мы снова вернулись к нашему первому вопросу. Кем был Гай Фокс? Был ли у него отец и мать? Был ли Гай Фокс когда-нибудь маленьким мальчиком? и запускал ли он воздушного змея и играл ли в шарики? Если так, как он мог когда-либо думать, что стоит беспокоиться о других делах? Было что-то пугающее в мысли о том, чтобы играть с Гаем Фоксом. Мы представляли его играющим в шарики — мы видели, как он встает на колени. Нет — этого не может быть; воображение ребенка не могло остановиться на такой невозможности. Гай Фокс мальчик! — младенец! теперь трясущий погремушкой — теперь бормочущий, когда его кормят, его мать улыбается, глядя на него! Нет, нет — это невозможно; Гай Фокс никогда не рождался — он с самого начала был мужчиной — он никогда не мог быть младенцем. Он казался нам частью вещей, которые всегда были и всегда будут — куском мрачной вечности; принципом вечного злодейства.

Только ли в детстве — только ли в смутных воображениях младенчества — в блуждающих догадках детства мы проявляем это невежество? Когда взрослого вора вешают, не забываем ли мы иногда, что он был ребенком нищеты и порока — рожденным для виселицы — вскормленным для петли? Если бы мы немного больше заботились о колыбели, не могли бы мы быть избавлены от некоторых хлопот с каторгой?

А потом нам говорили, что Гай Фокс приехал из Испании. Где была Испания? Была ли она в миллионе миль отсюда, и какое расстояние — миллион миль? Были ли маленькие мальчики в Испании, или они все были как Гай Фокс? Как странно, и все же как восхитительно нам казалось чувствовать, что мы — часть удивительных вещей вокруг нас! Быть вообще на этом свете — быть одним из великого шоу мужчин и женщин — чувствовать, что когда мы станем больше, мы будем знать все о королях, епископах, членах парламента и Гае Фоксе! Какая золотая слава висела над неизведанным!

И Гаю Фоксу, мы слышали, отрубили голову, а тело разрубили на четверти! Может ли это быть правдой? Могут ли люди делать с людьми то, что мы видели, как Фулк-мясник делал с овцами? Как много, думали мы, должны вырасти маленькие мальчики, прежде чем они смогут согласиться на это! И затем, когда это сделано, какая от этого польза — какая может быть польза от этого? Гая Фокса съели — если нет, зачем разрезать его на части?

Была ли у Гая Фокса жена и маленькие мальчики и девочки? Любил ли он своих детей и покупал ли им игрушки и яблоки — или, как Сони Бин, он пожирал их? Молился ли Гай Фокс?

Был ли у Гая Фокса друг? Смеялся ли он когда-нибудь — рассказывал ли забавные истории? Пел ли Гай Фокс песни? Напивался ли он, подобно Фрэмптону, цирюльнику из Блу-Тауна? В конце концов, мы задались главным вопросом:

Существовал ли такой человек, как Гай Фокс? Жил ли Гай Фокс на самом деле?

Этот вопрос встревожил нас сомнением: а не обманом ли нас заставили испытывать ненависть, страх, отвращение, изумление — и смесь этих чувств и эмоций — ради выдумки? Мы почувствовали разочарование, когда осознали, что реальность Гая Фокса сомнительна. Мы слышали о грифонах и единорогах, о драконах, которые пожирали людей, как яблоки, а потом нам говорили, что ничего подобного никогда не было. Если мы не должны верить в дракона, почему мы должны верить в Гая Фокса? В конце концов, не была ли вся эта история просто шуткой?

Ребенок пассивно принимает историю о будущем, он может настроить свой ум на нечто обещанное, но ему не хватает веры в прошлое. Причина очевидна: он помнит мало вещей из того, что прошло, но полон ожиданий того, что будет. Поэтому Гай Фокс был для нас людоедом из детской; мы легко могли поверить, особенно после сказки «Красавица и Чудовище», что он женился на Гуди Ту-Шуз и был отцом Красной Шапочки.

Но Гай Фокс растет вместе с нами от отрочества к юности. Он обрастает плотью и кровью с каждым ноябрем; он больше не набитая соломой игрушка школьника или гротескный повод для попрошайничества бродяг, а настоящий Гай Фокс, «джентльмен». Мы видим его, этого «якобы человека Томаса Перси», у двери в подвал, «в сапогах и со шпорами»; мы созерцаем этого «очень высокого и отчаянного малого», притаившегося в глубокой ночи с выражением смертельной решимости, на которого набросился тот бдительный джентльмен из Тайной палаты, сэр Томас Книвет! Мы идем вместе с Гвидо, «новым Муцием Сцеволой, рожденным в Англии», на совет, где «он часто улыбается с презрением, не только признавая факт, но и раскаиваясь лишь, подобно упомянутому Сцеволе, в неудаче при его исполнении». Мы думаем о том, как он «быстро отвечает на каждое возражение, насмехаясь над любыми праздными вопросами, которые ему задавали, и шутя с теми, кто, по его мнению, не имел полномочий его допрашивать». А затем мы думаем о благодарении великого Иакова, который воздал хвалу за то, что, если бы замысел злодеев удался, он не «умер бы бесславно в кабаке, притоне или другом подобном гнусном месте», а в «лучшей и самой почетной компании».

7. См. «Речь Его Величества о Пороховом заговоре» и т. д. в «Харлианском сборнике».

Гай Фокс в наших детских мыслях — это таинственное видение, одна из теней зла, надвигающихся на пути детства. Мы становимся старше, и субстанции зла приближаются к нам — мы видим их темный фонарь и вдыхаем запах серы.

ЕЛИЗАВЕТА И ВИКТОРИЯ.

Каждое поколение по сравнению с тем, которое ему непосредственно предшествует, — лишь дальнейшее отпадение от Рая. Каждый дед по необходимости — существо более мудрое, доброе и благородное, чем внук, обреченный следовать за ним; каждая бабушка — целомудреннее, нежнее, самоотверженнее, преданнее красоте добродетели, чем та легкомысленная, тщеславная, бездумная особа, которой в свое время суждено стать бабушкой для кого-то, чьи еще более возросшие недостатки лишь послужат тому, чтобы подчеркнуть слабый блеск благородной дамы, предшествовавшей ей. Человек, несомненно, изначально обладал определенным запасом добродетели; но эта добродетель, переходя из поколения в поколение, подобно очень красивой монете с гербом и надписью в четком рельефе, стала настолько стертой от постоянного обращения, что требуется величайшее напряжение веры, чтобы поверить, будто то, что сейчас ходит в мире, является хоть какой-то частью той самой добродетели, которой был наделен человеческий род изначально. Несчастные мы создания! Моральные нищие девятнадцатого века, поворачивающиеся друг к другу сияющей щекой и силой наглости сбывающие наши тонкие, стертые, неразборчивые монеты — зачастую не толще и не тяжелее блестки на одежде актера! — в то время как наши славные предки в величии своей добродетели могли звенеть музыкальными сиклями! Более того, оглядываясь назад, мы находим монету совершенства настолько тяжелой, настолько изобильной, что как какой-либо человек — за исключением, пожалуй, Самсона — имел достаточно сил, чтобы носить свои добродетели при себе, озадачивает изнеженность нынешнего мышления. Люди тогда, несомненно, были серьезными, величественными в своих движениях от самого веса своего совершенства. В то время как мы, жалкие анатомические препараты — попрыгунчики девятнадцатого века — носим всю нашу готовую добродетель в уголке жилетного кармана и из-за ее легкости, к несчастью, способны на всякого рода нечестивые выходки — забывать истинное величие человека в ужимках паяца. Горестная деградация человеческого рода!

Но слезы читателя — ибо если у него есть сердце из плоти, то к этому моменту оно уже тает в его глазах — не требуют уверенно только от того одного поколения, к которому (видя, что он наш читатель) он, безусловно, не является худшим представителем: но мы здесь требуем от него плакаться о потомстве; да, подписаться под ручьем слез для грядущих поколений. Чеканка добродетелей, находящаяся в настоящее время в обращении среди нас, настолько тонка, настолько обезображена, настолько побита, настолько обрезана, что нам кажется совершенно невозможным, чтобы хоть какая-то часть этой валюты могла перейти на пару поколений ниже. Что же тогда станет с нашими внуками? Не имея ни крупицы золотой истины и добродетели, ибо мы не можем принять в расчет две-три монеты, припрятанные — как старые дамы прятали серебряные пенни, — что остается, какая альтернатива для наших потомков, кроме как стать поколением фальшивомонетчиков? Может ли кто-нибудь выдержать ужас этой картины, где весь мир показан как множество сбытчиков карманных подделок, покрытых лаком, похожим на золото и серебро, но которые, на самом деле, являются лишь видимостью? Картины, в которой тот, кто является самым искусным лицемером — сбывающим наибольшее количество фальшивой монеты своему соседу, — будет казаться самым добродетельным человеком! Разве это не ужасающая сцена для созерцания? И все же, если есть хоть какая-то правда в распространенной теории, если есть хоть какая-то достоверность в словах, написанных на тысячах страниц, произнесенных у каждого очага, оброненных при случайной встрече человека с человеком на порогах домов, в переулках, на больших дорогах и рыночных площадях — картина, которую мы обрисовали, должна стать железным настоящим.

«Мы никогда больше не увидим таких времен!»

«Мир уже не тот, что был раньше».

«Когда я был мальчиком, дела не доходили до такого».

«Мир становится все злее и злее».

С тех пор как строители Вавилонской башни были рассеяны, эти мысли высказывались на каждом языке. Из-за самого недовольства и фантастичности своей природы человек оглядывается назад на утраченный Рай другой эпохи. Он делает вид, что вдыхает аромат его плодов и цветов, и с меланхоличным покачиванием головы видит, или думает, что видит, сверкание огненных мечей, охраняющих их. А затем, в беспокойстве своего сердца, в раздражительности и недовольстве своей души, он говорит всякие горькие вещи о поколениях, среди которых оказался; и, исходя из исчезнувшей славы прошлого, предсказывает растущую тьму для будущего. К счастью, пророчество не может быть правдой; и, к счастью, также для состояния самого пророка, он знает, что это не так. Но все же есть своего рода утешение в своенравии недовольства; временами — успокаивающая музыка для беспокойства души в глубоком басе сердечного ворчания.

Неблагодарность этого акта полностью забывается в удовольствии. «Ха! То были веселые дни — золотые времена Англии!» Разве нельзя услышать это от лавочника, от механика, когда его везут мимо форта Тилбери, и мысли о королеве Елизавете, о ее «золотых днях» звенят в его мозгу; и, живя лишь в девятнадцатом веке, он имеет какое-то смутное, озадачивающее представление, что упустил Эдем всего на сотню или две лет? Он не думает — да и зачем? — о роскоши, которую он теперь покупает за шиллинг; роскоши, недоступной в те золотые дни всей мощи и богатству всех объединенных монархов земли, ибо он пассажир парохода, идущего в Грейвсенд, плата — двенадцать пенсов.

Мы не хотели бы забыть то чудо флота Елизаветы, «Грейт Гарри». Нет; мы хотели бы особенно помнить его, чтобы сравнить это чудо со всеми его ужасами с двигателем нашего дня, который, созданный и направляемый несколькими галлонами воды, делает крылатый корабль лишь бревном — мертвым левиафаном в пучине; который в определенности и интенсивности своей разрушительной силы должен, в полноте времени, сделать кровопролитную войну банкротом, проповедуя мир со всеми людьми, даже из «жерла пушки».

Мы, однако, выродившаяся раса. В нашей слезливой чувствительности мы взяли под свою защиту самих бессловесных тварей земли — птиц небесных — рыб морских. Мы набросили величие закона на ослов правления Виктории — гарантировали живым гусям право собственности на их собственные перья — с оттенком нежности осудили затыкание когтей лобстеров в Биллингсгейте. У нас есть общество, чей девиз, духовно, таков —

“Never to link our pleasure or our pride

With suffering of the meanest thing that lives.”

Совсем иным, действительно, был дух английского народа, когда их добрая и милостивая королева Елизавета сладко улыбалась бульдогам и находила национальную музыку в рычании, реве и вое медвежьей травли; куда, со всей любезностью более благородной и добродетельной эпохи, монарх вела французского посла; чтобы, как говорят нам летописцы, месье мог прийти к своего рода сравнительному знанию английской храбрости, судя о мужестве народа по упрямой дерзости их собак.

Тогда у нас не было Эпсома с его высокой моралью — не было Аскота с его великолепием и богатством. Огромным, действительно, было расстояние — глубокой бездна — между монархом и суверенным народом.

И в те веселые, золотые дни доброй королевы Бесс ранг был чем-то; он имел свою бравую внешность и проповедовал свою высокую прерогативу через внешние атрибуты. Дворянин заявлял о своем дворянстве своим плащом, дублетом и курткой; перьями на шляпе; драгоценностями, сверкающими на туфлях. Общество во всех своих градациях было неумолимо отмечено портным и ювелиром.

Но что есть портной девятнадцатого века? Что делает он для дворянства? Увы! Почти ничего. Джентльмен больше не является творением рук портного — существом с его верстака. Джентльмен должен одеваться в непринужденность, в обходительность, в более мягкие и спокойные любезности жизни, чтобы сделать различимым благородство своей натуры от простоты, вульгарности того самого человека, который, может быть, находит благородство в коже для обуви. Таким образом, благородство крови, лишенное инновациями своей внешней ливреи — лишенное внешних знаков превосходства, — брошено на самого себя, чтобы подтвердить свою прерогативу. Манеры должны теперь выполнять прежнюю обязанность изысканной одежды.

Государственность, тоже, была в благословенные времена Елизаветы делом весьма величественным. Карета королевы, в отличие от кареты Виктории, была экипажем, удивительным в глазах людей, как колесница царя фараона. Теперь же каждый бедняк держит свой экипаж — цена шесть пенсов! Как экономика роскоши опошляет потакание своим прихотям?

«Ранг проповедовал свою высокую прерогативу через внешние атрибуты»

Путешествие было тогда серьезным и важным приключением. Конные носилки, безусловно, были более достойным средством передвижения, чем дымящийся, кипящий, ревущий паровой двигатель, который несется вперед с человеком, как будто человеческая анатомия — не более чем тюк шерсти. В добрые старые времена королевы Бесс человек мог потратить пять долгих дней и более на сотню миль, останавливаясь после недели тряски в своей гостинице, «Голова королевы» в Ислингтоне, на один хороший ночной отдых, прежде чем он должен был подпоясаться, чтобы въехать в Лондон. Теперь человека учат терять всякое уважение к седине времени быстротой движения. Теперь он может проехать двести миль за какие-то семь или восемь часов, если захочет, принимая свой первый прием пищи в сердце Ланкашира, а свой вечерний стакан — во дворце Женевы в Лондоне. Удивительно ли, что наши нынешние дни должны изобиловать греховным легкомыслием больше, чем дни доброй королевы Елизаветы, видя, что мы можем, в тот же промежуток времени, вместить гораздо больше беззакония? Правда в том, что наука подбросила нам так много часов, что мы вынуждены убивать их всякого рода стрелами — которые, как заявляют моралисты, имеют смертельный яд на острие, какими бы веселыми и блестящими ни были перья, которые доставляют его к цели. Ужасным будет время, когда этот тонкий демон, наука, будет выполнять почти всю человеческую черную работу; ибо тогда люди в своем безделье не будут иметь ничего другого, чтобы уничтожить, кроме своих собственных душ; и уничтожение будет, конечно, быстрее и, для отца всякого зла, гораздо более удовлетворительным.

Опять же, в добрые времена Елизаветы человечество было благословлено скромностью, почтением — в эти бронзовые дни тщетно искомыми — перед внушительностью власти, суровым величием авторитета. И если, действительно, случалось, что какой-то возмутительный негодяй, забывший о цели природы при создании его подданным королевы, а следовательно, ее собственностью — если, на мгновение, он переставал помнить о верности, которая, по принципу божественного права королей, должна быть жизненно важной для него, как кровь в его венах, — что ж, разве не было предусмотрено для него, по благости обычая и закона, целительное средство? Если он выдвигал новое мнение, разве не было у него ушей, которыми, с помощью хирургии палача, он мог быть излечен от такой болезни? Если он ошибочно смотрел на права своих сограждан, разве нельзя было научить его рассматривать их с более высокой точки зрения, и тем самым быть наставленным?

Книготорговцы в веселые времена Елизаветы могли отстаивать более высокую претензию на моральную и физическую дерзость, чем та, что позволена им в эти тупые и слюнявые дни. Тот, кто публиковал книгу, ставящую под сомнение — пусть даже очень мягко — прерогативу ее Величества делать именно то, что взбредет ей в голову, мог лишиться правой руки, а впоследствии — были примеры такой преданности — размахивать окровавленным обрубком с лояльным криком «Боже, храни королеву!». Но это были веселые дни — золотые дни — в которые королевская прерогатива была более величественной, более внушающей трепет, чем в девятнадцатом веке. И почему? Причина ясна, как герб королевы.

Царь зверей живет плотью. Его плотоядность — один из великих элементов его Величества. Так было и во времена Елизаветы с прерогативой королевы. Она по большей части питалась плотью. Это был бы любопытный и поучительный расчет, если бы мы могли прийти к точному количеству носов, рук, кистей, человеческих голов и четвертей человеческих тел, которые — во время веселого, золотого правления Елизаветы, тех дней, которые мы никогда больше не увидим, — требовались по закону, чтобы поддерживать силу и крепость прерогативы Королевы-девственницы! Как, когда человеческая голова гнила и разлагалась над городскими воротами, прерогатива подслащивалась этим гниением! А затем ежедневные уроки, проповедуемые немым ужасом рта мертвеца, человеческой жизни, ежедневно проходящей под ним! Какие наставления о любви и нежности ко всем людям падали с иссохших губ — какое христианство мерцало из сморщенных глазных яблок! Как восхитительно повседневные мысли людей ассоциировались с прерогативой, ее величие вечно проповедовалось языками мертвецов — ее красота была видна в плоти мертвецов. То были золотые дни — веселые дни — мы никогда больше не увидим таких времен. Теперь, жалкая и легкомысленная раса, мы проходим под Темпл-Бар, не наученные мрачной моралью, которая с его высоты привыкла наставлять наших предков. Во времена Елизаветы мы могли бы слоняться у дверей городского лавочника и, торгуясь за товар этого мира, возвысить свои мысли созерцанием жуткого черепа — скалящегося комментарием ко всем земным суетам — над нами. Те дни ушли — прошли навсегда. У нас теперь зеркальное стекло, изящная живопись и драгоценные породы дерева в лавках наших торговцев, но нет ничего, что отвлекло бы нас от суеты жизни — никакой прерогативы Королевы-девственницы в полезном обличье memento mori.

«Хирургия палача»

Именно отсутствием таких суровых, но полезных наставников мы, несомненно, должны приписать упадок национального характера. Мы погрязли в изнеженности, иссушены нежными заботами науки. Дорогу жизни — которая своей суровостью привыкла испытывать жилы наших елизаветинских предков — мы, их выродившиеся дети, застелили как ковром и увесили стены вокруг нас сияющими гобеленами. Самый последний домашний слуга нашего времени — Сарданапал по сравнению с лакеем Королевы-девственницы. Оборванец, живущий на дорожную милостыню, может смотреть свысока на нищего Елизаветы; ибо нищий Виктории может на свои вымоленные пенни купить роскошь, неизвестную Дивам прежних дней.

И что — если мы прислушаемся к жалующемуся патриотизму — что является злом, рожденным из этого? Потеря моральной энергии; истощение национальной жилки. Поверьте в эту меланхоличную философию, и национальная слабость пришла (моральная моль в товаре) вместе с шелковыми чулками. До тех пор осанка человека была более величественной в глазах ангелов! Ибо тогда меч был символом положения, джентльмен не появлялся на людях без своей шпаги, как оса без своего жала. Человеческая жизнь не могла не потерять часть своего достоинства вместе с холодной сталью. Какой прекрасный комментарий к милосердию, нежности, человечности своих ближних носил каждый джентльмен на своем боку! Он был, в некотором роде, своим собственным законодателем, своим собственным палачом. В суждении позднейшей философии мы склонны полагать, что упомянутые джентльмены могут казаться, в лучшем случае, свирепыми простаками — существами, разгуливающими «между небом и землей» с руками на эфесах, готовыми и жаждущими удара по тем, кто занял стену их дворянства. Ха! То, действительно, были добрые старые дни! А потом пришла скулящая, бледнолицая благотворительность, и с течением времени ее тонкие, белые, женственные пальцы расстегнули портупею задиры и организовали полицию. Производители мечей обанкротились, и человеческая природа потеряла грацию!

Таким образом, кажется, мир из века в век приходил в упадок в добродетели и может избежать самой бездны беззакония только скорым концом. Каждые полдюжины лет или около того пророк рычит из подвала или кричит с высоты чердака о пришествии последнего дня. Землетрясение или какое-то другое потрясение (подробности которого дарованы только пророку) должно уничтожить землю или, по крайней мере, Лондон; после чего старые джентльмены переезжают в Грейвсенд, а осторожные хозяйки проводят инвентаризацию своего серебра. Теперь, каждое такое пророчество, вместо того чтобы сбивать с толку честных людей всякого рода страхами и всякого рода тревогами за свою личную собственность, должно заставлять их петь благодарственные песни за обещанное благословение. Поскольку вера этих людей заключается в том, что мир становится все хуже и хуже, они, по крайней мере, имели бы утешение знать, что видели последний из его пороков. На мгновение, читатель, мы предположим, что вы один из них. Подумайте, исходя из вашей собственной веры, каким ужасным негодяем неизбежно будет ваш праправнук! Ну, разве не было бы для вас удовлетворением, что этот дракон (мы полагаем, драконы яйцекладущие) должен быть раздавлен в яйце будущего? Как бы вам понравилось, если бы ваша собственная плоть и кровь неизбежно превратились в ходе времени в анатомию чего-то очень похожего на демона? Вы и так достаточно плохи; эту мрачную истину проповедует вам ваше собственное смирение; не говоря уже о прямоте ваших соседей. Нет; из чистой любви и жалости к человечеству вы должны желать, чтобы весь мир остановился вместе с вашим собственным пульсом. Достаточно трудно сейчас, даже для лучших из нас, оставаться на респектабельной стороне законов; но, с растущим нечестием мира, мы хотели бы знать, из какого металла будут сделаны законы. Великая социальная связь неизбежно должна стать оковами.

Как часто мы стояли с невидимыми слезами на глазах, наблюдая за знатью страны, в лучших нарядах знати, извивающейся золотой линией в гостиную королевы Виктории! Увы! Выродившиеся герцоги — увядшие герцогини. Маркизы, попавшие в злые времена — маркизы, очень тусклые, действительно! Что вы по сравнению с знатью Елизаветы? Что по сравнению с грандами тех веселых дней, золотая тень которых — яркость сама по себе по сравнению с холодным, серым мерцанием настоящего? У нас есть еще одна мысль, чтобы утешить нас; и это — половинчатая вера в то, что двор Елизаветы считался ничем по сравнению со всеми дворами, предшествовавшими ему; и так далее, пока англичане не оплакивали мерзость плащей и жилетов, скорбя о тех золотых днях, тех добрых старых временах раскрашенных бриттов! Велика была добродетель, изобилующая в вайде; тяжка была умышленная мерзость, сотканная в сукне.

Королева Елизавета умерла — прекрасный, царственный бутон! — в сладости девственности; и хотя солнце (некоторым отчаянным усилием) умудрилось взойти на следующее утро, оно никогда больше не было полностью самим собой с тех пор. Она умерла и была доставлена в Уайтхолл, к великому бедствию рыбы, плававшей тогда в реке; ибо поэт того времени, цитируемый Кэмденом, увековечил зло, которое в тот час обрушилось на темзскую камбалу:—

“The Queene was brought by water to Whitehall;

At every stroke the oares teares let fall;

More clung about the barge; fish under water

Wept out their eyes of pearle, and swame blinde after,

I think the bargemen might with easier thighes

Have rowed her thither in her people’s eyes.

Yet, howsoere, thus much my thoughts have scann’d,

She’d come by water, had she come by land.”

Так закрылись золотые дни королевы Елизаветы; оставив нас, во всех добродетелях и комфортах мира, обанкротившимися детьми королевы Виктории!

Недостоин бальзамической сладости этого благословенного мая тот, кто может так думать! Грубый, глупый, угрюмый предатель духа добра и красоты, который, как щедрость солнца и воздуха, вызывает формы прелести на его пути и окружает его десятью тысячами домашних благословений! С активными присутствиями, о которых поэт Елизаветы, даже в своей большой любви к человеку, едва ли мог мечтать; или, мечтая, видел их как часть сказочной фантазии — сотканного из облаков зрелища!

Пусть человек, живущий своим ежедневным потом, приостановит свой труд и, поставив ногу на лопату, наблюдает за белым дымом, который плывет вдали; прислушается к затихающему грому двигателя, который, инстинктивно наделенный вулканической жизнью, пронесся, пожирая пространство, перед ним. Этот маленький завиток дыма висит в воздухе вещью благословенного обещания — этот рев двигателя есть мелодия надежды для нерожденных поколений. Но сейчас копатель почвы угрюмо смотрит на этот пар, и его сердце гниет от проклятия на дьявола Пар; того демона, который перемалывает его кости под колесами британского Джаггернаута. Бедное создание! Кажущийся демон — это благодетельное присутствие, которое в полноте времени совершит возрождение надежд людей.

Пусть бедный человек — механик города — посмотрит вокруг себя. Пусть он в своем собственном доме, каким бы скромным он ни был, признает присутствие тысячи удобств, которые, если бы он жил два столетия назад, он не смог бы купить на богатство барона. Не просто удовольствия для плоти; но гуманизирующие, облагораживающие удовольствия, приближающие человека к человеку, расширяющие человеческое сердце и придающие человечеству истинное величие в величайшей нежности.

«Что!» — могут спросить, — «может ли у вас хватить дерзости или невежества, чтобы превозносить эти дни над днями Елизаветы? Эти дни, когда голод бросает челнок — когда невежество, совершенно скотское, копается в яме — когда золото, монстр, состоящий из одного мозга, а потому самый худший из монстров, — доминирует по всей стране и давит пульс тысяч в своей жесткой, безжалостной хватке? Не предпочли бы вы молиться о возвращении тех веселых, веселых дней, когда людей пороли, сажали в тюрьму, клеймили, сжигали, чуть ли не по одной лишь воле Величества, за простое мнение — но у которых, тем не менее, было бекона, хлеба и эля, достаточных на день?»

Нет; мы не сделали бы ни шагу назад, но многие вперед; наша вера все еще растет в расширенных симпатиях людей; в почтении, которое человек научился и все еще учится оказывать по отношению к природе своих ближних; в глубокой вере в то, что какие бы изменения ни могли и должны произойти в социальной структуре — у нас есть этот дух мудрости и терпимости (безусловно, не социальное существо золотых дней), становящийся сильным среди нас, — настолько сильным, что структура будет изменена и отремонтирована кирпич за кирпичом, камень за камнем. Тем временем, строительные леса быстро растут вокруг нее.

МАЛОЕ ВЕЛИКОЕ И ВЕЛИКОЕ МАЛОЕ

Необычаен разум человека! Он плавает в воздухе; он охватывает земной шар; он притупляет молнию; он пишет «Гамлета», «Потерянный рай», «Начала», и он приковывает блоху за ногу. Он заставляет сильного слона сгибать свои суставы, и он покоряет блоху, если не «рубить дрова», то по крайней мере носить воду. Эти, позднейшие триумфы человеческой сущности, сейчас выставлены где-то в том длинном ковчеге для современных монстров, Риджент-стрит! Да, «Трудолюбивые блохи» одновременно восхищают и стыдят модных бездельников, отправляя их в постель размышлять о проницательности живого мира вокруг них.

Мы любим монстра так же сильно, как когда-то Тринкуло; поэтому мы были укушены; то есть мы познакомились с «Трудолюбивыми блохами». Давайте кратко перечислим их отдельные способности. Одна блоха, прекрасный мускулистый малый, достойный, если бы феи умирали, быть траурной каретной лошадью на похоронах королевы Титании (как давно у фей была коронация!), тянет очень великолепную карету, сконструированную из сердцевины бузины. Он гарцует, и прыгает, и показывает свою кровь (он, должно быть, кормился в какой-то королевской конюшне — он, несомненно, откормился на королях) с самой гордой королевской каретной лошадью, в — как говорят на публичных обедах — «самый гордый день своей жизни». Увидев его ноги, мы будем серьезнее относиться к укусу блохи впредь. Затем, говорить о «блошином укусе» как о пословице для жены — сущая безделица; пусть те, кто говорит так тщетно, созерцают ужасный хоботок вышеупомянутой каретной блохи, а затем подумают о грозном оружии, вонзенном в чью-то нежную кожу и высасывающем квартами (мы видели, мы смотрели через микроскоп) нашу лучшую кровь сердца! Ложиться спать не кажется чудом, но быть способным встать снова после того, что мы увидели, кажется нам ежедневным чудом! Продолжим. Другая из «трудолюбивых» гуляет с цепью и грузом на ноге, чудо заключается в ее смирении перед своей судьбой. Третья блоха, также в кандалах, носит воду. Четвертая блоха имеет более ужасную обязанность — нести Наполеона Бонапарта, бывшего из Франции, а ныне со Святой Елены — вот он, победитель сотни сражений, величественно восседающий на спине блохи. Энтузиаст-француз может, если у него хорошие глаза, увидеть в миниатюрном императоре желтое, задумчивое лицо, «медный глаз» (см. отчет Хейдона) оригинального деспота — если бы фигурка могла нюхать табак, иллюзия была бы идеальной. Две другие блохи, солдаты, ведут отчаянный бой, предоставляя в своих собственных лицах триумфальное опровержение знаменитой догме философа, что «блохи — не лобстеры». Мы поняли от чичероне, что их смертельная вражда была возбуждена друг к другу взаимным щекотанием. Нам также сообщили, что одна из блох («эпикурейское животное!») имела честь отужинать с руки принцессы Августы. Этот факт был постыдно замолчал магами «Придворного циркуляра», иначе как бы это удивило мир, прочитать, что «прошлой ночью Ее Королевское Высочество принцесса Августа дала ужин блохам!» Несомненно, документ содержит временами новости меньшего интереса. 8. Ее Величество Королева и принц Георг Камберлендский выстояли всю проповедь!! — «Придворный циркуляр», 8 апреля 1832 г. Это снисхождение со стороны ее Высочества, хотя и говорит о многом в пользу ее обходительности, стало причиной тяжких сердечных болей и ссор среди общества. Необычайно, какую спесь каждая блоха придает себе по поводу «своей крови». Однако следует надеяться, что будет назначен герольд, чтобы урегулировать претензии каждого спорщика и порадовать всех генеалогическим древом. Кто знает, не кусал ли один из предков этих блох Санчо Пансу, или Дульсинею Тобосскую, или возчиков, которые были «кусаны как линь»? Говоря на свою собственную ответственность, мы боимся, что каждое из этих маленьких существ, после всего своего тщеславия по поводу чистой крови, было несколько капризным в своем аппетите; ошибка, кстати, которая часто озадачивает герольдов в их трудах, ибо некоторые другие маленькие животные тоже очень злятся, когда говорят о крови.

8. Ее Величество Королева и принц Георг Камберлендский выстояли всю проповедь!! — «Придворный циркуляр», 8 апреля 1832 г.

Мы покинули выставку и, шагая меланхоличным шагом, с нашим длинным, худым лицом, обращенным к земле, были остановлены человеком — странного вида личностью с ящиком за спиной, — который умолял нас остановиться и посмотреть его шоу. Мы были в настроении смотреть достопримечательности и сразу согласились. Ящик был поставлен на козлы, наш глаз был у стекла, а уши открыты, когда человек начал свое описание:—

«Первый вид представляет вам грандиозную государственную карету Великого Могола; она запряжена тысячей любопытных животных; они, как вы заметите, очень изящно одеты в богатую сбрую, высокие перья и развевающиеся ленты; они приходят и привязывают себя к карете, и считают за честь быть взнузданными; они фыркают, гарцуют и бросают грязь в глаза прохожих.

«Следующий вид показывает вам одно из этих животных с длинной цепью и тяжелым бревном. Эта цепь была закреплена на его ноге, когда он родился; и хотя он иногда пытался спилить звенья, ему так сильно били по костяшкам пальцев и называли столькими именами — так проповедовали, что цепь и бревно были для его же блага, и что это разорило бы его, если бы их сняли с него, — что вполне вероятно, что он, для общественной пользы, будет вынужден носить их до конца своих дней.

«Животное на следующем виде, которое приковано и носит воду, — один из миллионов рабов Великого Могола. Хотя он носит ведро за ведром для дома Могола и его домочадцев, для его лошадей и его собак, и его кухни, и его цветочного сада, он часто сам погибает от нехватки хотя бы половины глотка; его губы покрыты волдырями, а язык черен от воды, набранной его собственными руками, бегущей вокруг него.

«Четвертое животное верхом на огненном драконе, который, извергая пламя, поджигает леса, сжигает города, высушивает реки, губит урожаи и пожирает мужчин, женщин и сосущих младенцев. Посмотрите налево, и дракон превращается в нечто не больше мыши, с его скудным рационом масла и сыра.

«На пятом и последнем виде вы видите десять тысяч этих животных, свирепо убивающих, кусающих, разрывающих другие десять тысяч, которых они никогда не видели до нескольких минут назад и с которыми у них нет ссоры. Но они убивают друг друга, потому что их щекочут, чтобы они это делали. То есть, определенные животные ходят с щекочущими палочками, называемыми «слава», «бессмертная слава», «лавр» и другие щекочущие слоги, тыкая в ребра бедных одураченных существ».

Я отвел глаз от стекла: «Мой добрый человек, что вы мне показали?»

«Блох, сэр».

«Блох! — чепуха; блохи показаны выше».

«Да, сэр; но мои — это блохи на двух ногах; хотя, если я должен быть честным, я не могу сказать, что вижу какую-либо разницу между блохами в моем ящике для шоу и блохами выше».

СВИНЬЯ МЕНЕДЖЕРА

«Некоторых людей невозможно убедить попробовать существ, которых они ежедневно видели и с которыми были знакомы, пока те были живы... В этом поведении, мне кажется, проявляется нечто похожее на осознание вины; это выглядит так, будто они пытались спасти себя от обвинения в преступлении (которое, как они знают, где-то кроется), удалив его причину как можно дальше от себя». — Мандевиль.

Аристид Тинфойл, это наше твердое убеждение, был предназначен природой либо для судейской мантии, либо для горностаевых одежд; он был, мы не сомневаемся, послан в этот мир эмбриональным епископом или лорд-главным судьей в потенции. Такова, мы убеждены, была благосклонная цель природы; но жестокий деспотизм мирских обстоятельств безжалостно перечеркнул прекрасный замысел; и Тинфойл, с сердцем из меда и головой из железа, был лишь актером — или, скорее, мы должны сказать, мастером среди актеров. Тинфойл мог бы проповедовать благотворительные проповеди, пока слезы не переполнили бы церковные скамьи; неважно, он играл доброжелательных стариков под рыдания и спазмы переполненной аудитории: он мог бы, с исключительной эффективностью, выносить смертные приговоры фальшивомонетчикам и овцекрадам; обстоятельства, однако, ограничили его мягкие упреки рабочими сцены, расклейщиками афиш, Купидонами по одному шиллингу за ночь и Грациями в белом муслине.

«Где мистер Моритурус?» — спросил Тинфойл, раздосадованный некстати отсутствием своего слуги. «Где он?»

«Болен, сэр», — был меланхоличный ответ, — «очень болен».

«Болен!» — воскликнул Тинфойл тоном гнева, быстро сменяющимся мягким увещеванием. «Болен! — почему — почему добрый человек не умрет сразу?»

Одна хорошенькая, расцветающая девушка, к несчастью, послушала серебряный язык конкурирующего менеджера. «Заберите ее у этого негодяя!» — воскликнул Тинфойл скорбящему родителю; «приведите ее сюда, и тогда — тогда я скажу вам, что я сделаю».

«Дорогой, добрый мистер Тинфойл, что вы сделаете!»

«Я выпущу ее, сэр — выпущу ее в...» — и здесь менеджер назвал пьесу, в которой ужасы соблазнения нарисованы жирными красками для возмущенных добродетельных. «Я выпущу ее в этом, сэр, как особое одолжение вам, и сочувствуя, как я должен, страданию, которое вы испытываете, я — я сам сыграю оскорбленного отца, сэр».

Это, однако, лишь слабые штрихи в сильно выраженном характере Тинфойла, и, просто демонстрируя их, чтобы пробудить внимание читателя к тому, что мы считаем самым триумфальным куском казуистики со стороны нашего героя — к инциденту, который допускает так много сотен мирских иллюстраций, — мы перейдем к свинье. Предмет, признаемся, может показаться неперспективным из-за своей крайней простоты; однако, как драгоценный безоар ищут в оленях и козах, так и жемчужина цены может быть найдена даже в свинье.

Наше горячее желание — быть наиболее точными в каждом пункте этой маленькой истории; однако мы не можем вспомнить точный год, в который Тинфойл, вращая в своем менеджерском уме очень многие эксперименты, проведенные под его руководством над любопытством и чувствительностью публики, решил в золотой момент на введение свиньи в драму, которая должна быть специально написана для способностей животного. На жаргоне ремесла свинья должна была быть измерена для своей роли.

Мы не можем взять на себя смелость утверждать, что несчастный случай, недавно произошедший с актером-собратом, не повлиял, по крайней мере отдаленно, на выбор Тинфойла. Неприятность была такова. В нескольких милях от Лондона — ради нерожденных поколений мы скрываем название города — тупые обитатели проявили необычайную апатию к прелестям драмы. В отчаянных словах одного из пострадавших, «ничто не могло их сдвинуть». Однако другой, более оптимистичного темперамента, решил сделать последнюю смелую попытку на их упрямые души и, с такой высокой целью, натравил на них свинью. Смешивая прелести лотереи с колдовством драмы, он приказал напечатать самым жирным шрифтом для горожан ——, что дождь из маленьких кусочков бумаги произойдет между пьесой и фарсом, и среди этого дождя спустится приз, передающий счастливому обладателю полную собственность на настоящего китайского поросенка! Непостижимо для нас, схема провалилась — свинья осталась живым товаром на руках у проектировщика, который на следующее утро пошел в город; и, пересказывая свою неблагоприятную судьбу расчетливому Тинфойлу, умолял о любой работе.

«И вы все еще владеете свиньей? Гм!» — размышлял Тинфойл; «возможно, мы сможем прийти к какому-то соглашению».

В нескольких словах заявитель был принят в труппу Тинфойла; свинья по номинальной цене перешла в руки менеджера.

Свинья не успела стать членом компании, как домашний автор был вызван Тинфойлом, который, представляя литератора поросенку, коротко намекнул, что «он должен написать для него роль».

«Для свиньи, сэр?» — воскликнул автор.

«Измерьте его», — сказал Тинфойл, не снисходя до того, чтобы заметить изумление драматурга.

«Но, мой дорогой сэр, невозможно, чтобы——»

«Сэр! Невозможно — это слово, которое я не могу позволить в своем заведении. К этому времени, сэр, вы должны знать, что моя воля, сэр, достаточна для всего, сэр — что, одним словом, сэр, во мне много от Наполеона, сэр».

Мы должны признать, что драматург не должен был забывать это последнее интересное обстоятельство, мистер Тинфойл сам очень часто возвращался к нему. Действительно, всего час назад он сделал выговор уборщице за то, что она потратила целый мешок опилок на пол в холле, когда половина мешка была выделенным количеством. «Он, мистер Тинфойл, сказал полмешка; и женщина знала, или должна была знать, что во мне много от Наполеона!» Вернемся к свинье.

«Измерьте его, сэр», — крикнул мистер Тинфойл, углубляющиеся тона рычали сквозь зубы, и его палец указывал еще более выразительно вниз на свинью.

«Почему», — заметил автор, — «если бы его можно было измерить, возможно——»

«Если его можно было! Сэр», — и мистер Тинфойл, когда был хоть сколько-нибудь взволнован, произносил односложное слово с особой энергией, — «сэр, я бы не дал и соломинки за драматурга, который не смог бы измерить холеру-морбус».

«Многое можно сделать для актера с помощью измерения», — заметил драматург, постепенно склоняясь к мнению своего работодателя.

«Все, сэр! Боже мой! Чем бы я мог быть, если бы снизошел до того, чтобы быть измеренным? Человеческая природа, сэр — божественная и славная характеристика нашего общего существа, сэр — вот что, сэр — клянусь небесами! Сэр, когда я думаю об этом великом существе, Шекспире, сэр, и думаю, что он никогда не измерял актеров — нет, сэр——»

«Нет, сэр», — согласился драматург.

«Тем не менее, сэр, мы живем в другие времена, сэр, и вы должны написать роль для свиньи, сэр».

«Очень хорошо, сэр; если он должен быть измерен, сэр, он должен», — сказал автор.

«Это меланхоличная вещь — быть вынужденным поддаться глупости дня», — заметил мистер Тинфойл, — «и все же, сэр, я мог бы назвать определенных людей, сэр, которые, клянусь небесами! Сэр, не имели бы роли за своей спиной, сэр, если бы не были измерены для нее, сэр. Позвольте посмотреть: еще нет трех часов — ну, сегодня вечером вы дадите мне пьесу для свиньи, сэр».

Теперь, был ли адресат способен своим «столь могучим искусством» измерить свинью — написать идеальную свиную драму за несколько часов — или, зная бонапартистскую волю менеджера, драматург счел мудрым не делать никаких возражений, мы не можем точно обнаружить: несомненно, без каких-либо возражений он удалился.

«Необычайный молодой человек, сэр — я выпустил его, сэр — замечательный молодой человек, сэр», — заметил мистер Тинфойл другу и соседу, торговцу морскими товарами. «Только требует работы, сэр — не требует ничего, кроме того, чтобы его держали в тонусе, сэр».

«Ну, это должно быть озадачивающее ремесло», — заметил торговец.

«Озадачивающее, сэр! Клянусь небесами! Сэр, мое сердце обливается кровью за людей литературы, сэр — они великие существа, сэр — замечательные натуры, сэр — мы не можем думать о них слишком высоко, сэр — не можем достаточно вознаградить их, сэр! Теперь, сэр, совершенно неизвестна моя щедрость по отношению к этому молодому человеку! Но тогда, сэр — это мое наслаждение, сэр, когда я нахожу настоящий гений, сэр — когда я встречаю человека оригинального ума, сэр — клянусь небесами! Сэр», — снова крикнул мистер Тинфойл, прибегая к восклицанию как к выходу для своих переполненных чувств.

Свинья была должным образом измерена — пьеса подготовлена — и, будучи поставленной с огромными затратами, была запечатлена безоговорочным одобрением проницательной публики.

Свиная драма была представлена около двадцати вечеров, когда автор пьесы, в дружеской беседе со своим покровителем-менеджером, заметил, «что поросенок был весьма прибыльным предприятием».

«Почему, сэр», — ответил мистер Тинфойл, — «довольно хорошо; но факт в том, что я вынужден его поддерживать. Он имел преимущество трех новых послепьес, и поэтому не может жаловаться, что его подвели. Тем не менее, свинья сделала очень хорошо, и, возможно, может идти еще две недели». Сказав это, Тинфойл приложился к наполненному стакану своей выбранной жидкости.

«Во всяком случае, — заметил автор, — у свиньи есть одно преимущество, которого не найти ни у одного из ваших актеров».

— И какое же, сударь? — спросил мистер Тинфойл. — Какое же это преимущество?

— Ну как же, после того как свинья закончит свою работу и пьесу снимут с репертуара, вы можете съесть эту свинью.

Антрепренер отпрянул от бесчеловечного литератора с выражением смешанного ужаса, отвращения и жалости. Когда он несколько оправился от изумления, он с явным омерзением спросил: «Что вы сказали, сударь?»

— Я сказал, — ответил невозмутимый автор, — что когда свинья сыграет свою роль, вы можете ее съесть.

Мистер Тинфойл, лениво помешивая свой бренди с водой, уставился на автора взглядом василиска, несущего смерть, а затем, проглотив напиток и тем самым несколько восстановив самообладание, обратился к легкомысленному драматургу со словами и тоном, которые, как он признавался впоследствии, навсегда врезались ему в память.

— Сударь! — так начал мистер Тинфойл. — Я сожалею — глубоко сожалею, сударь, что что-либо в моем поведении могло побудить вас, сударь, столь немилосердно думать о моем характере, сударь.

— Уверяю вас, сударь...

— Выслушайте меня, сударь. Как, сударь! Считать меня способным питаться животным, с которым я играл, — существом, чья сообразительность почти сделала его моим смиренным другом, — свиньей, которая ела у меня с рук, которая знает мой голос, — я, я буду есть эту свинью? Боже милостивый, сударь!

— Я уверен, я не хотел...

— Нет, сударь, — воскликнул Тинфойл, — даже если бы я умирал с голоду, сударь, — даже если бы я был при смерти, сударь, — меня нельзя было бы заставить отведать эту свинью.

Мистер Тинфойл произнес еще немало слов, выражающих его ужас при одной лишь мысли о том, чтобы вонзить зубы в плоть своего четвероногого актера, и пристыженный литератор покинул антрепренера, проникшись высоким мнением о его чувствительности.

Спектакль со свиньей продолжал идти ко всеобщему удовольствию публики; зрителей, однако, допускали лишь лицезреть профессиональные способности животного; его ужины — по какому-то странному упущению Тинфойла — не съедались перед занавесом. Но, несмотря на огромный успех свиньи, примерно на сороковой день ее процветание начало угасать — ее сняли с роли, и она канула в Лету.

Прошло несколько недель, и автора вызвали в дом к антрепренеру, чтобы написать пьесу для труппы лошадей. Тинфойл обедал и любезно пригласил своего домашнего писаря к столу.

— Вы не должны отказываться, — сказал один из обедающих, — ведь это, — и говорящий указал на маринованную свинину в блюде, — это ваш старый знакомый.

— Боже милостивый! — воскликнул драматург, укоризненно глядя на Тинфойла. — Неужели это та самая свинья?

Тинфойл, несколько смутившись, кашлянул и кивнул.

— Но ведь вы говорили, что ничто на свете не заставит вас съесть эту свинью.

— Ничто и не заставило бы, сударь, — воскликнул уверенный в себе антрепренер, — нет, сударь, — ничто и не заставило бы... если только она не засолена!

Скольким применениям поддается эта софистика антрепренера?

— Когда, сударь, — восклицал патриот на пенсии, — я клялся, что никакая сила в мире не заставит меня принять одолжение из рук таких людей, — я имел в виду...

— Если только она не засолена!

Как часто бывает с человеческими принципами то же, что и со свиньей антрепренера: вещи незыблемые, неизменные — если только не засолены?

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ТЕАТРАЛЬНОМ ЧЕРТЕ

«Принцип зла», как его обычно воплощают в театре, — дело жалкое; театральный черт, одним словом, — персонаж убогий. Со времен мистерий в Ковентри до мелодрам, написанных фосфорическим пером драматургов «синего огня», отец беззакония появлялся на сцене скорее вызывая презрение, чем страх; он был кандидатом на наши улыбки, а не предметом ужаса; мы посмеивались там, где должны были содрогаться.

То, что театральный черт был столь заурядной личностью, в то время как существовали бесчисленные дьяволы, из которых можно было бы сделать превосходный выбор демонов, «всегда готовых к услугам», делает это еще более непростительным со стороны тех джентльменов, которые наделены властью потакать общественному вкусу и в некоторой мере формировать его. Какой каталог дьяволов можно найти у Отцов Церкви! Давайте перечислим нескольких из тысячи демонов, которыми благожелательное воображение наших предков населило воздух, землю и воды. Бедное человечество стоит в оцепенении перед страшным перевесом духовных влияний, ополчившихся против него; ибо твердое мнение Парацельса гласит, что «воздух летом не так полон мух, как он всегда полон невидимых дьяволов»; в то время как другой философ заявляет, что «нет ни одного свободного места шириной в волос ни на земле, ни в воде, ни над землей, ни под ней!» Корнелий Агриппа тщательно классифицировал дьяволов, разделив их на девять чинов. Первые — это ложные боги, которым поклонялись в Дельфах и других местах в виде различных идолов, и их предводитель — Вельзевул; второй ранг — «лжецы и двурушники», такие как Аполлон — бедный Аполлон! — «и им подобные»; третьи — «сосуды гнева, изобретатели всякого зла», и их князь — Велиал; четвертые — злобные, мстительные дьяволы, их глава — Асмодей; пятые — обманщики, подобные тем, что служат магам и ведьмам, их князь — Сатана; шестые — это воздушные дьяволы, которые портят воздух и вызывают чуму, гром, огонь и бури — Мерезин их князь; седьмой — разрушитель, предводитель фей; восьмой — дьявол-обвинитель или клеветник; и девятые — все они в разных видах, их командующий — Маммона. О всех этих адских созданиях Корнелий Агриппа пишет с уверенностью и кажущейся точностью человека, удостоенного самого близкого знакомства с ними.

В дополнение к ним у нас есть, согласно авторитетным философам, легионы домашних дьяволов, от тех, что «обычно действуют через пылающие звезды», огненных драконов или блуждающих огоньков, до тех, что «подделывают солнце и луну и часто сидят на корабельных мачтах». Их обычное место сбора, когда они без работы, — гора Гекла. Кардан с завидной серьезностью заявляет, что «у его отца был воздушный дьявол, привязанный к нему на двадцать восемь лет». Парацельс рассказывает множество историй, все подтвержденные, о дьяволицах, «которые жили и были замужем за смертными мужчинами и оставались с ними в течение определенных лет, а затем из-за какой-то неприязни покидали их». Олаус Магнус — восхитительнейший лжец — приводит рассказ об «одном Хотхее, короле Швеции, который, потеряв свою свиту во время охоты, встретил этих водяных нимф и фей и пировал с ними»; а Гектор Боэций — о «Макбете и Банко, двух шотландских лордах, которым, когда они бродили по лесам, предсказали судьбу три странные женщины!» Что касается «доброго народца», лесных нимф, фолиотов, фей, то, по самым достоверным сведениям, их можно увидеть во многих местах Германии, «где они обычно ходят в маленьких кафтанах длиной около двух футов». Подземные дьяволы разделены Олаусом Магнусом на шесть компаний; они обычно обитают в шахтах, «и рудокопы во многих местах считают это добрым знаком, предвестием сокровищ и богатой руды, когда видят их». Георгий Агрикола (de subterraneis animantibus) насчитывает еще два вида, «которые одеты на манер рудокопов и будут выполнять свою работу». Их обязанность, согласно проницательной догадке некоторых философов, — «хранить сокровища в земле, чтобы они не были открыты все сразу».

20 июня 1484 года, как записано, дьявол явился «в Хамонде, в Саксонии», в облике деревенского дудочника и увел сто тридцать детей, «которых больше никогда не видели!» Я мог бы заполнить фолианты проделками и злобными ужимками злого духа, причем все они должным образом засвидетельствованы самыми почтенными свидетелями, но я немедленно оставлю демонов философов ради духов драматургов, дьяволов мира — ради дьяволов сцены.

Почему это в девяти случаях из десяти ваш театральный черт — скорее шут, чем ужасное создание? Я подозреваю, что это проистекает из бравады врожденной порочности. Мы пытаемся уклониться от всех мыслей, всех воспоминаний о его ужасных атрибутах, наделяя его гротескными наклонностями. Мы стремимся рассмеяться, чтобы избавиться от страха: мы делаем паяца из того, что на самом деле является нашим ужасом, и решительно стараемся отсмеяться от своих опасений. Безусловно, какое-то чувство подобного рода должно лежать в основе всех наших десяти тысяч шуток за счет дьявола — того ликования и наслаждения, с которыми дьявола встречают в театре; где до появления мистера Виланда он был лишь банальной нелепостью, скучным повторением самой скучной шутки.

Виланд, очевидно, изучил атрибуты принципа зла; с истинно немецкой глубиной он измерил их длину, глубину и ширину, он знает дьявола до кончиков пальцев и по праву заслуживает великолепные серебряные с позолотой рога и хвост (изготовленные фирмой «Ранделл и Бриджес»), врученные ему несколько вечеров назад труппой Английского оперного театра; врученные с речью театрального антрепренера, которая, если меня не ввели в заблуждение, вызвала слезы на глазах самих рабочих сцены.

Может ли кто-нибудь забыть черта Виланда в «Дочери Дуная»? Никогда не было более изящного кусочка адской натуры. Он живет в моей памяти, как одна из сказок Гофмана, воплощение героя кошмара, существо, находящееся в почти ужасающем родстве с человеческими страстями. Как он смотрел на наяд, как смеялся и строил глазки, как изнеможенно приближался, а затем кружил вокруг объекта своих демонических привязанностей! А потом, как он бросался в действие! Как он прыгал, скакал, кружился и, посмеиваясь над своей собственной непобедимой натурой, вертелся, как волчок, от меча своего сбитого с толку противника! А его зевок и чихание! В них была абсолютная поэзия — самая высокая поэзия комического: тонкое воображение — создать такие звуки как часть странного, дикого, гротескного фантома — дать ему голос, который, когда мы слышали его, мы чувствовали, был единственным голосом, который могло иметь такое существо. В чертях Виланда есть тонкая правда. Мы чувствуем, что они живут и существуют в царстве фантазии; они не стереотипные банальности, а самые редкие и деликатные монстры, принесенные из воздуха, земли или воды; и откуда бы они ни были, они несут в себе тончайшие характеристики своих таинственных и фантастических мест обитания.

Последний черт Виланда, в опере, носящей его грозное имя, не совсем такой изящный малый, как его старший брат с Дуная, чья меланхолия так расположила к нему наши симпатии, чье вялое поведение так покорило нашу человеческую слабость. В «Опере дьявола» герой больше пантомимист, чем мыслящее существо; он не созерцателен, а весь в действии; он не удаляется, подобно прежнему демону, в глубины своего адского разума, чтобы размышлять о любви и судьбе, а непрестанно ухмыляется, прыгает, кувыркается; поэтому он менее интересен для медитативной части публики, хотя, возможно, более привлекателен для большинства театралов, которые, кажется, взяли «принцип зла» под свое особое покровительство, смеясь, крича и улюлюкая при каждой подлой проделке, которую он проделывает с бедным, беззащитным человечеством; хотя, благодаря смелому замыслу автора, дьявол в опере становится союзником любви и добродетели против слепой тирании и глупого суеверия. Дьявол изменен, связан, он раб доброй и почтенной части dramatis personae, к посрамлению глупых и злых. Это, безусловно, использование «принципа зла» с самой первой выгодой. Лучший триумф высочайшего благородства, несомненно, состоит в том, чтобы превратить господствующего демона в трудящегося вассала, и в новой опере эта слава достигнута совершенно недвусмысленно.

Мы в большом долгу перед Виландом за то, что он реформировал «адские силы» театра; за то, что спас театрального беса от вульгарного, банального характера, в котором он слишком долго отличался, или, я должен скорее сказать, выставлял себя напоказ; ибо в нем не было никакой тайны: он был чертом с вывески, жалкая мазня, без единой из тех эманаций глубокой, неземной мысли — ни малейшего приближения к той тонкости окраски, тому смягчению света в тень и тени в свет, которые отличают черта Виланда. Нет: в нем мы видим злого духа, лишенного всех его вульгарных атрибутов ярмарки Варфоломея; его рога, хвост, глаза навыкате и когти-крючки — это самая малая его часть; это лишь случайные принадлежности его природы, а не сама его природа; мы имеем дьявола в абстракции и вынуждены с некоторым вниманием отнестись к популярной и милосердной пословице, которая гласит, что он не так черен, как его малюют живописцы.

По редчайшей случайности я получил некоторые сведения о рождении и детстве Виланда. По-видимому, он немец по рождению, младший из шести сыновей Ганса Виланда, бедного и весьма любезного мастера кукол, гражданина Хильдесхайма. Когда ребенку было всего четыре года, он потерялся в горах Гарца, куда его отец и несколько соседей отправились на отдых. Ребенок с колыбели проявлял величайшую склонность к комическому; его восторгом было расставлять куклы отца в самых нелепых позах, делая это с серьезностью, с важностью, странно контрастирующей с его занятием. Профессору Тойфельскопфу, частому посетителю лавки старого Виланда, который заказывал профессору игрушки, которым еще предстоит поразить мир — а именно мужчину, жену и четверых детей, сделанных целиком из грушевого дерева и при этом столь изысканно сконструированных, что они могли есть и пить, плакать и платить налоги с пунктуальностью и приличием, не уступающими многим машинам из плоти и крови, — так вот, по мнению профессора Тойфельскопфа, юному Виланду суждено было сыграть большую роль среди людей, мнение, которое, как мы рады сказать, ежевечерне иллюстрируется интересным героем этих мемуаров. Однако нам нужно рассказать о его приключениях, когда ему было всего четыре года, в горах Гарца. Целый месяц ребенок отсутствовал, к мукам родителей и глубокому сожалению всех граждан Хильдесхайма, для которых маленький Георг был особым любимцем. Горы были прочесаны различными отрядами в поисках несчастного маленького бродяги, но безуспешно. Было ясно, что мальчика утащил какой-то дух шахт, которыми изобилуют эти чудесные края, или, может быть, его унес на самую вершину Брокенберга король гор, чтобы он стал его пажом и виночерпием. Самые серьезные люди Хильдесхайма качали головами, и более двух человек заявляли, что никогда не думали, что Георг вырастет и станет мужчиной — он был таким странным, таким необычным, таким фантастическим, таким непохожим на любого другого ребенка. Отчаяние Ганса Виланда быстро переходило в глубокую меланхолию, и он почти потерял всякую надежду, когда однажды осенним вечером, сидя у камина, его жена — она отошла от него не более чем на минуту, чтобы подняться наверх — издала пронзительный крик. Ганс бросился от камина и в одно мгновение присоединился к жене, которая, лишившись дара речи от восторга и изумления, указала на нишу в комнате, где обычно спал маленький Георг, и где в это время, но как он туда попал — никогда, никогда не было известно, — мальчик лежал в глубочайшем сне; во всем остальном тот же пухлый, симпатичный ребенок, если не считать того, что его щеки были более чем обычно раскраснелись. Ганс Виланд и его жена упали на колени и рыдали, вознося благодарения.

Я не могу останавливаться на эффекте, произведенном этим таинственным возвращением ребенка на жителей Хильдесхайма. Лавка Ганса Виланда была переполнена людьми, жаждущими узнать от самого ребенка полный отчет о его странствиях, о том, как он умудрился заблудиться, что он видел и каким образом был возвращен. На все эти вопросы, хотя в других отношениях он был весьма послушным младенцем, Георг хранил самое упорное молчание; несколько церковных властей, полдюжины профессоров, да что там, сам великий Тойфельскопф допрашивали ребенка; но все тщетно, Георг был решительно нем. Однако было ясно, что он был товарищем по играм, любимцем сверхъестественных существ; и хотя не может быть почти никаких сомнений в том, что его друзья и дьяволы, как они показаны на сцене, — не что иное, как верные копии гротескных оригиналов, в этот самый момент резвящихся в окрестностях Брокенберга, мистер Виланд, как я достоверно осведомлен, хотя и является мягким и любезным человеком в других отношениях, склонен раздражаться, даже проявлять насилие, если его назойливо расспрашивают о предмете его ранних странствий. Однако, когда мы размышляем о больших преимуществах, полученных мистером Виландом от того, что теперь следует считать самым счастливым случаем его детства, мы должны признать, что ему полагается несколько меньше похвалы, чем если бы он предстал перед нами как великий оригинал. С тех пор как я начал эту статью, я был проинформирован мистером Далландри из «Мокрой тряпки», что гоблин в «Дочери Дуная», актерская работа, в которой мистер Виланд собрал венок из раскаленных лавров, отнюдь не является тем, за что его приняли, — плодом тонкого изобретения со стороны актера, а имитацией, самой рабской копией настоящего духа, который унес Георга от отца и друзей, искушая маленького прогульщика горстью самых вкусных черных вишен и глотком киршвассера. Что каждый жест, каждое движение, да что там, насмешливый взгляд глаз и «злодейское отвисание нижней губы», чихание, кашель, вздох, молниеносная скорость,

“Infernal beauty, melancholy grace,”

все атрибуты ума и тела того самого деликатного демона Брокенберга были переданы в гоблине Дуная. Следовательно, если мистер Виланд не является, как мы думали, великим оригиналом, он, безусловно, первый из мимов и обратил опасность своего детства в золотую цель. Далландри заявляет, опираясь на лучший авторитет — несомненно, свой собственный, — что дьявол Брокенберга, когда маленький Георг плакал, желая вернуться домой к отцу и матери, брату и сестре, утешал ребенка, играя на дьявольской скрипке, струны которой были из волчьих кишок, а смычок — из снежных волос ведьмы Альп, при этом танцуя и дьявольской магией музыки вызывая из каждой трещины в скалах, каждой расщелины в земле и из каждого ручья их сверхъестественных обитателей, чтобы те скакали и веселились на потеху бедному похищенному сыну кукольника из Хильдесхайма. Если это правда, а когда говорит Далландри, трудно сомневаться, ибо его слова — жемчужины без пятен и изъянов, — если это правда, мы здесь берем на себя смелость сообщить мистеру Виланду, что с этой минуты мы отзываем от него большую часть того восхищения, с которым мы всегда вспоминали судорожное подергивание его локтя, самодовольство в его глазах и челюстях, возвышенный вид сознания силы, топот ногой и неисчерпаемую энергию поклонов, которые отмечали его «Черта на двух палках», — все такие грации и квалификации, будучи, как следует из слов Далландри, теперь оригинальной собственностью дьявола Брокенберга. Однако вернемся к нашему повествованию, которое, как я готов показать, в наши дни смелых спекуляций обладает неоценимым очарованием истины, чтобы рекомендовать его самому строгому вниманию моих читателей.

Маленький Георг оставался чудом для добрых граждан Хильдесхайма, немногие из которых, по определенным соображениям благоразумия, больше не позволяли своим детям играть с ним; опасаясь, и вполне обоснованно, какого-то зла от контакта с ребенком, который был явно любимцем духов гор Гарца. Однако это решение не повлияло на Георга, который больше, чем когда-либо, предавался уединенным прогулкам, становясь день ото дня все серьезнее и молчаливее. Его маленькая головка — как проницательно заметил профессор Тойфельскопф — была наполнена формами и тенями, преследующими Брокенберг. Многочисленны были просьбы, сделанные Тойфельскопфом и конкурирующими профессорами Гансу Виланду, позволить взять маленького Георга и воспитать его философом, алхимиком, фактически кем угодно и всем чем угодно, так как мальчик проявлял способности, как все заявляли, которые можно найти только у младенца Фауста. Ко всем этим мольбам Ганс Виланд был глух. Он решил воспитать сына для честного и полезного занятия кукольным делом; по возможности оберегая его голову от паутины и пыли школ и делая его достойным служителем простых и невинных удовольствий маленьких девочек, а не соглашаясь на его возвышение в качестве головоломщика и загадочника среди людей. Таким образом, наш герой, отказанный схоластическим стремлениям великого Тойфельскопфа, сидел дома, соединяя суставы кукол и помогая делать так, чтобы их глаза открывались и закрывались, когда — если бы у его отца было истинное достойное честолюбие — мальчик был бы введен в знание, которое могло бы дать ему сверхъестественную власть над живой плотью и кровью, сгибая и связывая ее для своих собственных высоких, философских целей. Ганс Виланд, однако, был простой, честной душой, с великим и, следовательно, правильным чувством красоты и пользы искусства кукольного дела. Я также рад сообщить, что маленький Георг, при всей своей мечтательности, оставался самым послушным, добродушным мальчиком; и его можно было видеть, по крайней мере семь часов из двадцати четырех, сидящим на трехногом табурете, подгоняющим руки и ноги деревянных надежд маленьких девочек Хильдесхайма, в то время как его мысли, может быть, были далеко-далеко, с играющим на скрипке гоблином Брокенберга, празднующим с множеством духов в горах Гарца.

9. Один из самых трогательных примеров «материнского инстинкта», как его называют, у детей, попался мне на глаза несколько месяцев назад. Несчастная женщина с младенцем на руках, мать и ребенок в лохмотьях, просила милостыню у няни, проходившей мимо с ребенком, одетым самым роскошным образом, обнимающим большую восковую куклу. Мать следовала за девушкой, умоляя о помощи, «чтобы купить хлеба для своего ребенка», в то время как сам ребенок, глядя на сокровище в руках дитя процветания, плакал: «Мамочка, когда ты купишь мне куклу?» Я встречал мало вещей более трогательных, чем контраст между обездоленной родительницей, просящей хлеба (страдание казалось реальным), и ребенком нищенки, просящим у своей матери «куклу!»

«Утешал ребенка, играя на дьявольской скрипке»

Эта умственная отстраненность маленького Георга слишком часто навязывалась вниманию достойного Ганса, так как юный кукольник постоянно придавал лицам и телам кукол взгляды и конечности гоблинов, предназначенных отцом для удовлетворения спроса на домашних кукол того же степенного и чопорного вида, с той же пропорцией членов, что и куклы, которые в течение двухсот лет успокаивали и радовали маленьких девочек Хильдесхайма. Это факт, доселе неизвестный в Англии, что в Музее Хильдесхайма — красивом, хотя и несколько тяжеловесном здании саксонского ордера — есть одиннадцать или двенадцать (я думаю, двенадцать) кукол-демонов, сделанных юным Виландом, и по сей день показываемых любопытным — хотя обстоятельство это, как ни странно, осталось незамеченным авторами путеводителей — как верные портреты сверхъестественных обитателей гор Гарца. Мне говорят, однако, что в течение последних трех лет одна из фигур была перенесена в отдельную комнату и ее можно увидеть только по специальному распоряжению городского совета вследствие ее прискорбного воздействия на нервы определенной немецкой принцессы, которая была настолько потрясена выставкой, что все княжество — простирающееся по территории по крайней мере на милю с четвертью и содержащее не менее трехсот двадцати подданных — всерьез опасалось, что территория перейдет к младшему брату, или, что еще хуже, станет ареной ужасной революции, так как для консолидации династии требовался прямой наследник. Это прискорбное событие, хотя, возможно, и фатальное для будущего мира упомянутого княжества, тем не менее является ярким примером мощного воображения или, скорее, цепкой памяти юного Виланда. Кукла, как и все остальные, является верной копией с дьявольской натуры. Как болезненная история, связанная с ней, ускользнула от всех иностранных корреспондентов всех газет, является делом поразительного изумления.

Мы подошли к важному изменению в жизни нашего героя. Его отец получил щедрый заказ на три куклы от принца Готеолеога, великого покровителя изящных искусств во всех их многочисленных отраслях. Куклы предназначались принцем — он был лучшим и самым снисходительным из отцов — в подарок своим дочерям; и поэтому на них не жалели ни сил, ни средств. По прошествии трех месяцев заказ был выполнен; и юный Виланд, тогда на седьмом году жизни, был одет в свой праздничный костюм, и — куклы нес Петер Шнихт, случайный помощник Ганса Виланда — он направился к дворцу принца. Было около половины первого, когда он прибыл туда, и погода была чрезвычайно душной, Георг сел на дворцовые ступени, чтобы отдохнуть и собраться с силами, прежде чем решиться постучать в ворота. Он пробыл там недолго, когда к нему обратился высокий, величественного вида человек, одетый в охотничий костюм и несущий двуствольное ружье, оружие, используемое в окрестностях Хильдесхайма при охоте на кабана, который, спросив нашего героя о его имени и деле, был поражен необычайной готовностью ответов мальчика и, более всего, определенным взглядом дьявольского почтения, выглядывающим из его глаз, и странными улыбками, играющими вокруг его рта. Незнакомец постучал в ворота, отдал ружье слуге и велел маленькому кукольнику следовать за домашним, который проводил его в роскошные апартаменты. Читатель готов найти в человеке с ружьем не кого иного, как самого принца Готеолеога, который через несколько минут вновь появился перед Георгом, задал ему в самой снисходительной манере различные вопросы относительно его успехов в чтении и письме и, наконец, отпустил его с десятью грошами за его необычайный интеллект. Шесть месяцев спустя принц Готеолеог был назначен послом при дворе Сент-Джеймса, и юный Виланд сопровождал его в скромной, но весьма почетной должности пажа. Это назначение Ганс Виланд, в своей простоте, считал, эффективно отучит его романтического сына от бродячих привычек, вылечит его от мечтательности, погрузив его по уши в дела этого мира. Увы! Это имело прямо противоположный эффект на дипломатичного кукольника. С того момента, как он обнаружил себя связанным, пусть даже в малейшей степени, с политикой, скрытое желание играть дьявола вырвалось наружу с неугасимым пылом. Чувство долга — сыновнее уважение к предрассудкам отца — на время удерживало его от того, чтобы бросить свое весьма прибыльное и многообещающее положение в доме принца Готеолеога, и держало его в непрестанном труде, несмолкаемой каторге дипломатической жизни; но однажды, в злополучную ночь получив доступ на галерею Палаты общин во время дебатов по определенному вопросу, на который я не буду более подробно ссылаться, и там увидев и услышав определенного члена, чье имя я не буду уточнять, который раскачивал и потрясал сенат, Георг решил с того момента играть дьявола, и ничего, кроме дьявола, до конца своих дней. Он немедленно удалился в Беллами и написал свое прошение об отставке принцу Готеолеогу, полагаясь, с уверенностью истинного гения, на удачу, на свою собственную силу характера, или, что более вероятно, ни разу не подумав о средствах или случайностях, чтобы достичь цели своих непреклонных стремлений — появления в качестве дьявола. Непревзойденный, как Виланд, в качестве представителя демона во всех его тысячах обликов — конечно, великие преимущества образования нашего героя в горах Гарца не следует забывать — все же остается сожалеть, что он когда-либо

“To the playhouse gave up what was meant for mankind.”

Это есть и всегда должно быть предметом печали не только для его доброжелателей, но и для друзей мира в целом, что те высокие качества, те превосходящие силы дьявольской флегмы, живости и наглости, которые сделали чертей мистера Виланда beau idéal адского, не были позволены созреть в благодатном климате дипломатии. В полном сиянии моего восхищения его дьявольскими красотами — то есть с тех пор, как факты, изложенные выше, оказались в моем распоряжении — я часто едва сдерживал вздох, думая о том, какой великий посол был принесен в жертву театральному демону. Действительно, ничто не может быть более поистине дипломатичным, чем сверхъестественные уловки Виланда. Если бы он действовал во Франции, во времена Наполеона, он был бы похищен со сцены и, nolens volens, сделан полномочным представителем.

Это болезненная тема — останавливаться на борьбе скромного и, следовательно, неподдерживаемого гения. Поэтому я, по крайней мере на данный момент, подавлю очень длинный и подробный отчет об испытаниях, которые подстерегали нашего героя в его попытках сделать известными чудеса, которые были в нем. Я не буду рассказывать, как его высмеивал один антрепренер, отчитывал другой, насмешливо улыбался третий; как, наконец, он получил опору в театре, но был осужден играть второстепенные беззакония, в то время как менее одаренные люди продвигались играть самого дьявола. Во всех этих испытаниях, однако, во всех этих разочарованиях и случайных душевных болях гений нашего героя продолжал созревать. Его рога все еще пробивались, а хвост подавал признаки большого обещания; и, наконец, он ворвался в город, с головы до пят, intus et in cute, совершенный и самый изящный дьявол. Как бы ни был велик его успех, я не стал бы так долго останавливаться на нем, если бы не был убежден в его будущем росте. В Виланде есть великие тайны — часть его младенческих странствий в Гарце — которые еще предстоит раскрыть. Я уверен, исходя из демонического разнообразия его юмора, что есть легион духов, фантастических и новых, которые еще предстоит показать нам; все они — старые знакомые младенчества нашего героя, все из того же подлинного источника романтики, что и его «Черт на двух палках», его «Черт Дуная» и его «Черт оперы».

Обсудив профессиональные достоинства мистера Виланда, читатель, возможно, почувствует любопытство относительно частных привычек человека, столь отличающегося своими сверхъестественными эмоциями. Я в состоянии, и с немалым удовлетворением признаюсь в этом, удовлетворить похвальную тревогу читателя, и из тех же аутентичных материалов, которые снабдили основную часть этого уведомления.

Мистер Виланд — джентльмен самых уединенных и простых манер. После самых суровых репетиций нового черта он, как известно, отдыхал в ограде Сент-Джеймсского парка; и далее, чтобы проиллюстрировать свои созерцательные и благожелательные привычки, бросал различным водоплавающим птицам в канале — кстати, в подражание великому королевскому авторитету — кусочки пирожных и печенья. Его одежда самого простого покроя, обычно это сюртук цвета табака, застегнутый до шеи; белый галстук, палевые кюлоты и палевые гетры до колен. Золотая трость, как говорят, находившаяся во владении Корнелия Агриппы, иногда находится в его руке. Его иногда склоняют принять щепотку табака, но никогда не видели курящим. Его лицо так же хорошо известно в Британском музее, как и Элгинские мраморы, так как мистер Виланд в течение нескольких лет работал над новым изданием Талмуда. Хотя немец по рождению, мистер Виланд говорит по-английски с удивительной чистотой, имея преимущество раннего обучения нашему языку от британского драматурга, который, изгнанный со сцены нашествием французских пьес, стремился заработать свой ненадежный хлеб в качестве подмастерья кукольника у мистера Виланда-старшего. Мы могли бы вдаться в дальнейшие подробности, но совершим насилие над собой и здесь закончим то, что, как мы надеемся, отныне послужит моделью для всех театральных биографов.

Любознательный читатель, возможно, пожелает узнать, как мы стали обладателями ценных документов, из которых собрано вышеприведенное повествование. На это мы смело отвечаем; мы не краснеем, когда признаемся, что наш дорогой друг Далландри имеет самую небрежную привычку носить свои самые ценные сообщения для «Мокрой тряпки» в кармане своего пальто; и что только в прошлый четверг мы настигли его, когда его бумаги выглядывали из своего убежища, когда — когда, одним словом, искушение было слишком велико для нас, и следствием этого является то, что читатель имеет «несколько слов о театральном черте».

Почему все драматические истины должны быть ограничены беспристрастными и оригинальными страницами «Мокрой тряпки»?

Святая Пэтти

СВЯТЫЕ У ОЧАГА

СВЯТАЯ ДОЛЛИ

В раннем возрасте святая Долли проявила сладость своей натуры своей нежной любовью к своему овдовевшему отцу, пекарю, жившему на Пай-Корнер, с большой семьей маленьких детей. Случилось так, что из-за плохих урожаев хлеб стал таким дорогим, что, конечно, пекари разорялись из-за высоких цен. Мельник набросился на отца Долли и вымел лавку своим золотым пальцем. Ни одной кровати не осталось для пекаря или его маленьких детей. Святая Долли спала на мешке с мукой, помолившись, чтобы добрые ангелы помогли ей помочь отцу. Теперь, спящая, она видела во сне, что печь зажжена, и она чувствовала, как на нее дождем падают изюм, смородина, миндаль, лимонная цедра, мука, с тяжелыми каплями бренди. Затем во сне она увидела, как феи собирают падающие вещи и замешивают их в пирог. Они поставили пирог в печь и, танцуя вокруг, феи исчезли, крича: «Вынимай пирог, Долли — Долли, вынимай пирог!» И Долли проснулась и вынула пирог, и, behold, это был первый двенадцатый пирог, посыпанный сахаром сверху и несущий изображения Веры, Надежды и Милосердия. Теперь этот пирог, выставленный в окне, дошел до ушей короля; и король купил пирог, посвятил пекаря в рыцари и выдал Долли замуж за своего главного сокольничего, которому она оказалась верной и любящей женой, родив ему дюжину прекрасных детей.

СВЯТАЯ ПЭТТИ

Святая Пэтти была сиротой и жила в хижине с кислой старой теткой. Случилось так, что в лютый холод пришли три охотника и попросили мяса и питья. «Убирайтесь!» — сказала кислая тетка, — «нет у вас здесь ни мяса, ни питья». «Ни мяса, ни питья», — сказала Пэтти; «но что-то получше». И она побежала и принесла немного молока, яиц и муки, и, взбив их, вылила тесто на сковороду. Затем она взяла сковороду и перевернула пирог; и тут малиновка опустилась на окно и продолжала петь эти слова — Одно доброе дело заслуживает другого. И Пэтти переворачивала и переворачивала пироги; и охотники наелись досыта и ушли. А на следующий день охотник-барон пришел с почестями в хижину; и затрубили трубы, и глашатаи закричали — Одно доброе дело заслуживает другого; в знак чего Пэтти стала женой барона, а блины ели на Масленицу с тех пор всегда.

СВЯТАЯ НОРА

Святая Нора была бедной девушкой и приехала в Англию на службу. Добродушная и нежная, она, казалось, любила все, к чему обращалась. И она молилась святому Патрику, чтобы он дал ей хороший дар, который сделал бы ее не гордой, а полезной: и святой Патрик, по своей собственной инициативе, научил святую Нору, как варить картофель. Печальная вещь, и достойная сожаления, что секрет дошел до столь немногих.

СВЯТАЯ БЕТСИ

Святая Бетси была замужем за рыцарем, который плавал с Рэли и привез домой табак; и рыцарь курил. Но он думал, что святая Бетси, как и другие знатные дамы двора, хотела бы, чтобы он курил на улице, а не портил табачным дымом гобелены. На что рыцарь искал свой сад, свой фруктовый сад и в любую погоду курил sub Jove. Теперь случилось так, что когда рыцарь курил, святая Бетси подошла к нему и сказала: «Мой лорд, прошу вас, войдите в дом». И рыцарь пошел со святой Бетси, которая отвела его в недавно отделанную кедром комнату и сказала: «Я прошу, мой лорд, отныне курите здесь: ибо не стыдно ли, что вы, который являетесь фундаментом и опорой вашего дома, не имеете места, куда можно было бы сунуть голову и покурить?» И святая Бетси подвела его к креслу и собственными пальцами набила ему трубку; и с того времени рыцарь сидел в кедровой комнате и курил свою травку.

СВЯТАЯ ФИЛЛИС

Святая Филлис была девственницей благородного происхождения, но при этом такой же простой, как любая пастушка творога и сливок. Она вышла замуж за богатого лорда и имела много денег на булавки. Но когда другие дамы носили бриллианты и жемчуг, святая Филлис носила в волосах только красную и белую розу. Тем не менее, ее деньги на булавки приносили лучшие украшения в счастливых глазах бедняков вокруг нее. Святая Филлис была вознаграждена. Она дожила до восьмидесяти лет и все еще носила красную и белую розу на своем лице, и оставила их аромат в своей памяти.

СВЯТАЯ ФИБА

Святая Фиба рано вышла замуж за своенравного, но при этом добросердечного мужа. Он был купцом и приходил домой кислым и угрюмым с биржи. На что, после долгих раздумий, святая Фиба в своем терпении принялась за работу и, молясь при этом, сделала из крашеной овечьей шерсти дверной коврик. И случилось так, что с того времени муж никогда не касался этого коврика, чтобы он не очищал его характер вместе с его обувью, и он садился рядом со своей Фибой таким же кротким, как ягненок, по чьей шерсти он ступал. Таким образом, кротость может делать чудесные дверные коврики!

СВЯТАЯ САЛЛИ

Святая Салли с детства была известна своей глубочайшей любовью к истине. О ней говорили, что ее сердце находится в хрустальном святилище, и весь мир мог видеть его. Более того, когда другие женщины отрицали или старались скрыть свой возраст, святая Салли говорила: «Мне тридцать пять». На что в следующий день рождения муж святой Салли, на празднике всех их друзей, подарил ей ожерелье из тридцати шести опаловых бусин; и на каждый день рождения добавлял по бусине, пока бусины не достигли восьмидесяти одного. И бусины, казалось, действовали как талисман; ибо святая Салли, нося сумму своего возраста на шее, возраст никогда не появлялся на ее лице. Такова в старые времена была награда за простоту и истину.

СВЯТАЯ БЕККИ

Очень хорошим человеком был муж святой Бекки, но его сердце было немного слишком сильно привязано к бутылке. Портвейн — красный портвейн — был его восторгом, и его постоянным криком был — «крыло пчелы». Теперь, когда он сидел пьяный в своей беседке, оса упала в его бокал, и оса была проглочена, жаля человека изнутри. Врачи столпились, и с большим трудом жизнь человека была спасена. Теперь святая Бекки нежно выхаживала своего мужа до здоровья и не упрекала его; но она сказала эти слова, и они исправили его: — «Мой дорогой, пей вино и благословляй свое сердце им — но вино в умеренности: иначе, никогда не забывай, что крыло пчелы сегодня становится жалом осы завтра».

СВЯТАЯ ЛИЛИ

Святая Лили была женой бедного человека, который пытался содержать свою семью — а детей было много — написанием книг. Но в те дни человеку было не так легко найти издателя, как прочитать отче наш. Много было книг, написанных мужем святой Лили; но каждой книге святая Лили давала по крайней мере двух младенцев. Однако, веселым, как сверчок, был дух, который царил у очага святой Лили. И как она помогала своему супругу! Она улыбалась солнечными лучами в его чернильницу и превращала его гусиное перо в перо голубки! Она делала бумагу, на которой он писал, такой же белой, как ее имя, и такой же ароматной, как ее душа. И когда люди удивлялись, как святая Лили так легко справлялась с бедами судьбы, она всегда отвечала, что никогда не обращает на них внимания, ибо беды были как дети и только росли больше от нянчанья.

СВЯТАЯ ФАННИ

Святая Фанни была выдающейся хозяйкой. Ее дом был храмом опрятности. Короли могли бы обедать на ее лестнице! Теперь ее великим восторгом было обеспечить все удобства для своего мужа, трудолюбивого купца, часто бывающего за границей, но любящего свой дом. Однажды ночью он вернулся уставшим и голодным, и по какой-то случайности на ужин ничего не было. Магазины были закрыты; и велико было горе святой Фанни. Сняв браслет из семенного жемчуга, она сказала: «Я бы отдала это десять раз за ужин для моего мужа». И каждая жемчужина тотчас же превратилась в устрицу, и святая Фанни открыла — муж съел — и вот! в каждой устрице была жемчужина размером с лесной орех; и так святая Фанни стала богатой на всю жизнь.

СВЯТАЯ ФЛОРЕНС ИЛИ СВЯТАЯ НАЙТИНГЕЙЛ

Святая Флоренс своими делами имела губы, благословленные утешением, и руки, прикоснувшиеся к исцелению; и она пересекла море, и построила больницы, и утешала, и восстанавливала. И до тех пор, пока английская омела собирает под собой правдивые сердца, а английский падуб радует счастливые глаза, до тех пор англичане, дома или за границей, на суше или на волнах — до тех пор, в память о том восточном Рождестве, они будут кричать — Бог благослови святую Флоренс! Благослови святую Найтингейл!

СВЯТАЯ ДЖЕННИ

Святая Дженни была замужем за очень бедным человеком; у них едва хватало хлеба, чтобы прокормиться; но Дженни была такого сладкого нрава, что даже нужда имела светлое лицо, и Дженни всегда улыбалась. В худшие времена Дженни делилась крошками для птиц и сахаром для пчел. Теперь случилось так, что однажды осенью буря разорвала их хижину в двадцати местах; когда, behold, между балками, от подвала до крыши, не было ничего, кроме сот и меда — маленькое состояние для святой Дженни и ее мужа в меде. Теперь некоторые говорили, что это пчелы, но многие заявляли, что это сладкий нрав святой Дженни наполнил дом бедняка медом.

Святая Дженни

МОРАЛИ «КОТА И СКРИПКИ» Сказка о тигре

Пятнадцать лет большое деревянное кресло в «Коте и скрипке» было освящено присутствием капитана Бэма. Он восседал в нем, словно на троне, и завсегдатаи трактира питали к нему нежную преданность. Он покорил все сердца своими странными, добрыми манерами; он стал для всех привычным оракулом благодаря своим необычным, но мудрым изречениям. К тому же он обладал редким и счастливым даром так смешивать мудрость с шутовством, что, когда люди смеялись и проглатывали его остроту, они, подобно детям, обманутым подслащенным лекарством, проглатывали и нечто такое, что в свое время приносило им огромную пользу. А еще вокруг капитана Бэма была тайна; а тайна порой служит своего рода приправой к человеческому характеру. Время от времени она придает странный привкус тому, что без нее было бы пресной обыденностью. Не то чтобы это относилось к капитану Бэму. Конечно, нет, но тайна заключалась вот в чем. Пятнадцать лет назад — в резкий зимний полдень — он переступил порог «Кота и скрипки». Он нес небольшой кожаный баул и в остальном выглядел готовым к долгому паломничеству. Погода, как мы уже сказали, стояла резкая, промозглая, и капитан Бэм поспешно попросил кружку эля. «Кружку эля, и немедленно, — сказал капитан Бэм, — ибо я не могу задержаться ни на минуту». Эль принесли, и капитан поспешно сделал из него длинный глоток. Затем он перевел дух, и улыбка, словно идущая из самых глубин его сердца, озарила его лицо, а глаза странно блеснули и замерцали, глядя на трактирщика. «Эврика!» — сказал капитан Бэм, и хозяин уставился на него. «Эврика!» — снова воскликнул капитан. «Забирай мой баул, — сказал он голосом, дрожащим от полноты удовлетворения, — забирай мой баул — я останусь здесь».

И капитан Бэм — избавившись от баула — опустился в большое кресло. Казалось, что его странствия окончены; что в счастливый миг он достиг цели своей жизни; что все его будущее существование будет назначенным состоянием покоя. Был там небольшой деревянный уголок — своего рода беседка в конце длинного сада, — которую он после нескольких слов снял у хозяина; откуда каждую ночь он приходил, чтобы одарить своей беседой гостей «Кота и скрипки». «И как же он говорил! Ха! Лучше, чем в печатной книге». Таково было часто высказываемое мнение его обрадованных слушателей. А теперь капитан мертв. Его тело покоится на кладбище рыночного городка, всего в двух милях от «Кота и скрипки». Он сам написал свою эпитафию. Это образец краткой простоты — достаточный, чтобы вызвать румянец на щеках многих каменных херувимов. Эпитафия состоит всего из одного слова: «Бэм».

Капитан умер, но не его истории. Нет; каждый вечер в углу у камина в «Коте и скрипке» сидел пылкий, страстный почитатель ума Бэма. Он был молчаливым Пиладом — немым Пифием. Он сидел и наполнял себя слогами Бэма; затем, подобно пчеле, улетал домой, радуясь, и прежде чем заснуть, собирал мудрость в долговечные чернила. Эта мудрость теперь перед нами. Маленькая книжка в пергаментном переплете, страницы которой исписаны мелко, словно кончиком иглы, лежит на нашем столе. На лбу ее титульного листа начертаны слова: «Морали “Кота и скрипки”»; трогательно напоминающие о радушном приюте, где их тонкая мудрость была слышна.

Есть — нет, мы не будем называть число историй, заключенных в этой маленькой книге. Но время от времени мы будем представлять одну из них читателю, как мы полагаем, в самых словах Бэма.

Да: мы начнем с первой. Вот она — название прекрасно выведено, по чему мы догадываемся о юридических стремлениях летописца — вот она.

СКАЗКА О ТИГРЕ

Возможно, друзья мои, вы никогда не слышали о месте под названием Сингапур. Что ж, не беда, если не слышали. Это очень, очень далеко на востоке, где торгуют всевозможные суда и где живут всевозможные люди — китайцы, малайцы, яванцы, бенгальцы, англичане, голландцы и прочие. Так вот, в Сингапуре жило некое голландское семейство, занимавшееся торговлей перцем. Их фамилия была Вандервермин. Все они были богатыми, осторожными, тяжелыми людьми; все, кроме Джейкоба Вандервермина, который еще в юности остался бедным сиротой; остался, как могло показаться, специально для того, чтобы упражнять любящую благотворительность процветающих дядьев, тетушек и преуспевающих кузенов. Увы! Все семейство Вандерверминов считало бедность Джейкоба пятном — семейным позором; обузой, которую каждый стремился переложить на другого. Джейкоб был тем самым глиняным мизинцем, который позорил латунное тело Вандерверминов. И что делало его еще хуже, так это то, что для человека с голландской кровью в жилах он был живым, игривым малым. Он был нищим, и все же, с каменной черствостью сердца — как заявлял Питер Вандервермин, глава семьи, — он смеялся и отпускал оскорбительные шутки по поводу своей нищеты. Есть люди, которые не могут понять шутку просто потому, что это вещь, не имеющая ценности в бухгалтерской книге. Так вот, Питер Вандервермин воспринимал шутку — особенно шутку бедняка — как оскорбление своему суждению и косую насмешку над своим кошельком. Его жена, Друзилла Вандервермин, придерживалась того же мнения; и в этой благочестивой вере муж и жена воспитали многочисленное семейство. Джейкоб Вандервермин был единственным изгоем в роду, который когда-либо опозорил его шуткой. Было ясно, что из него не выйдет ничего хорошего; ясно, что он умрет смертью грешника. Когда однажды его тело нашли смертельно изувеченным тигром, никто из Вандерверминов не был шокирован или удивлен. Нет: они всегда говорили, что с ним случится что-то ужасное, и это произошло. Джейкоба похоронили — достойно похоронили. Никто из Вандерверминов не дал бы ему при жизни и гроша ломаного; но, будучи мертвым, дело изменилось. Гордость семьи была затронута похоронами; следовательно, они уважали самих себя в своем обращении с покойным. Несомненно, призрак презираемого, плохо обойденного родственника умилостивляется дорогостоящими похоронами; и таким образом, многие кузены или сводные братья, которые проскользили по жизни в паутинном пальто, имеют на своем гробу первоклассное сукно.

Эту историю о Джейкобе Вандервермине я услышал от одного китайца. Он повторил ее мне с красноречием и пылом верующего. Китайцы — по крайней мере те, что живут в Сингапуре, — верят, что когда тигр убивает своего первого человека, его призрак становится его рабом; связанный, обреченный судьбой быть своего рода шакалом при тигре; вынужденный предназначением находить зверю обеды, даже среди своих родных и близких. Следовательно, как только тигр унес одного из членов семьи, никто из выживших с этого момента не находится в безопасности. Мой китаец — он слыл очень ученым малым среди своего племени — имел самое близкое знакомство с трагедией Вандерверминов, которую, на свой возвышенный манер — расписывая свою историю так, словно он расписывал свой родной фарфор, — он мне и поведал. Я изложу ее вам на простом, холодном английском языке; ибо, мои добрые друзья, знайте, что я презираю цветистость путешественника.

В возрасте восемнадцати лет Джейкоб Вандервермин — будучи перебрасываемым от дяди к дяде, бедным, пассивным семейным воланом — наконец попал в контору своего самого богатого и старшего дяди, Питера. Два года Джейкоб ел хлеб зависимости; ибо именно этим горьким словом всегда был намазан его хлеб — когда он пробудил неугасимый гнев своего богатого и чопорного родственника. Джейкоб был виновен в грубом нечестии; фактически, в преступлении, в глазах Питера Вандервермина, самого глубокого толка. Он в момент преступной небрежности уронил большую, неприглядную кляксу чернил на бухгалтерскую книгу своего дяди. В сознании Питера Вандервермина его непутевый племянник нанес неизгладимое пятно на белую репутацию семьи; по крайней мере, Питер так отомстил за проступок, ибо без слов схватил линейку, лежавшую на столе, и ею ударил по черепу кляксодела. Джейкоб не произнес ни слога; но мгновенно закрыв книгу и подняв ее обеими руками, он обрушил книгу цифр с такой точной яростью на голову своего дяди, что глава дома «Вандервермин и Ко» лежал оглушенный и распростертый на полу своего собственного храма — то есть своей собственной конторы.

Теперь Джейкоб не был человеком, создающим лишние проблемы. Он знал, что если останется, это лишь причинит его дяде боль и замешательство от необходимости вышвырнуть его из дома, и поэтому, почти не имея ни пенни в кошельке, Джейкоб надел шляпу и переступил порог дяди.

Тщетно было ему просить помощи у кого-либо из Вандерверминов. Что, он — бедное создание, к тому же нищий, попрошайка, — нет, не было для него слова хуже — он ударил такого доброго, такого нежного дядю! Нет, он может голодать, погибнуть; было бы разделением его нечестия помогать ему. Тайным утешением для Вандерверминов было то, что Джейкоб в минутном забытьи сбил с ног своего дядю. Тот святотатственный удар навсегда и навсегда разорвал тысячу тонких связей, которые — несмотря на его предыдущие ошибки — все еще удерживали его в семейном сердце. Теперь он мог погибнуть; и чем скорее, тем лучше. Единственной надеждой было то, что он утонет или пристойно умрет от голода; что ради семьи он не дойдет до виселицы, как бы он этого ни заслуживал.

Несколько недель Джейкоб продолжал жить без денег. Ничто, пожалуй, так ярко не показывает превосходство, венчающее величие животного по имени человек — факт, столь хорошо подтвержденный во многих случаях, — как способность человека существовать некоторое время без наличности. Он сам себе чудо, пока делает это; тем не менее, чудо совершается. Вырвите растение с корнем — отбросьте его — и оно погибнет. Заприте кошку в пустом, безмышином чердаке, и одна за другой ее девять жизней угаснут. Но отнимите деньги у человека — деньги, которые являются корнем зла, корнем, на котором человек лучше всего процветает, тем самым доказывая порочность своей природы, — и все же, все же он живет. Возможно, каким-то образом плотоядное, всеядное животное становится воздушным растением и так питается атмосферой вокруг себя. Я встречал много таких воздушных растений. Нет города, нет местечка без них. Такие люди переживают дни, недели, месяцы и удивляются, как они так успешно дошли до могилы. Они должны потирать руки, что обманули то, что казалось им жизненным принципом природы.

И так жил Джейкоб Вандервермин. Каждый день казался ему трудным камнем преткновения, который нужно преодолеть, и все же ночь заставала его на другой стороне. Но это тяжелая, жалкая работа — вести учет времени по еде в утробе: это постоянный поиск мясника и пекаря как союзников против смерти, и удивление и трепет изо дня в день, не придут ли они на помощь. Друзья мои, это тяжелая, унизительная работа — я знал ее.

Однажды, с мыслями тяжелыми, как свинец, в голове, Джейкоб Вандервермин побрел прочь. Он бродил и бродил, пока, уставший и изможденный, не опустился на пень дерева в пустынном месте. «Как — как, — воскликнул Джейкоб, — мне прожить еще один день!»

Какое близорукое существо человек! Как он распинает себя тщетными мыслями — как он стоит на цыпочках, напрягая глазные нервы, пытаясь заглянуть в будущее, когда в этот самый момент пьеса окончена — представление завершено.

Джейкоб едва успел произнести: «Как мне прожить еще один день!», когда тигр, королевский тигр — почему жестокий, коварный, кровожадный зверь должен называться королевским, я не знаю — когда королевский тигр — упал, как удар молнии, на него.

Как очень большой кот хватает в пасть очень маленькую мышь и, величественно оглядываясь, кажется, говорит — мышь при этом брыкается — «Пфу, пфу; да это же пустяк!», так смотрел и говорил королевский тигр, с Джейкобом Вандервермином, извивающимся и кричащим в его челюстях. Что ж, тигры быстро расправляются с людьми. Почти так же быстро, как сам человек иногда расправляется со своим собратом-двуногим. Джейкобу Вандервермину — ему повезло встретить доброжелательного тигра; с ним не играли, прежде чем окончательно разгрызли — Джейкоб Вандервермин вскоре был мертв.

А теперь, друзья мои, приготовьтесь к чуду! Задолго до того, как тигр обглодал кости Джейкоба, призрак Джейкоба стоял, как ожидающий лакей, кротко позади обедающего зверя. Там был Джейкоб в своей широкой, похожей на зонтик соломенной шляпе — в белой куртке и брюках, во всем такой же, как при жизни, за исключением того, что он был настолько прозрачен, что глаз мог видеть сквозь него: и при этом его взгляд был таким безмятежным и бесстрастным! Было странно видеть, как кротко призрак наблюдал, пока тигр грыз и хрустел, а затем своим шершавым языком очищал кости бывшего тела призрака. Было ясно, что призрака больше не заботило то, что он когда-то считал самой ценной вещью под небесами, чем если бы это был старый потертый сюртук, отложенный ради славного одеяния. Таким образом, через несколько минут призрак уселся на пень дерева — где незадолго до этого сидел во плоти — и, вертя большими пальцами, спокойно оглядывался вокруг. И когда тигр закончил с Джейкобом — ибо бедное животное за неделю до этого не пробовало даже полевой мыши — он побрел к своему логову, а призрак Джейкоба последовал за ним.

Наевшись до усов, почти два целых дня тигр спал. А затем, поднявшись и потянувшись — как могол после кутежа — тигр сказал: «Джейкоб!»

«Чего изволит мой господин?» — ответил призрак Джейкоба.

«Джейкоб, я должен поужинать: что-нибудь приятное, сейчас — что-нибудь деликатное. Мне не хотелось бы говорить это тебе в лицо, Джейкоб, но ты не совсем мне подошел. Я мог бы пожелать чего-нибудь мягкого и нежного сегодня вечером».

На мгновение призрак задумался; затем заметил: «Что скажет мой господин о хорошем салате из сахарного тростника?»

Тигр посмотрел на призрак несколько жалостливо; затем, сказав «Смотри сюда!», открыл челюсти. Даже призрак Джейкоба вздрогнул — как лунный свет на воде — от ужасного ряда зубов. «Думаешь, — сказал тигр, — такие зубы были созданы для салатов?»

«Тигры, я слышал, не всегда были плотоядными», — сказал призрак, немного смелее.

«Почти два целых дня тигр спал»

«Ну, есть такая история среди тигров, — ответил простодушный зверь, — что одно время — но это было давно — мы привыкли щипать клевер, трилистник и дикий тимьян, совсем как глупые маленькие ягнята. А потом внезапно — но как это произошло, я никогда не слышал — мы перешли на поедание козлят и ягнят, с которыми раньше играли. Как началось изменение и кто первым начал убивать, я не знаю: я только слышал, что это были не тигры; и теперь я только знаю, что должен поужинать: что в эту самую ночь я должен получить еще одного Вандервермина. Есть ли у вас в доме младенцы?»

«Ни одного: уверяю вас, мой господин, ни одного», — ответил призрак.

«Жаль, — сказал тигр, — ибо я чувствую, мой желудок нуждается в чем-то нежном и сочном. Однако, веди: воздух и упражнения могут немного подлечить мои жизненные силы. Почему ты медлишь, негодяй?» — и тигр зарычал, как сценический тиран, — «ты знаешь свою судьбу; веди».

Призрак, казалось, почувствовал правдивую силу упрека и немедленно повел за собой. Когда они шли дальше, призрак заметил удивительно прекрасного быка, отбившегося от соседней фермы. «Смотрите, мой господин, смотрите!» — закричала тень.

«Нет, нет, — сказал тигр, немного презрительно. — Я не могу заниматься такими вещами сейчас: однажды попробовав вкус человека, я должен продолжать с ним. Нет, нет; благодарю свою удачу, я теперь знаю, что такое хорошая жизнь». И затем тигр остановился и, грациозно обернув хвост вокруг ног, как иногда простодушная девица будет крутить оборку платья, зверь заметил: «Какая прекрасная ночь! Как воздух освежает дух! Какая красивая луна — и как сияют звезды — и воздух шепчет среди тамариндовых деревьев, как невидимые феи, занимающиеся любовью! Ты уверен, Джейкоб, что в доме нет младенца?»

«Ничего подобного, мой господин», — ответил Джейкоб.

«Что самое лучшее ты можешь мне обещать?» — спросил тигр.

«Сегодня вечером, боюсь, ничего лучше Друзиллы, моей тети», — сказал призрак. Тигр сомнительно зарычал; а затем сказал: «Ну, мы можем только посмотреть на нее. Ты знаешь самый безопасный путь — так что следи за тем, что делаешь».

Осторожно, скрытно, подгоняемый судьбой, призрак Джейкоба привел тигра к особняку Питера Вандервермина. Перепрыгнув через низкую стену, они попали в сад и пошли по извилистой дорожке, пока не подошли к хорошенькому маленькому летнему павильону, в котором сидела тетя Друзилла, как обычно, вяжущая, с большим голландским мопсом у ног.

«Вот ваш ужин», — сказал Джейкоб, указывая на иссохшую старую даму.

«Хм!» — зарычал тигр и сердито дернул хвостом, — «хм! Это против моего желудка; я не могу этого сделать».

«Что вы думаете, — настаивал призрак, — о мопсе, просто для закуски?»

Тигр свернул усы с видом отвращения и, прорычав «водяночный», повернулся и ушел без ужина. И всю следующую ночь тигр постился. Но сладок соус голода; ибо на третий вечер тигр встал и потянулся, и его глаза сверкнули ярким пламенем, когда он сказал: «Пойдем, Джейкоб: не знаю, что старуха будет плохо есть в конце концов».

Джейкоб снова привел разрушителя к дому. Снова показал Друзиллу, не подозревающую о своей судьбе, вяжущую, вяжущую. Раздалось легкое рычание — прыжок — крик старухи — тяв-тяв мопса — а затем стена была перепрыгнута — и Питер Вандервермин стал вдовцом.

Я не буду следовать за тигром к его пиру. Достаточно сказать, что тигр ел и спал. Однако очень больным и лихорадочным тигр проснулся утром. «Джейкоб, — закричал тигр, — что со мной? Пфу! Я едва могу двигаться».

«Возможно, — сказал Джейкоб, — у моего господина просто колет в боку».

«Нет, нет, — сказал тигр, — я чувствую их сейчас; это спицы той отвратительной старухи».

«У каждой розы есть шипы, мой господин», — сказал призрак, шутя, как может шутить призрак. «Вы никогда не найдете женщину без булавок и иголок».

«Джейкоб, — закричал тигр, — либо ты из очень плохой семьи, либо, в конце концов, людоедство отнюдь не так полезно — как бы приятно оно ни было — как сытная, простая еда из буйвола, оленя или чего-то в этом роде».

«Тогда почему, мой господин, — настаивал призрак, — почему бы не вернуться к более скромной диете?»

«Это все очень хорошо, Джейкоб. Почему люди — с красными носами и без внутренностей — не отвернутся от арак и нового рома и не будут пить только из алмазного источника? Я начинаю чувствовать себя не лучше пьяницы: да, боюсь, я пропащий тигр. Это очень приятно — очень вкусно съесть человека ночью — но это как то, что я слышал о выпивке — какая головная боль остается утром! Ха!» — закричал зверь, — «боюсь, я превращаю себя в человека. Посмотри на мой язык, Джейкоб; он такой твердый и сухой, ты мог бы точить на нем топор. О, эта ужасная старуха!» — и тигр закрыл свои тяжелые, налитые кровью глаза и попытался уснуть.

Прошло всего три дня, и тогда тигр вскочил и, облизываясь весь — как будто собирался на вечернюю вечеринку и хотел придать своему меху самый лучший блеск, — существо закричало: «Пойдем, Джейкоб; я должен получить еще одного Вандервермина».

«О, мой господин, — закричал призрак, — подумайте, что вы будете страдать утром».

«Плевать на утро», — закричал тигр, виляя хвостом, — «я говорю тебе, Джейкоб, я намерен провести ночь как следует. Раб, веди».

И так в течение трех месяцев, ведомый принужденным судьбой призраком, тигр продолжал ужинать Вандерверминами. Дядьев и тетушек, кузенов мужского и женского пола, всего восемь, тигр сожрал, когда однажды ночью зверь унес девятую и последнюю жертву в лице Юстуса Вандервермина, юриста и ростовщика. Тигр — странно сказать — сожрал каждый кусочек его; но это был последний кусок зверя; он никогда не мог переварить его. Юстус Вандервермин остался, как кусок индийской резины, во внутренностях тигра. Ничто не могло сдвинуть юриста.

«Джейкоб, — закричал зверь, чувствуя приближение своего последнего часа. — Я умру, и твой призрак будет в покое. Я прощаю тебя — но почему — почему ты не сказал мне, что Юстус был юристом?»

И с этими словами тигр умер, и призрак Джейкоба Вандервермина мгновенно обрел покой.

«А если вся эта история неправда, капитан», — спросил один из компании «Кота и скрипки», — «что вы с этого имеете?»

«Ну, правда или нет, вот что, — ответил капитан Бэм; — никогда не пренебрегать и не плохо обращаться с бедным родственником. Ибо каким бы низким и беспомощным он ни казался, может наступить день, когда он будет обладать силой тигра».

БЕСЕДА В РЕКУЛВЕРСЕ

Дух саксов, кажется, все еще витает вдоль берегов Кента. От них веет древностью; что-то дышит стариной — влияние, пережившее все перемены времени, все превратности политической и социальной жизни. Гений Гептархии приближается к нам из царства теней; Витенагемот — это не сборище призраков, не почтенный Дом Туманов, а живой, говорящий, голосующий Парламент. Мы чувствуем нечто старое, сильное, упрямое, сердечное; нечто, для глубокого смысла чего у нас нет другого слова, кроме «английский», поднимающееся вокруг нас с каждого клочка земли Кента. И почему это так? Англия не была создана по частям. Ее фундаменты в глубине — могла ли целая морская пучина золота купить ценность окружающего ее океана? — одного возраста. Одно и то же солнце всходило и заходило над всем островом. Почему же тогда Кент преобладает в сознании качествами, которые разум отказывает другим графствам? Потому что он все еще наделен поэзией действия. Потому что мы чувствуем, что Кент был колыбелью костей и плоти Англии; потому что мы все еще видим, да, так же осязаемо, как мы видим вон тот шлейф черного дыма — широкий черный вымпел того могучего адмирала, Пара — паруса Цезаря, угрожающие Кенту, и кентских варваров, сгрудившихся на берегу, бросающих ему вызов. Именно так дух прошлых деяний живет бессмертно и воздействует на будущее: именно так мы неразрывно связаны с воспоминаниями о минувшем дне все еще активной душой, которая когда-то его наполняла.

Как богата мыслями — как плодородна фантазиями, которые оживляют мозг и заигрывают с сердцем, каждая пядь земли! Читатель, побудьте с нами недолго в этой прекрасной деревне Херн. Небо угрюмо; и лето, как красивая, но строптивая девица, улыбается время от времени, а затем хмурится еще чернее от мимолетной яркости: тем не менее, лето в своем худшем настроении не может испортить прекрасные черты этой скромной, этой античной деревни. Она кажется настоящим гнездом — теплым, уютным и зеленым — для человеческой жизни; с сумеречной дымкой времени вокруг нее, почти освящающей ее от болезненных надежд и лихорадочных ожиданий настоящего. Кто бы мог подумать, что рев и гул многолюдного Лондона звучат всего в шестидесяти милях отсюда? Церковь стоит мирно, благоговейно, как какой-то старый прозорливый монах, его ноги на земле — его мысли с Богом. И могилы повсюду; и существа мира и кротости, как сложенные овцы, собраны вокруг нее.

Есть калитка, которую человек мог бы сделать троном торжественной мысли — его важный предмет, крестьянские кости, лежащие под ней. А с другой стороны, парк, изобилующий красотой; с травой, зеленой, как изумруды, и мягкой, как спина крота; и деревьями, с веками, циркулирующими в их узловатой массивности.

Но мы должны покинуть кладбище и, повернув направо, прогуляемся к Рекулверсу. Как богаты набухающие луга! Как их зеленые груди вздымаются от зачатого плодородия! А с этой стороны хлебные поля; стебель зерна толщиной с тростник; урожай ровный и компактный, как зеленый берег. И здесь тоже поле канареечного семени: семени, выращенного для лондонских птиц в лондонских клетках. Фермер стреляет в воробья — маленького деревенского негодяя, — который своим преступным клювом унес бы одно зерно, посеянное для, сделанное священным для, канарейки с Портман-сквер! Мы могли бы, возможно, найти более высокое сравнение этому, если бы посмотрели любопытными глазами вокруг себя. Тем не менее, деревенский воробей имеет свой мир воздуха, в котором можно бродить; свои свободные любови; и для своего гнезда свою увитую плющом стену или куст боярышника. Это, скажем худшее, счастливый противовес даже позолоченной клетке; песок, как алмазная пыль; неизменное семя и сахар даже с более сладких губ леди-хозяйки. Порох и мелкая дробь могут обрушиться на воробья, как апоплексический удар на олдермена, с непроглоченным куском в глотке; однако, подумайте — разве у канарейки нет опасности? Разве процветание не держит кошку?

Что ж, эта праздная болтовня привела нас на небольшое расстояние от Рекулверса. Здесь — так гласит седая легенда — Августин оставил первый христианский след на английском берегу, посланный сюда добрым Папой Григорием; не менее добрым от того, что, если та же легенда правдива, он имел тонкое чувство шутки. Христианство, если историки не говорят того, чего нет, обязано некоторым своим внедрением в языческую Англию каламбуру. История настолько стара, что нет собаки школьного учителя по всей веселой Британии, которая не могла бы ее пролаять. Тем не менее, мы проявим наше моральное мужество, повторив ее. Наши чернила краснеют от стыда при этой мысли — неважно — на этот раз мы напишем в наших румянцах.

«Сахар даже с более сладких губ леди-хозяйки»

Папа Григорий, увидев на римском невольничьем рынке несколько белокурых, розовощеких мальчиков, спросил, кто они? Sunt Angli — они англичане, был ответ. Non sunt Angli — sed Angeli; они не англичане, но ангелы, была папская игривость. Его Святейшество затем поинтересовался, из какой части Англии. Deirii, они дейрийцы, был ответ. На что папа, продолжая свою жилку шутливости, сказал: Non Deirii, sed De ira — не дейрийцы, но от гнева Господня: вырванные, как указал Его Святейшество, из мщения, которое всегда должно пасть на язычество.

Эта седовласая история, подобно седым волосам Нестора, беременна практической мудростью. Давайте представим Папу Григория скучным человеком; даже для папы скучным человеком. Давайте допустим, что его ум не был достаточно всеобъемлющим, чтобы включить в свой круг рассеянные огни интеллекта, которые, будучи сфокусированными, создают шутку. Предположим, одним словом, что у папы не было слуха к каламбуру? Святой Августин мог бы все еще наблюдать за пузырями на Тибре и никогда не страдать морской болезнью в своем английском путешествии.

Что это доказывает? Что проповедует этот инцидент громовым языком? Почему, необходимость, жизненная необходимость, не продвигать ни одного человека к какому-либо достоинству, который не жив, как угорь, к шутке. Мы убеждены в этом. Мир никогда не будет должным образом управляться, пока шутки полностью не заменят власть Актов Парламента. Как есть, Акты слишком часто являются шутками, без веселья.

Мы сейчас близко к Рекулверсу. Там, читатель, там — где вы видите ту волну, подпрыгивающую, чтобы поцеловать тот большой белый камень — это именно то место, где Святой Августин поставил подошву своей католической ноги. Если это не так, нас дезинформировали и обманули на деньги; мы не можем сказать больше.

Не обращайте внимания на место. Разве не сияет слава над всем пляжем? Разве каждая волна не серебряная — каждый маленький камень, сияющий кристалл? Разве воздух не вибрирует гармониями, странно вьющимися в сердце и пробуждающими мозг! Разве мы не под заклятием воображения, которое заставляет настоящую вульгарность растаять, как утренние туманы, и показывает нам полную, озаренную славу прошлого?

Была высадка на побережье Сассекса; высадка герцога Нормандии и орды вооруженных головорезов. Глядя на них даже через расстояние в восемьсот лет, кто они, как не банда грабителей? Банда карманников — кровопроливцев — разбойников!

Что была эта высадка сонма людей, в полном трубном гласе и гербах войны — что все их корабли, их менестрели и вооруженная сила — по сравнению с приходом Августина и его собратьев-монахов, приведенных сюда заброшенностью души человека? именно эта мысль делает этот кусочек галечного пляжа священным местом; именно этот дух медитации слышит в каждой маленькой волне сладкую и торжественную музыку.

И там, где океан кувыркается, был в старые времена хороший город, подкопанный, проглоченный изнашивающим, прожорливым морем. В самые низкие приливы люди все еще обнаруживают странные, причудливые, бытовые реликвии, которые, несмотря на простое воспитание нашедших, должны уносить их мысли в туман времени и заставлять их чувствовать древность. Сами дети деревни — коробейники добычи мертвых веков. Они растут с некоторым небольшим торговым знанием окаменелостей; и глубоки, очень глубоки во всех видах петрификаций. Они должны иметь странные ранние симпатии к тому таинственному городу со всеми его торговцами и рыночными людьми, утонувшими под морем; месту, о котором они имеют постоянное представление в мелкой добыче, выбрасываемой вверх бурей. Действительно, трудно уму представить уничтожение целого города, поглощенного океаном. Триксовое воображение будет утверждать себя; и глядя на сияющую воду, с летом, греющимся на ней, мы склонны мечтать, что упомянутый рыночный город только претерпел «морскую перемену»; и что на глубине саженей город все еще стоит — что занятая жизнь продолжается — что люди странного, морско-зеленого вида, может быть, все еще продолжают работу смертного дыхания; занимаются любовью, производят маленьких и умирают. Но это, действительно, мечта праздности. И все же, кто — если бы он мог изменить свой ум по желанию, сделал бы свой ум неспособным к таким бедным фантазиям? Сколько грубой ткани существования обязано своей красотой самым праздным мечтам, которыми мы ее раскрашиваем!

Деревня Рекулверс — избранное произведение древности. Дух короля Этельберта все еще пребывает там и живет, увековеченный в вывеске трактира. Было бы хорошо для всех королей, если бы их духи могли выжить с такими радушными ассоциациями. Есть некоторые мертвые королевские особы, слишком невыгодные даже для публичной вывески. Кто теперь, при любом другом выборе, опустошил бы кружку под эгидой Кровавой Мэри, как называют эту помазанную «женственность»; или съел бы отбивную даже в «Голове Нерона»? Нет; трактирщики знают тонкие предрассудки человека, ни нарушают симпатии жизни своими вывесками.

Здесь, на песчаном полу трактира короля Этельберта, часто собираются деревенские антиквары. Здесь, временами, рассказываются истории — истории, не совсем недостойные типа «Антикварных транзакций» — о фибулах, о которых говорят как о пряжках, и других осязаемых кусочках римской истории. Здесь мы слышали, как некая женщина — живущая в этот благословенный час и мать семейства — вышла в очень низкий прилив и нашла ветку лещины с гроздьями фундука на ней, все каменные, по крайней мере тысячу лет назад — и больше. Здесь тоже мы слышали о чудесной подкове, подобранной Джо Скуэллинсом; подкове, как утверждал нашедший, такой же старой, как мир. Бедный Джо! Какова была его награда? — может быть, пинта эля за тот бесценный кусок железа! И все же он был работающим антикваром. Джо Скуэллинс имел внутри себя некрещеные элементы F.S.A.

Море пощадило кое-что от старого кладбища; хотя оно разорвало печальную святость могилы и открывает дню труп за трупом — слои мертвых, густо, тесно упакованные, тело на теле. Боковой вид рядов скелетов, погребенных в христианской земле столетия назад, на мгновение ошеломляет ум этим внутренним взглядом в могилу. Мы сразу видим тесную, темную тюрьму кладбища, и наше дыхание становится тяжелым, и мы содрогаемся. Это только на мгновение. Там жаворонок поет, поет над нашей головой — милей вверх в синем небе — поет, как освобожденная душа: мы смотрим снова и улыбаемся безмятежно костям того, что было человеком.

Многие из наших нежных соотечественников — собратьев-столичных жителей — которые раз в год выковыривают свои души из щели своих касс, чтобы дать бессмертной сущности морской воздух, совершают паломничество в Рекулверс. Эта Голгофа, мы заметили это, имеет для них особые привлекательности. Многие смертные реликвии уносятся, чтобы украсить лондонскую каминную полку. Многие скелеты отдают свое ребро, свою локтевую кость, два или три странных позвонка или какую-нибудь такую безделушку лондонскому посетителю, для лондонского украшения. Представьте тому же человеку кость из лондонской больницы, и он счел бы акт отвратительным, нерелигиозно самонадеянным. Но время «посеребрило» кость из Рекулверса; очистило ее от пятна смертности; слило отвратительность в любопытство; ибо время превращает даже худшие из ужасов в самые широкие из шуток. У нас теперь Гай Фокс собирается взорвать Лордов и Общины в вечность — и теперь Гай Фокс в маске для пантомимы.

Однажды, бродя возле этого открытого кладбища, мы встретили мальчика, уносящего с ликующим видом череп в очень хорошей сохранности. Он был лондонским мальчиком и выглядел действительно богатым со своим сокровищем.

«Что у тебя там?» — спросили мы.

«Человеческая голова — череп», — был ответ.

«И что ты можешь делать с черепом?»

«Отвезу в Лондон».

«И когда он будет у тебя в Лондоне, что тогда ты будешь с ним делать?»

«Я знаю».

«Без сомнения. Но что ты будешь с ним делать?»

И на этот трижды повторенный вопрос мальчик трижды ответил: «Я знаю».

«Давай, вот шесть пенсов. Теперь, что ты будешь с ним делать?»

Мальчик взял монету — ухмыльнулся — обнял себя, обнимая череп еще крепче, и сказал очень бойко: «Сделаю из него копилку!»

Странная мысль для ребенка. И все же, размышляли мы, прогуливаясь, сколько из нас, с природой благодетельной и улыбающейся со всех сторон — сколько из нас не думают ни о чем так много, как о накоплении шестипенсовиков — да, накоплении их даже в самых челюстях пустынной Смерти!

ДВА ОКНА

Союзный работный дом древнего прихода Херн — как спокойна и пасторальна этот маленький уголок Кента! — имеет два внешних окна. Здание, построенное по вдохновению Нового закона о бедных, было слепым, безглазым куском кирпичной кладки; тюрьмой для беззакония и настойчивости бедности; Ньюгейтом для преступления нужды. Начальники и старейшины Парламента сказали: «Давайте сделаем места обитания для бедных; давайте отделим их, прокаженных, какими они являются, от чистых; давайте закроем их от вида зеленой земли; пусть они не созерцают работу сезона в распускающихся деревьях, в их лиственных ветвях, в их красных и золотых одеждах осени, в суровой наготе торжественной зимы. Пусть трава растет и полевой цветок цветет; но пусть бедные, нечистые земли, не смотрят на работу Божью». После этого решения был построен Союз; с внутренними окнами, выходящими на стены, и стенами, повернутыми пустыми к внешнему миру. Ни щели, ни бойницы не позволяли плененной бедности взгляда, проблеска свежего лица природы; его душа, как и его тело, была замурована согласно статуту; он дерзостью нищеты оскорбил чистоплотность мира, и он был обречен своими судьями на развод с самыми обычными правами земли. Следовательно, Союзный работный дом повернул свою угрюмую, неразрывную стену из кирпича к полям и деревьям, и бедняка заставили смотреть только на пауперизм. Свежесть и пышность природы — ее расточительная прелесть — была не для его глаз; он был беден, и даже созерцать изобилие кишащей земли было наслаждением выше его состояния — запрещенным удовольствием — роскошью, которую те, кто платил за его еду, не могли должным образом позволить ему!

Наконец — когда они сами того не знают, сердца людей будут работать, чувство правоты иногда будет прокрадываться в их сон, инстинкт добра будет, как серебряная вода из скалы, бить ключом — наконец было решено опекунами бедных — опекунами бедных! какая святость цели должна наполнять эти избитые слоги — что тусклый, слепой, убогий работный дом должен иметь свет; что его кирпичные стены должны быть пронзены двумя окнами; что поля и деревья должны радовать глаза бедняков, взывая к старым воспоминаниям; детским мыслям; ежедневным, привычным чувствам. Было решено, что бедный заключенный должен, через железные решетки нищеты, иметь утешительные проблески Божьей благодати снаружи; что он должен, хотя и совершенно бессознательно, делать подношения на зеленом алтаре земли; что его сердце должно общаться, своим собственным незнающим способом, с теми сладкими влияниями, которые, исходя от Бога, беседуют некоторым образом со всеми людьми.

И так было решено, что Союзный работный дом должен иметь два внешних окна. Опекуны бедных появились с рабочими. «Здесь, — сказали опекуны, — проломите стену; здесь прорежьте одно окно — здесь, другое». Затем, повернувшись к беднякам, нескольким состарившимся людям, они сказали с самодовольным спокойствием: «Мы собираемся дать вам немного света». И это, читатель, не гусиная фикция; это вещь правды.

«Мы собираемся дать вам немного света». Мы не можем помочь, если эта либеральная доброта — эта нежная филантропия — отбросит мысль к первому дару света; если она вызовет, как железным языком, память о святом рождении света, словом рожденного, всех людей. И природа человека, торжественная от таких воспоминаний — зажженная и поднятая, небеса выше выражения, сублимированным наследием — разве не трудная задача рассматривать с хладнокровием даже угрызения совести опекуна бедных, который пронзает двумя окнами тюрьму бедняка, чтобы впустить Божий свет? Разве малая власть человека не может быть иногда как богохульный бурлеск Всемогущего Благодеяния?

Давайте, на время забыв о государственной философии — забыв о правдоподобиях социального процветания, которые отделяют бедных от богатых и обеспеченных, как существ несколько иных в реальной драме жизни, хотя по определенным случаям, как бы ради формы, ради христианской церемонии, позволено быть сделанными из глины того же Эдема, что и их хозяева — давайте созерцать землю в ее свежести, и человека, ее владельца, в силе его нового рождения, наследника беспристрастного Провидения и получателя его славы; а затем рассматривать его как надсмотрщика своего собрата, как скупого чурбана, который отмеряет свет и воздух своему беспомощному брату; и по этой единственной причине — этой одной горькой причине — он беспомощен.

Жалкое зрелище — отвратительное свидетельство благодарности процветающего человека — это сельский союз, с его пустой мертвой стеной из кирпича; холодная, слепая вещь, работа человеческой извращенности и человеческого эгоизма, среди десяти тысяч тысяч свидетельств Вечной щедрости. Как прекрасна красота Божья вокруг него! Нет саженца, машущего своими зелеными косами июня, который не заставлял бы сердце тосковать с добротой; нет полевого цветка, который не говорил бы своим говорящим глазом об обильном добре; ручей музыкален той же сладкой истиной; все виды и звуки провозглашают это. Либеральная прелесть природы, повернись куда мы хотим, смотрит на нас и шепчет нам. Мы сделаны наследниками богатства неисчерпаемого, удовольствий глубоких, как море, и чистых, как радости Рая. И наш возврат за это, наше подношение нищете наших собратьев, есть вон та тюрьма, с ее мертвой стеной, повернутой к приятным аспектам природы, чтобы бедные пленники внутри не созерцали того, что Бог сделал для того мира, в котором, согласно справедливости мира, они не имеют ничего. Следовательно, бедняк рассматривается в своем слепом подземелье, как будто в его зрении была преступная цель; как будто, будучи заключенным в союзе, он совершил бы кражу на лугах и деревьях и всех сельских объектах, которые с младенчества были ему знакомы, к чрезмерному ущербу и потере свободных людей, которые, по благословению навыка и удачи, имеют «землю и скот».

Мы не знаем более фантастической тирании, более своевольного утверждения человеческого высокомерия, чем это бессмысленное заточение бедного брата в тюрьму нищеты — когда его лишают возможности видеть хоть что-то утешительное, вынуждая смотреть лишь на то, что при каждом взгляде напоминает душе о жалком положении в зависимости от более богатого ближнего; когда ему отказывают в невинном, бесплатном созерцании природы, словно этот вид — земля обетованная, от которой его сделала чуждой собственная нищета. Неужели человеческая нужда настолько порочна, что ее нельзя благословить хотя бы взглядом на приятные творения? Неужели у бедняка — только потому, что он бедняк — нет иных прав на землю, кроме права на последнее пристанище — могилу? Сельские работные дома с их унылыми глухими стенами кричат: «Да!»

Если Бог карает человека за преступление так, как человек карает человека за бедность, горе сынам Адама!

ОРДЕН НИЩЕТЫ

Почему бы Лазарю не учредить для себя орден лохмотьев? Почему бы нищете не иметь свой почетный лоскут? Почему не удостоенные рыцарского звания люди, преследуемые злым роком, не могут с изящным смирением носить на себе неизбежные знаки своей доблестной борьбы с языческими беззакониями жизни? Почему человек не может носить бедность так же гордо, как знать сверкает своими драгоценностями? Разве не существует геральдики более высокой, чем та, что в коллегии?

Не так давно король Греции пожаловал англичанину орден Спасителя. Англичанин не отверг дар; он не смотрел с изумлением и не улыбался с кроткой жалостью при виде этой серьезной насмешки, именуемой отличием; но, заручившись согласием нашей Государыни Виктории носить эту драгоценность, рыцарь Христа — рыцарь по воле руки короля Греции — повесил на себя орден Спасителя.

И в чем же заключается благодатная дисциплина этого ордена Спасителя? Продал ли новый рыцарь все, что имел, и раздал ли деньги нищим? Мы не слышали о подобных маклерских делах; а ведь газетный язык наверняка громко возвестил бы о покаянии Маммоны. Какую же дисциплину этот орден Христа налагает на свое святое и непорочное братство? Какие прославляющие сердце и дух человека служения, какое самопожертвование он вознаграждает? Является ли он яркой наградой за смирение — за активное, любящее добросердечие ко всему, что дышит? Означает ли это, что рыцарь, превзойдя десять тысяч человек, доказал божественный нрав духовного последователя Иисуса, превращая свою ежечасную жизнь в деятельное добро и с каждым вздохом приближаясь к воздающему Небу? Конечно, орден Спасителя — этот грозный, торжественный знак, отделяющий своего владельца от грязной земной толпы, — мог быть дарован только за какую-то тяжелую христианскую службу, мог вознаградить лишь триумфальную борьбу страдающей души, какое-то чудесное торжество в безнадежной надежде этой темной, полной борьбы жизни. Таковы наши мысли — таковы наши страстные слова; на что герольд греческого двора — серьезный, фантастический волшебник — с мягко-укоризненным взглядом и самой изысканной речью говорит: «Вы ошибаетесь: совсем ошибаетесь. Орден Спасителя, хотя отнюдь не первый орден, — весьма милый орден в своем роде. Шесть месяцев назад мы дали его капитану Жонкилю из Парижа; и поистине никто не заслуживал ордена Спасителя больше. Он обучил пехоту Его Величества владению штыком: его стрельба из гаубиц — тоже вещь божественная. Капитан Жонкиль — великий солдат. На прошлой неделе орден Спасителя был также пожалован Андреасу, большому любимцу при дворе, — но, если уж говорить непристойную правду, сутенеру».

Увы! Всегда ли геральдика свободна от богохульства?

13 июня 1843 года при дворе Сент-Джеймс состоялся важный маскарад — торжественная церемония. Геральдика снова выглядела самодовольной и напыщенной. Должен был быть произведен рыцарь «древнейшего ордена Чертополоха». Давайте чистосердечно признаемся в своем невежестве; мы ничего не утверждаем против древности Чертополоха; насколько нам известно, он может быть таким же старым — да, таким же старым, как ослы. Но в радостный день 13 июня был проведен капитул, и Джон, маркиз Бьют, и достопочтенный Уильям, граф Мэнсфилд, были избраны рыцарями. Они, конечно, принесли клятвы защищать и поддерживать обездоленных девиц, сирот и вдов; воздерживаться от всякого рода зла и творить всякое добро.

«Затем маркиз Бьют, преклонив колено перед Государыней, а мистер Вудс, стоя на колене, представили Королеве ленту и драгоценность ордена, и Ее Величество милостиво соизволила возложить их на левое плечо благородного маркиза. Его светлость, поднявшись, поцеловал руку Государыни и, приняв поздравления рыцарей-братьев, удалился».

С того момента Джон, маркиз Бьют, выглядел и держался как человек, сияющий новыми почестями. Он был рыцарем Чертополоха, и драгоценность, сверкающая на его груди, слабо олицетворяла яркие, восхищенные взгляды мира — взор, в котором смешались любовь и восхищение, обращенный на него. Но на этой земле — в этом обиталище справедливости — люди не получают даже чертополоха даром. Может, конечно, случиться, что заслуги будут изнывать и стонать без почестей; но при дворе королей, где правосудие взвешивает с величайшей точностью, честь никогда не насмехается своими улыбками над слабоумием и не позолотит внешним блеском скрытую гниль. Честь никогда не подает милостыню, но воздает по справедливости. Нищенство, даже если у его кареты толпятся ливрейные лакеи — а бывает и такое пауперизм, — может ныть и молиться изо всех сил, но не сдвинет с места непреклонного герольда. Он присуждает эти драгоценности добродетели, за которую добродетель проливала пот и кровь. И именно с этой верой, да, в самом фанатизме этого кредо, мы спрашиваем — что совершил Джон, маркиз Бьют, чтобы заслужить свой чертополох? Что — достопочтенный Уильям, граф Мэнсфилд? Какого дракона зла победил каждый из них? Какую гигантскую Ложь взял штурмом в Замке Софистов? Какое некромантическое злодейство опроверг и посрамил? И все же эти битвы были проведены — эти триумфы одержаны; о, кто усомнится в них? Будьте уверены, вы, неверующие демагоги — насмехающиеся плебеи, не за просто так знать пасется на чертополохе.

Мы отдаем должное этим изобретениям, этим ученым ухищрениям Герольда. Они, несомненно, одевают, утешают и украшают человечество, которое без них было бы холодным, нагим, съежившимся и жалким. Они, более того, славно свидетельствуют о превосходстве прирученного, цивилизованного человека над диким животным. Ордена Герольда — это татуировка без боли от укола. Новозеландец носит свое рыцарство, расчерченное, усыпанное звездами и цветами, на своем лице. Цивилизованный рыцарь вешает его более удобно на ленту.

Мы настолько истово верим в действенность орденов, что посвящаем это небольшое эссе попытке сделать их, в той или иной форме, всеобщими. Мы не будем задерживаться на рассмотрении орденов, которые уже умерли; прекрасна была их жизнь, и столь же ароматна их память. Был один орден — тевтонский, если не ошибаемся, орден Дураков. В самом названии этого братства была причудливая искренность. Его философия была прямолинейной; и, что важнее всего, устав такого капитула допускал рыцарей, против чьего достоинства, чьего особого права носить знак, никакой завистливый демагог не мог бы сказать своего горького слова. Конечно, в нашем почтении к мудрости древности этот орден мог бы воскреснуть. Дурак мог бы получить заново отлакированный жезл — свою шапку, заново украшенную звенящими бубенцами. Некоторые из нас щебечут и кудахчут о мудрости минувших дней; но мудрость — это лишь то, что совпадает с нашей собственной хитростью; что укрепляет нас в теплом и тихом уголке какого-нибудь освященного предрассудка. Из чисто абстрактной любви к справедливости мы были бы очень рады возрождению ордена Дураков во всем великолепии Глупости. Такой орден так благотворно обеспечил бы многих невознагражденных общественных бездельников — да, и общественных тружеников.

Было время, когда мир в своем первом детстве нуждался в игрушках. Тогда Герольд был изготовителем игрушек для мира и делал для него милые безделушки — золотые руна, звезды, ленты и подвязки; искушая мир следовать за этими побрякушками, как нянька с хлебом с маслом, посыпанным сахаром, искушает младенца сделать первые нетвердые шаги. Мир повзрослел — стал старым и мудрым: но Герольд не разорился, а, подобно коробейнику на ярмарке, влечет сердца простых людей за сияющими, шелковыми славами в своем коробе. Тем временем философия в грубом сером платье смеется над толпой, которая в ответ ревет от смеха и иногда забрасывает почтенного дурака камнями за его нерелигиозный юмор: ибо тот, кто не верит в Звезды и Подвязки, — неверующий; для лучшей и ярчайшей веры мира — атеист и насмешник.

Разве не странно, что человек должен думать о себе лучше из-за нескольких камней, сверкающих на его груди? Что дорогая лента на ноге должна заставлять кровь быстрее бежать по артериям? Что человек, видя свою грудь украшенной ювелирными звездами, должен думать, что они так же славны, как звезды небесные, — и сам он немногим меньше земного бога, столь обожествленный? Если эти вещи действительно являются символами и эмблемами истинного величия, какая ужасная нищета постигает человека без них! Как он проклят в своей низости! Какая просто отброс человечества, этот двуногий без ордена! И поэтому пусть звезды множатся; и пусть знать — подобно пчелам — собирает мед с Чертополоха!

Мы, однако, утвердились в нашей недавней угасающей вере. Мы фанатично преданы орденам. Люди, как и часы, должны лучше работать, если в них есть драгоценные камни. Человек, в лучшем случае, — марионетка; и приходит в достойное движение, только когда его тянут за Синие или Красные Ленты. Теперь, поскольку немногие из нас могут получить звезды, подвязки или ленты, давайте создадим свои собственные ордена. Давайте с непобедимым самодовольством облагородим самих себя.

В безнадежном невежестве и вульгарности нашего первого предрассудка мы, возможно, могли бы испытывать недостаток должного почтения к Золотому Руну; древнему и благороднейшему ордену, который носят немногие. И все же, при всей нашей худшей небрежности по отношению к этому ордену, мы никогда не испытывали к нему того жалостливого презрения, которое чувствуем к ордену, который носят многие — не в петлицах, не поверх груди, а в самой глубине своих сердец — ордену Золотого Тельца.

О, бездушный Плутос, какая рать Рыцарей! Какое худолицее, низколобое, толстощекое, брюхатое братство! Уродство во всем своем фантастическом разнообразии встречается в этом капитуле. Они не носят доспехов из стали или латуни, но облачены в магическую кольчугу из непробиваемой банковской бумаги. У них нет ни меча, ни копья, ни железной булавы с шипами; но они весело скачут в битву жизни, размахивая набитыми золотом кошельками и сравнивая с землей мятежную нищету. Это Рыцари Золотого Тельца. Это славное сообщество. Какой у них вид легкого триумфа! С каким безмятежным самодовольством они измеряют огромное расстояние между простыми нищими — Рыцарями ордена Ничего — и самими собой! Как они ходят по земле, словно только они обладают патентом на то, чтобы ходить прямо! Как они раздуваются в свете собственного золота, словно гадюки на солнце!

Самая роковая честь — этот орден Золотого Тельца. Его носят невидимо, как мы уже сказали, в сердцах людей; но его последствия видны: болезнь проявляется в каждом атоме плоти — бедного червяка человеческого! — и пульсирует в каждом мускуле. Он отравляет душу; придает глазу косоглазие; отнимает у лица ближнего его божественное достоинство и превращает его в вещь, которой можно поживиться, которую можно эксплуатировать, использовать до конца; свести к определенной сумме наличных; а затем, с осторожным взглядом триумфа, положить в карман. Этот орден проклинает своего поклонника проказой души. Он ослепляет и оглушает его для славы и гармонии, служащих более бедным людям. Его глаз желтушен, и в самих звездах Божьих он не видит ничего, кроме мерцающих гиней.

В этот момент орден велик по всей стране! Тираничны его законы, безрассудны его деяния. Он силен, и зачем ему быть справедливым? Быть в этом ордене — теперь единственное великое стремление жизни. Только те и люди, кто носит эту драгоценность, — несчастны те, у кого ее нет. Человек был изначально создан из земной пыли: теперь он сформирован из более богатой субстанции: истинный человек сделан из золота. Да, возрожденный Адам чеканится только на Монетном дворе.

У Рыцарей ордена Золотого Тельца нет формальной церемонии избрания; и все же брат-рыцарь почти инстинктивно узнает брата. В одиночестве своих собственных мыслей он становится одним из членов сообщества; в полной тайне он целует безжизненную руку Плутоса и клянется в его верховенстве. Эта клятва разводит его с жизнью нищего — с ее заботами, ее нуждами, ее симпатиями. Он избавлен от беспокойства мысли, от износа тревоги за ближнего; он компактен и сосредоточен в своем эгоизме. Ничто не тревожит его, что не касается той сокровенной драгоценности его души — его рыцарского ордена.

В прежние времена Рыцари Руна, Подвязки и других славных орденов завоевывали свой ранг на поле битвы — кровь и раздор были для них служанками чести. Рыцарство Золотого Тельца мягко и нежно. Оно не разбивает черепов, не проливает крови; и все же оно постоянно сражается. Мы на бирже. Посмотрите на этого спокойного, мирного человека. Какая безмятежность на его щеках! Какой мягкий блеск в его глазах! Как просто он одет! Он носит ливрею простоты и вид мира. И все же в его сердце — орден Золотого Тельца. Он один из самых смелых героев Маммоны. Настоящий солдат удачи. Он сейчас сражается — сражается доблестно. Он пришел, вооруженный совершенно новой ложью — фальшью непревзойденного закала, которую с удивительным спокойствием он пускает в ход, нанося огромные прорехи в кошельках тех, с кем сражается. Хорошая иностранная ложь, хорошо отделанная и хорошо поданная, для этого Рыцаря Золотого Тельца — как волшебный меч для Орландо. С его помощью он иногда сокрушает гигантские состояния, а затем «перемалывает их кости, чтобы сделать себе хлеб».

И есть маленькие эсквайры и пажи ордена; люди, которые с сердечным почтением облизываются на Золотого Тельца и с большим, чем жених, томлением жаждут обладания. Эти мелкие людишки роятся, как летние мошки; и все они гудят хвалу Тельцу; и, не глядя ни на что другое, их глаза затуманены и ослеплены ко всему остальному.

Рыцари Золотого Тельца не проливают крови; то есть раны, которые они наносят, кровоточат внутрь и не дают доказательств убийства. Они также великие потребители человеческого мозга; и все же они не ломают костей, а с помощью трюка, известного их ордену, извлекают без переломов драгоценную питательную среду. Они также великие алхимики; и превращают пот невознагражденной нищеты, да, слезы детства, в капли золота.

Много зла, много насилия, много своенравной жестокости — если бы была написана истинная история рыцарства — лежит на Руне, Подвязке, да, на Агнце Тамплиеров; — но все это лишь первомайская забава по сравнению с прожорливостью, невежеством, своевольным эгоизмом, животным мычанием Золотого Тельца. И из этого ордена старейшие члены братства — самые прожорливые. Есть один, чьи волокна изъедены старостью. В воображении его лицо — как табличка на гробу. И все же он весь — одно брюхо. Такой же жестокий, как кошка, хотя беззубый, как птица!

О, вы, рыцари, великие и малые — расширяетесь ли вы на рынке или лежите в засаде в задних комнатах — выбросьте из своих сердец этот орден и почувствуйте хоть раз тепло доброй крови! Братство посмеивается над этим призывом. Ну что ж, давайте сразимся с орденом с помощью ордена.

Орден Нищеты против ордена Золотого Тельца!

Разве не настанет веселое время, когда люди с радостным лицом и открытым взглядом признаются, что они бедны? Когда они будут для мира тем, чем являются для самих себя? Когда ложь, увертки, мягкое, но тревожное лицемерие казаться, и только казаться, будут отвергнутым кредо? Когда Нищета заявит о себе и никогда не будет краснеть и запинаться при своем истинном имени, Рыцари Тельца должны будут отступить. Большая часть их силы, их жалкой репутации, их несчастной славы кроется в лицемерии тех, кто хотел бы им подражать. Они считают себя великими, потому что бедные, в самом невежестве о достоинстве нищеты, хотели бы обезьянничать, подражая их великолепию.

Орден Нищеты! Сколько под-орденов он мог бы охватить! Как дух готической рыцарственности имеет свои братства, так и Орден Нищеты мог бы иметь свои отличительные знаки.

Орден Чертополоха! Это орден для знати — слава, чтобы прославить маркизат или графство. Не можем ли мы, под властью Нищеты, найти столь же счастливый знак?

Посмотрите на этого крестьянина. Его лицо загорело от полуденного труда. От восхода до заката, с веселым видом и безропотными словами, он превращает первородное проклятие в достоинство и мужественно зарабатывает свой хлеб в поте лица своего. Посмотрите на поля вокруг! Золотые от благословенного зерна. Посмотрите на этого бескровного солдата плуга — этого героя серпа. Его триумфы там, сложенные в дарующие хлеб снопы. Разве он не Сэр Рыцарь Пшеничного Колоса? Конечно, так же истинно посвященный в геральдике справедливости, как любой Рыцарь Чертополоха.

А вот беловолосый пастух. Мальчиком, ребенком, игривым, как ягнята, за которыми он присматривал, он трудился. Он промечтал всю свою жизнь на склоне холма — на холмах — на уединенных пустошах. Смиренный, простой, терпеливый наблюдатель за ближними. Одиночество было его спутником: он состарился, сморщился, согнулся под палящим солнцем. Его высшая мудрость — догадка о грядущей погоде: он, может, и слышал об алмазах, но знает вечернюю звезду. Он никогда не сидел на конгрессе королей: он никогда не помогал совершить преступление против целого народа. И все же он, по нашему мнению, — самый почтенный Рыцарь Руна. Если Герольд возразит против этого, давайте назовем его Рыцарем Агнца! В своей кротости и терпении — подходящий тип для бедного старого пастуха.

А вот нищий, посланный из работного дома разбивать камни на обочине дороги. Как он бьет и бьет по этому неподатливому куску кремня! Не есть ли это каменное сердце мировой несправедливости, в которое стучится нищета? Какая изможденность на его лице! Какая порча висит над ним! В его облике больше лет, чем в его костях. Время отметило его железным пером. Он плакал младенцем, прося хлеба, который его отцу не разрешали заработать. Он может вспомнить каждый обед — их было так мало — своего детства. Он вырос, и нужда была с ним, как его тень. Он дрожал от холода — падал в обморок от голода. Каждый день его жизни был окружен подстрекающей нищетой. Вокруг него, к тому же, были запасы изобилия. Еда, одежда и деньги насмехались над человеком, доведенным почти до безумия нуждой. И все же, с доблестным сердцем, гордой победой над содрогающимся духом, он шел с честностью и голодал. Его долгий путь жизни пролегал через тернистые места, и теперь он сидит на куче камней на обочине, разбивая их за хлеб работного дома. Могло ли высочайшее рыцарство показать большее геройство — более благородный самоконтроль, чем этот старик, этот усталый разбиватель кремней? Не должен ли он быть из Ордена Нищеты? Не является ли нужда для него как бы мантией чести? Его серый работный пиджак храбрее пурпура и горностая? Он будет Рыцарем Гранита, если хотите. Работный самоцвет, действительно — жалкая дорожная драгоценность — но, в глазах истины, прекраснее многих герцогских алмазов.

«Он промечтал свою жизнь на склоне холма —»

Этот человек — ткач; этот — гончар. Здесь также точильщик бритв; здесь рабочий по железу. Труд — их удел; труда они жаждут, хотя к некоторым из них труд приходит с жалкой болезнью и ранней смертью. Разве у нас здесь нет Рыцарей Челнока, Рыцарей Глины и Рыцарей Вулкана, которые готовят тушу гигантского двигателя для его жизненного потока пара? Разве они не среди благороднейших сынов Нищеты? Не должны ли они занять высокий ранг в ее Ордене?

Мы у входа в шахту. Там, на многие, многие сажени ниже нас, работает нагой, закопченный и потеющий несчастный, угнетенный, озверев, чтобы он мог добыть нам уголь для нашего зимнего очага; где мы можем собраться вокруг и, с полными животами, хорошо одетыми спинами и сердцами, погруженными в самодовольство, говорить о пресловутых бедах мира, как будто они были баснями злобных людей, а не истинами кровоточащей жизни. То, что эти люди, выполняя самые грязные обязанности в мире, должны все же быть беднейшими в мире, придает достоинство нужде — славу долготерпения нищете.

И так, действительно, в уме мудрости нищета облагорожена. А что касается Рыцарей Золотого Тельца, как же они превзойдены числом! Давайте же возродим Орден Нищеты. Поразмысли, читатель, о его древности. Ибо не был ли Сам Христос Канцлером Ордена, а Апостолы — Рыцарями-компаньонами?

СТАРИК У ВОРОТ

В Суррее, милях в трех от Чертси, есть тихий, скучный, уединенный уголок, называемый Шеппертон Грин. Знает ли новая филантропия новых законов о бедных об этом месте в последние годы, я не знаю. Во времена, о которых я пишу, старая благотворительность обитала в старом работном доме — примитивном пристанище для сломленного пахаря, парализованного пастуха, старого, старого крестьянина, которому в этом мире не оставалось ничего, кроме как умереть. Управляющий этой обителью благожелательности жил в нижней части здания и там, в зависимости от того, как шла деревенская торговля, делал или чинил обувь. Скажем прямо — управляющий был сапожником. В двух шагах от работного дома были маленькие белые ворота, качавшиеся между двумя живыми изгородями на дороге в Чертси. Здесь, проходи когда хочешь, стоял старик, чьей самоналоженной обязанностью было открывать ворота; за что прохожий опускал небольшую милостыню в иссохшую руку престарелого крестьянина. Этот человек был нищим — одним из призреваемых деревенского работного дома.

Существовал обычай — установленный ли вышеупомянутым управляющим или предшественниками исчезнувшего века, не знаю, — который делал привилегией старейшего нищего стоять привратником у ворот; его вознаграждение, по праву лет, — полпенни редкого пешехода. Как умирал старший, живущий старший наследовал эту должность. Теперь ворота — а теперь могила.

И это вся история? Вся. Рассказ окончен — он не выдержит ни одного лишнего слога. «Старик» у ворот; обычай, который ставит его туда, стал известен, и на этом повествование заканчивается.

Как мало событий в жизни — как многогранны ее эмоции! Как плоским, монотонным может быть обстоятельство повседневного существования, и все же как разнообразны мысли, которые из него проистекают! Посмотрите на вон тот пейзаж, разбитый на холмы и долины, с деревьями всех оттенков и форм, и водой, вьющейся серебряными нитями через бархатные поля. Как красиво — потому что как разнообразно! Бросьте взгляд на ту пустошь; она плоская и пустынная — бесплодная, как бесплодная скала. Не так. Исследуйте почву, и затем, с более близким взглядом, созерцайте удивительные формы и цвета тысяч мхов, растущих там; прислушайтесь к гулу занятой жизни, звучащему у каждого корня беднейшей травы. Слушайте! Разве сердце земли не бьется слышно под этой кажущейся бесплодностью — слышно, как там, где растет зерно и созревает виноград? Разве не так с самыми богатыми и самыми бедными — с самыми активными и с, казалось бы, самыми инертными?

Этому «Старику у ворот» восемьдесят лет — восемьдесят лет, покрывающих его естественным почтением. Он был однажды в Лондоне — только однажды. За исключением этого паломничества, он никогда не путешествовал дальше двадцати миль от коттеджа, в котором родился; хозяином которого стал; куда привел свою жену; где его дети увидели свет, а их дети после; где многие из них умерли; и откуда, мужественно сражаясь против усиливающихся бед нищеты и старости, он был вытеснен нуждой и болезнью, и с уязвленным сердцем он положил свои кости на кровать работного дома.

Жизнь для «Старика» была одним длинным путем через пустошь — плоским, непрерывным путешествием; глаз не радовался, сердце не было удовлетворено. Холод и бесплодие окружали его. И все же, покорился ли он пустоте своей судьбы? Остался ли его разум той незаписанной страницей, о которой говорят школяры, — стало ли его сердце комком земли? Сделала ли его бедность движущимся образом — инструментом, управляющим плугом, молотящим зерно? Не шевелились ли иногда в его мозгу невыразимые мысли — мысли, которые возвышали, но смущали его чувством вечной красоты — приходя к нему, как духовные присутствия к пастухам? Не был ли он охвачен внутренним и таинственным томлением сердца к неизвестному и невидимому? Он был пахарем. В глазах состоятельных, наделенных навыками чтения и письма, он немногим умнее волов, топчущих почву. И все же, кто скажет, что влияние природы — что слава восходящего солнца — не могло вызвать гармонии души у сельского труженика, движущейся статуи человека!

Этот изношенный, потертый остаток человечества у ворот; возраст делает его почтенным, а неизбежная — стоит ли говорить неизбежная? — несправедливость мира наделяет его величием, величием страдания, кротко переносимого и кротко угасающего. «Нищие никогда не переведутся среди земли». Этот текст самодовольство компетентности любит цитировать: в нем есть мелодия, убаюкивающая сладость для эгоизма нашей природы. Голод, холод и нагота — тяжелая доля человека; тут ничего не поделаешь; лохмотья должны развеваться вокруг нас; человек, да, даже сильный человек, чье единственное богатство (богатство Адама) истлевает в его костях, должен протягивать свою нищенскую руку брату, имеющему четыре приема пищи в день; это необходимость природы, и тут ничего не поделаешь. И так некоторые люди усыпляют свою совесть позвякиванием собственных кошельков. Необходимость зла — отличная философия, применяемая ко всем, кроме — нас самих.

Эти легкие души не увидят в нашем «Старике у ворот» ничего, кроме нищего, выпущенного из работного дома ради шанса получить несколько полпенни. Конечно, он нечто большее? Он стар; очень стар. С каждым днем, каждым часом земля имеет на него все меньше прав. Он так стар, так слаб, что даже когда вы смотрите, он кажется оседающим. На закате он едва ли тот человек, который открыл вам ворота утром. И все же в нем нет болезни — никакой. Он умирает от старости. Он решает ту самую ужасную проблему жизни — медленно, торжественно. Он теперь нищий со значком — а теперь в неизвестной стране с Соломоном!

Может ли человек смотреть на более трогательную торжественность? Там стоит старик, пассивный, как камень, с каждым мгновением ближе к церковной глине! Только вчера он занял свой пост у ворот. Его предшественник занимал пост два года; он тоже ежедневно, ежедневно умирая:—

“Till like a clock, worn out with eating time,

The weary wheels of life at length stood still.”

Как долго проживет нынешний наблюдатель? В этой самой неопределенности — в самой седине возраста, которая доносит до нас эту неопределенность, — есть что-то, что делает старика священным; ибо, в ходе природы, разве старейший человек не ближе всего к ангелам?

И все же, отвлекаясь от этих мыслей, этому старику должно воздать почтение. Какова была его жизнь? Война со страданием. Какой прекрасный мир! Как богат и славен! Как изобилен благословениями — великими и малыми — для тысяч! Какое прекрасное место сделал его Бог; и как Божьи создания омрачили и оскорбили его во вред друг другу! Ну, что было у этого человека от мира? Какая ставка, как выражается наглость эгоизма? Дикая лиса была лучше устроена. Хотя ее берегли, чтобы когда-нибудь убить, ее берегли до тех пор. Что унаследовал этот старик? Труд, непрерывный труд, без праздника сердца: он пришел в мир как меченый зверь труда; собственность животных. Чем была для него земля? — местом, где умереть.

«Нищие никогда не переведутся среди земли». Должны ли мы тогда, приспосабливая наши симпатии к этой суровой необходимости, безмятежно смотреть вниз на несчастных? Должны ли мы проповедовать только утешение самим себе из обреченного состояния других? Это легкая философия; настолько легкая, что неудивительно, что она так хорошо практикуется.

Но «Старик у ворот» семьдесят лет работал и работал; и какова его заключительная награда? Работный дом. Не должны ли некоторые из нас покраснеть до корней волос за свои собственные мировые успехи, учитывая нищету наших достойных, чистосердечных собратьев? Не должно ли богатство приподнять шляпу перед «Стариком у ворот» с почтением к годам на нем; он — рожденный солдат нищеты, обреченный на всю жизнь вести безнадежную атаку жизни? Так рассмотрено, конечно, Богач может снять шляпу перед Лазарем.

По нашему мнению, почтенность возраста сделала «Старика у ворот» чем-то вроде духовного присутствия. Он был так стар, кто мог сказать, как мало пульсаций его сердца между ним и могилой! Но он был там, с кротким счастьем на лице; нежный, веселый. Он не был построен из кирпича и раствора; но все еще был на открытом воздухе, с самыми сладкими влияниями вокруг него; небо — деревья — зеленая лужайка — и цветы с дыханием Бога в них!

Флейты и барабаны гренадеров Ее Величества

БЕЗУМИЕ МЕЧА

Можем ли мы попросить читателя созерцать вместе с нами печальное зрелище — огорчительное, жалкое зрелище? Мы не поведем его в тюрьму, работный дом, Бедлам, где человеческая природа искупает свою виновность, свою нехватку земных благ, свою самую отчаянную растерянность; но мы поведем его к несчастью, впервые придуманному злом и совершаемому безумием. Мы покажем ему зародышевое зло, которое в должное время родится в завершении своего ужаса и будет крещено звучным именем, — Безумие и злодейство, стоящие его восприемниками.

Мы в Сент-Джеймсском парке. Королевский штандарт Англии горит в летнем воздухе — Королева в Лондоне. Мы проходим мимо Дворца и через несколько шагов оказываемся на Бердкейдж-Уок. Там, читатель, то жалкое зрелище, которое мы вам обещали. Там около пятидесяти новобранцев, которых сержант обучает совершать убийство, убийственно, красиво. На Бердкейдж-Уок Слава сидит на своих яйцах и высиживает орлов!

Как очень красиво небо над нами! Какое благословение приходит со свежим, быстрым воздухом! Деревья, черпающие свою зеленую красоту из земли, оживляют наши мысли о щедрости этого изобильного мира. Здесь, в этом уголке, этом клочке, где мы еще чувствуем вибрации окружающего Лондона — даже здесь Природа, постоянная в своей красоте, цветет и улыбается, возвышая сердце человека — если сердце принадлежит ему, чтобы владеть ею.

Теперь посмотрите в сторону и созерцайте образ Божий с мушкетом. Ваша грудь должным образом расширяется от благодарности природе за благословения, которыми она осыпала вас, созерцайте венец славы Божьего творения, управляемый, как машина, чтобы убивать образ Божий — чтобы запятнать изобильную землю убийственной кровью — чтобы наполнить воздух воющим страданием! Разве вон тот ряд клоунов — не печальное зрелище? И все же они — сосунки Славы — младенцы-могучие будущей «Газеты». Разум созерцает их с глубокой жалостью. Воображение увеличивает их до демонов злодейства. Вокруг них резня — резня и зловонный пар убитых. Какая прекрасно выглядящая вещь — война! И все же одевай ее как мы можем, одевай и украшай перьями, мажь золотом, кричи ура и пой хвастливые песни о ней — что это, в девяти случаях из десяти, — как не убийство в мундире? Каин, взявший шиллинг сержанта?

И теперь мы слышим флейты и барабаны гренадеров Ее Величества. Они проходят по другой стороне; и толпа бездельников, чьи сердца подпрыгивают под музыку, чьи глаза ослеплены, а чувства извращены, виснут вокруг марша и заражаются — любовью к славе! И истинная мудрость думает о возрасте мира и вздыхает о его медленном продвижении во всем, что действительно возвышает человека, — истиннейшее достоинство есть истиннейшая любовь к ближнему. И тогда надежда и вера в человеческий прогресс созерцают это зрелище, его реальную жуть, замаскированную внешним блеском и мишурой, и знают, что придет день, когда символы войны будут как священные животные древнего Египта — вещи, отмечающие варварство минувшей войны; печальные записи о прошлой извращенности человеческой природы.

Мы можем представить себе глубокий смех — взгляд презрения, который уничтожил бы, а затем улыбку сострадания — человека войны на это, мечту безумия и блуждания воспаленного мозга. И все же, о, человек войны! в этот самый момент вы съеживаетесь, увядаете, как старый гигант. Пальцы Мнения были заняты вашим плюмажем — вы не то пернатое существо, которым были; и затем та маленькая трубка, гусиное перо, послала свой безмолвный выстрел в вашу огромную анатомию; и разъедающие ЧЕРНИЛА, даже пока вы смотрите на них и думаете, что они так ярко сияют, едят с зубом ржавчины ваш меч.

То, что человек должен убить человека и радоваться этому деянию — более того, собирать славу от него — есть поступок дикого животного. Сила мускулов и ловкость конечностей, которые делают дикого человека завоевателем, считаются в дикой жизни высшими атрибутами человека. Существо, которое в гордости нашего христианства мы называем язычником и духовно опустошенным, имеет некоторое личное чувство в борьбе — он убивает своего врага, а затем, делая печь из горячих камней, запекает его мертвое тело и, для высшего удовлетворения, съедает его. Его враг становится частью его; его слава превращается в питательную среду; и он доволен. Какое варварство! Фельдмаршалы тошнят от ужаса; более того, кавалеристы содрогаются от рассказа, как светская дама от жабы.

В чем же тогда состоит главное зло? В убийстве или в трапезе? Что является более отвратительным деянием — убить человека или приготовить и съесть человека, когда он убит?

Но, мягко, в этом случае нет убийства. Ремесло человека сделало великолепную церемонию из убийства — наделило его достоинством. Он убивает с развевающимися флагами, бьющими барабанами, ревущими трубами. Он убивает согласно методу и имеет земные почести за свою мрачную работу. Он не, как нехристианский дикарь, уносит с собой смертные трофеи из черепов своих врагов. Нет, алхимия и магия власти превращают его хорошо заработанные скальпы в эполеты или вешают их в звездах и крестах на его петлице; и затем, битва окончена, мертвые не съедены, а тщательно похоронены — и искалеченные и изувеченные воют и богохульствуют в госпиталях — кроткий христианский воин марширует в церковь и, благоговейно складывая свои сладкие и безупречные руки, поет Te Deum. Ангелы машут его пламенной благодарностью Богу, к подножию которого — в его собственной вере — он так недавно отправил свои содрогающиеся тысячи. И этот дух разрушения, работающий внутри него, канонизирован ремеслом и невежеством человека и почитается как слава!

И эта религия меча — это ослепительное язычество, которое делает помпу из злодейства — захватывает и отвлекает нас даже на пороге жизни. Мечи и барабаны — наши детские игрушки; типы насилия и разрушения сделаны милыми забавами нашего детства; и по мере того, как мы становимся старше, внешнее великолепие огра Слава — его убранство и его трубы, его привилегии и песни, которые кричат в его похвалу, — заманивают большего младенца в его жертву. Отсюда убийство становится возвышенной профессией; отмеченным, выдающимся занятием того, что на жаргоне мира называется джентльменом.

«Ходж, бедняга, записывается»

Но ради этого ремесла, действующего на это невежество, кто — во имя оскорбленного Бога — стал бы наемником Меча? Ходж, бедняга, записывается. Ему нужна работа; или он праздный, распутный. Содержимый, по несправедливости мира, таким же невежественным, как свинья со двора, он — лучший инструмент для ремесла мира. Его ухо щекочут флейта и барабан; или он пьян; или сержант — лживый лакей славы — рассказывает хорошую историю, и Ходж уже воин в грубом виде. Через две недели вы можете увидеть его в Чатеме; или, действительно, он был одним из тех, кого мы отметили на Бердкейдж-Уок. День за днем сержант работает над блоком пахаря, и, отсекая и отсекая, наконец вырезает настоящего, красивого солдата линии. Что знал Ходж об ответственности человека? Какие мечты были у него о самоответственности человеческого духа? Он стал лакеем резни, ливрейным лакеем, за несколько пенсов в день, огня и крови. Приклад мушкета, который многие часы он обнимает — обнимает в угрюмости и усталости, — был не более участником своего нынешнего использования, чем Ходж. Этот кусок ореха — фрагмент дерева, которое могло бы давать тень и плоды еще столетие; простые, сельские люди собирались бы под ним. Теперь это инструмент зла и насилия; рабочий инструмент убийства. Дерево и человек, разве их судьбы не как одна?

И Ходж ли один с омраченным разумом? Он ли один лишен того знания морального добра и зла, которое действительно и истинно венчает человека королем самого себя? Когда он сдает свою природу, простую машину с человеческим пульсом, чтобы выполнять приказ войны, советовался ли он со своим собственным размышлением — знает ли он предел жертвы? Он взял свой шиллинг и знает фасон своего мундира!

Когда рожденный и воспитанный джентльмен, чтобы придерживаться чеканных и ходовых терминов, платит свои тысячу фунтов или около того за свой патент, что побуждает к покупке? Это может быть элегантная праздность призвания: это может быть слиток и блеск мундира; или, преданный поклонник, это может быть неутолимая жажда славы. С момента, когда его имя сияет в «Газете», чем он становится? Кабальным слугой войны! Мгновенно он перестает быть судьей между моральным правом и моральным ущербом. Его долг — не думать, а подчиняться. Он отказался, сдал другому свободу своей души: он низложил величие своей собственной воли. Он должен быть активным во зле и не видеть несправедливости: проливать кровь ради ремесла и узурпации, называя кровопролитие доблестью. Он может быть сделан, по беззаконию тех, кто использует его, взломщиком и разбойником; но слава называет его красивыми именами за его доблесть, и злая слабость мира кричит и признает его. И это истинное состояние разумного человека? Именно такими средствами он лучше всего оправдывает величие своей миссии здесь? Он, когда он больше всего отказывается от свободных движений своей собственной души — он тогда наиболее славен?

Несколько месяцев назад случай показал нам банду головорезов, которые, как оказалось впоследствии, были намерены совершить самые отчаянные злодейства. Они распространились по стране, нападая, грабя и убивая всех, кто попадался им в руки. Мужчины, женщины и дети — все страдали одинаково. Не были злодеи удовлетворены и этим. В своем беспричинном безжалости они поджигали коттеджи, вырывали и уничтожали плантации. Каждый шаг их марша был отмечен кровью и запустением.

Кто были эти несчастные? спрашиваете вы. Какое место они разорили? Не были ли они пойманы и наказаны?

Они были частью армии Африки; доблестные французы, направлявшиеся в Алжир, чтобы резать арабские глотки; и, во имя славы, и для вечной славы Франции, жечь, грабить и разорять; и все ради национальной чести — все ради славы!

Но Слава не может ослепить Истину. Разве не кажется она временами не чем иным, как разбойником с пистолетом у груди нации? взломщиком с ломом, входящим в королевство? Увы! в этом мире нет Олд-Бейли для наций, иначе где были бы коронованные головы, которые разделили Польшу? Те преступные монархи, помазанные, чтобы — красть? Это правда, историк сажает завоевателя-карманника на скамью подсудимых, и его судит присяжные потомства. Он вне вердикта, но разве его осуждающий голос не потерян для поколений? Ибо так мир учится — хотя и медленно учится — истинной славе; когда то, что сходило за добродетель, действительно проверяется как подлое; когда героя стаскивают с колесницы и навсегда фиксируют в позорном столбе.

Но война порождает героизм души: война проверяет великодушие человека. Сладостна человечность, которая щадит павшего врага; милостиво сострадание, которое ухаживает за его ранами, которое приносит даже чашу воды к его горящим губам. Согласен. Но разве нет героизма более грандиозного покроя — героизма воздержания? Разве человечность, которая отказывается нанести удар, не является более благородной добродетелью, чем поздняя жалость, рожденная насилием? Мило видеть победителя с мазью и корпией, преклоняющего колени у своего кровавого трофея — искалеченного и мучающегося ближнего; но, конечно, было бы лучше удержать удар, чем быть сначала вредным, чтобы быть потом гуманным.

То, что народы, исповедующие веру во Христа, связывают славу с войной — чудовищное богохульство. Их вера, их исповедуемая вера гласит: «Любите друг друга»; их практика — перерезать глотки; и более того, подкупать и одурачивать людей ради этого злодейства, возводя ремесло крови в добродетель. Мы молимся против битвы и прославляем дела смерти. Мы говорим, что пути мира прекрасны, а затем тешим себя своими совершенными деяниями в искусстве человекоубийства. Давайте же перестанем приносить жертву восхищения демону — Войне; давайте не будем признавать его могучим и величественным принципом, но, в лучшем случае, лишь мрачной и печальной необходимостью.

Но война была всегда — и всегда будет. Она неизбежна; это часть состояния человеческого общества. Человек всегда создавал себе славу на разрушении ближнего своего; так будет и впредь. Это может быть весьма прискорбно; хотелось бы, чтобы было иначе! Но так оно есть, и тут ничего не поделаешь.

К счастью, мы медленно убиваем это разрушительное заблуждение. Долгое время мира стало губительным для грозного величия славы. Наука и философия — povera e nuda filosofia! — заявили о своих правах, побуждая человека верить, что он может доказать божественность своей природы иначе, чем совершая разрушения. Он начинает думать, что в распространении триумфов разума больше славы, чем в лязге стали и грохоте артиллерии. В настоящий момент общество, объединяющее людей из далеких стран — «естественных врагов», как гласил старый порочный кант старого патриотизма, — работает над тем, чтобы ощипать перья со Славы, расстегнуть его доспехи и лишить этого огра всего, что ослепляло глупых и бездумных людей, показывая негодяя в его естественном безобразии, во всем его низком уродстве. Некоторые также подсчитывают стоимость пира Славы: некоторые показывают, какой аппетит у этого демона, пожирающего за один присест достояние тысяч сынов индустрии — да, поедающего богатства целых королевств. И так постепенно люди начинают смотреть на этого бога Славу не более чем на изысканно украшенного Сони Бина — монстра и разрушителя — досаду — шумную ложь.

ГРИНВИЧСКИЙ ПЕНСИОНЕР

Гринвичский пенсионер! Задумывался ли кто-нибудь из моих читателей об этом странном сочетании избитого человечества и синего сукна? Не испытывали ли они чувства, очень близкого к благодарности, проходя в столице мимо гринвичского пенсионера, который со своим честным, высеченным из камня, невозмутимым лицом смотрит так же прямо и удивленно на суету и великолепие вокруг него, как и бесхитростный валух, внезапно перевезенный с Саут-Даунс в Чипсайд, в то время как он трясет своей шерстяной шубой под кнутом кучера лорд-мэра. Какая смесь серьезности и изумления в облике бедного животного! Как с кротко поднятой головой оно таращится на ослепительный экипаж, — бросается, подпрыгивая, к колесам кареты, принимая их за изгороди, — падает, охваченное трепетом, назад при виде позолоченного и украшенного бобровым мехом величия треуголки лакея, — затем, внезапно пробужденное от своего изумления зубами борзой или палкой погонщика, делает неудачный прыжок фута на три в воздух, ловит отражение своей фигуры в зеркальных витринах шелкового торговца и, испугавшись увиденного, бросается в первый попавшийся двор, унося, возможно, несколько ярдов на своей спине какого-нибудь краснолицего маленького биржевого маклера в нанковых гетрах, чьи забрызганные кюлоты на время остаются без внимания в мощном потоке погонщиков, мясников, собак и бездельников.

Вот таков настоящий гринвичский пенсионер. Когда я говорю «настоящий», я имею в виду того, кто ненавидит Лондон больше, чем французов; кто считает, что в нем не на что смотреть, разве что на гробницу Нельсона в соборе Святого Павла или на трактир «Корабль» на Тули-стрит. Лондон для него — неиссякаемый источник веселья; то есть, пока он находится вне его. Он сидит в Гринвиче и, глядя так же мудро, как скворец перед тем, как схватить муху, на клубы дыма, висящие над столицей или почти подпирающие ее дымоходы, вытягивает палку и многозначительно указывает на них своим бывшим товарищам по кораблю, спрашивая их, не думают ли они, что «там что-то темное — что-то вроде „бычьего глаза“ на западе?». Он, впрочем, никогда не отваживается ехать в Лондон, если только не за свежей порцией табака или чтобы нанести квартальный визит своей внучке, старшей горничной в джентльменской семье, которая, впрочем, с ужасом думает о его приходе, потому что соседи смеются над треуголкой и пряжками на туфлях ее родственника; но главным образом потому, что Ричард, молодой помощник пекаря, заявляет, что ненавидит всех моряков. Визит никогда не бывает очень долгим, особенно если девушка живет далеко на западе; ибо ее дедушке нужно зайти к Уиллу Кому-то-там, который на свои призовые деньги открыл трактир в Уоппинге. И вот он отправляется в путь, спешит по Стрэнду, из принципа касается шляпы, приближаясь к Сомерсет-хаусу; ставит больше парусов и держит курс на Темпл-Бар. Пенсионер, однако, еще не позировал для своего портрета.

Мы все читали о крабах, лишенных клешней, саранче — внутренностей, и черепахах — мозга, получающих взамен комочек хлопка, и все же сохраняющих жизнь и выглядящих, по словам экспериментатора и мягкосердечного натуралиста, «очень живыми и довольными». [10] Теперь, настоящий гринвичский пенсионер превосходит всех их; он, поистине, загадка: природа не знает, что с ним делать. Он был подвешен, как вишенка школьника, сотни раз над пастью смерти, и все же каждый раз был выхвачен рукой Провидения, которому, в самом деле, его многочисленные раны и опасности особенно его привязали. Вы, представители «земельных интересов», вы, мягкощекие молодые франты, которые с ужасом думаете о бритве в морозное утро, — вы, страдающие пожилые джентльмены, которые останавливаетесь у галантерейщика и перебираете фланель пальцами, когда время приближается к октябрю, — вы, мученики зимнего кашля, вы, измученные квартальной зубной болью, — все вы, с вашими домашними недугами, посмотрите на этот изрубленный, раздробленный кусок глины, на этого гринвичского пенсионера: — подумайте, скольких сил он лишен, — посмотрите, где палаш и абордажная пика вспахали и пронзили его плоть; посмотрите, где пуля скользнула, опалив его; и когда вы подсчитаете — если их вообще можно подсчитать — его многочисленные шрамы, прежде всего, посмотрите на его твердое, довольное, обветренное лицо, и тогда, нежные зрители, жалуйтесь на свой ревматизм, дерганье в суставах и мозоли!

10. См. Вайян и Реди.

Да ведь этот гринвичский пенсионер сам по себе — летопись войны последних сорока лет. Он — живой том военно-морской истории: нет события, которое не было бы где-то запечатлено на нем сталью или свинцом: он был той палкой, на которой английский Марс делал зарубки в своих крикетных матчах, когда двадцатичетырехфунтовые ядра были мячами, а грот-мачты — калитками. Смотрите, в его ослепшем глазу — победа Хоу в славное Первое июня; этот обрубок того, что когда-то было рукой, — Нил; а в его деревянной ноге читайте Трафальгар. Что касается его шрамов, то каждый из них отмечает доблестный поступок или отчаянную вылазку. И каково было единственное желание старика, когда с раздробленным коленом он лежал в кубрике под рукой хирурга — какова была его горячая мольба к заплаканному товарищу, который нес его вниз по трапу? Просто чтобы тот сохранил ему одну из щепок грот-мачты «Виктории», чтобы сделать из нее ногу для воскресений! Его желание было исполнено; и в Гринвиче, всегда в седьмой день, а также 21 октября, его можно увидеть опирающимся на бесценную щепку, которая от работы, времени и пчелиного воска приобрела темный блеск красного дерева. Какое у него лицо! Какое определенное сознание своего превосходства в своей стихии порой раздувает его губу и заставляет голову внезапно дернуться! Но спросите его, в какой стороне ветер, — и заметьте, как своим единственным глазом он оглядит вас с ног до головы; и, даже не поднимая головы или руки, чтобы задуматься, ответит вам сразу, как будто это был вопрос, к которому он был уже готов! И так оно и есть, в самом деле; ибо его первое дело по пробуждении — узнать погоду. Единственный способ завоевать его полное доверие — это сразу откровенно признаться в своем полном невежестве и его превосходстве; и тогда, после того как он посмотрит на вас глазом, в котором встречаются презрение, добродушие и самомнение, он полностью ваш; и сразу пустится в Южные моря, поплывет вдоль берегов Гвинеи, — где, кстати, он расскажет вам, что однажды влюбился в негритянку, которая, однако, бросила его ради кока, — а затем он начнет рассказывать об адмирале Дункане, совершит с вами путешествие вокруг мыса Горн, где появилась русалка и спела песню экипажу корабля; и которая, в самом деле, сдула все мушкетные выстрелы, которые были не по-рыцарски выпущены в нее в ответ на ее мелодию. Но у нашего пенсионера есть одна особая история; выслушайте ее до конца, позвольте себе быть полностью пораженным ее изложением, и, если бы вы не были сухопутной крысой, он немедленно приветствовал бы вас как своего самого дорогого друга. Герои этой самой истории — наш пенсионер и акула: огромная акула, которая когда-то была ужасом гавани Сент-Томаса. На этой акуле и куске грот-мачты «Виктории» наш пенсионер довольствуется тем, что основывает всю свою значимость при жизни и свою славу у потомства. Он расскажет вам, что он, будучи кастеляном кубрика, уронил кусок говядины из порта, который эта ужасная акула приняла в свои челюсти и самым провокационным образом извернула свое тело при виде вкусного куска. Тут наш пенсионер — это было до того, как он потерял конечность, напоминает он вам, — просит разрешения у первого лейтенанта (ибо капитан был на берегу) устроить схватку с акулой: разрешение получено, весь экипаж быстро на вантах и на гамачных сетках, чтобы увидеть, как Том «справится с акулой». Наш пенсионер теперь переходит к детальному описанию того, как, вооружившись длинным ножом, он прыгнул за борт, нырнул под акулу, которую видел приближающейся с разинутой пастью, и нанес огромную рану ножом в брюхо рыбы; это повторяется трижды, когда акула переворачивается на спину — спускается шлюпка, и оба, победитель и побежденный, быстро принимаются на палубу. Вы, несомненно, удивлены этим; он, однако, добавляет к вашему удивлению, говоря, что кубрик пировал куском говядины, извлеченным из рыбы; будьте еще более поражены этим, хотя не примешивайте сомнения к своему изумлению, и он сразу пообещает когда-нибудь порадовать ваши глаза видом набора шашек, вырезанных из самой спинной кости принесенной в жертву акулы! Быть слушателем матросской байки — это все равно что пройти древнее испытание раскаленными лемехами; будьте невинны в неверии, и вы сможете, как считалось, путешествовать в безопасности; усомнитесь в малейшей детали, и вы быстро будете испепелены в ничто.

Какой странный контраст с его ранней жизнью представляет собой состояние гринвичского пенсионера! Это как если бы часть гневного и пенящегося моря застоялась в ванне. Все его дело — пересказывать свои прежние приключения, бродить вокруг и смотреть с презрительным взглядом на деревья, кирпичи и известку; или, когда ему хочется предаться серьезному приступу хандры, спуститься к берегу реки и позволить своей желчи питаться неудачами лондонских подмастерьев, которые, не боясь последствий, могли отважиться отойти на пять миль от дома не в «стройном ялике». Гринвичский пенсионер, только что сошедший с моря, — самое нелепое существо; он встает каждое утро неделю, месяц, и все еще обнаруживает себя на том же месте; он не знает, что с этим делать, — он чувствует странность своего положения и, если бы у него хватило терпения и ума, сравнил бы себя с сотней неустроенных вещей. Сравните его с бегемотом в парке джентльмена, и он скажет вам, что в свое время видел бегемота, а затем, с добродушным хрюканьем, согласится с этим сходством; или с яликом в цветнике; или с чайкой в клетке канарейки; или с морской свиньей на коврике у камина; или с боцманской дудкой в детской; или с марлиньшпилем в мастерской модистки; или с дегтярной бочкой в кондитерской; с любой одной или всеми этими неуместными вещами наш неустроенный пенсионер будет сочувствовать, пока время не примирит его с его убежищем; и даже тогда его фантазия, подобно ракушкам на нашей каминной полке, будет звучать далеким и опасным океаном. В Гринвиче, однако, у искалеченного старого моряка достаточно времени, чтобы предаться воспоминаниям о своих ранних днях и, с той мудростью, которая у него есть, примириться с тем, чтобы встретить в другом мире тех, кого его рука могла отправить туда задолго до этого. Смерть, наконец, нежно укладывает ветерана на спину — его последние слова, когда моряк кладет свою иссохшую руку на сердце, — «Все хорошо», и море и земля исчезли. Его тело, которое сорок лет было оплотом для суши, теперь требует от нее лишь «двух шагов самой ничтожной земли»; и если бы что-то могло вырасти из могилы, характерное для ее обитателя, из могилы пенсионера поднялся бы крепкий, несгибаемый дуб — это был бы его подобающий памятник; а щебетание птиц в его ветвях было бы его громкой, его бесхитростной эпитафией.

Гринвичский пенсионер, где бы мы его ни встретили, — это прекрасное, причудливое напоминание о нашем национальном величии и нашем счастливом местоположении. Мы должны смотреть на него как на представителя Нептуна и соответственно склонять перед ним свой дух. Но этого недостаточно; у нас есть личные обязательства перед ним за комфорт долгой безопасности. Давайте только подумаем, глядя на его деревянную опору, что если бы не его нога, пушечное ядро могло бы разбросать нас в нашей чайной гостиной — пуля, лишившая его ока зрения, могла бы выбить «Нашу деревню» из наших рук, пока мы уютно устроились в своем кабинете; палаш, рассекший его плечо, мог бы разнести нашу фарфоровую вазу или наш шар с золотыми рыбками: — вместо чего, окруженные такими стенами из крепкой и честной плоти, мы жили безопасно, участвуя во всяком мирном и домашнем комфорте, и не слышали грохота пушек, и не видели их дыма. Шекспир сравнил Англию с «лебединым гнездом» в «мировом пруду»: давайте будем морскими в наших сравнениях и уподобим ее единственному лимонному зернышку в огромной чаше пунша: кто это предотвратил, чтобы зернышко не было зачерпнуто в глотку деспотизма, чтобы оно не стало лишь атомом большой, отвратительной массы? — наш гринвичский пенсионер. Кто уберег наши дома от превращения в казармы, а наши капустные рынки — в плацы? — снова и снова, пусть будет отвечено, гринвичский пенсионер. Читатель, если в следующий раз, когда вы увидите моряка, у вас случайно окажутся с вами жена и улыбающаяся семья, подумайте, что если их нежность никогда не была потрясена сценами крови и ужаса, вы обязаны таким спокойствием гринвичскому пенсионеру. Действительно, я не знаю, не принесло бы трехлетнее шествие гринвичского учреждения по всему королевству самых благотворных результатов — отцы учили бы своих малышей лепетать благодарения Богу за то, что они родились в Англии, напоминая о своем счастливом превосходстве иссохшей формой каждого гринвичского пенсионера.

СТАРШИЙ СЕРЖАНТ

Посмотрим ли мы на наш предмет через очки философии? Драгоценные микроскопические очки, с помощью которых мы заглядываем в изысканный порядок оружия пчелы, который посрамляет грубость этого хваленого чуда рук человеческих — уайтчепелской иглы. С помощью которых сверхтонкое пальто недостойного кажется лишь подлой комбинацией грубых пеньковых веревок; с помощью которых мы заглядываем в сердце, которое невооруженному глазу кажется обителью херувима с голосом музыки и крыльями света, но находим слабоглазого маленького монстра с писком мыши и кожаными крыльями. О, славные очки! которые показывают дворцы не совсем как места отдыха для божеств — многие лавры как крапиву, жалящую то, что они, как полагают, украшают — трубу Славы как детскую дудочку, в которую дует Астма — грозную особу Церемонии как паяца, принявшего серьезный вид — день большого смотра как игру в кегли в широком масштабе — прием как триумф галантерейщика и ювелира — придворную оду как многословную расписку в получении жалованья — «почтенного джентльмена» как осужденного негодяя — «ученого друга» как глупого противника — тюрьму как временное уединение от шума — стакан родниковой воды как «чашу хереса» — уродливое лицо как творение рук Божьих — красивое как не более того — благородную кровь как имеющую тот же оттенок, что и у возчика — черный приходской гроб как хрустальное ложе — могилу как место отдыха — освященную землю как весь земной шар — надгробие как работу для каменщика — напыщенную эпитафию как труд лжеца! Эта трансформация — или, скорее, это показ реальности — есть результат использования очков философии. Без обычного микроскопа мы не могли бы знать, как дышат некоторые насекомые, ртом или плечами; не имея оптики философии, мы пребывали бы в таком же неведении относительно источника бытия у некоторых людей — ибо все существуют не по одним и тем же законам. Невооруженному глазу, действительно, не видно никакой разницы; но окуляру философии показано, что многие люди дышат не внутренней организацией, а внешними и привходящими инструментами. Пусть те, кто скептически относится к этому положению, рассмотрят на мгновение манеру поведения законченного франта: дышит ли он легкими? Нет; но своими одеяниями. Его пальто, галстук, сапоги — да, его шпоры — вот источники его бытия, его достоинства, его действий. Более того, некоторые люди черпают всю свою жизнь из ленточки в петлице или подвязки на ноге. — Наш старший сержант черпает ее из своего ротанга.

Я знаю, что многое из этого может показаться не относящимся к делу. Тем, кто так заключает, я скажу: обычный канатоходец не совершает свой грандиозный подвиг без множества маленьких подготовительных мелочей. Когда мы посещаем Египетский зал, этот грандиозный эмпориум монстров, мы не шагаем с тротуара в выставочный зал, а нас мудро заставляют пройти через два или три прохода для лучшего возбуждения наших чувств. И неужели мой старший сержант не удостоится обычного внимания, оказываемого русалке? Я верю, что у меня больше уважения к моему предмету и армии в целом. Если кто-либо из моих читателей, взглянув на заголовок, подумал встретить сержанта, стоящего вытянувшись во фрунт в начале строки, как часовой у Букингемских ворот, я наслаждаюсь его разочарованием.

Буду откровенен: я не наметил никакой формы для своего начала; поэтому я подумал, что пара прыжков в философию не повредит, рассчитывая в конечном итоге перейти к своему предмету. Это трюк, часто разыгрываемый ——. Однако к делу.

Мы должны созерцать старшего сержанта на расстоянии: с ним нельзя сближаться. Художник отказался бы от стула в логове тигра, утверждая, что он может так же хорошо запечатлеть полосы животного через прутья. Точно так же я возьму полосы нашего сержанта. Во-первых, рассмотрим его внешний вид, или, скорее, дисциплину, которой подчиняются его «жилы и мышцы». У него подлый, кошачий взгляд, который заставляет нас отступить на несколько шагов и потереть ладони, чтобы убедиться, что негодяй тайно не вложил в одну из них шиллинг. Мы дрожим и впервые боимся встретить взгляд короля — (я добавляю к ужасным атрибутам старшего сержанта страшную привилегию вербовки). Мы съеживаемся, боясь, что он мысленно одобрил нас как достойных боевого патрона. Он бросает взгляд на нашу ногу, и мы не можем не чувствовать, что он думает о том, как она смотрелась бы в черной гетре. В этот момент мы набираемся храбрости и, доблестно сняв шляпу, пропускаем наши роскошные локоны сквозь четыре пальца — мы окаменели; ибо по его смешку видим, что он уже обрек наши пряди на ножницы полкового парикмахера. Мы уже готовы было дать деру, когда, обернувшись, видим что-то ниже среднего роста человека, смотрящее поверх нашей головы. На этом мы чувствуем свою безопасность и торжествуем в славе пяти футов одного дюйма. Всегда нужно делать скидку на слабость — что-то на тщеславие; которое, действительно, философы называют величайшей слабостью. Отсюда все эти размышления, глупо приписываемые маленьким индивидуумом сержанту, возникают из самомнения гражданского человека; сержант всегда относится с невыразимым презрением к лицам определенного роста. И здесь можно отметить поразительную способность нашего сержанта судить о человеческом росте. Прежде чем Джордж Биддер сможет перечислить добродетели короля Фердинанда, наш сержант суммирует точный рост человека, должным образом делая скидку на его туфли и шелковые чулки. Попытайтесь запутать вопрос, и способности сержанта посмеются над попыткой; ибо он за минуту решит, сколько футов воинской плоти в полном квадрате, включив треугольник, флейтиста и барабанщиков и вычтя некоторых мальчиков-офицеров. Итак, читатель пяти футов восьми дюймов, если ты хочешь насладиться проделками сержанта, не будучи потревоженным его взглядом, научи свою ногу имитировать хромоту: или, если проще, кашляй чахоточно.

Я хотел бы передать поразительное сходство нашего старшего сержанта на службе, когда вы поклялись бы по его походке, что эта славная земля полностью состоит из пружинной проволоки, настолько упруги его подошвы. Это движение, не имеющее аналогов ни в естественном, ни в искусственном мире; это движение само по себе — как полет орла, переваливание утки, быстрота борзой или прыжок лягушки. И все же, при пристальном рассмотрении, я думаю, что видел нечто, приближающееся к манере нашего старшего сержанта. Что вы думаете о манере мопса при водянке, выставленного подышать на морозное декабрьское утро, чей черный нос становится почти белым от негодования на холод плит? — Сходство, безусловно, есть; в обоих животных есть достоинство, хотя и гротескного характера для дерзкого глаза. Однако следует признать, что в торжественных случаях наш сержант может изменить свою манеру поведения. Не в природе вещей быть всегда натянутым до предела: растянутая кожа змеи временами впадает в дружелюбные и социальные морщины; отъявленную мегеру иногда можно застать за пением «Милый дом!»; тетива Вильгельма Телля может быть, несомненно, такой же расслабленной и незвучной, как инструмент скрипача из Хеймаркета; — и неужели наш сержант не расслабится? Он действительно ломает себя, выходя из жесткости парада; ибо посмотрите на него, когда глотки хозяйки разбавили некоторую часть военного крахмала, и он больше не держит голову, как бойцовый петух, принимая свое утреннее возлияние; посмотрите на него тогда и признайте, что даже сержант может быть любезен. Разве он не сама модель элегантной непринужденности? Он, действительно, расслаблен; ибо его конечности болтаются свободно, как подвешенные шомпола. Наш сержант теперь может говорить; его язык перепрыгнул через два барьера, «Смирно!» и «Вольно!», и блуждает дико от Египта до Ватерлоо. И если случится так, что хорошенькая официантка — племянница хозяйки, заметьте, как сержант прощупывает ее чувства заряженными штыками — как он пытается поразить ее нежное ушко залпом артиллерии — клянется, что у него было двадцать ран под мундиром, хотя очень политично добавляя, что они не сделали его ни на йоту худшим мужчиной. Затем, если девица все еще остается нетронутой, принимая заказы с невозмутимым видом, наш сержант намекает шепотом, слышным дремлющему сторожу у двери, что-то об испанской вдове в Сарагосе; добавляя очень громко: «Но нет — я всегда был за истинную любовь!», украшая прекрасное здание принципа цветистой клятвой. Затем он начинает сентиментальничать и, не зная, что сказать, ныряет за выводом в кружку эля. Если в комнате случается четыре или пять рядовых, наш сержант возрастает в важности от этого обстоятельства — точно так же, как кошка становится великой от появления помета щенков. Наш сержант больше, чем когда-либо, ведущий гусь стаи — король-сельдь косяка — синяя муха роя — галька песка — соль гаммы. У него теперь есть дополнительные слушатели рассказов о его доблести, и, если он только подмигнет, товарищи, которые видели, как он встречал пролом и выводил из строя пушку. Его звание затем становится предметом обсуждения; и, очень самодовольно глядя на свою руку, он рассказывает о каком-то ужасном подвиге, в котором он заработал свои лычки. «И, несомненно, сержант, не раньше, чем вы их заслужили», — осмеливается маленький, тихий человечек в углу, который хочет высказаться, пусть даже ценой своего спиртного; ибо прежде чем закончить свое замечание, он дает сержанту свой стакан — точно так же, как школьник, который дергает слона за хобот, бросает животному мирный дар в виде яблок — в то время как рядовые внутренне смеются над шуткой и получают выговор за то, что снова наслаждались ею на параде завтра утром. Как раз когда противники сержанта почти все перебиты, маленький итальянский мальчик, несущий черепаху, ловко скользит в комнату, чтобы показать тестообразное чудо; или у него с собой бюст Наполеона, на который наш сержант ощетинивается, глядя, действительно, серьезно свирепо на гипс. Здесь он произносит какое-то полувнятное пожелание, чтобы он не получил пулю в последней атаке, и затем —— Теперь, однако, наш сержант пользуется возможностью, чтобы излить свою ученость — он коверкает пять слов по-французски; итальянец качает головой и протягивает руку; сержант ругает его за самозванца, невежду в собственном языке. Становится поздно, наш сержант просит счет и, узнав сумму, с притворным видом нищеты заявляет, что у него нет денег; у него нет ни гроша, если не считать того, что у него на груди — и здесь он небрежно поднимает одним пальцем медаль Ватерлоо; — затем он вынимает часы, когда-то принадлежавшие французскому генералу, убитому нашим сержантом, и спрашивает, хватит ли этого на оплату? В конце концов, однако, когда деньги вытряхиваются из желтого шелкового кошелька, наш сержант, после спасительного наставления рядовым, уходит, как он говорит, навестить друга в Артиллерийском управлении.

Он, действительно, расслаблен.

Теперь это предел любезности нашего сержанта; и он уходит с сознанием того, что был удивительно приятен, в то же время сохранив подобающее достоинство армии. Завтра он снова будет жестким и величественным, выполняя свой старый долг — расставлять в должном порядке людей для забавы Войны, этого страшного игрока в кегли. И, действительно, сколь велико должно быть удовлетворение старшего сержанта, когда он думает, что благодаря его любезной заботе подданные Его Величества «умрут пристойно» и «в сомкнутом строю». Успокаивающее размышление!

Мы можем уподобить вербовочного сержанта крепкому лесорубу — старшего сержанта плотнику. Возьмем дюжину энергичных молодых вязов с таким же количеством румянощеких, широкошагающих деревенщин. Как живописно и заманчиво выглядят зеленые колышущиеся вязы! Пока мы смотрим на них, наша любовь и восхищение естественным настолько всецело овладевают нами, что мы не можем ни на мгновение представить себе самое прекрасное порождение обильной земли, разрезанное на сапожные колодки или ручки для метел: в самой этой идее есть святотатство по отношению к лесным божествам. Лесоруб, однако, прикладывает топор к вязам (лес стонет от бойни); плотник подходит со своей корзиной инструментов через плечо; и за рождественским обедом мы можем случайно восхититься необычайным блеском нашего столового ножа, мало думая о том, что он обязан своим блеском вязу, который затенял нас в середине лета. Теперь о наших деревенщинах. Мы встречаем их на зеленых дорожках, шагающими, как молодые огры — беспечность в самых пряжках их шляп — презрение к церемониям в значительном подтыкании их рабочих блуз. Вербовочный сержант уводит их из полей, украшением которых они были, и старший сержант начинает свою работу.

А теперь, читатель, созерцай немного воинского столярного и плотницкого дела. У нашего старшего сержанта мало инструментов: глаз, голос, рука, нога, ротанг. Эти немногие инструменты служат ему для любой цели, и с ними он доводит человеческую тушу, хотя поначалу такую же неуклюжую, как бык, до стройности и элегантности косули. Вот дюжина бесформенных бревен перед ним; листва их голов исчезла вместе с листьями вяза, как и их кора — их «грубая шкура», — блузы и широкие штаны.

Помилуй нас! это был удар мастерства! сержант одним словом вогнал клин в самую грудь того бледно выглядящего юнца, чье веко дрожит, как будто оно вот-вот удержит слезу! Возможно, бедняга сейчас думает о желтой кукурузе и празднике урожая. Еще одно искусное прикосновение, и сержант честно оттесал несколько дюймов от плеча того белобрысого новичка: и посмотрите, как он округляет этот пятнистый набор костяшек, в то время как владелец покраснел, но немо сочувствует их страданиям. Нет части, оставшейся нетронутой нашим сержантом; он по очереди пилит, строгает, пронзает и колотит каждую конечность и каждый сустав; применяет наждачную бумагу к любому маленькому узлу или неровности, пока человек, славный человек, «венец всего живущего», не боится никакой конкуренции в статности марша или гладкости движения ни со стороны павлина, ни со стороны Панча.

Старший сержант не питает особого самодовольства; он — вещь, которую нужно почитать, а не обожать; мы боимся его и его тайн; даже его хорошее настроение пугает, ибо оно сразу же такое же шумное и такое же незначительное, как выстрел холостым патроном. Еще раз говорю, к старшему сержанту нужно приближаться с трепетом; ухмыляясь, улетает величие его ротанга. Он — деспот суставов; и мы потираем руки от радости, и наши пальцы ног снова светятся, когда мы размышляем, что они не из его владений.

РУКОВОДСТВО ПО МОШЕННИЧЕСТВУ

ГЛАВА I

Покойного капитана Барабаса Уайтфезера. Бывшего телохранителя Его Величества, короля Карлоса; казначея Британской винно-уксусной компании; попечителя по защите реки Темзы от поджигателей; главного изобретателя акций Пойаса; смотрителя Сент-Джордж-Филдс; первоначального патентообладателя Ассоциации парашютных перевозок; рыцаря всех орденов руна; плута и мерзавца.

«Он был человеком, дорогим всей стране». — Голдсмит.

Edited by John Jackdaw.

Редактор приучил себя принимать с подобающей умеренностью огромное выражение национальной благодарности, последовавшее за публикацией этого ценного труда — произведения покойного почтенного капитана Барабаса Уайтфезера. Оно было обнаружено среди многих других бумаг, случайно оставленных в квартире покойного, и передано в руки редактора душеприказчиками оплакиваемого и — если к нему можно применить новый эпитет — талантливого автора.

Когда «руководства», посвященные более легким изяществам, нет, даже пустякам жизни, каждый день изливаются на благодарное поколение, было бы действительно заслужить обвинение в трусости, сомневаясь в блестящем успехе настоящего эссе.

Философский наблюдатель, ставший свидетелем горячего приема, оказанного британской публикой «Руководству по кеглям», «Руководству по поджариванию сыра», «Руководству по свежеванию угрей», «Руководству по натиранию мускатного ореха», «Руководству по удалению мозолей», «Руководству по утоплению котят» и другим произведениям меньшего содержания и цели, — философский наблюдатель не может не светиться самыми сладкими и живыми чувствами предвкушаемого удовольствия при взрыве национальной благодарности, признающей и радующейся публикации

“The Handbook of Swindling.”

Давайте на мгновение рассмотрим всеохватность предмета. Другие руководства имеют свои достоинства и свое применение: пусть редактор далек от того, чтобы умалять хоть на йоту их претензии на внимание мыслящего народа; однако следует признать, что их различные предметы относятся скорее к нуждам отдельных слоев публики, чем к публике в ее целостности. Например, как мало людей радуются мужскому упражнению в кеглях! Поджаренный сыр, хотя и является любимой пищей многих с циклопическим пищеварением, усердно избегается диспептическими сотнями тысяч. Класс публики, занимающейся свежеванием угрей, действительно весьма ограничен; о мускатном орехе даже не мечтает по крайней мере миллион наших соотечественников; еще миллион, мы надеемся, не знает посещения мозолей; в то время как, если бы можно было провести перепись количества котят, ежегодно приносимых в жертву путем утопления, возможно, обнаружилось бы, что ни один британский подданный из пятисот не призван выполнять эту болезненную, но необходимую и самую домашнюю операцию. Тогда следует признать, что все до сих пор опубликованные руководства более или менее ограничены в своем применении; но что касается «Руководства по мошенничеству» — почему, это национальный труд; vade mecum для целого народа!

В намерение редактора входило посвятить этот труд какой-нибудь выдающейся личности, достойной такого отличия. Но так много кандидатов — все одинаково заслуживающие чести — с претензиями, столь тонко сбалансированными, встали перед ним, что редактор, считая, что было бы несправедливо по отношению ко многим выбрать одного, посвящает книгу нации в целом. Да, он отдает ее своей стране; но слишком хорошо вознагражден, если он станет средством призвания с рабочего пути жизни одного простого путника на приятную «первоцветную тропу», сделанную легче и более открытой для него этим золотым томом.

Ступени Брейкнек,

Олд-Бейли.

ГЛАВА I

the reader is introduced to Captain Whitefeather’s relations

Это было любимое убеждение моего покойного уважаемого дяди и крестного отца, Барабаса Уайтфезера — он пал в самом расцвете своих лет, всего в сорок пять, преждевременной жертвой нездорового климата Бермудских островов, где он был размещен на очень публичной должности британским правительством — это было, я говорю, любимое убеждение проницательного Барабаса, что каждый человек имеет внутри себя то, что, я думаю, языческие философы называли частицей божественного золота; но что мой дядя, в прекрасной простоте своей натуры и в то же время гуманно приспосабливая свой язык к самому низкому пониманию своего вида, называл «кусочком мошенника».

Проницательный читатель, Барабас Уайтфезер был человеком доморощенного остроумия, который не жевал свои слова, пока они не теряли всю свою первоначальную форму и силу; нет, он бросал их от себя с видом человека, который знает, что он выкладывает гинею из лучшего монетного золота, а не робко и подленько, как фальшивомонетчик позолоченной меди.

«У каждого человека внутри есть кусочек мошенника!»

Эта фраза упала на меня в дни моего самого раннего детства; да, именно в ту податливую, счастливую и восприимчивую пору жизни слова моего дяди Барабаса — драгоценное семя! — упали в мое младенческое сердце, где — но не будем хвастаться, позвольте мне лучше предаться роскоши памяти — да, позвольте мне, уступчивый читатель, перенести вас в присутствие моего святого дяди: потерпите меня, пока с нежной почтительностью я вызываю из бездны времени интересную тень Барабаса Уайтфезера.

Это был мой день рождения — мне исполнилось шесть лет. Мне было обещано, что этот день будет отмечен обстоятельством, которое, по мере того как мы продвигаемся в жизни и запутываемся в сетях мира, склонно забываться, хотя и имеет первостепенное значение в то время — меня должны были облачить в штаны. Я не был. Я могу только вспомнить, что облако внезапно опустилось на наш дом — что мой отец приходил домой задолго после того, как ягненок ложился отдыхать, и все еще покидал домашний кров до восхода жаворонка, что его нрав, обычно грубый, стал намного грубее; и что всего за несколько дней до моего дня рождения, когда я выражал свои детские восторги по поводу труб, в которые трубили перед недавно прибывшими судьями, он упрекнул меня с необычным акцентом, в то же время желая, чтобы трубы и судьи, как я тогда понимал, были очень странно объединены друг с другом. Мне тогда было несколько дней до шести лет — я был прекрасным, высоким, пухлым ребенком, и в свой день рождения должен был быть облачен в штаны. Окрестности требовали этого. Повторяю, мой день рождения пришел и прошел, и нашел и оставил меня все еще в платьицах.

Тот день, однако, был предназначен стать самым знаменательным в моей жизни. Именно тот день, если мир будет продолжать помнить дела капитана Барабаса Уайтфезера, должен почитаться потомством с особым уважением. Именно тому дню я обязан всем; и то, чем я обязан, было бы худшим из притворств в мире отрицать или забыть. Продолжим мою историю.

«Браб», — так мой отец имел обыкновение искажать благозвучие Барабаса, — «Браб, дядя хочет тебя видеть; так что ты должен поплестись со мной».

Прошло несколько недель с тех пор, как я видел дядю Барабаса; и при его имени видения пирожных и яблок, волчков и кнутов вставали передо мной. Подобно Агесилаю, Сократу, Йорику и другим людям, которых я не колеблясь называю его круга, мой дядя имел обыкновение разнообразить и облегчать труд общественной жизни, играя с маленькими детьми. «Он носил меня на спине тысячу раз». Я был, конечно, в восторге от перспективы посетить дядю; но в то же время был удивлен подготовкой отца, который тщательно завязал один из своих глаз, приклеил большие бакенбарды на щеки и иначе так замаскировался, что, хотя я видел, как он это делал, я едва мог поверить, что это он. Однако я думал, что все это для того, чтобы поиграть с дядей Барабасом — и в своем детстве кукарекал от смеха в предвкушении забавы.

Я пошел с отцом и примерно через полчаса пришел к очень большому дому, месту, которого я никогда раньше не видел: ибо моя дорогая мать, всегда волнующаяся из-за лихорадок и кори, держала меня дома. Мой отец, внезапно начав сильно хромать, постучал в дверь и из-за простуды, которая настигла его в одну минуту, довольно хрипло спросил моего дядю. Человек впустил нас, а затем другой человек пошел перед нами; и тогда я понял, что нахожусь в месте, где были груды золота и бриллиантов, ибо человек отпирал и запирал снова по крайней мере дюжину дверей. Я передаю свои детские впечатления, которые, умоляю читателя, не высмеивать, а помнить простоту и бесхитростность моего возраста. Ну, через некоторое время нас привели в открытый двор, где некоторые джентльмены подбрасывали полпенни, а двое на скамейке толкали соломинки; и там один танцевал, а один или двое пели, и все были счастливы, как птицы.

Я огляделся вокруг и увидел дядю Барабаса, курящего в углу. Я собирался позвать его, когда отец так дернул меня за руку, что я подумал, что она сломана; и поэтому я решил ничего не говорить, а подождать и посмотреть, какую шутку отец разыграет над дядей. Конечно, Барабас никогда не узнал его; и хотя мой дядя похлопал меня по голове, он, я думал, забыл меня, ибо ничего мне не дал. Мой отец и мой дядя долго разговаривали; когда — я вижу своего дядю сейчас — Барабас внезапно выпрямился и, подняв голову и вытянув правую руку, ладонью открытой, сказал торжественным голосом:

«Зависит от этого, каждый человек имеет внутри себя кусочек мошенника».

Мой отец покачал головой; на что мой дядя, ибо он был очень ученым и мог говорить час без остановки, продолжил следующее: — Я совершенно уверен в словах, так как впоследствии нашел всю написанную речь среди других бумаг моего дяди; Барабас, как и некоторые другие остроумцы и ораторы, тщательно записывал пером и чернилами любую блестящую мысль, которая приходила ему в голову — любой аргумент, который был его коньком, чтобы он мог в подходящее время экспромтом вынести его на радость и удивление своих слушателей. Мой отец покачал головой на догму моего дяди, который без остановки продолжал:

«Неужели вы настолько невежественны, чтобы верить в неполноценность человечества в целом — воображать, что природа — такая пристрастная мать, что одаривает своими лучшими дарами лишь немногих своих детей, оставляя множество беззащитными, безоружными? Мой дорогой сэр», — здесь мой дядя понизил голос, — «исправьте свое невежество — будьте справедливы к природе. Видите ли вы тигров, рождающихся без когтей — слонов, рождающихся без бивней — гремучих змей, вылупляющихся без жал? Неужели природа так скупа — так пристрастна — так несправедлива? Нет — философы и завоеватели оставили свои следы и подписали свои имена под фактом — мошенничать — значит проявлять специфический атрибут человеческого животного; это одновременно триумф и отличительная способность расы. Но вы скажете, все ли люди мошенничают? и я спрошу, все ли змеи жалят — все ли слоны бодаются? Есть, однако, неопровержимый аргумент, который доказывает, что люди, когда они живут сообща, неизбежно являются мошенниками; по крайней мере, если они ими не являются, пусть этот недостаток не будет записан на их счет; они были бы ими, если бы могли. Позвольте мне привести случай. Вы помните Глосса, вышедшего на пенсию купца? Каким превосходным человеком был Глосс! Образцовый человек, чтобы сделать по нему целое поколение! Никто не мог превзойти его в том, что называется честностью, прямотой, моральной порядочностью и прочей чепухой. Что ж, Глосс присоединяется к «Совету»; он становится частью сообщества; и немедленно скрытое чувство утверждает себя: он — человек с хребтом вместе с остальными членами своего братства; и хотя как простой Глосс, а не член «совета», он такой же, как всегда, однако, действуя со своими собратьями, когда он один из корпоративного тела, когда он сливает человека Глосса в члене совета, врожденная способность становится активной, и он удовлетворяет инстинкт, или утонченный разум, или как люди соглашаются это называть — и самодовольно мошенничает вместе с остальными. Он не может поступить иначе: человеческая природа проверяется случаем; и если в данных обстоятельствах он отказывается мошенничать, он перестает быть человеком. Мошенничество, мой дорогой сэр» — и здесь мой дядя говорил дрожащим голосом, и мой отец, казалось, был тронут этим волнением, — «Мошенничество, мой дорогой сэр, действительно имеет гораздо более всеобъемлющее значение, чем то, которое поверхностно приписывается ему, возможно, очень респектабельными людьми. Хорошие солдаты могут сражаться, грабить и насиловать под знаменем, и все же, по правде говоря, они не смогут прочитать и истолковать легенду, начертанную на нем».

Я мог заметить, что мой отец не совсем понял это. Он, следовательно, кивнул в знак согласия, и мой дядя, с новой энергией, продолжил:

«Когда я размышляю о широком и тонком действии этой способности — когда я осознаю, что в нашем наилучшем из возможных социальных состояний она, так сказать, является цементом, скрепляющим общество; узами союза; самой солью человеческого управления, — признаюсь, меня досадует, что люди неблагодарно отрицают ее существование, приписывая ее триумфы другим мотивам и лишая мошенничество славы его деяний. Странное извращение человеческого интеллекта — смехотворное противоречие моральным целям! Так, политик трепещет при одном лишь дыхании мошенника; так, биржевой маклер выпячивает грудь и раздувается, прикладывая руку к жилету с пустым взглядом изумленной невинности при малейшем намеке на способность, которая делает его человеком, — которой он обязан своей каретой и загородным домом, своими оранжереями и теплицами; и, превыше всего, льстивой надеждой назвать лорда Гигглтона своим зятем, ибо его светлость по уши, и даже больше, по самые уши, влюблен в гинеи Арабеллы. И все же такова низкая, черная неблагодарность человеческой натуры, что этот человек, этот самый ловкий и удачливый биржевой маклер, вздрагивает даже при одном слове «мошенник»! Он с негодованием отрицает малейшее обязательство перед высшей способностью — mens divinior кабинета, рынка и конторы. Взгляните на сэра Годфри Мизлса, прославленного поставщика свинины, которому доверяют наши храбрые и великодушные моряки в вопросах обеда. Разве он не самым благородным образом пожертвовал штраф своему королю и отечеству за то, что не смог поставить свинину по такой-то цене за стоун? А затем, уплатив штраф как патриот и человек, — разве он, предварительно скупив всю имеющуюся свинину, не предложил ее с пылкими чувствами филантропа по цене втрое выше контрактной? И что же это было? Люди, скрывающие свой смысл в аллегориях, могут сказать, что сэр Годфри Мизлс «выгодно пристроил своих свиней». Что до меня, я возвышаю просторечное «свинопас» до более благородного имени «мошенник». Другие могут сказать, что сэр Годфри просто торговал, — я остаюсь при своем убеждении; я говорю, что он мошенничал. Более того: я чту его за этот поступок; мое единственное глубокое сожаление заключается в том, что он не проявил искренней благодарности и отрицал действие высшего принципа. Я давно наблюдаю за миром и, увы, должен сказать, что ни в чем поколения успешных людей не проявляют столько холодной и черствой неблагодарности, как в своем отношении к своему гению-хранителю, этому милейшему из Паков, лучшему из Робинов Добрых Малых, самому ловкому из домашних духов, именуемому Мошенничеством!»

Мой отец бросил взгляд на своего красноречивого брата с выражением немого восхищения; и, хотя возникла пауза, не осмелился сделать никаких возражений. Мой дядя продолжал:—

«Но зачем перечислять примеры? Зачем пытаться доказать то, что каждый человек, если бы только заглянул в тайники собственной души, должен знать наверняка? Спросите все профессии; потребуйте от юриста с желтыми, утомленными учебой щеками, почему он должен чеканить золото из узких полосок бумаги, исписанных юными писцами по два-три шиллинга в день. Попросите его объяснить вам философию судебных издержек — изысканный смысл явок, заявлений, ответов и возражений, и всех тысяч терминов, изобретенных самым хитрым классом тружеников, надсмотрщиками при строительстве Вавилонской башни. Спросите гладкого дельца, чем он обязан своему состоянию. Здравым смыслом — справедливостью — честным и разумным обменом труда на шиллинги? Если он лицемер — если он решил подыгрывать миру и вести прибыльное двуличие, он раздуется, как лягушка, от этого вопроса и, забыв о своих кулаках, ударит себя в грудь, отвечая громогласным «Да!». Но если в конце долгой практики в душе этого адвоката чудом сохранится хоть один трепет истины, он мягко, но многозначительно улыбнется этим словам — фишкам, которыми играют люди, — здравому смыслу и справедливости, и великодушно, без тени смущения признает свой долг перед — мошенничеством!»

«Иначе ли обстоит дело с врачом, который продает свои догадки за истину и сомнениями загоняет пациента в могилу, пока его лекарская ладонь открыта для гинеи? Когда аптекарь продает коричную и мятную воду за эликсир жизни, практикует ли он благородное искусство? Да; ибо, безопасно и успешно, он — мошенничает».

«Когда торговец — чья горничная в это время, возможно, сидит в Брайдвелле за мелкую кражу из жиротопки, — когда он, улыбаясь из-за прилавка своей жертве, сознательно сбывает худший товар по самой высокой цене, как он выглядит по сравнению со своей пленницей-служанкой? Что ж, Ребекка украла, но торговец лишь вел свою торговлю: девка навсегда потеряла свою репутацию, а вместе с ней семь фунтов в год, и, возможно, чай и сахар в придачу, — но что касается мистера Джексона, ее хозяина, он получил свою прибыль; он — но все в рамках бизнеса — мошенничал».

«Это сущая правда, — воскликнул мой отец с ругательством, — это сущая правда. Когда то, что является мошенничеством, не считается мошенничеством по закону, это состояние для человека; но когда это против закона и обнаруживается...»

«Результат мне известен, — крикнул мой дядя, легкий румянец залил его мужественные щеки. — Все человечество можно разделить на два класса: мошенники по обычаю и закону и мошенники по склонности своего природного гения».

«Снова верно», — крикнул мой отец, хлопая себя по бедру.

«И все же эта склонность, — сказал мой дядя, — универсальна: людям нужно лишь искушение. Поразительно, как, подобно цепи, это чувство передается от сердца к сердцу. Джек Смэшер был одним из лучших мастеров по фальшивомонетничеству; и, более того, он был благословлен женой, рожденной, я бы сказал, с талантом сбывать плохие деньги. Она взяла крону — одно из порождений ее мужа, — купила на нее трехпенсовый ревень у химика-квакера, который — о, несчастный человек! — отдал четыре шиллинга и девять пенсов сдачи. Аминадав Стрейтбэк был даже среди своих братьев самым ярким дитя истины. В свое время Аминадав обнаружил коварную крону и в своей ясной груди решил уничтожить ее. Однако по странной случайности она осталась в его кассе, и по еще более необычайной случайности была дана в качестве сдачи за гинею джентльмену, немного перебравшему спиртного, который по пути домой в постель предусмотрительно заглянул к Стрейтбэку за коробкой — его собственных патентованных — антивакхических пилюль. Утром винный джентльмен обнаружил фальшивку, но так как он разменял не одну гинею, то не мог с уверенностью определить дарителя подделки. Неважно. Она оставалась лежать с другими деньгами в его кармане, и однажды, к собственному удивлению, он обнаружил, что сбыл ее. Он отправился в путь, и было уже совсем темно, когда он самым любезным образом дал на чай кучеру. Бедняга, который вел «Талли-хо», не зарабатывал более 400 фунтов в год и не мог позволить себе потерять пять шиллингов; поэтому крона Смэшера при удобном случае стала собственностью полуслепой старушки, которая, обнаружив свою потерю, воздела руки к небу из-за нечестивости мира и отложила медное зло. Добрая старая душа никогда не пропускала благотворительных проповедей. Преподобный мистер Сэлфертонг произнес сладкую речь в пользу обращения евреев, и церковные старосты соизволили держать каждый по тарелке. К великому отвращению обнаруживших, среди пожертвованных полукрон и шиллингов была найдена плохая крона. Бидлу было приказано уничтожить ее. Он намеревался сделать это, но, по чистой забывчивости, сбыл ее однажды за пиво; хозяйка «Джорджа», как она сказала, «приняв ее, решила не терять», и по какой-то случайности она была отдана разносчику, который, пройдя двадцать миль, зашел в кабак, поужинал хлебом с сыром, лег спать, встал и предложил в уплату за свой счет карманную монету Джека Смэшера. Разносчик был немедленно передан в руки констебля, доставлен к мировому судье и приговорен к тюремному заключению и порке как сбытчик фальшивой монеты».

«Смотри, что значит удача! — крикнул мой отец. — Это квакер должен был потерять доллар».

«Он не мог этого сделать; ибо, хотя он был весьма почтенным человеком и жил и умер с этой репутацией, он был всего лишь человеком. Его обманули — звено цепи было задето, и оно завибрировало — вы понимаете, оно завибрировало?»

Мой отец снова кивнул.

«Да, — воскликнул Барабас Уайтфезер, — я повторяю это — симпатия универсальна. Все люди могут, делают или могли бы мошенничать. Хотя у многих эта склонность скрыта, она, безусловно, существует и нуждается лишь в счастливом моменте, чтобы пробудиться к жизни. Доказательство просто: возьмите десять, двадцать, тридцать человек — существ света; восхитительных, достойных, добросовестных лиц; притчу во языцех совершенства, пословицу истины в их индивидуальных сделках; и все же сделайте из них «совет» — «комитет» — «совет» — «компанию» — неважно, как может называться коллективное имя, под которым они могут быть известны, — и немедленно каждый член признает оживление чувства — внезапный рост непреодолимой похоти — мошенничать. Что это, как не доказательство способности — как я уже сказал — дремлющей, но требующей лишь необходимого агента, чтобы пробудить ее? О! пусть никто не важничает в гордости своей невинности — не выпячивается и не дуется, полный предрассудков респектабельности! Он не знает тайны своей собственной природы; ибо, хотя в собственных глазах он будет святым, он, когда время и цель сочтут нужным вызвать его лучшие чувства к жизни, он будет, он должен, он не может поступить иначе, как — мошенничать».

Мой отец, хотя и был сильным человеком, был глубоко тронут.

«Что касается тебя, мое дорогое дитя, — сказал мой дядя, беря меня за руку, целуя и благосклонно глядя на меня, — что касается тебя, помни слова Барабаса Уайтфезера. В настоящее время ты не знаешь их ценности, но придет время, когда этот мой прощальный совет будет для тебя лучше жемчуга или золота. Всю свою жизнь не делай ничего, кроме как мошенничай. Если можешь, мошенничай на законной стороне статута, но во всяком случае, мое дорогое дитя», — даже сейчас я чувствую давление губ этого мудрого человека, теплую слезу, катящуюся по моим щекам, — «во всяком случае, Барабас, мошенничай!»

Мне сейчас тридцать девятый год; и с моего первого дня рассудительности до этого, сезона зрелой мужественности, я могу, положив руку на сердце, со всей добросовестностью заявить, что ни на мгновение не забывал последнего наставления лучшего из дядей. Но зачем мне говорить об этом? Мир воздаст мне должное.

Мой дядя пожал руку моему родителю. «Прощай, — сказал он, — мы можем больше никогда не встретиться, ибо мне сейчас сорок два, и ты знаешь» — этого я не мог понять — «ты знаешь, это на четырнадцать пенсов».

Мой отец, задыхаясь от волнения, крикнул: «Черт их возьми!» Мы расстались с дядей; и я надеюсь, что меня не обвинят в использовании языка гипербол, когда я скажу, что мы расстались с ним с чувствами, которые гораздо легче понять, чем описать.

Всего через двенадцать месяцев после этого я потерял своего замечательного отца. Это может доказать легкомысленным и тщеславным неопределенность жизни, когда я скажу, что мой достойный родитель был в крепком здравии одну минуту и мертв в следующую. Это может также доказать, что он занимал некоторое место в мире, когда я уверяю читателя, что толпы людей стекались в наш дом, чтобы отдать дань уважения его холодным останкам; которые, к выгоде его вдовы и сына, выставлялись по шесть пенсов с человека для взрослых и за полцены для детей. Я был бы несправедлив к памяти моего родителя, если бы утаил еще одно обстоятельство, иллюстрирующее значение моего отца для мира в целом: ночной колпак, в котором он умер, был куплен джентльменом, любителем изящных искусств, после ожесточенной борьбы с другими участниками торгов, за две гинеи.

И вот столько об этом моем дяде и моем отце, оба достойны имени Уайтфезер.

ГЛАВА II

CAPTAIN WHITEFEATHER TAKES AN ENLARGED VIEW OF SWINDLING. SOCIAL EVILS AND THEIR REMEDY

Нет — тема слишком насыщена обстоятельствами; слишком обширна — слишком объемна. Позвольте мне тогда подавить тщеславное, хотя и похвальное, честолюбие — позвольте мне подавить нежное, дикое желание такого отличия. Разве под силу одному перу написать Историю Мошенничества? Разве под силу одному человеку задокументировать со скрупулезной верностью возникновение и прогресс изысканного искусства (ибо я должен называть его так)? Разве под силу одной любопытной паре глаз — одной трудолюбивой руке — корпеть и записывать многие миллионы фактов, которые должны быть зарегистрированы в полном своде Науки? Могла ли жизнь патриарха, даже если бы он работал часы хлопкопрядильщика, хватить для этого труда? Подумай, Барабас, какая беготня туда и сюда — какое принесение и унесение истин — какое просеивание и веяние мякины и шелухи — какое промывание золота — какое ныряние за жемчугом! Сейчас подбираешь случайный материал для своей работы в Египте — сейчас, с мыслью, среди мудрецов в Индии — сейчас прочь, может быть, в погоню за журавлем в Аравию Петрейскую — сейчас среди скандинавов — и сейчас, холодный как снежок, быть вызванным к продавцам опиума у стен татар! Возможно ли одному человеку, пусть даже с ребрами из латуни и подошвами из адаманта, пройти через этот труд и путешествие? И это, заметьте, охватит только первую тысячу лет или около того возраста нашей дорогой, плохо используемой матери-земли. Сколько еще предстоит сделать — какие кривые пути проложить — сколько грязи и ржавчины соскрести — какие надписи угадать — какие памятники измерить — еще до того, как вы дойдете до Семирамиды! И когда, шатаясь, как носильщик под тысячефунтовым весом фактов — ибо очень немногие факты составляют фунт — вы доберетесь до Семирамиды, дисциплинировали ли вы себя, чтобы вынести безразличие поверхностного поколения — чтобы вас спросил вялый невежда: «Кто, черт возьми, такая Семирамида?» Дорогой Барабас, ваши стремления действительно самые благородные; но есть предел человеческому действию — есть точка, где человек должен остановиться. Задача не земная; или, если это действительно смертный труд, он может быть достигнут только объединенными головами и руками многих. Группа трудолюбивых энциклопедистов — умеренных тружеников, живущих на хлебе, воде и инжире, — могла бы, возможно, в течение нескольких люстр произвести несколько сотен томов работы; но полный свод мошенничества от рождения времени до его нынешней полноты — это вещь, о которой можно только мечтать — славный фантазм — великолепное, но самое обманчивое видение!

Но допустим, это сделано. Скажем, что последняя корректура — десятимиллионный лист — лежит перед вами, а бесстрастный дьявол ждет у двери вашего чердака, чтобы унести исправленный материал в печать. Скажем, что он напечатан, опубликован, и все пятьсот томов фолиантов скрупулезно изучены, как они, несомненно, были бы, критиками — увы! увы! — какая печальная книга стонала под прессом — какая ужасная хроника, какая залитая кровью, испачканная слезами запись!

«Полный свод мошенничества!» Давайте перевернем несколько страниц. Они скрипят, как петли темницы! Разве картины не ужасны? Целые поколения людей, с тонкими губами, впалыми глазами, бичуемые и в оковах; падающие в обморок в полдень; застывшие от ночной росы. Десятки тысяч, живые трупы, в шахтах — тысячи и тысячи корчащихся в крови и агонии на поле — с вассалами славы, облаком стервятников, кружащих, чтобы клевать их кости. Далее давайте заглянем через тюремные решетки, и — нет; закройте книгу — это слишком шокирующе — мозг стынет, и голова идет кругом от этого.

«Мне кажется, — говорит читатель, — Капитан слишком всеобъемлюще смотрит на свой предмет».

Верно, проницательный читатель; и все же, если бы история мошенничества во всех ее разветвлениях была должным образом задокументирована, работа была бы не менее объемной, ни на йоту менее трагичной. Нынешняя эпоха, в конце концов, не благоприятна для фолиантов; также это не лучшая из всех возможных эр для публикации неприятных истин. Сам Лазарь, чтобы коснуться мирского сочувствия, должен был бы в наши дни быть Лазарем в тончайшем сукне — лучшем батисте и самом блестящем бобре; более того, он был бы в некотором выигрыше от жилета из золоченого бархата и, по крайней мере, серебряной цепи. Чтобы сделать нечестие или печаль сносными, крайне необходимо, чтобы они были должным образом одеты. Поэтому, читатель, я, Барабас Уайтфезер, проинструктированный лучшим духом времени, отказываюсь от своей первой утопической цели и, оставляя полную историю мошенничества для написания будущим колледжем мудрецов, ограничусь более непосредственно существующими потребностями мира — буду заботиться о кричащих нуждах нынешнего поколения. Управляемый моим лучшим гением, я отказываюсь от фолиантов.

В конце концов, мир не испытывает, как я сначала поверхностно полагал, такой острой потребности в полной истории мошенничества: ибо сколько книг было написано, которые, хотя и не претендуют на то, чтобы рассматривать эту тему, являются по самому своему предмету справочными работами и авторитетами в этом вопросе! Что, например, представляет собой большая часть Древней Истории? Что Жизни Римских Императоров? Что История Завоеваний? Что История Открытий — от первого нахождения Месопотамии до последнего провиденциального полета в Новую Зеландию? Если люди будут читать не только глазами, но и понимающими сердцами, сколько всего есть во всех этих работах, во всех этих повествованиях, что на самом деле является не чем иным, как материалами для полного свода мошенничества? Разрозненный жемчуг, который нужно нанизать — рассеянные огни, которые нужно свести в одну точку? Действительно, для созерцательного ума, для читателя, должным образом подготовленного к чтению истории и биографии, почти невозможно открыть том, из которого он не почерпнул бы знаний мошеннического рода. Это часто сама суть книги, хотя, к стыду многих писателей, я с прискорбием должен сказать, что предмет самым неблагородным образом замаскирован под иностранными нарядами — выдан под ложным именем. Поэтому, размышляя о том, что если люди посмотрят вокруг себя, они не совсем лишены работ, содержащих философию мошенничества в грандиозном историческом масштабе — в расширенном и трансцендентном плане — я постараюсь убедить себя стать просто полезным, оставляя плохо амбициозным блестеть и парить. Пусть другие люди делают себе пьедесталы из нераскрытых фолиантов; они имеют свое почитание — о них говорят, их никогда не читают. Я — я спущусь в толпу — буду смешиваться со своими собратьями — буду направо и налево разбрасывать среди детей невинности «Справочник» — настоящий том, который можно носить между большими и указательными пальцами людей на их путях днем, и, как ангел-хранитель и защитник, прижимать к их груди ночью. Да, это будет не большая туша книги; не литературный мамонт ушедшего времени; груз для полки; но легкая и изящная фея для ладони. «Справочник!» — Да, в этом имени есть свежесть, красота, правдивость; это будет «Справочник по Мошенничеству!» Неразрезанные фолианты, прочь! и, густые, как колибри в тропических рощах, «Справочники», в зеленом и золотом, расправляйте свои светящиеся крылышки и порхайте среди людей. [11]

11. Читатель заметит по самодовольству, с которым автор говорит о «Справочнике» (Handbook), что он выдает это слово как чисто свое собственное изобретение. Редактор, однако, считает своим суровым долгом заявить, что книга, напечатанная в Баден-Бадене, куда Капитан имел обыкновение удаляться осенью ради вод и других благ, — книга под названием (даем английский перевод) «Справочник по шулерству» (The Handbook of Cogging), была найдена среди других литературных эффектов Капитана. Он, несомненно, забыл, что Handbook происходит от Handbuch. — [Джон Джекдо, ред.]

Решившись на способ, которым я принесу пользу человечеству, придя к решению сократить себя до наименьшего возможного размера, чтобы я мог более ловко пробираться среди толпы, я обязан самому себе — это справедливо по отношению к моим читателям — сделать известными в нескольких словах объем и диапазон моей цели. Эта цель, я горжусь этим, состоит из лучшей мудрости, из благороднейшей доброжелательности; она состоит в том, чтобы сделать каждого человека — по крайней мере, каждого мыслящего, разумного человека, ибо я пишу не для тупиц — Мошенником. Да; моя цель — сделать его во всех отношениях вооруженным для борьбы жизни — подготовить его к резке, ударам, сбору и воровству этого событийного пути. Моя цель — сделать известными несколько золотых правил — результат долгого и разнообразного опыта, — с помощью которых внимательный и сообразительный студент может научиться играть с людьми, как он играл бы с шахматными фигурами, с помощью которых каждый ход на доске жизни может быть его собственным, к полному замешательству медлительного и просто старательного противника. И во всем этом не будет ничего юридически запрещенного; ничего, что внезапно шокировало бы ваши нежные ноздри, читатель, запахом пеньки: нет, нет; хотя тюремщики и палач ходят вокруг вас, если вы способный ученик, вы будете щелкать на них пальцами и мошенничать безопасно.

«А теперь», — думает читатель, — ибо я знаю его мысли так же хорошо, как знаю свои собственные бакенбарды, — «теперь книга начинает открываться; теперь работа разогревается». Не будьте нетерпеливы.

Впечатленный целью этой бесценной маленькой работы, достоинству этой цели подобает, чтобы не было никакой неприличной спешки, никакой суматохи в передаче идей. Если бы я писал «Справочник по высасыванию яиц» или какой-либо подобный домашний трактат, я мог бы прыгнуть в свой предмет; но к «Мошенничеству» нельзя подходить непочтительно.

Его влияние на счастье общества должно быть должным образом рассмотрено, чтобы максимы, с помощью которых автор надеется рекомендовать его, имели свой должный вес для ученика; который, когда он узнает, что мошенничество, действительно, синонимично самосохранению, причешет свои волосы, переведет дыхание, а затем, если у него нет больше чувствительности, чем у бревна или камня, впадет в состояние самого глубокого и восхищенного внимания. Да; я был прав — ученик теперь весь во внимании.

Филантропы и философы пришли к комфортному выводу, что в Англии слишком много англичан. Джон Булль разыграл Султана и имеет пугающе многочисленную семью. К несчастью, однако, у него нет богатства Султана — нет у него и прерогативы Султана: он не может прокормить всех своих сыновей и дочерей; он не должен душить или топить их. Тетива лука и Босфор не для Джона. Что же тогда станет с семьей Булля? Должны ли они разорвать друг друга на куски? Забыв о своем происхождении, должны ли они уничтожить друг друга в гражданской борьбе? Amor patriæ — человечность — все более тонкие и благородные чувства человеческого сердца восстают при самой мысли об этом. «Что, — спросит филантроп со слезами на глазах, — что тогда делать с избыточным населением?» Мой ответ так же краток, как, льщу себя надеждой, он убедителен — они должны мошенничать. Мы постепенно принимали то, что я считаю единственным лекарством от национальной болезни; мы уже несколько лет во многих случаях применяли то, что я считаю единственным лекарством от социального недуга; но только когда оно будет применено в грандиозном масштабе, когда, по сути, лечебная наука будет исповедоваться и практиковаться людьми, знающими все ее тонкие и самые щедрые возможности — ибо она еще в зачаточном состоянии, — величие ее социальной ценности будет полностью проявлено и признано.

Признано, что все профессии переполнены до краев. Церковь забита до удушья претендентами на деканства, пребенды, викариатства; не говоря уже о тысячах, чьи сердца устремлены к митрам. Среди кандидатов на сутаны и шелковые фартуки едва ли найдется место, чтобы стоять.

В судах права париков так же много, как цветной капусты в садах Баттерси. Кроме того, подлый дух времени настолько ослабил британский характер, что англичанам не хватает той щедрой воинственности, которая в дни наших отцов заставляла их бросаться на арену закона, чтобы кормить своей собственной плотью рыщущих там львов. И когда случается, что джентльмен с истинной английской кровью решает принести такую благородную жертву, что ж, так много животных ждут его, что пройдет много сессий, и ни один из хищников не получит даже кусочка плоти честного джентльмена — даже не оставит на нем свой след. Подумайте об этом хорошо, читатель; посчитайте, если можете, сотни отличных, бдительных, доброжелательных людей, которые каждое утро во время сессии приходят в суды, чтобы поживиться; и которые, тем не менее, возвращаются в свои дома, невинные от раздоров. Разве это не обескураживающая перспектива для тысяч молодых людей, большинство из которых очень хотят стать Канцлером? Но так оно и есть; предложение профессии превышает спрос. Через пятьдесят лет будет считаться большой удачей для человека умереть Лордом Главным Судьей или Генеральным Атторнеем.

В Армии, профессии, которой я следовал с пылом, присущим только мне, может ли быть что-то более бесплодное? Вот я, в возрасте тридцати девяти лет — я, который имеет — но нет, достоинство моего предмета, национальная важность этого трактата не должны быть умалены или пренебрежены чем-либо личным. Поэтому я презираю говорить о глубокой ране от штыка, нанесенной самым подлым образом в поясницу во время моей первой кампании в Бискайе — о порезе через нос от вражеского серпа, когда бивакировал в курятнике — о воображаемом переломе кости — но нет; я сказал это, я не буду смешивать свои личные горести, если бы я был достаточно труслив, чтобы считать их таковыми, с вопросами национального интереса. Кроме того, страна каждого человека пословично неблагодарна к нему. Поэтому я презирал бы себя, если бы больше чем намекнул, самым мимолетным образом, на свои тяжелые денежные потери на службе Мексике, Чили, Перу и другим местам, слишком многочисленным, чтобы их перечислять. Но так оно и есть; и что, я спрашиваю — что заботит главнокомандующего, сидящего в своей гордости места в Конной Гвардии — что заботит его мой превосходный пятнистый конь, застреленный во время пастьбы — это было всего лишь за день до того, как я был на нем — вражеским дозорным? Что заботит его потеря моих трех седел, щедро отданных, чтобы быть превращенными в ботинки для моих босоногих товарищей? Да, что — я должен, я спрошу это — заботит упомянутого главнокомандующего последующий позор, перенесенный в результате того галантного скакуна — той преданной мною кожи? Повлияло бы на него, даже на полчаса, узнать, что по моему возвращению в Англию — мою любимую страну! — после трехлетнего отсутствия, я был, в половине седьмого утра в декабре, вызван моей хозяйкой, чтобы увидеть мистера Джонса, упомянутый мистер Джонс и друг в то же время вошли в мою квартиру, чтобы напомнить мне о моем потерянном скакуне, моих давно забытых седлах? В то утро главнокомандующий, я не сомневаюсь, храпел бесславно в постели; мало мечтая — может быть, мало заботясь — что в тот час товарищ-солдат, помещенный между двумя большими людьми в маленькой гичке, перевозился со скоростью три мили в час через туман и мороз в Чансери-Лейн. Я помню темп, похожий на Тайберн; ибо, позвольте мне отдать должное его доброжелательности, мистер Леви самым красивым образом извинился за то, что не имел лошадь подкованной; добавив, что, так как у него не было другого вызова в то утро, «он не был в спешке».

Дружелюбный читатель, как офицер и джентльмен, я протестую вам, что я не упомянул бы даже так случайно о личных приключениях, если бы они не иллюстрировали самым поразительным, и я могу добавить, самым патетическим образом состояние человека, который, с военным пламенем, горящим в его груди, щедро предлагает свой огонь в деле наций. Я мог бы продолжить; но та же скромность, которая до сих пор ограничивала меня рангом капитана — и я могу здесь упомянуть о позорном заговоре со стороны издателя и печатников «Армейского списка», мое имя, как я был проинформирован, было злонамеренно опущено из этого сборника — та же скромность связывает мой язык о моих собственных страданиях, моих собственных заслугах; или в лучшем случае лишь позволяет ему двигаться в приступах бормотания. Я закончил! Продолжать.

В Армии каковы надежды для избыточных молодых джентльменов, слишком энергичных, чтобы голодать, и слишком изысканных, чтобы копать? Каковы, я спрашиваю, могут быть их надежды, когда лицемерная сентиментальность набирает силу среди тех, кто любит называть себя мыслящими людьми — ноющее, подлое оскорбление славы и всех ее могучих целей? Есть хныкающая, белолицая трусость, которая извлекла бы всю суровую бессмертную красоту с поля битвы, показывая, что это не что иное, как место бойни; которая показала бы доблестного солдата с перерезанным горлом, его внутренности славно выпячивающимися, как ужасное зрелище — акт святотатства, совершенный человеком над своим ближним. И более того, та же канта поднимет свое лицо репной бледности и, указывая туда, где десять или двенадцать тысяч крепких парней лежат великолепно мертвыми в крови и грязи, имеет наглость спросить cui bono, как говорил мой старый школьный учитель, — поставить нахальное «Что от этого хорошего?» Я злоупотребил бы искренностью молодого воинственного духа, если бы промолчал об инновации этого злого принципа; принципа, который, с позорным изобретением парового ружья и нечестивым введением ракетной бригады, пойдет далеко, или Капитан Уайтфезер не пророк, чтобы полностью уничтожить то, что я когда-то гордился считать инстинктом войны в «парагоне животных». Есть что-то невообразимо трусливое в паровом ружье. Обладая такими двигателями, ни одна из сторон не будет сражаться; и таким образом, нации, всегда готовые к войне, будут поддерживать постоянный мир. Они будут, так сказать, вести переговоры и совещаться на «полном взводе»; и будучи всегда готовыми, никогда не выстрелят. Разве это, я спрашиваю, не плачевное состояние мира для человека, чтобы родиться в нем? Давайте, однако, непоколебимо смотреть правде в глаза; делая это, мы будем лучше подготовлены к злым дням, которые наступают, встретить которые с некоторым спокойствием духа — высокая цель этого эссе. Такие дни ближе, намного ближе, чем те, у кого есть капитал на пороховых заводах, любят мечтать. Мы, конечно, продолжим держать небольшую постоянную армию; но холостые патроны для дней рождения будут единственным приказом от Конной Гвардии: пули станут такими же редкими, как бриллианты; целые тонны смертоносного свинца будут продаваться словолитчикам. Лавр, «награда могучих завоевателей» — почему целая роща его в грядущее время будет считаться не более важной, нет, не такой важной, как горсть сушеного майорана. Я видел это во сне, или я на недавнем философском собрании видел, как серьезный, прагматичный человек встал со своего места, и когда он встал, слышал ли я или не слышал, как он серьезно поставил это как предложение — что планета Марс больше не должна называться Марсом, а должна быть известна всем будущим поколениям как Джеймс Уатт?

Армия, таким образом, не дает убежища для десятков тысяч, до этих нескольких лет зачатых, крещеных, вскормленных, вынянченных, обласканных, обученных, избалованных, с которыми играли, о которых плакали отцы и матери, дяди и тети, дедушки и бабушки, для славных целей войны. В таком случае, не является ли, я спрашиваю, высшей целью филантропа найти занятие для людей, которые в более счастливые времена могли бы быть полезно заняты сжиганием коттеджей наших врагов, уменьшением числа детей наших врагов (тем самым прищипывая врага в зародыше) на копьях и штыках, разрыванием оливковых рощ, унесением тщеславия тарелок и картин из церквей врагов, и в огне, и крови, и ужасе, сажая бессмертный лавр? Поскольку Британский Лев больше не должен питаться плотью французов, поскольку он отныне должен иметь режим из хлеба, молока и фиников, нам надлежит следить за тем, чтобы он был постепенно и должным образом подготовлен к изменению в своей диете, чтобы чахотка не напала на него; или, что еще важнее, чтобы он не разорвал все узы и не распространил ужас вокруг.

Я теперь, я верю, убедительно доказал, что многие приюты, до сих пор открытые для благочестивых, мудрых и храбрых, крайне неудобно переполнены; и что с меньшим пространством для растущего поколения толпы, следовательно, станут более плотными, более шумными и, одним словом, более революционными. Каково лекарство в этом великом природном кризисе?

Одним словом я отвечаю — «Мошенничество!»

Философия настоящего времени примечательна своим презрением — нет, своим здоровым отвращением к бедности. Нехватка предметов роскоши жизни не просто неудобна, она положительно позорна. Отсюда какие извивания, и контрабанда, и душевные муки каждый день разыгрываются и переносятся, чтобы стоять хорошо с миром; то есть, чтобы стоять без дыры в нашей шляпе или проклятого разрыва в наших штанах! Современный человек удивительно одухотворен этой философией; настолько, что если он может обеспечить себе демонстрацию воротника, он почти полностью не осознает отсутствие рубашки. Действительно, настолько глубоко и широко распространено это чувство, что настоящее время можно было бы назвать Веком Воротников.

Этот дух на подъеме; и именно осознание этой истины внушает мне необходимость публикации системы, принятием которой страна может быть спасена от опустошительной революции, а десятки тысяч будущих поколений обеспечены теми благами и наслаждениями, которые, как сыновья Адама, они оправданы в ожидании от полноты времени.

Я доказал, по крайней мере к моему собственному удовлетворению — великий поддерживающий момент для автора — доказал, что естественным ходом вещей множество щедрых душ, ранее преданных профессиям, будут брошены на свои собственные ресурсы — ужасное состояние для большинства людей. Что с ними станет? Они не могут опуститься до мелких лавочников; железные дороги уничтожили расу разносчиков; они не должны, даже если бы у них хватило достаточного морального мужества, протягивать свои белые руки как нищие; и если, ужаленные несправедливостью общества, они должны в момент раздражения выйти на дорогу, что ж, разбойники, за исключением разбойников пятидесятилетней давности, перестали быть живописными; и есть еще одно тяжелое разочарование — варварский институт сельской полиции. Эти огненные души — безработные, избыточные молодые джентльмены — должны, таким образом, стать странствующими рыцарями; то есть, они должны учредить орден рыцарства, специфичный для эпохи и наилучшим образом рассчитанный на удовлетворение нужд страдальцев. Давайте возьмем одного рыцаря.

Вот Питер Маддлтон, сын Ионы Маддлтона, зеленщика, Хаундсдитч. Иона Маддлтон умирает, оставляя Питера наследником гудвилла своего магазина, с семьюстами фунтами в трехпроцентных бумагах. Что ж, если бы Питер попал в менее амбициозную эпоху, он привязал бы фартук вокруг себя, ходил бы за прилавком, и, за исключением нового слоя красной и желтой краски, нанесенного на внешнюю сторону магазина, и замены «Питера» на «Иону», дела шли бы так же, как когда Маддлтон-старший был во плоти. Питер, однако, имеет дух выше полупенсовых порций крахмала и пенсовых порций перца; и имея, как он наиболее сильно верит, джентльменский вкус, решает делать все, что может подобать джентльмену, но, конечно, не оставаться в магазине. Семьсот фунтов, к реальному изумлению Питера, становятся через короткое время около восьмисот шиллингов. Маленький месяц, и Питер без гроша. Что делать? Винить ли Питера за дух эпохи? Мог ли он, несчастный сын вульгарного отца, одурачить себя перед очаровательными и возвышающими призывами наступающей эры? Нет; он, в первую очередь, жертва чрезмерной утонченности, и его моральные восприятия стали болезненно острыми к деградации магазина, а его физический человек слишком тонкокожим для труда Адама — и, более того, не имея ни шестипенсовика, и не видя джентльменского способа получения этой так злоупотребляемой, но самой необходимой маленькой монеты — он великодушно решает есть и пить лучшее, и носить самое дорогое, и все — без этого. Это решимость гения: но даже самый совершенный ум может быть поддержан опытом других, и было бы печальной аффектацией с моей стороны — это было бы хуже, это было бы грубой несправедливостью по отношению к моим собратьям — отрицать, что из моего собственного наблюдения за жизнью я неспособен на самые дорогие услуги молодым джентльменам, столь любопытно помещенным, как Питер Маддлтон.

Я взял один случай; я привел один из самых скромных примеров; я уже вижу сто тысяч, многие варьирующиеся в своем первоначальном ранге в жизни; но все, в конце концов, вынужденные духом эпохи занять свою позицию на широкой почве — Мошенничества.

Все коммерческие операции настоящего, и, конечно, будущего века, делают и будут стремиться поместить все богатство страны в несколько рук. Я не настолько тщеславен, чтобы предполагать, что эта книга будет пользоваться большими ежедневными продажами более ста лет; со всей пристрастностью автора, я не могу заставить себя ожидать, что состояние общества — чьи нужды работа должна встретить — продержится более столетия. Однако я выполню свой долг, и я могу безопасно оставить 2000 год активной филантропии других Уайтфезеров. В течение более чем следующих ста лет должно, если мои предыдущие гипотезы будут допущены, быть огромное количество интеллекта, не занятого профессиями; осязаемый жир земли становится с каждым годом поглощенным меньшим числом. Теперь, чтобы предотвратить любой насильственный раздел собственности, это — я могу положить руку на сердце и поклясться в этом — это моя цель заставить немногих вносить вклад самым легким и приятным способом в нужды многих. Короче говоря, моя цель — показать элегантным безработным, как они могут успешно и безопасно мошенничать с лавочническим меньшинством. Вся система сведена к испытанию ума; и если мошенник — человек настоящего гения, а обманутый человек имеет в себе оттенок щедрого чувства, он забудет то, что можно было бы вульгарно назвать потерей, в восхищении своим завоевателем. Я видел много лавочнической натуры; и я убежден, что человек, должным образом, полностью и притом деликатно обманутый — где не было никаких трений или заминок в работе — что человек, который, со всеми своими глазами и ушами вокруг него, тем не менее, не зная того, был повернут, «как перчатка из козлиной кожи», наизнанку профессором — что такой человек, после первого взрыва разочарования, чувствует лишь немного горечи негодования; маленькая капля желчи в его сердце быстро поглощается, и процессом, восхитительным для доброжелательного ума, чтобы рассмотреть, ассимилируется с молоком человеческой доброты, все еще бегущим в желудочках обманутого; который — я знал такой случай — после угрюмого, дикого взгляда, разразится смехом, хлопнет себя по ноге и с уверенным, да, с ликующим голосом заявит, что «ни один меньший мошенник никогда не смог бы обмануть его». Вот дань — непреодолимый знак восхищения — выплаченная одному человеку; и если мы рассмотрим, в пропорции к владениям других, как мала, как тривиальна была дань, взимаемая с него, положительное наслаждение, предоставленное другому! Поверьте, читатель, обманутый, если хорошо обманут, не без своей радости.

Эта максима никогда не должна упускаться из виду учеником. Если он хочет обезоружить человека от естественной свирепости животного, когда его обманули, он должен обмануть его мягко, любезно, полностью. Человечность — рассмотрение чувств других — требует этого. Как часто мы видели достойного человека в настоящей буре страсти — его лицо как медь — его глаза вылезают — его язык заикается о своих обидах: — «Этот — этот — этот — позорный негодяй! — этот бесстыдный злодей! Думал ли он, что я должен быть сделан таким образом? Думал ли он, что я дурак?»

Вот оно, берите товары доброго человека; но, беря, смотрите, чтобы вы никогда не ранили его самолюбие.

ГЛАВА III

О ЛИЦЕ, НЕОБХОДИМОМ ДЛЯ МОШЕННИКА — (СЛУЧАЙНОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ О «РАЗДЕЛЕ СОБСТВЕННОСТИ») — И ОБ ИСПОЛЬЗОВАНИИ И ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИИ УСАМИ

Это простое выражение, часто используемое в ответ на сарказм по поводу личного уродства, «что мы не сами себя сделали». Даже Профессор Политической Экономии не может аргументировать это убеждение, укоренившееся в глубинах человеческого сердца. Многое, однако, можно сделать с грубым куском — если действительно он груб — обладателем которого человек оказывается несчастным. Поэтому, пусть никто умеренно деформированный не отчаивается в своей пригодности присоединиться к нашему братству. Горбы, косолапость и кривые голени имеют, надо признать, свои недостатки для службы — тем не менее, гений их владельцев может восторжествовать над такими внешними препятствиями. Прекрасное лицо, со вкусом обрамленное волосами, может считаться благословением для профессии; однако было бы нанести великую несправедливость высшим применениям науки, полагать простое лицо так обрамленное вседостаточным. Нет; «мы работаем умом, а не бакенбардами». Внешний человек идет далеко, но он должен зависеть от эфирной искры — от внутренней интеллигентности — для саморазличия.

И сначала о Лице Мошенника. Люди, которые ставят себя судьями характера — я слышал сциолистов — иногда удивляются, что сыновья торговли так часто становятся жертвами какого-то индивидуального мошенника; когда он, сторона мошенничающая, является одним из самых искренних существ, дышащих; выглядя, по сути, мошенником, которым он является, — когда от его бровей до уголков его губ нарисовано самыми большими человеческими заглавными буквами призвание профессора. Правда в том, что ничего не подозревающие люди, привыкшие корпеть над дневными книгами и гроссбухами, не имели достаточно времени, чтобы научиться читать человеческие лица. Они могут мгновенно, если их подвергнуть испытанию, отличить хорошую гинею от плохой; но хотя они будут смотреть в черты человеческой подделки в течение часа или более, они не могут, один из ста, обнаружить вымытую латунь от настоящего золота. Более того; хотя они услышат подделку — хотя звон ее голоса будет самым истинным Браммемом — торговый человек будет самодовольно потирать руки, удовлетворенный тем, что он слышит самый сладкий звук монетного двора.

Признаюсь, к чести торгового сословия этой коммерческой страны, признаюсь: успех некоторых лиц из моего братства у людей, стоящих за прилавками, стал для меня поразительным свидетельством простодушия торговцев. К примеру, есть Ноброунс, Скарсиамаг, Флисингтон и другие, кого я мог бы назвать — стоит ли признаваться? — я порой чувствовал себя униженным их процветанием. Я чувствовал, что наука роняется в глазах общества той легкостью, с которой они втирались в доверие к ювелирам, каретникам, портным. Если бы я держал лавку, думал я, то выставил бы Ноброунса за дверь при первом же взгляде; а не глядя на Скарсиамага, а просто услышав его голос, отдающий дешевым металлом, я бы сказал ему, что у меня нет ничего подходящего, и немедленно указал бы на порог. И все же эти люди процветают уже двадцать лет; и в данный момент являются преуспевающими мошенниками. Как объяснить эту загадку — как философски обосновать более чем аркадскую невинность обитателей Бонд-стрит и Риджент-стрит? Неужели люди, погруженные в глубокую абстракцию фунтов, шиллингов и пенсов, теряют часть той проницательности, которую унаследовали и часто развивали более бедные души; что, слишком увлеченные блестящими видениями будущих прибылей, они менее бдительны в отношении опасности нынешнего кредита? Провидение, однако, мудро распределило свои блага. Если Скарсиамагу с его лицом суждено мошенничать и оставаться бедным, то Паддингтету, торговцу, суждено быть обманутым и разбогатеть. Примите же это, мой дорогой ученик, как аксиому: вы можете — поскольку ничего не поделаешь — выглядеть величайшим мошенником в жизни; но если вы будете держать язык за зубами, ваше лицо, по крайней мере для проницательных людей за прилавками, никогда этого не выдаст. Торговцы могут прочесть что угодно, кроме лиц покупателей. Эта истина ежедневно подтверждается успехом парней, чьи черты лица сделали многое для опошления этой науки. Оборванцы, которым никогда не следовало стремиться к чему-то большему, чем игра в наперстки на сельской ярмарке — плуты, отмеченные и запечатленные правдивой рукой природы для низших видов ловкости рук, — доверившись простоте, доверчивой наивности поколения, гонящегося за деньгами, удивительной невинности коммерческого мира, создали себе репутацию первого класса, или почти первого класса, в высочайшей профессии. В конечном счете, по мере развития общества, эти вульгарные выскочки столкнутся с большим числом конкурентов, возвышенных и наделенных жизненными грациями, и термин «мошенник» станет, как и должно быть, синонимом слова «джентльмен». Коммерческая способность, с другой стороны, станет более острой в наблюдении за человеческим характером; следовательно, потребуется большая деликатность стиля — более внушительные и более привлекательные манеры, чтобы добиться какого-либо отличия — действительно, даже чтобы чисто заработать жалкие пятьсот фунтов в год в качестве мошенника, чем в нынешние времена потребуется, чтобы обеспечить довольно трудолюбивому человеку доход в тысячу. Это неизбежно. Когда десятки тысяч благородных душ, доселе поглощенных профессиями, будут предоставлены сами себе, чтобы торговать своим умом — когда все общество будет более четко размечено, более произвольно разделено на два класса, мошенников и обманутых — когда вместо насильственного и безжалостного передела собственности, на котором постыдно и невежественно настаивают некоторые подстрекатели, произойдет изящный обмен элегантным покровительством с одной стороны и глубокое выражение благодарного уважения с другой, характер успешного мошенника поднимется до своего предопределенного и естественного возвышения, и Уайтфезер (простите эту честную тщеславность) займет свое место среди многих прославленных имен, достаточно очевидных для философски настроенного читателя. Время, когда грубое насилие должно было достигать национального блага — когда цена на хлеб должна была сбиваться дубинкой, а заработная плата повышаться пикой — к счастью, уходит. Поэтому для созерцательного человека, а я не стыжусь признаться, что являюсь таковым, глубоко прискорбно видеть, как много одаренных людей из-за преждевременного рождения оказались не на своем месте. Как много людей в наши дни, дышащих национальным поджогом и патриотическим грабежом — людей, которые так глубоко изучили «свое», что совершенно невежественны в отношении «чужого» — родившись несколькими годами позже, придали бы блеск, придали бы достоинство даже прославленной и достойной профессии. Пусть меня не просят перечислять примеры — я избегаю личного в пользу общего. Достаточно того, что глаз философа может разглядеть во многих сернистых патриотах неутомимого мошенника; что мудрец, размышляющий о неизбежных переменах в обществе, может обнаружить в нынешнем Бруте с Булл-ринга все неверно примененные качества будущего Айзека Соломонса!

12. Я едва ли могу поверить, что капитан Уайтфезер был читателем эссе Дэвида Юма; и все же похожее мнение — мой друг, бедный викарий, которому я показал рукопись капитана, указал мне на это — выражено философом-скептиком, который в своем эссе «О деликатности вкуса» говорит: «Вы редко обнаружите, что простые люди мира, каким бы сильным здравым смыслом они ни были наделены, очень тонко различают характеры или отмечают те незаметные различия и градации, которые делают одного человека предпочтительнее другого». — [Джон Джекдо, ред.]

Блаженное время — славное возвращение золотого века — когда грабеж, поджоги, увечья и ранения перестанут быть злом, принимаемым широкими умами для достижения, как они полагают, великого блага; но когда одна половина людей будет мирно жить за счет другой; когда вся цель и смысл каждых двух человек из четырех будут заключаться в том, чтобы завладеть своим хлебом насущным — (философы воспримут эту фразу в ее более широком значении) — с помощью искусства, требующего в своем осуществлении высочайших и наиболее дисциплинированных способностей морального существа. Две половины общества тогда будут справедливо противопоставлены друг другу; и вместо безжалостного оружия — мечей, кинжалов и пистолетов с одной стороны, и штыков, сабель и карабинов с другой — у нас будут более мирные и вежливые инструменты: серебристые слова, самые мягкие улыбки и счастливейшее самообладание, противопоставленные осторожным расспросам, настороженным взглядам и молчаливым тяжелым сомнениям. Вот это состязание, достойное интеллектуальных существ! Это поистине дуэль бессмертного принципа! Как жалко, как дико, как недостойно разумного существа врываться в мирное жилище честного серебряных дел мастера — поджигать его занавески — мять и бить его изящные кувшины для сливок, чеканные подсвечники и тисненые кружки — или, унеся добычу среди ликующего воя варваров, бросать ее в гостеприимный плавильный котел — как отвратителен, как унизителен этот грубый способ раздела собственности по сравнению с той утонченной и любезной системой, хитрым порождением лучших времен — плодом более высокого и истинного понимания достоинства человека по отношению к ближнему!

Давайте рассмотрим две картины; давайте поразмышляем над действием различных принципов. Как отвратительна сцена насилия! Как унизительно для нашей общей природы видеть толпу денатурированных существ, врывающихся в дверь добропорядочного человека! Как они бегут вверх по лестнице! Подобно празднующим дикарям, они размахивают факелами над головами, врываясь в священную спальню. Достойный человек произносит короткую молитву и думает о своем товаре — его жена и дочери, дрожащие за свои жизни, в ужасе от того, что их видят в ночных чепцах с волосами в папильотках! Весь дом в смятении; и, тронутые каплей человечности, они великодушно позволяют серебряных дел мастеру и его семье сбежать в ночных рубашках через крышу и спуститься, как кошки, в водосточный желоб соседа. Лавка разграблена дочиста; и вот уже за прилавком идет кровавая драка между двумя головорезами за посеребренную крышку перечницы. Это — это один из принципов раздела собственности; как будто собственность может быть разделена только пламенем факелов и треском стропил! Обратимся к облагораживающему контрасту.

«Вежливо принимает своего губителя»

Отметьте мошенника! Как любезно он сходит со своей кареты — ибо мошенник первоклассного гения редко промышляет пешком — и с какой спокойной элегантностью, с каким совершенным самообладанием он входит в лавку! В его манере есть что-то невыразимо привлекательное. Оглядывая его с головы до ног, мы не можем подавить мнение, что «век рыцарства» не прошел. Он рыцарь поздних времен — шевалье Баярд в котелке. Sans peur сияет в его глазах, а белизна его лайковых перчаток — sans reproche! Два или три столетия назад он, должно быть, «тряс мешки накопителей-аббатов» в латной рукавице, а теперь он приходит со снисходительной улыбкой на устах, чтобы иметь дело с серебряных дел мастером. Смотрите! Он переступает порог — ступает в лавку. Невозможно сопротивляться очарованию его возвышенной вежливости. Торговец, каким бы осторожным он ни был — подозрительным, каким его сделала потеря за потерей — вопреки самому себе, признает превосходство незнакомца и с улыбающимися губами, сверкающим глазом, сложенными ладонями и наклоненной спиной вежливо принимает своего губителя. Завязывается разговор; и мошенник — я, конечно, рассматриваю случай человека гениального — цепляется за торговца, который с каждой минутой все больше проникается важностью своего покровителя; и поэтому, отбросив все низкие подозрения, становится самым услужливым, самым покорным слугой мошенника. Нет ничего слишком дорогого для него — ничего слишком диковинного; нет заказа, который было бы слишком трудно выполнить — нет времени, которое было бы слишком коротким для исполнения его желаний. Мошенник, очевидно, человек самого высокого положения; и серебряных дел мастер, если я могу использовать просторечное выражение, неизбежно «обделан», да, обделан —

“—as brown as a berry.”[13]

13. Будет видно, что капитан имел некоторые знания о Чосере. — [Джон Джекдо, ред.]

Мошенник отъезжает от торговца, который проводил его с непокрытой головой до самого бордюра, и затем человек драгоценных металлов возвращается в свою лавку в том восхитительном спокойствии духа, которое, как мне говорят, свойственно людям с прибылью от пятидесяти до семидесяти пяти процентов.

Что — спросят — что, неужели мистер Гилтспер, серебряных дел мастер, не задавая лишних вопросов, доверяет свой сервиз, помимо великолепного набора аметистов (к которому достопочтенный мистер Таг проявил внезапную симпатию), честному слову своего покупателя? Конечно, доверяет; и, чувствуя, как кровь кипит от предвкушения прибыли, он приказывает доставить их в отель «———», где остановился мистер Таг; но который этот восхитительный и удобный отель он вскоре после этого внезапно покидает по самым неотложным делам. Тысячи примеров подтверждают вероятность успеха Тага и разочарования Гилтспера. Люди могут говорить о невинности пасторального века: я же, по долгому опыту, убежден, что самый невинный, самый доверчивый, самый легко обманываемый двуногий на лице земли — это ваш лондонский лавочник. Вооружившись надлежащим оружием, почти невозможно, чтобы он ускользнул от вас. Бедное создание — это слабость, сама немощь; «держи глаз востро», и так же верно, как порхающая птица падает в пасть змеи, так же верно племя Гилтсперов попадает в складки Тагов.

Ну, и разве не восхитительно, что это именно так? Вот Гилтспер, по крайней мере на несколько дней, стал очень счастлив; он доставил свой товар и уже подсчитал до последнего пенни сумму прибыли. Таг доставил ему огромное удовольствие — мимолетное, надо признать, — но сладкое, очень сладкое, пока оно длится.

Помнит ли читатель еще картину насилия, нарисованную на предыдущей странице? Видит ли он все еще бледного серебряных дел мастера — его падающую в обморок жену — и краснеющих дочерей? Слышит ли он еще рев пламени, поднимающегося по лестнице — ярость грабежа в лавке внизу?

Тот же эффект производит мошенник, но как различна причина! «Раздел собственности» столь же полон — тонкая, глубокая философия, проповедующая его, столь же хорошо почитаема; и все же, какая грация с одной стороны — какая вежливость с другой; и, по крайней мере для одной стороны, какое осязаемое, длительное удовлетворение! Кто же тогда, имея в себе хоть искру человеческого достоинства, опустится до насилия, когда можно «делить» с легкостью? «Умножение» человеческого животного, действительно, согласно современным схоластам, есть «раздражение»; но «раздел» собственности — если только он не разделен по мягким принципам мошенничества — был бы бесконечно хуже. В прогрессе общества, стало быть, именно мошенничеством, и только мошенничеством, мы избежим самой тяжкой революции.

Перейдем к личным качествам, необходимым мошеннику. У него должно быть лицо из чистейшей меди. Если красив — тем лучше; хотя, возможно, выражение лица важнее, чем просто пропорции черт. Если, однако, он выглядит как мошенник — если для созерцательных людей, которые изучают человеческие линии, напечатанные чернейшими чернилами на некоторых человеческих лицах, он выглядит как представитель своей профессии — его успех у мудрецов торговли обеспечен. Однако первостепенное значение имеет отсутствие примесей в лице. Оно должно, например, быть столь же неспособным к эмоциям, как бычья шкура на щите Аякса. [14] Это, юный мошенник, главная опасность; поэтому направьте все свои силы на то, чтобы обрести каменный взгляд самообладания. Хотя бы констебль положил свою «мертвую руку» на ваше плечо, и ваш самый костный мозг содрогнулся бы от прикосновения — ваше лицо должно оставаться неподвижным, как лицо Аполлона Бельведерского — ваш глаз не должен потухнуть — ваш голос не должен дрогнуть. Я не буду скрывать трудности достижения этого сверхчеловеческого спокойствия. Говорить о самообладании Цезаря — хладнокровии Наполеона — все это шарлатанство! Что значит самообладание человека, который нюхает табак, пока сотни конечностей других людей разлетаются в воздухе (над чем будут плакать духи славы), с максимум «sauve qui peut» для себя; в то время как на весах преимуществ — лавровый венок, триумфальный въезд и гражданские адреса — что все это по сравнению с тихим достоинством, требуемым от мошенника в опасной ситуации — его великолепный кабриолет, возможно, ждет у лавки — в то время как Боб, ученик, выскользнув через заднюю дверь, побежал за полицейским Снэтчемом, Ф. № 20, чтобы немедленно заняться нашим героем, который при его приближении видит не смутное видение очень красивого полицейского омнибуса — тюремного парикмахера с его позорными ножницами — и слышит, или думает, что слышит, патетическое, увещевательное обращение сержанта или судьи? Может потребоваться, согласно избитой метафоре, железные нервы, чтобы управлять армией; но они должны быть медными, и притом из лучшей меди, чтобы мошенничать. Война — это, действительно, механическое ремесло; миллионы могут воевать, — но как немногие могут изящно мошенничать! Мы знаем, что результат обеих операций часто один и тот же, но насколько одна уступает другой! Бонапарт привез несколько картин из Италии, о которых мир — небо знает! — поднял достаточно шума. В воинственных выражениях он «взял их» у побежденного народа: жалкий, постыдный поступок, чтобы хвастаться; но если бы он, без помощи эскадронов и батальонов, и парков артиллерии — если бы он, усилиями собственного ума, без маскированной батареи, без иного оружия, кроме собственной руки и собственного языка — если бы он ограбил одного торговца Корреджо — другого Рафаэлем — третьего Тицианом — четвертого Мурильо — и так далее — это действительно было бы достижение, которым можно гордиться; но хвастаться этим инцидентом как одним из трофеев Итальянской армии было верхом бахвальства! Мой покойный друг Фезерфингер — он умер, бедняга, лопнув кровеносный сосуд от интенсивного изучения в Маккуори-Харбор — имел великолепные бронзовые часы; превосходная вещь! вещь, заставляющая человека ценить время. Если бы я не дал слово хранить секрет, я мог бы написать историю, касающуюся его обладания этими часами, которая сама по себе достаточна, чтобы обессмертить любого человека. Моя честь, однако, священна; и мои губы сомкнуты. Это многое, вероятно, мне может быть позволено заметить: трудолюбие — нет, это бедное, недостойное слово — гений, проявленный неутомимым Фезерфингером, чтобы обладать этими часами — мне кажется, я вижу его сейчас; бедняга! сидящим в своей греческой шапочке, черном атласном халате с рисунком из розовых маков — индийская шаль (gage d’amour итальянской графини) вокруг талии — его ноги в расшитых бисером туфлях, работа, как он уверял, какой-то преданной сердцем наследницы — его пенковая трубка во рту — в руке книга, «Сатана» или «Жизни разбойников» (ибо он был страстно увлечен легкой литературой) — его паж-тигр, всего три фута ростом, и гарантированно не вырастет выше, в зеленом и золотом, с нагрудником из лучших двойных позолоченных пуговиц, стоящий на почтительном расстоянии — в то время как бронзовые часы на каминной полке вибрировали своим назидательным, морализирующим — да, морализирующим — тик, тик! Мне кажется, я вижу его, как я вхожу, он поднимает один глаз от страницы, кивает, улыбается — и такая улыбка! — был только один лавочник, и он был философским членом Общества Друзей и торговцем предметами искусства, который когда-либо противостоял этому — улыбается, а затем бросает другой глаз на сами часы с взглядом трогательного упрека за мою задержку, или с взглядом одобряющего удовольствия за мою пунктуальность. Мне кажется, я вижу его — милостивые силы! Чтобы такой человек умер в Маккуори-Харбор, обремененный сверх своих сил изучения, жертвой — но нет; лояльность Министерству всегда была добродетелью Уайтфезеров, и я не произношу ни слова против вигов! Спеша от темы. Много было сказано о смелости, прекрасном презрении к общественному мнению, проявленном Наполеоном, когда он взял коней Святого Марка из Венеции, чтобы поместить их на ворота своего собственного дворца в Париже. Что ж, поступок был не без достоинств, но если бы я осмелился написать историю часов Фезерфингера, кража Наполеона, в сравнении с гением, проявленным моим другом, утонула бы в мелкой краже, совершаемой школьниками на лотках с яблоками. Но так оно и есть; лучшая история остается, и всегда будет оставаться, ненаписанной. Венецианские кони были воспеты поэтами и историками, но потомству остается только теряться в догадках о часах Фезерфингера. И все же — и я готов встретить последствия такого утверждения — я убежден, что каким бы великим ни был завоеватель во всех разновидностях науки, кони Бонапарта должны исчезнуть из памяти земли; тогда как часы Фезерфингера, должным образом занесенные в летопись, были вещью для времени! Это может быть приведено как иллюстрация несправедливости Фортуны — трюков, которые она играет с благородными и человеком — когда читатель узнает, что паж-тигр моего дорогого друга — того, чьи кости истлевают (ибо он был похоронен) в чужой земле — того, кто родился, как говорит поэт —

“To steal a grace beyond the reach of art”—

что этот маленький паж — этот тигровый мотылек, порхающий, как я видел его с billet-doux вокруг фонарей кареты и вокруг факелов в оперную ночь, — что он в этот момент имеет загородный дом и земли в Хакни, купленные и поддерживаемые на сомнительные доходы ночного заведения — то есть особняка, гостеприимно открытого в окрестностях Друри-Лейн для освежения путешественников пивом, говядиной и устрицами с одиннадцати вечера до шести утра. Но так оно и есть; гений, подобный моему покойному другу, умирает в нищете в конце концов; в то время как простое трудолюбие к сорока пяти годам выращивает свои собственные ананасы!

14. Я могу, кстати, заметить, что капитан, чье образование не соответствовало его способностям, обязан несколькими своими классическими аллюзиями другому перу. — [Джон Джекдо, ред.]

Я, надеюсь, был достаточно подробен в своем описании лица, необходимого для мошенничества. В заключение мне остается только подчеркнуть необходимость строжайшей самодисциплины, чтобы предотвратить даже самое мимолетное проявление того, что удобно называют скромностью; ибо мошенник, который может краснеть, потерян. Его лоб должен быть таким, где

“Shame is ashamed to sit.”

Ростовщик, придворный, по уши погрязший в нарушенных обещаниях — карманник, пойманный с поличным, все они могут, если смогут, краснеть и не быть разоренными; но горе мошеннику, чья щека допускает самообличающий румянец! Его лицо, подобно лицу человека на луне, должно смотреть вниз на все виды совершаемых мерзостей, но не бледнеть.

Усы. — Это были милые вещи для профессии; но я с прискорбием должен сказать, что адвокатские клерки, ученики торговцев тканями, безработные актеры и даже пешие продавцы спичек умалили их исключительную важность; поэтому я бы посоветовал юному, пылкому мошеннику избегать того, что, по правде говоря, вульгарное использование сделало весьма сомнительным преимуществом, и мошенничать с чистыми губами. Достаточно разбить сердце раввину, видя, как один из «лучших даров Небес», человеческая борода, в эти волосатые дни стрижется и надрезается в соответствии с наглостью или невежеством владельца. О французах говорят, что у них есть тысяча способов приготовления яйца: пусть будет нашей гордостью, что у нас есть столько же способов оформления подбородка. Я, надеюсь, питаю любовь к живописному, как мир однажды узнает из моей работы, все еще, к несчастью, в рукописи. [15] Я, следовательно, страстный поклонник бороды патриархального роста; но что касается ваших противных, чахлых, редких, лохматых, колючих вещей — то как кожа собаки с чесоткой, то как конец мотка белесо-коричневой нити, то как будто собранных из рубленного сена, а то как будто вырезанных из опаленного одеяла — тьфу! — будь я халифом на день — но неважно, пусть я не буду блуждать в законодательство, а придержусь своей высшей темы — мошенничества. Я говорю, значит, своему ученику, избегайте усов. В лучшем случае они — сомнительное благо. Если, однако, вы полны решимости носить их, позвольте мне надеяться, что их оттенок черен, как смерть. Если, напротив, Небеса наградили вас парой бледно-золотых или глубокого морковного цвета, не балуйтесь с ними, а брейтесь. Никогда, как Ричард, не думайте стоять «риск кости»; если так, ваше дело отчаянное. Я знал трех многообещающих молодых парней, все из которых возложили свою гибель на порог мистера Роуленда. Но — ибо я люблю предвосхищать — могут спросить, всегда ли вы, капитан Уайтфезер, ходите с небритыми губами? На это я смело отвечаю, что — ибо я был оправдан в своем тщеславии — я носил украшенный рот; более того, что одна леди, которая останется безымянной, была в истерике (конечно, с перерывами) в течение трех дней, когда мои усы упали; но нет, я не мог снизойти до того, чтобы носить их, когда увидел — да, признаюсь — даже лучшую пару, чем моя собственная, на лице парня в галерее Суррея, продающего театральные программки, испанские орехи и имбирное пиво. Что революция общества может со временем произвести, было бы, конечно, наглостью с моей стороны, кто не является астрологом из Патерностер-Роу, заявлять; но, на следующие двадцать пять лет, усы, я думаю, будут опасным украшением для мошенника. Столько дел было сделано с ними, что подозрение едва ли утихнет по крайней мере еще через четверть века. Конские хвосты Ибрагима-паши не были более триумфальными; но победа не всегда будет садиться на одно и то же знамя.

15. «Справочник Рэтклифф-Хайвей», бесценная работа (когда напечатана) для незнакомца в Лондоне. — [Джон Джекдо, ред.]

Мошенник не должен в наши дни надеяться взять филистимлян силой своих волос. Нет; пусть он бреется и придаст самый обнаженный вид достоинству своей профессии — он не может быть слишком обнаженным.

ГЛАВА IV

OF THE PARENTAGE AND NAME OF A SWINDLER—OF HIS EQUIPAGE—OF HIS MORAL PHILOSOPHY

Профессор нашего выдающегося искусства имеет, надо признать, это своеобразное и самое приятное преимущество — он может выбирать своих предков. С «Пэрами» или «Красной книгой», открытыми перед ним, в его собственной груди лежит решение, произойдет ли он от чресел нормандского барона — одного из самых смелых из той непобедимой банды мародеров и воров, которые прыгнули на пляж Гастингса — или он будет последним из боковой ветви Строцци, или Франджипани, или любого другого итальянского дома, чье начало, по мнению различных герольдов, восходит к временам до Нумы. Вот славная прерогатива! Мошенник может сделать свой собственный герб, хотя его непосредственный отец ходил по земле без рубашки. Покажите мне любого другого человека, обладающего столь восхитительной привилегией. С длинными списками рыцарей и баронов, и графов и принцев перед ним, как мошенник может играть гурмана с могучими мертвецами! Как высокомерно, но как безмятежно может он созерцать титулованную пыль минувших поколений! Даже как ваш изысканный нюхатель табака кокетничает с дюжиной образцов ароматического табака, так может мошенник, размышляя о выборе отца и матери, пробовать своим моральным чувством различные претензии погребенного величия. Сейчас ему нравится смесь этого принца — а сейчас эта. Он озадачен, сбит с толку сотней призывов к своей сыновней привязанности. Он одну минуту полон решимости произойти от Монморанси — в следующую он чувствует стремление к Тальботам — и через несколько секунд, вот! он создаст себе родство из золотой линии д'Эсте. Если читатель обладает воображением — а если нет, я дрожу за свою книгу — он должен сочувствовать восхитительному смятению в мозгу и груди мошенника, или скорее в одном мозгу — (ибо у вашего истинного мошенника мозг должен был сыграть роль жезла Аарона с сердцем, проглотив его целиком; чудо, очень часто совершаемое в анатомии великих общественных деятелей) — он должен чувствовать более чем обычный интерес к состязанию, которое должно решить происхождение нашего героя. С этим намеком на деликатность ситуации мы оставляем мошенника за его книгами, лишь внушая ему необходимость выбирать путь подальше — избирать предка из какого-нибудь побочного катакомба — какого-нибудь редко посещаемого кладбища — какого-нибудь «нехоженого уголка земли». И пусть он не отчаивается; есть по крайней мере добрая тысяча или две герцогов и принцев, достаточно безвестных в своих саванах, хотя, возможно, достаточно храбрых и крикливых, когда были во плоти, из которых мошенник может выцарапать великого прародителя. Все, что необходимо, это чтобы основатель семьи жил в тусклых сумерках цивилизации — чтобы он был так далеко, чтобы все Геральдические коллегии, со всеми своими очками на своих коллективных носах, не смогли бы разглядеть, является ли выкопанная вещь плотью или призраком. Очень удовлетворительные прародители были найдены, с соответствующими гербами, с силой и мускулами столь же сомнительными. Если, однако, мошенник хочет иметь могучего предка, пусть он, повторяю, зайдет достаточно далеко ради него: когда человеку нужен маркиз, или граф, или виконт в качестве прадеда, он не должен жалеть о долгой прогулке — даже если он идет с завязанными глазами и задом наперед — ради этого товара. Вот и все об амбициозном мошеннике.

Мошенник, однако, который полагается на свой собственный гений и презирает блеск любых показных трофеев с церковного двора, может с весьма похвальной гордостью отказаться создавать себе деда, будучи, возможно, довольным дедом, выбранным для него его бабушкой. Некоторые люди — и позвольте мне отдать должное их простоте — воротят нос от генеалогического древа, даже если его корни уходили в Тайберн: мошенник пылкого духа может быть этого гордого склада; и тем лучше: я предрекаю больше его окончательного триумфа. Однако, хотя он откажется от герольдами созданного прародителя, для него может быть крайне необходимо выбрать имя. Его собственное могло стать знаменитым благодаря семейным достижениям, далеким от его целей; и поэтому, в то время как с сыновней привязанностью он придерживается своего отца и матери, презирая кровь нормандцев, гвельфов или гибеллинов — для него может быть обязательным принять номинальное устройство, доселе не носимое никем из его родни. Мошеннику нужно имя. Здесь, значит, мы подходим к деликатному, да, трудному моменту. Позвольте мне, однако, начать с торжественного предписания мошеннику, чтобы в выборе имени «он отбросил амбиции». Значительная тонкость требуется при выборе хорошего титула для мошенничества; ряд прекрасных молодых парней — если я могу облегчить торжественность этого эссе знакомой фразой — «выпустили кота из мешка» неосторожным принятием высокопарного, цветистого, ничего не значащего патронима. Правда в том, что отвратительная страсть к романам настолько приучила мир к набору сахарно-водяных героев — изысканных джентльменов, каждый из которых достоин стеклянного шкафа, чтобы мухи не испачкали их, — что их чрезмерная добродетель поставила их под подозрение. Отсюда «Делакур», «Эрпингем», «Розенторп», «Миллефлер» и тысячи других придворных и сладко пахнущих классов, все в свое время отличные имена для мошенничества (то есть для мошенничества в высшем смысле этого термина, ибо в «тонкой проволоке» они мошенничают до сих пор), теперь не что иное, как клейма, стигматы, по которым профессия профессора мгновенно подозревается. Отсюда, мой дорогой ученик, не берите сладкое, кондитерское имя из романа; не срывайте цветок с театральной афиши; но смотрите, как говорит либо поэт, либо член парламента, я забыл кто, «смотрите за пределы универсальности» для желаемой вещи. Когда вы идете по улице, поднимите глаза над дверью достойного лавочника. Тысяча против одного, что за день прогулки вы завладеете, и из такого источника, именем во всех отношениях безупречным. Да, с вывески процветающего, честного, старательного, уважающего кассу торговца. И если так, как изобретательно, как приятно притом, получить одно из ваших лучших орудий, так сказать, из арсенала врага, чтобы немедленно пустить его в ход против него! Возможно, излишне предупреждать юного мошенника, что он не должен быть слишком прост в своем выборе. Существует класс имен, которые из-за своего изобилия делают конструктивно постыдным мошенничать под ними. И некоторые из них — Джонс, Уолш, Уэлш, Томсон, Джонсон, Добсон, Уайт, Браун, Уильямс, Симпсон, Смитсон и этот многоликий односложный Смит! Если в момент веселья вы разобьете фонарь, оторвете дверной молоток или оборвете звонковый провод, почему любое из этих имен может быть, как, конечно, каждый джентльмен хорошо знает, уверенно дано ночному констеблю; но попытка мошенничать под ними выдает дух мелкой кражи в профессоре, от которого мой опыт ожидает мало нынешней выгоды или будущей репутации. Нет; имя мошенника должно быть как гардероб истинного джентльмена — вещь, не бросающая вызов вульгарному вниманию; но, если изучить, найденная из самого лучшего материала и самой отборной работы. Отсюда пусть мошенник выбирает между clinquant (я верю, это почти первый кусочек французского, появляющийся в эссе, за что я признаю себя недостаточно сведущим в грациях современной литературы [16]), между clinquant героев романов и простотой «низких механиков» — пусть его имя будет твердым, существенным, настоящим английским именем.

16. Капитан ошибается. Хотя его эссе, безусловно, лишено «языков», автор знает больше о книгоиздании, чем он, по-видимому, желает признать. — [Джон Джекдо, ред.]

«Любое из этих имен может быть уверенно дано ночному констеблю»

Я говорю «английский», ибо полагаю, что мы слишком долго жили в мире, чтобы стоило трудиться ради принятия иностранного титула и иностранного акцента, ради этой непрестанной бдительности, постоянного напряжения человеческого интеллекта: призыв к своим способностям поддерживать образ должен быть хорошо вознагражден, ибо риск саморазоблачения очень велик. Я знаю примечательный пример такой опасности. Был некий Таддеус Баллинамак — он однажды, лишь слегка взмахнув рукой, сломал челюсть антрепренеру второстепенного театра, который осмелился предложить ему условия для выступления в качестве патагонского великана, — так вот, этот Таддеус, который провел блестящую шестинедельную кампанию в Вест-Энде в качестве итальянского графа; как восхитительно он приправлял свой родной коннахтский говор lingua Toscana! Герцог Тосканский был его близким другом, и не без причины: ведь Таддеус на охоте на кабана встал между зверем и герцогом, приняв клыки животного на свой охотничий пиджак, за что получил множество итальянских орденов, на основании которых раздал множество английских. Что ж, Таддеус, хотя его считали таким же истинным итальянцем, как поэта Тассо, однажды утром был вынужден побриться, сменить свое южное имя и удалиться на несколько недель в уединение Саутенда. Он выдал себя из-за избытка доброжелательности — тем более жаль. А было это так. Он всегда возил в своем кэбе прекрасную голубино-серого цвета итальянскую борзую, чьи ноги были не толще гусиных перьев, а хвост напоминал согнутую проволоку — подарок маркизы ди Лунгабарба. Собака выпрыгнула из кэба и последовала за своим хозяином в контору Финингса, торговца вином. Таддеус и прежде весьма значительно покровительствовал Финингсу и собирался сделать у него великолепный заказ на отборный портвейн для отправки своему другу герцогу — и как же заблестели глаза Финингса при упоминании титула его высочества! — когда кладовщик, жилистый, тяжелый малый из Сомерсета, ввалился в контору и наступил всеми своими четырнадцатью стоунами на нежные лапы борзой Анджело: собака взвыла от боли, достаточно пронзительно, чтобы расколоть пергаментное сердце старой девы, когда капитан — он в тот момент с величайшим трудом пытался объясниться с торговцем вином — обернулся и, к изумлению Финингса, разразившись потоком ругательств на чистейшем коннахтском диалекте, нанес удар в грудь кладовщика, который поверг того ниц на три дюжины отборного бренди — отобранных образцов для вдовствующей леди Дринкуотер — к их полному уничтожению и к чрезвычайному удивлению торговца вином, который никогда в жизни не слышал, чтобы итальянский граф так прекрасно, так неразбавленно ругался по-ирландски. Я не буду продолжать историю: Таддеус Баллинамак, хоть и был замечательным артистом, пал жертвой избытка своих чувств; как мошенник он был профессионально погублен Анджело, борзой покойной маркизы ди Лунгабарба.

17. Капитан, несомненно, имеет в виду Тассо — [Джон Джекдо, ред.].

Я рассказал эту маленькую историю, чтобы она послужила иллюстрацией опасностей, подстерегающих честного, простого, бесхитростного англичанина, который пожелал бы мошенничать под видом экзотического иностранца. В этом эксперименте, надо признать, есть ненужный риск; к тому же я сомневаюсь, не является ли это непатриотичным. Зачем лишать нашу родину преимуществ нашей репутации? Зачем неблагодарной, несыновней рукой добавлять лист к лаврам Германии — Франции — Италии — России? Нет; для истинного британца мошенничать под видом дворянина с гор Гарц — графа из Парижа — римского графа — или принца из Санкт-Петербурга — это низко, суетливо, жалко, или, если я могу использовать термин, который, как я с гордостью обнаружил, в последнее время очень популярен среди политиков и политических писателей (ибо классы более различимы, чем люди склонны воображать), — это «не по-английски».

Америка, однако, имеет на нас свои права. Мошенник может, и с выгодой, доказать свою память о связях, которые некогда соединяли Колумбию с Британией — может с благодарностью признать чувство родства между страной-матерью и страной-дочерью, мошенничая под видом джентльмена с огромными владениями в Нью-Йорке или, что еще лучше, в Вирджинии. Здесь многогранный философ не может не признать новое преимущество в общности языка. Soi-disant (гм! опять французский!), soi-disant американский мошенник может отомстить за обиды борзой на персоне кладовщика, не рискуя при этом быть разоблаченным. Он может продолжать бегать по всей гамме проклятий и не выдать себя. Подумайте об этом, юный мошенник. Кроме того, есть еще одно большое искушение оказать эту мимолетную честь Америке. Ее неустойчивая валюта дает мошеннику сотню правдоподобных оправданий, если — ибо такие неприличия случаются в «Лондон отеле», «Гриллонс», «Кларендоне», во всех самых лучших заведениях — если его грубо прижмут к стенке с требованием предъявить те верительные грамоты джентльменства, которые даже самые грубые и необразованные люди никогда не преминут признать. Таким образом, мошенник может на время положиться на банки: и это тем более безопасно, если он продемонстрировал горсть рекомендательных писем (несколько к королевскому двору), все легко изготовленные и все, на время, столь же хорошие, как аккредитивы. Есть еще один весьма практичный обман. Он может в ночь своего прибытия в Лондон позволить вытащить у себя из кармана определенные государственные ценные бумаги и, сделав владельца отеля хранителем своей тайны, немедленно объявить о пропаже во всех газетах. Это, признаюсь, щекотливый эксперимент, требующий тончайшего самообладания, величайшей деликатности, чтобы успешно его осуществить; и если у юного мошенника есть хоть какие-то сомнения в себе, я заклинаю его ради его надежд на будущую прибыль и репутацию не думать о том, чтобы рисковать. Если же он преуспеет, а хозяин будет щедр на авансы, он может снизойти до того, чтобы выразить свои наилучшие пожелания процветанию своего хозяина, и, более того, может пригласить себя пообедать с ним. Однако следует проявлять величайшую осторожность, прежде чем переходить к такой фамильярности; и все же я однажды знал джентльмена из Натчеза, который получил неограниченный кредит у своего хозяина — содержатель питейного заведения был музыкален — тем, что настаивал на том, что он исполняет «Lovely Nan» Дибдина с такой силой выражения, что она удивительно похожа на Россини. До сих пор все было хорошо; но, забыв о том, что подобает ему как мошеннику, — в уютной атмосфере домашнего очага опустившись до уровня своего хозяина, — глупец позволил себе играть в криббедж со своим лендлордом; человеком, который провел по крайней мере половину своей долгой и полезной жизни, переставляя колышки. Партия за партией, сомнения хозяина росли: и наконец он встал из-за стола с пустым лицом и всем счетом мошенника в сердце. «Я попался — я знаю, что попался!» — вскричал хозяин со стоном. «Я должен был попасться, ибо ни один истинный джентльмен никогда не смог бы обыграть меня в криббедж». По меньшей мере месяц проживания и питания, помимо величайшего из всех преимуществ, первоклассной рекомендации лавочникам, потерял мой друг из Натчеза из-за своего мастерства в криббедже. Правда, когда его прижимали к стенке, он много говорил о последнем неурожае хлопка — отличная тема, кстати, — но в данном случае он говорил на ветер или, что было гораздо хуже, человеку, упорствующему в своем счете. Моему другу пришлось совершить постыдное отступление, оставив позади все свои товары, щедро предоставленные ему простодушными лавочниками Вест-Энда.

Несмотря на это, мошенник может на время принять Америку за свою страну. Трюк отнюдь не избит. Если, однако, мошенник сделает выбор — если он решит стать джентльменом с огромным состоянием из Соединенных Штатов — ему лучше выбрать Юг и, прежде всего, он не должен забывать о сборе хлопка. Как это однажды случилось в Новом Орлеане, многое можно совершить, даже в Лондоне, против врага из-за тюков хлопка. Что касается его ранга, мошеннику не следует выходить за рамки полковника — да, полковника и крупного плантатора хлопка.

Мы переходим к важнейшему предмету — одежде мошенника. Нынешний век судит о положении людей так же, как мы судим о состоянии кошек — по лоснящейся, блестящей шерсти. Отсюда, даже в так называемом респектабельном образе жизни, для людей с мелкими карманами и глубокими принципами первостепенное значение для успеха имеет то, что если они хотят получать триста фунтов в год, они должны по крайней мере выглядеть так, будто получают семьсот. Очень многие стоические лишения переносятся ради этой великой цели. Сколько прекрасных голодных парней носят свой обед на спине — завтрак в бобровой шляпе — ужин в сапогах! Готтентот — не единственное человеческое животное, которое одевается ценой собственного желудка. Мошенник, однако, не — упаси судьба, чтобы это было так! — призван приносить ту же жертву, которой каждый день в Лондоне требуют от бедного, бездомного студента — от жалкого, неизвестного художника — юного хирурга, жаждущего практики — барристера без гонорара — викария, чьи губы жаждут хотя бы саранчи и дикого меда — тысяч самых беспомощных тварей Божьих, джентльменов, рожденных с серебряной ложкой, но оставленных судьбой к зрелости без всякого применения для ножа и вилки — нет, нет, цель, триумф мошенничества — облачить своих профессоров в пурпур и виссон и сделать «глаза их красными от вина, а зубы белыми от молока». Они должны хорошо одеваться не для того, чтобы поддерживать пустое имя джентльмена, а чтобы процветать как мошенники. Бедный Дактил, поэт — поразительная истина! — слишком горд, чтобы брать шляпу в кредит — слишком беден, чтобы купить ее — и слишком высокого духа, чтобы кивать своим старым друзьям по колледжу в ржавой бобровой шляпе. Послушает ли читатель факт? Что делает Дактил? Что ж, он идет на компромисс со своим великодушием — он убеждает себя, что его бобровая шляпа еще довольно черна, поскольку все лето он раз в день протирал ее влажной губкой и держался религиозно на теневой стороне тротуара. Я упоминаю об этой жалкой уловке малодушного духа, чтобы показать юному мошеннику, какова может быть его судьба, если с упорством, встречающимся только у простофиль самого первого класса, он решит жить джентльменом на доходы хамелеона; и, не имея ни гроша в кармане, будет достаточно безумен, чтобы бредить о чести в своей груди. Какова награда за такое упрямство — какова цель людей, столь почетно праздных — столь извращенно чистых? Каков конец? Иди — спроси Темзу! Задай вопрос Серпентайну — Нью-Ривер — каналам! Пробормочи запрос, когда остановишься у оружейной лавки — когда задержишься у аптекаря! Спроси, когда увидишь проносящуюся мимо колесницу коронера!

Я бы не коснулся этого малодушного класса двуногих — вида, многие из которых умирают в почетной нищете, а многие в позорном конском пруду, — если бы мошенничество не спасало третью часть этого тела от жизни в голоде и конца в вульгарной нищете. Добрые, снисходительные родители, которые в покорности, как они полагают, высокой цивилизации дня, скорее позволят своим сыновьям быть никем, если не могут поставить их на верный путь к тому, чтобы стать архиепископами, канцлерами и главнокомандующими, многим обязаны мошенничеству, ибо — о, любезная богиня! — как часто она берет любимца домашнего очага — баловня у камина — милого блудного сына, когда его ощиплют до последнего перышка городские галки [18], и снова делает из него птицу самого прекрасного оперения. Да, тысячи и тысячи молодых джентльменов, постыдно покинутых своими родителями, когда у них не осталось ни фартинга, и — не имея призвания — не имея ничего, что можно было бы делать, были приняты с распростертыми объятиями нежнейшими из приемных матерей; и не только снова поставлены на ноги, но, возможно, впервые в жизни, посажены в свои собственные кабриолеты! Мало думает трудолюбивый лавочник, решивший сделать из Тома джентльмена, что его дорогой мальчик может быть обязан всеми внешними признаками этого характера ничему иному, как мошенничеству. Но я отвлекся.

18. Я убеждаю себя, что капитан Уайтфезер здесь не имел в виду ничего личного. — [Джон Джекдо, ред.]

Мошенник должен одеваться хорошо — очень хорошо; более того, он должен быть скорее одет слишком хорошо, чем недостаточно хорошо. Если его средства скудны, он должен с самого начала, если я могу использовать фразу знаменитого дисконтера векселей, покойного из Нью-Ката, — он должен «тратить свои деньги поверхностно»; то есть, как соизволил объяснить вышеупомянутый фискальный авторитет, он должен расходовать немного таким образом, чтобы затраты казались весьма значительными. Он должен, однако, постоянно помнить о том, что в этой нашей любимой стране — в Англии — императрице наций — королеве разума — гении веротерпимости — и благодетельнице угнетенных — почти все зависит от пальто человека. Велик и богат тот, кто может позволить себе предстать перед полуденным солнцем в потертом сукне. Неважно, каков ваш гений — какова ваша ценность; вы должны сделать успех этого гения очевидным — вы должны опубликовать награду за эту ценность; вы должны убедить глаза людей в том, что вы прекрасный джентльмен, иначе вы, со всеми вашими славными стремлениями, будете пропущены, смешавшись с толпой. Триумфы разума для торгового миллиона слишком тонки, слишком абстрактны, чтобы их было легко уловить; но качество пальто человека — роскошь его жилета — цепь самого высокого карата — кольцо самого яркого блеска — все это является столькими неоспоримыми свидетельствами мирского успеха и поэтому должны постоянно носиться человеком как универсальные поручители за его характер. У Джона Булля, безусловно, самые большие глаза из всех наций. Следовательно, если для людей, имеющих даже известное призвание, обязательно демонстрировать внешний признак процветания этого ремесла, насколько же более это обязательно для нас — миньонов Меркурия, у которых нет ничего, кроме живости нашего ума, чтобы «кормить и одевать» нас, — придать мошенничеству великолепный внешний вид, и, поскольку мир кланяется внешности, обеспечить себе его самое, самое низкое поклонение! Я еще не знал ни одного случая успешного мошенника в поношенном пальто. Кто, в самом деле, доверился бы человеку с дырой в шляпе? Читайте полицейские отчеты — эти «короткие и простые анналы» — как, девятнадцать раз из двадцати, они начинаются? А вот так: — «Элджернон Маунтэджкомб, молодой человек, одетый по самой последней моде» и т. д., и т. д. Таков всегда тон; ибо может ли читатель указать на какой-либо случай с каким-либо словесным сходством со следующим: — «Вчера Джон Снукс, ужасно одетый малый, был доставлен по обвинению в получении путем обмана кольца с бриллиантом, золотых часов-репетира и гарнитура жемчуга из дома —?» Был ли когда-нибудь зафиксирован такой случай? Конечно, нет: следовательно, портной необходим мошеннику, который ни в коем случае не должен его щадить. Мошенник может, в силу слабости своей натуры, испытывать некоторые угрызения совести по отношению к кому угодно, кроме портного; но мошенник, который милосердно обходится с портным, лучше пусть ищет другую профессию — такая мягкотелость не для нашего искусства. Доброжелательность — это столько же потерянной, растраченной, брошенной на ветер доброты; ибо вы должны нести с собой это воспоминание: это аксиома в его торговле, что портной никогда не проигрывает. «Те, кто платит» — таково было признание выдающегося портного после второй бутылки бургундского, выпитой в Баттон-парке, его загородном поместье, — «те, кто платит», сказал добрый человек, «платят за тех, кто не платит». Может ли быть лучшее положение для защиты торговли и удовлетворения неплательщиков? Следовательно, если возможно, обдирайте своего портного. Если он дисконтирует — ибо есть такие филантропы — пусть у него будет несколько векселей, во что бы то ни стало. В его огромных прибылях что такое две или три тысячи больше или меньше в годовом балансе? Если, однако, он не хочет дисконтировать векселя ваших друзей — «любезно предоставить» — хорошее слово, — он не может отказать в вашем собственном векселе. Велика удовлетворенность векселем! Какое спокойствие нисходит на душу человека, когда он написал «акцептовано»! Какой груз он чувствует, снятый со своего облегченного сердца! Как воздушно, как радостно он смотрит вокруг себя, возвышенный чувством долга, выполненного перед ближним и перед самим собой! Сладко, самое сладкое, удовлетворение! Таким, я уверен, было чувство моего покойного оплакиваемого друга, капитана Иуды Гаммона; ибо этот превосходный малый никогда не акцептовал вексель, чтобы не сжать руки и, подняв глаза с благочестивым видом благодарения, не воскликнуть: «Вот теперь — спасибо небесам —! это оплачено!»

Есть, однако, одно возражение против векселя — он приделывает еще одну пару крыльев к спине Времени. Следовательно, получите долгий срок. Он был философом и знал человеческую натуру, и, более того, те глубокие движения человеческого сердца, приводимые в действие механизмом векселей, — он был мудрецом, который в суде Олд-Бейли — какие люди остроумия и гения сделали этот уголок классической землей! — получив приговор к семи годам отставки от суетного мира, так, с улыбающимся лицом, обратился к судье: — «Прошу прощения, милорд, но нет ли у вас при себе марки? Если есть, позвольте мне акцептовать вексель на семь лет, ибо тогда они пролетят как один».

Далее — экипаж. Мошенник, как и врач, едва ли может надеяться преуспеть пешком. Он должен ехать к славе и богатству: следовательно, каб имеет для него первостепенное значение. Это, однако, слишком очевидно, чтобы требовать дальнейшего обсуждения. Эффект великолепного каба — серой чистокровной лошади — и крошечного причудливого тигра — на чувствительность лавочного мира каждый день проявляется в полицейских отчетах. Джонатан Уайлд, Ричард Терпин и другие достойные мужи трудились верхом — цивилизация добавляет их менее кровожадным потомкам комфорт и изящество каба.

Другие достойные мужи трудились верхом

А теперь перейдем к моральному облику мошенника. Судьба отметила его играть очень разнообразную роль. Он, я не буду пытаться это скрыть, окружен трудностями. Есть люди, безусловно, рожденные с гением для этой профессии; которые, как кажется, инстинктивно приспосабливаются ко всем ее особенностям; люди, которые были бы потеряны, принесены в жертву, совершенно неизвестны в любом другом призвании. Я не обращаюсь к ним — этот светлый труд написан не для их наставления; но к тысячам подрастающего поколения, побуждаемых, искушаемых духом времени — духом самого тиранического джентльменства — жить без средств; есть жирный кусок земли, ни разу не испачкав свои нежные пальцы в поисках его. Пусть они, однако, не делают вывод, что наш путь лежит по цветам: отнюдь; на пути предстоит перенести очень много трений — трений, требующих одновременно величайшего самообладания и самого восхищаемого смирения. Действительно, я не выполнил бы великий общественный долг, если бы не заявил, что это мое убеждение: гораздо меньшие силы ума и изобретательность гораздо более низкого масштаба оказываются достаточными, чтобы составить состояние в любом из низких механических искусств жизни, чем требуется даже от самого скромного мошенника. Однако пыл юности не устоять; следовательно, наш лучший выбор — наставлять и укреплять его.

А теперь, неофит-мошенник, позвольте мне задать вам несколько вопросов. И прежде чем ответить, подвергните себя самому строгому самоанализу — обыщите каждую дыру и уголок своего сердца; а затем поднимите голову и ответьте без покраснения.

Можете ли вы вынести то, что называется общественным презрением? Одеты ли вы в моральную броню, более непроницаемую, чем чешуя дракона, — от которой взгляды упрека, насмешки, издевки, жесткие оскорбления вульгарных умов — простая жалость тех ханжей, которые называют себя филантропами, — будут отскакивать, не будучи почувствованными и запомненными?

Можете ли вы приучить себя смотреть в любые человеческие лица — ибо это испытание придет — и находить их пустыми?

Хватает ли у вас стойкости безропотно наблюдать за удачей какого-нибудь раннего товарища — тупого, но трудолюбивого, и того, что мир называет честным — окруженного всеми роскошами жизни, плодами низкого торгашества, когда, возможно, вы сами жаждете тестера?

Можете ли вы вынести с нервами мученика посещение конского хлыста — ибо я не буду уклоняться ни от одной из вероятностей, ожидающих профессию — или мстительное и нехристианское применение острого сапога к os sacrum? [19]

19. «Очень странно», — замечает капитан Уайтфезер в одном из своих неопубликованных эссе «О личном удовлетворении», — «как очень немногие люди знают, что подобает им самим и второй стороне при нанесении того, что они называют личным наказанием. Я», — продолжает капитан с той восхитительной искренностью, которая сделала его душой своего круга, — «я был бит ногами, порол конским хлыстом, дубиной, подбрасывал на одеяле, поливал из насоса и бросал в конский пруд, но я никогда, кроме одного случая, не встречал человека, который отхлестал бы меня как джентльмен». — [Джон Джекдо, ред.]

Можете ли вы в надлежащее время и в надлежащий сезон вынести, когда вас дергают за нос? Я осознаю, что это, пожалуй, самое трудное, самое тяжелое испытание для слабости человеческой натуры, чтобы устоять; и поэтому я повторяю вопрос — можете ли вы вынести, когда вас дергают за нос?

Можете ли вы, без комка в горле, видеть в лохмотьях или в тюрьме простодушного простака, который доверился вам, или который — еще более изысканно простодушный — стал вашим поручителем?

Можете ли вы, когда приближается старость и ваше место в мире занимают более активные, более молодые профессора — можете ли вы, положив руку на сердце, удалиться, как философ, в угол, и не имея ни глаза, чтобы утешить вас, ни губ, чтобы вдохнуть в вас надежду, ни руки, чтобы сжать вашу руку — можете ли вы испустить свой последний вздох с убеждением, что вы не причинили вреда мертвым, не оставите ран в живых — и что, прожив жизнь в героическом вызове человеческим предрассудкам, вы встречаете смерть с великодушным безразличием жареного индейца?

Подумайте, мой дорогой ученик, так ли вы счастливо организованы, что можете выдержать эти испытания — слишком часто сопутствующие нашей рыцарской профессии — и ответьте.

Ученик смеется над невозможностью таких зол и, хихикая от веселья, говорит — Я могу.

И Мошенничество берет его в свои объятия и делает его полностью своим!

ГЛАВА V.

A Brief Summary of the Advantages of Swindling

Я, надеюсь, сделал достаточно ясным для самого простого понимания, что способность, желание мошенничать рождаются вместе с нами, и что это целиком зависит от силы обстоятельств, мошенничаем мы или нет; и что, как бы милы, и моральны, и примерны мы ни были в своем индивидуальном качестве, мошенничать мы должны и делаем это, когда собираемся вместе, даже с тем, что называется и считается самыми лучшими намерениями. Это будучи признанным, пусть каждый человек со всей возможной скоростью запишется в члены корпоративного органа. Он может быть самым строгим членом Общества трезвости, считая приходской насос единственным источником всякого человеческого наслаждения; и все же, как часть органа, он может вести очень милую торговлю опиумом. Он может, к своему великому самовозвеличиванию, держать тарелку в помощь фондам для распространения истинной веры; и все же бриллиант на его пальце мог быть куплен на лишний остаток прибыли, которую, как часть компании, он получает от индуистского идола. То, что поверхностный мир называет и клеймит как мошенничество в индивиде, он аплодирует как энергичную спекуляцию, мудрость, дальновидность, прекрасное знание бизнеса в числе. Следовательно, если человек хочет мошенничать безопасно, стабильно и, прежде всего, респектабельно, пусть он станет частью публичной компании, и его самое заветное желание немедленно исполнится. Каким глубоким лжецом он может быть на Фондовой бирже, и все же каким оракулом истины у своего собственного камина! Как ему позволено грабить своего ближнего с помощью ложных сведений, и какой рев он оправданно поднимает, если какой-нибудь голодающий, беспринципный негодяй уменьшит на одного многочисленных обитателей курятника доброго человека! Читатель, если вы еще не записаны, станьте частью органа. Хотя вы, возможно, сможете только протиснуться в церковный совет, это будет что-то. И какое облегчение для индивидуального человека, вынужденного ходить половину своего времени по миру в тугой моральной шнуровке, получить разрешение сидеть в свое удовольствие в Совете! Если мораль вздыхает о досуге, где им можно насладиться, если не в компании! Однажды в компании, сколько Катонов становятся Антониями!

Для подрастающего поколения преимущества мошенничества неизмеримы. Термин «мошенничество» в настоящее время является уродливым; но с прогрессом мира он будет рассматриваться как другая и лучшая система этики. Получить все необходимое для утонченного человека путем упражнения моральных способностей — это, несомненно, величайший триумф человеческого интеллекта, и это неизбежно достигается успешной практикой мошенничества.

Есть еще одно преимущество — еще одно утешение — которое я намеренно оставил для рассмотрения в этом месте.

Когда трудолюбивый, трезвый, бережливый человек покидает этот шумный мир — сделанный шумным непрестанным лязгом фунтов, шиллингов и пенсов — десять к одному, что он оставляет то, что обычно называют невосполнимой брешью в большом кругу самых любящих друзей. Он оставляет вдову с разбитым сердцем — дочерей безутешных — сыновей в глубочайшей скорби — племянниц и племянников, очень обеспокоенных — и бесчисленных знакомых, готовых, при очень небольшом дальнейшем возбуждении, разразиться слезами. Теперь вот горе, причиненное пятидесяти людям кончиной одного человека — да, вот пятьдесят человек, сделанных более или менее несчастными очень естественным событием, кончиной достойной души, которая не причинила бы добровольно ни мгновения боли ни одному живому существу.

Как отличается смерть мошенника! Он не оставляет невосполнимой бреши в обществе — нет! он не мучает ни мужчину, ни женщину, ни ребенка; ни одна слеза не проливается на его могиле — ни один вздох не поднимается при стуке земли о его гроб! Не должно ли убеждение в этом быть сладчайшим утешением для умирающего мошенника? Подумайте о его конце, и——

[Может показаться, что работа заканчивается внезапно. Это так: у автора не было досуга закончить ее. Следующее письмо, возможно, прольет некоторый свет на это дело. Оно было адресовано капитаном близкому другу:—

“H.M. Transport, Barrington.

«Дорогой Том, — Мы отправляемся в синее море. Некоторые мои бумаги находятся в фанерном ящике в задней комнате второго этажа «Bag-o-Nails». Если любишь меня, позаботься, чтобы я был напечатан. Я узнал от товарища по плаванию — чьим единственным несчастьем было то, что его почерк был очень похож на почерк другого джентльмена, — что бумаги составят очень милую книгу, так как в наши дни большой спрос на самую большую информацию в самом маленьком объеме. Ты можешь внести за меня то, что получишь через Министерство внутренних дел. Будь начеку и верь мне, при всех убеждениях,

«Твой искренне,

«Барабас Уайтфезер.

«P.S. — Ты знаешь, я никогда не любил бриться; подбородок — это еще полбеды, но когда дело доходит до головы, это «настоящая жестокость к животным»».

Вышеприведенное является («за исключением ошибок») верной копией письма капитана. Он умер в — я сожалею сказать, что не могу дать точную широту: достаточно сказать, что он умер; но оставил после себя то, что, я верю, окажется нетленным памятником его социальной ценности и его возвышенного гения. — Джон Джекдо, ред.]

ГЛАВА РЕДАКТОРА К ЧИТАТЕЛЮ

Читатель, вероятно, заметил разнообразие стиля на предыдущих страницах. Редактор считает своим долгом как перед оплакиваемым капитаном Уайтфезером, так и перед самим собой заявить, что он, Джон Джекдо, несет единоличную ответственность за то, в каком виде эта работа представлена всем глазам британской публики.

Природа была очень щедра к капитану; но, будь то из-за чрезвычайной живости его гения или из-за более скрытой причины, тщетно искать, капитан, со всеми своими долгами, ничем не был обязан искусству. Даже его орфография была самой счастливой оригинальности.

Редактор, следовательно, почувствовал особую деликатность своей задачи. Если бы он напечатал рукопись так, как она пришла, с цветением на ней, из рук капитана, следовало опасаться, что в этот век легкого чтения — которое чтение, как пилюли, создано для того, чтобы проглатывать, а не, как хлеб, тщательно пережевывать — ни один из ста не имел бы необходимого терпения, чтобы довести его до конца. Подавить работу из-за любого дефекта стиля означало бы принести в жертву, как считал Редактор, великое национальное благо. После долгих раздумий ему представилась золотая середина. Редактору пришло в голову, что он может во многих случаях дать стиль Уайтфезера, в то время как во многих других он может усилить, и украсить, и разнообразить его из своих собственных скудных ресурсов. Все же, пусть будет понято, все факты принадлежат Уайтфезеру; Редактор претендует только на определенные тропы, и метафоры, и неподражаемые прелести выражения, на которые, вероятно, считалось бы нетактичным, если бы он более решительно намекнул. Действительно, он коснулся темы только в порядке бизнеса; так как могут быть, даже в этот момент, многие благородные и выдающиеся авторы, которые, «нуждаясь в достижении» грамматики, все же желают появиться в печати. (К ним, в скобках, обращается автор; заверяя головастиков-литераторов, что он заканчивает сказки, истории, биографии, стихи и т. д. со всей поспешностью и с самой нерушимой секретностью. Его адрес на предыдущей странице, а «Breakneck Steps» слишком хорошо известны всем, кто хотел бы взобраться на Парнас.)

Издателям наследия капитана Уайтфезера Редактор должен выразить свою самую теплую благодарность. Редактор краснеет за интеллект торговли, когда заявляет, что эта национальная работа, подобно доселе неподражаемому «Робинзону Крузо», была предложена самым смиренным образом двадцати домам и, иногда холодно, иногда угрюмо, иногда возмущенно отвергнута.

Одного позабавило название, но он выглядел растерянным, когда понял, что в нем нет убийцы — нет разбойника. Он заявил, что единственный способ держать читателя в бодрствовании — это совершать по крайней мере одно убийство на каждой странице; что виселица теперь единственное лавровое дерево, и что даже молодое поколение впитывает интеллект и мораль из сказок о виселице с тем же рвением и с тем же преимуществом, что они сосут корень солодки! «Приправьте это, сэр — приправьте это», — сказал один мягкий джентльмен, — «горстью убийств — ужасным штормом на Нью-Ривер — и чудесным побегом из караульного помещения Мэрилебон, и тогда могут быть некоторые надежды на это». Второй попросил меня изменить название на «Справочник денежных рынков», добавив, к моему изумлению, что он не сомневается, что основной материал послужит столь же хорошо. Третий — но зачем мне перечислять перенесенные отказы? Нет; позвольте мне лучше, от имени обязанного поколения, зарегистрировать благодарность просвещенному духу, под чьим покровительством появляется книга — работа, предназначенная, как Редактор со всей скромностью заявляет, совершить добро столь же неизмеримое, как, возможно, неизвестное!

PRINTED BY

TURNBULL AND SPEARS

EDINBURGH

 

Transcriber’s Notes:

После главы «СЕРЖАНТ-ИНСТРУКТОР» в этот текст включена вторая книга под названием «Справочник МОШЕННИЧЕСТВА», которая начинается на странице 199. Объяснения этому нет. Она отформатирована немного иначе, чем «Эссе», без разрывов страниц между главами, и две главы пронумерованы «I» — одна на странице 199, а другая на странице 201.

На странице 261 есть заключительная глава, которой нет в оглавлении.

Отсутствующая или неясная пунктуация была молча исправлена.

Типографские ошибки были молча исправлены.

Непоследовательное написание и дефисы были приведены к единообразию только тогда, когда в этой книге была найдена преобладающая форма.