ВЗАИМОЗАВИСИМОСТЬ ЛИТЕРАТУРЫ

Автор:

Джорджина Пелл Кертис

«Существует, во-первых, литература знания и, во-вторых, литература силы. Функция первой — учить, функция второй — волновать; первая — это руль, вторая — весло или парус. Первая обращается к чисто рассудочному пониманию, вторая же, в конечном счете, может быть, обращается к высшему пониманию или разуму, но всегда через чувства удовольствия и сочувствия». Томас де Квинси, «Очерки о поэтах» (Александр Поуп).

 B. Herder,

 17 South Broadway, St. Louis, Mo.

 and 68 Great Russell St., London, W.C.

1917

ПРЕДИСЛОВИЕ.

В этих страницах автор попыталась в общих чертах обрисовать предмет, который, насколько ей известно, не рассматривался учеными как самостоятельная тема.

Книга написана скорее в повествовательном стиле, нежели как учебник; она призвана пробудить интерес к теме взаимозависимости литератур всех эпох и народов, с надеждой на то, что когда-нибудь будет опубликовано более обширное и исчерпывающее исследование этого весьма увлекательного предмета.

Чикаго, Иллинойс, июнь 1916 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

Древневавилонская и ранняя еврейская литература; Санскрит; Персидская; Египетская; Греческая; Новый Завет и греческие отцы церкви; Римская; Героическая поэзия; Скандинавская; Славянская; Сербская; Финская; Венгерская; Готская; Рыцарская и романтическая литература Средневековья; Драма; Арабская; Испанская; Португальская; Французская; Итальянская; Нидерландская; Немецкая; Латинская литература и Реформация; Философия XVII и XVIII веков; Английская.

ДРЕВНЕВАВИЛОНСКАЯ И РАННЯЯ ЕВРЕЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

С туманных веков минувших столетий до наших дней происходило постепенное взаимопроникновение литератур разных стран. С Востока на Запад, из Европы в Америку шло это медленное переплетение мыслей, вкусов и верований народов самых разных рас, что, по сути, само по себе составляет историю.

Предтечей и пророком последующей христианской литературы является еврейская. Однако она не является первой завершенной письменной литературой, как считалось еще несколько лет назад.

Древнейшие семитские тексты восходят ко времени Хаммурапи, который был современником Авраама, за пятьсот лет до Моисея. Эти семиты обладали литературой и письменностью, которые они в значительной степени заимствовали у более древних несемитских народов в тех местах, где поселились потомки Фарры и Авраама.

Недавние исследования в Ассирии, Египте и Вавилонии пролили свет на эту более древнюю литературу и цивилизацию — литературу, из которой сами евреи черпали многое. За три тысячи лет до того, как Авраам эмигрировал из Халдеи, на Востоке существовали священные поэмы, не похожие на псалмы Давида, а также героическая поэзия, описывающая сотворение мира и написанная почти в том же порядке, что и Пятикнижие Моисея.

История о Потопе и другие события, записанные в Ветхом Завете, наряду с многочисленными легендами, были известны и почитались древними как священные предания с самых ранних времен существования мира.

Мы узнаем от святого Павла, что «Моисей был научен всей мудрости Египетской». Следовательно, он должен был быть знаком не только с древними поэмами и священными писаниями, но и с научной, исторической, правовой и дидактической литературой того времени, из которой, несомненно, он заимствовал все лучшее для Моисеева закона, составленного им для избранного народа Божьего. Эту старую литературу Моисей подтвердил и очистил, подобно тому как Христос позднее подтвердил и возвысил все лучшее в еврейском вероучении. Таким образом, от этих восточных ученых мы узнаем, что еврейский язык был лишь одним из нескольких языков, которые в разное время достигли высочайшей культуры и отточенности, хотя учение старых раввинов гласило, что Библия была первым сводом исторических и религиозных книг, когда-либо написанных. Таково было общепринятое мнение на протяжении многих веков; и хотя сейчас известно, что этот взгляд на Священное Писание неверен, они, по сути, являются самыми древними и полными из существующих ныне писаний, хотя открытие в Иерусалиме тридцать пять или сорок лет назад Силоамской надписи относит нас примерно на восемьсот лет до Рождества Христова; однако эти Силоамские надписи не являются полными образцами литературы.

«Древняя культура Востока, — говорит профессор А. Х. Сейс, — была преимущественно литературной. Мы узнали, что задолго до дней Моисея или даже Авраама существовали книги и библиотеки, читатели и писатели; что существовали школы, в которых преподавались все искусства и науки того времени, и что даже почтовая служба была организована от одного края Западной Азии до другого. Мир, в котором родились еврейские патриархи и о котором повествует книга Бытия, был пронизан литературной культурой, корни которой уходили в такую древность, о которой еще недавно мы не могли и мечтать. Книги существовали в Египте и Вавилонии задолго до того, как было написано Пятикнижие; эпоха Моисея была, по сути, эпохой широко распространенной литературной деятельности, а Пятикнижие было одним из поздних плодов многовекового литературного развития».

Нет сомнений в том, что эти открытия современности стали несомненным приобретением для христианства, как и для более древней еврейской литературы, ибо нахождение подтверждения истории сотворения мира, в которую верили древние народы, бывшие, как мы видели, ученым и просвещенным народом, является важным (если подтверждение вообще необходимо).

В наши дни великий коллеж Св. Стефана в Иерусалиме, основанный доминиканцами специально для изучения Священного Писания, ведет непрерывное и широкомасштабное исследование этого предмета. Группы студентов посещают Святые места, чтобы изучать надписи и свидетельства христианства, а самые ученые и блестящие члены ордена занимаются исследованиями и изучением, которые подготавливают их к борьбе с ошибками «высшей критики». Их работа, которая находится на очень высоком уровне, привлекла внимание ученых всех стран Европы.

В древнем развитии мира наступило время, когда возникла опасность искажения истины и смешения ее с баснями среди тех, кто не следовал Божьему водительству, как это делали Авраам и патриархи; тогда великому законодателю Моисею было дано божественное поручение сделать письменную запись о сотворении мира и человека и передать ее будущим поколениям; и поскольку он был так повелен и вдохновлен Богом, его литература представляет собой самое совершенное и достоверное выражение первоначальных откровений. Таким образом, с самого начала мы прослеживаем эту взаимозависимость литературы. Моисей, уполномоченный Богом, обращается ко всему лучшему в более древней вавилонской, египетской и индийской литературе и использует это для возрождения и возвышения еврейского народа, так что мы видим, что вещи, содержащиеся в Библии, остаются теми же истинами, которым Бог учил с начала времен. Более древняя египетская и вавилонская литература была потеряна для мира на тысячи лет, пока в девятнадцатом веке современные исследования в пирамидах и других местах не пролили на нее свет; но еврейская литература была передана христианской эре, а оттуда — нашим временам, в целости и сохранности. Она превосходит по красоте, всеохватности и истинно религиозному духу любое другое писание до пришествия Христа. Ее поэзия, варьирующаяся от предельной простоты и ясности до высочайшего величия выражения, изображает пасторальную жизнь патриархов, удивительную историю еврейского народа, прекрасные пейзажи, среди которых они жили и двигались, величественные церемонии их литургии и обещание Мессии. Ее главная сила и очарование в том, что она олицетворяет неодушевленные предметы, как в шестьдесят четвертом псалме, где Давид говорит:

«Тучнеют пажити пустыни, и холмы препоясываются радостью. Луга одеваются стадами, и долины покрываются хлебом, восклицают и поют».

И снова в семнадцатом псалме он говорит:

«Наклонил Он небеса и сошел... и полетел на крыльях ветра... И мраком покрыл Себя, как покровом, сению Своею вокруг Себя, мглою вод облачных».

Со временем еврейский язык начал испытывать влияние других языков, хотя как народ они стоят в одном ряду с греками и испанцами, будучи очень мало подвержены какому-либо внешнему влиянию на свою литературу. Со времен Авраама до эпохи Моисея старый состав изменился из-за межбрачных союзов некоторых представителей их расы с египтянами и арабами. В этот период их литература находилась под влиянием Зороастра, а также платонической и пифагорейской школ. Это особенно заметно в работах Филона Александрийского, родившегося за несколько лет до н.э.

Иосиф Флавий, увидевший свет в 37 г. н.э., и Нумений, живший во втором веке, были евреями, которые, оставаясь таковыми, приняли греческую философию. Ученые труды раввинов стали известны как раввинистическая литература. Она написана на языке, имеющем корни в еврейском и халдейском; хотя она также в значительной степени заимствовала из арабского, греческого и латинского. В шестнадцатом веке христианские ученые начали углубленно изучать еврейскую и раввинистическую литературу, и они не замедлили обнаружить ценность этих восточных трудов. Однако эти писания подвержены изменениям, и только в Библии мы находим фундаментальное учение еврейской литературы. Полностью отличаясь от мифологических и восточных народов, она учила, как своему главному принципу, единству Бога. Ее историческая ценность была признана величайшими учеными всех эпох, и она повлияла не только на древний мир, но и на литературу и поэзию Средневековья и Нового времени. Она контрастирует с философией греков и европейцев более поздней эпохи. Когда последние пытались объяснить великую тайну Бога и человека, они неизменно терпели неудачу. В прекрасных писаниях греков, где мы находим вершину художественного выражения и отточенности, наблюдается последующий постепенный упадок; но этого нельзя сказать о Ветхом Завете. В каждую эпоху на его страницах обнаруживается новая красота и скрытые сокровища. Еще одна грань Библии, оказавшая глубокое и длительное влияние на все языки и литературу, — это ее преобладающий дух прообразов и символов. Это заметно как в поэтических книгах, так и в тех, что носят дидактический или исторический характер. Она оказала такое же влияние на мысли и воображение всех христианских народов, на поэзию и изобразительные искусства Средневековья (и почти такое же на более поздние и просвещенные времена), какое Гомер оказал на древних. Ибо в ней мы находим эталон всех наших христианских образов и фигур, и она дает нам модель для подражания, которая сама по себе гораздо прекраснее и имеет гораздо более широкое применение, чем все, что мы можем заимствовать у греков. Мы видим это у Данте и Тассо, и у других христианских поэтов. Евреям, как первоначальным хранителям Ветхого Завета, мы обязаны сохранением чистоты веры, когда все другие народы либо забыли, либо оставили ее, либо смешали с заблуждениями и идолопоклонством. То, что Моисей записывает о сотворении мира и первых десяти отцах, воплощено персами, индийцами и китайцами в целых томах мифологии и окружено множеством причудливых преданий. Таким образом, мы видим в евреях, как избранном народе Божьем, нацию, способную сохранить свою литературу в целости через плен, рассеяние и преследования в течение четырех тысяч лет.

САНСКРИТ.

Санскрит стал известен Европе лишь недавно благодаря исследованиям английских и немецких востоковедов. В настоящее время признано, что он является вспомогательным средством и фундаментом всей цивилизованной речи и важен как язык обширной литературы, которая фиксирует жизнь удивительного народа с отдаленных времен почти до наших дней.

Древней родиной арийской, или индоевропейской, расы была Центральная Азия, откуда многие ее представители мигрировали на Запад и стали основателями персидской, греческой и римской наций, помимо поселений в Испании и Англии. Другие ответвления первоначальных ариев, рискуя жизнью, преодолели перевалы Гималаев и распространились по всей Индии. Куда бы они ни приходили, они, по-видимому, считали себя выше коренных народов, которых находили на этой земле.

«История цивилизации, — говорит известный авторитет в области литературы, — повсюду является историей арийской расы. Предки греков и римлян, англичан и индусов жили вместе в Индии, говорили на одном языке и поклонялись одним и тем же богам. Языки Европы и Индии — это лишь разные формы первоначальной арийской речи. Это особенно верно в отношении слов, обозначающих общую семейную жизнь. Отец, мать, брат, сестра и вдова по существу одинаковы в большинстве арийских языков, будь то на берегах Ганга, Тибра или Темзы. Слово «дочь», которое встречается почти во всех из них, происходит от санскритского слова, означающего «доить», и хранит память о времени, когда дочь была маленькой дояркой в первобытном арийском хозяйстве».

The Hindu language is founded on the Sanskrit, of which we may name the
books of the Vedas, 1500 B.C.

Все поэтические произведения Азии, Китая и Японии почти полностью заимствованы у индусов, в то время как на юге России скудная литература калмыков целиком заимствована из того же источника. «Рамаяна», великая индуистская поэма, должно быть, имела своим истоком историю будущего Христа. Она была переведена на итальянский язык и опубликована в Париже. «Хитопадеша», сборник басен и притч, была переведена на большее количество языков, чем любая другая книга, кроме Библии. Она нашла путь по всему цивилизованному миру и является моделью для басен всех стран.

Драмы Калидасы, индуистского Шекспира, содержат много эпизодов, заимствованных из великих эпических поэм. «Облако-вестник» этого поэта не уступает ни одному европейскому автору стихов. «Рамаяна» и «Махабхарата» — две великие эпические поэмы Индии, и они превосходят по замыслу и масштабу любые эпические поэмы в мире, превосходя «Илиаду», «Одиссею» и «Освобожденный Иерусалим». «Рамаяна», состоящая из семи песен, имеет двадцать пять тысяч стихов, а герой Рама в своих странствиях и несчастьях не похож на Улисса. «Махабхарата» повествует о деяниях богов, гигантов и героев, которые все сражаются друг с другом. Она содержит двести тысяч стихов, воплощенных в восемнадцати песнях, и считается не работой одного человека, а различными песнями, которые пелись с древнейших времен народом и постепенно слились в одну поэму. В ней мы находим древние предания, которыми обладают почти все народы, о более свободном, активном и первобытном состоянии природы, чей мир величия и героизма был подавлен в более поздние века. Среди индусов существует религия, отчасти напоминающая греческую, со следами египетской; и все же содержащая в себе много идей, как моральных, так и философских, которые, несмотря на несходство в деталях, явно родственны нашим доктринам христианской религии. На самом деле сходство между индуистской и христианской религией настолько примечательно, что некоторые ученые полагают, что индуистская была взята из христианской. Более вероятно, что она была более древней и что сходство между ними проистекает из семени всей истины и всей Природы, вложенного в человека Богом. И индийцы, и христиане учат возрождению. В индийском вероучении, как только душа соприкасается с любовью к божественным вещам, предполагается, что она оставляет свою жизнь во грехе и становится «рожденной заново».

В высшей сфере все эти истины низшего мира, имеющие отношение к божественным вещам, таинственно родственны друг другу. Нужна лишь первая искра света свыше, чтобы сделать их исполненными жизни.

Отшельники, или гимнософисты Индии, не похожи на первых отшельников Египта и первых пустынников христианской эры.

Доктрины Индии впервые получили опору в Европе через догмат о метемпсихозе. Он был введен у эллинов Пифагором, но никогда не стал популярным среди греков. В этот метемпсихоз (или переселение душ) индийцы верили с самого раннего периода, и вся их история построена на нем. Очень древнюю связь можно проследить между Индией и Египтом, что проявляется в кастах, которые встречаются в обеих странах, и в сходных мифологиях. Когда Александр Македонский вторгся в Северную Индию из Персии, греки обнаружили индийскую мифологию, гораздо более похожую на их собственную, чем персидская или еврейская. Они думали, что встретили тех же богов, которым привыкли поклоняться, хотя и облаченных в иную форму и цвет. Они показали свою веру в это открытие именами индийского Геркулеса и индийского Вакха, позже столь распространенными среди них.

Поклонение Вишну и Кришне в Индостане мало чем отличается от религии Будды и Фо, которая была установлена в Китае и Тибете в первом веке христианства. Первые сохранили кастовость, в то время как вторые, следуя учению Будды, отвергли любые классовые различия.

Десятичные цифры возникли в Индостане.

ПЕРСИДСКАЯ.

Во всем, что касается их религиозных верований, персы имеют близкое сходство с евреями, но поэтическая часть их мифологии более похожа на северную теологию, в то время как их нравы имеют сильное сходство с германскими. Духовное поклонение природе, свету, огню и другим чистым элементам воплощено как в «Зенд-Авесте» (персидской), так и в «Эдде» (скандинавской). Оба народа имеют одинаковое мнение относительно духов, которые правят природой и наполняют ее, и это породило поэтические фантазии о гигантах, карликах и других существах, встречающихся как в персидских, так и в северных сагах.

Труд Локмана, существующий ныне только на арабском языке, заставил некоторых людей думать, что он имеет арабское происхождение; но на самом деле он персидский и относится к десятому веку до н.э. Его притчи считаются фундаментом, на котором была воздвигнута греческая басня. Кодекс Зороастра, в котором два великих принципа мира представлены Ормуздом (добро и свет) и Ариманом (тьма и грех), так же стар, как само сотворение мира.

Ормузду поклоняются в солнце, звездах и огне. Зороастр объяснял историю человека как одну долгую борьбу между этими двумя силами до времени, когда Ормузд одержит победу над Ариманом. Ормузд, как правитель вселенной, стремится привлечь людей к свету, рассеять тьму невежества и расширить торжество добродетели над материальным и духовным миром. О персах можно сказать то, что Тертуллиан сказал о римских язычниках: «в своих высших настроениях и верованиях они были по природе христианами». Среди персидской секты, называемой суфиями, существует вера в то, что ничто не существует абсолютно, кроме Бога; что человеческая душа является эманацией Его сущности и в конечном итоге будет возвращена к Нему, и что высшей целью жизни должно быть ежедневное приближение к вечному духу, чтобы сформировать как можно более совершенный союз с божественной природой. Насколько близко это верование подходит к христианской доктрине, легко увидеть.

Персидская поэзия почти вся представлена в форме любовных историй, из которых «Несчастья Меджнуна и Лейли» представляют собой восточных Ромео и Джульетту и, возможно, были известны Шекспиру при написании его собственной драмы.

ЕГИПЕТСКАЯ.

Египет разделял с древним Вавилоном и Ассирией цивилизацию своей первобытной литературы. Именно из пяти его пирамид, вскрытых в 1881 году, были извлечены ценные писания, которые относят нас на тысячу лет назад до времени Моисея.

Их знаменитая «Книга мертвых», многие копии которой найдены в наших музеях древностей, является одним из примеров их более древней цивилизации. Эти копии оригинала в форме свитков, некоторые из которых имеют длину более ста футов, украшены сложными рисунками и орнаментами. Книга дает убедительное доказательство учения египтян о жизни после этой. Их вера в путешествие души после смерти в Подземный мир, прежде чем она будет допущена в Чертог Осириса, или обитель света, родственна католическому догмату о Чистилище и Рае. Египетская литература нарисована или выгравирована на памятниках, написана на папирусе и погребена в гробницах или под руинами храмов, поэтому, как было сказано в другом месте, большая ее часть оставалась скрытой, пока исследования девятнадцатого века не пролили на нее свет. Даже в настоящее время многие надписи все еще не расшифрованы.

Геометрия зародилась у египтян, и их знания в области гидростатики и механики (показанные при строительстве пирамид), а также астрономии и медицины, относятся к глубочайшей древности. Греки много заимствовали у них, а затем в свою очередь стали их учителями. Египетские жрецы с древнейших времен, должно быть, хранили летописи своей страны; но они были уничтожены Камбизом (500 г. до н.э.), который сжег храмы, где они хранились.

В четвертом веке до н.э. Египет был завоеван Александром Македонским, который оставил его под властью Птолемеев. В следующем столетии после александрийской эпохи философия и литература Афин были перенесены в Александрию. Александрийская библиотека, завершенная Птолемеем Филадельфом в третьем веке до Рождества Христова, была сформирована по большей части из греческих книг, и в ней также были греческие библиотекари; так что в учености и философии Александрии того времени восточные и западные системы были объединены. В течение первого века христианской эры Египет перешел из-под контроля греческих царей под власть римских императоров, при которых он продолжал процветать. В седьмом веке страна была завоевана сарацинами, которые сожгли великую Александрийскую библиотеку. Вслед за ними пришли арабские принцы, которые покровительствовали литературе и возродили александрийские школы, основав также другие центры обучения. Но в тринадцатом веке турки завоевали Египет, и вся его литературная слава с тех пор угасла. У него не было дальнейшего развития и влияния на формирование литературы иностранных государств. Каким бы он мог стать, если бы литературные сокровища Египта не были уничтожены Камбизом и сарацинами, мы можем только догадываться. Должно быть, были утрачены великие литературные памятники, которые пролили бы больше света на цивилизацию древнего мира.

ГРЕЧЕСКАЯ.

Современный писатель говорит о греках:

«Все, что могло украсить скудное, гармонизировать несообразное, оживить тусклое или превратить сырой материал метафизики в элегантный отдел литературы, принадлежит самим грекам, ибо они являются преимущественно «нацией красоты». Одаренные глубокой чувствительностью и живым воображением, окруженные всеми обстоятельствами, которые могли помочь в совершенствовании физических и интеллектуальных сил, греки рано приобрели тот существенный литературный и художественный характер, который породил их искусство и литературу».

Все, что греки узнали или заимствовали у других, благодаря мастерству, с которым они это улучшали, и целям, которым они это применяли, стало с тех пор полностью их собственным. Если они и были обязаны тем, кто жил до них, некоторыми идеями и намеками, то великое целое их интеллектуального утончения было, несомненно, работой их собственного гения; ибо греки — единственный народ, о котором можно сказать, что почти в каждом случае они породили свою собственную литературу. Их творения стоят почти полностью обособленно от предшествующей культуры других народов. В то же время можно проследить нить, уходящую в глубокую древность, чтобы показать, что их первые намеки на литературу пришли из Азии. Их древнейшие предания и поэмы имеют много точек сходства с древнейшими остатками азиатских народов. Некоторые писатели говорят, что «это сводится не более чем к нескольким разрозненным намекам или искаженным воспоминаниям и может быть отнесено к общему происхождению человечества и необходимому влиянию того района мира, в котором умственное совершенствование нашего вида впервые рассматривалось как объект общей заботы». Но это доказывает, по крайней мере, что существовала более древняя цивилизация и литература, чем греческая, и что эта цивилизация имела свои корни на Востоке. Согласно их собственному свидетельству, греки получили свой алфавит от финикийцев, а первые принципы архитектуры, математической науки, отдельные идеи философии, а также многие полезные искусства жизни они переняли у египтян или у древнейших жителей Азии.

Существенной характеристикой греков как нации было развитие их собственной идеи, их отход от любых первоначальных традиций, которые у них могли быть, и их далеко идущее влияние на всю последующую литературу во всем мире. В этом они отличались от всех других народов; ибо, цитируя снова:

«литература Индии, с ее великой древностью, ее языком, который полон выразительности, сладости тона и регулярности структуры, и который соперничает с самыми совершенными из тех западных языков, с которыми он имеет такое сходство, со всем своим богатством образов и сокровищами мысли, до сих пор была лишена какого-либо влияния на развитие общей литературы. Китай внес еще меньше, Персия и Аравия были одинаково изолированы, пока не вступили в контакт с европейским разумом через крестоносцев и мавританскую империю в Испании».

Эта независимость и оригинальность греческой литературы в некоторой степени обусловлены свободой их институтов от кастовости; но другой и более мощной причиной было то, что, в отличие от восточных народов, греки долгое время не вели точной записи своих сделок на войне или в мирное время. Это отсутствие достоверной истории сделало их литературу такой, какая она есть. Благодаря чисто воображаемому характеру своей поэзии и свободе, которой она пользовалась от оков частных истин, она приобрела качество, которое привело Аристотеля к тому, чтобы считать поэзию более философской, чем история.

Гомеровские поэмы в значительной степени являются тем источником, из которого было получено утончение древних. История «Илиады» и «Одиссеи» представляет состояние общества, воинственного, правда, но управляемого интеллектуальной, литературной и художественной силой. Философия рано культивировалась греками, которые первыми среди всех народов отделили ее от религии и мифологии.

Сократ — основатель философии, которая до сих пор признана в цивилизованном мире. Он не оставил после себя никаких писаний; но посредством лекций, включавших вопросы и ответы, его система, известная как диалектика, дошла до нас.

Эзоп, живший в 572 г. до н.э., был автором некоторых басен, которые были переведены почти на каждый язык в мире и послужили моделью для всех последующих писаний такого рода. В 322 г. до н.э. центр обучения, благодаря завоеваниям Александра Македонского, был перенесен в Египет, в город, который носит его имя. Здесь первые три Птолемея основали великолепную библиотеку, где литературные деятели эпохи содержались за счет пожертвований. Второй Птолемей приказал перевести на греческий язык местные летописи Египта и Иудеи, и он получил от Синедриона Иерусалима первую часть Священного Писания, которая позже была завершена и опубликована на греческом языке для использования евреями в Александрии. Этот перевод был известен как Септуагинта, или версия Семидесяти; и говорят, что он оказал более длительное влияние на цивилизованный мир, чем любая книга, когда-либо появлявшаяся на новом языке. Мы обязаны Птолемеям сохранением до наших времен всех лучших образцов греческой литературы, которые дошли до нас.

НОВЫЙ ЗАВЕТ И ГРЕЧЕСКИЕ ОТЦЫ ЦЕРКВИ.

Взаимозависимость греческой литературы включает некоторые ссылки на греческих отцов церкви и их труды.

Многие книги Ветхого Завета, рассматриваемые как канонические Католической церковью, но известные как апокрифы среди некатоликов, были написаны на греческом языке. Ряд из них являются историческими и представляют большую ценность как иллюстрация духа и мысли эпохи, к которой они относятся. Другой класс писателей включает работы христианских авторов. Греческие и латинские писания, полностью отличающиеся от языческой литературы, начали появляться вскоре после первого века, и их очищающее и облагораживающее влияние все больше ощущалось с течением времени. Первые христиане высоко ценили эти писания греческих и латинских отцов, и во втором и третьем веках христианство насчитывало среди своих защитников много выдающихся ученых и философов, особенно среди греков. Их писания — библейские, полемические, доктринальные, исторические и гомилетические — охватывали всю арену литературы.

Иустин Мученик, Климент Александрийский, Евсевий, Афанасий, Григорий Назианзин, Василий и Иоанн Златоуст — лишь немногие из блестящих имен среди греческих и латинских писателей, которые добавили непреходящую славу литературе и Церкви.

РИМСКАЯ.

Римлянам принадлежит второе место в классической литературе древности. Первоначальные племена, населявшие Италию, этруски, сабиняне, умбры и витулы, не имели литературы, и только после завоевания Тарента в 272 г. до н.э. греки начали оказывать сильное влияние на римский ум и вкус; но Рим, собственно говоря, не имел литературы до окончания первой Пунической войны в 241 г. до н.э.

Эта тенденция к подражанию грекам была несколько изменена римской национальной гордостью. Мы видим этот дух у Вергилия и Горация, у Цицерона и Цезаря. Изящное смягчение языка и искусства у воображаемых греков становится у римлян суровой силой и величием, со склонностью выражать величие через размер. Эти ранние признаки расовых характеристик никогда не исчезали, как мы можем видеть по контрасту между Аполлоном Бельведерским греков и Моисеем Микеланджело. Древнейшим существующим примером латинской или римской литературы является священный гимн Арвальских братьев. Последние составляли коллегию жрецов, чьей предписанной обязанностью было возносить молитвы об обильных урожаях. Это происходило весной, в торжественных танцах и процессиях, не похожих на вакхические празднества греков, хотя римские танцы проходили в храме при закрытых дверях. Танец назывался трипудиум из-за того, что имел три ритмических удара. Надпись этой литании братьев была обнаружена в Риме в 1778 году, и эксперты сошлись во мнении, что памятник относится к правлению Гелиогабала, 218 г. н.э. Говорят, что он содержит те самые слова, которые использовались жрецами в самые ранние времена.

«Большинство старых литературных памятников в Риме, — говорит современный писатель, — были написаны сатурнийским стихом, старейшим размером, используемым латинскими поэтами. Вероятно, он был заимствован у этрусков, и до тех пор, пока Энний не ввел героический гекзаметр, строки итальянских бардов текли в этом метре. Структура сатурнийского стиха очень проста, и его ритмическое расположение встречается в поэзии каждой эпохи и страны. Маколей приводит в качестве примера этого размера следующую строку из известной детской песенки:

«Королева была в своей гостиной, ела хлеб с медом».

Из этого вида стиха, который, вероятно, преобладал среди уроженцев Прованса (римская Provencia) и в который позднее была введена рифма как украшение, трубадуры заимствовали метр своей балладной поэзии, а оттуда ввели его в остальную Европу».

Литература у римлян не была спонтанным ростом; она была главным образом результатом влияния этрусков, которые были их ранними учителями, им не хватало той тонкой фантазии и воображения, которые сделали греков, еще до того, как они вышли из состояния варварства, поэтическим народом. Первая письменная литература римлян была в форме истории, в которой они преуспели. Как и другие народы, они имели устные сочинения в стихах задолго до того, как обладали какой-либо письменной литературой. Подвиги героев декламировались и воспевались бардами Рима, как это было среди северных народов. Тем не менее, эти песни так презирались римлянами, что мы едва можем увидеть какой-либо след их существования, за исключением определенных реликвий, которые были заимствованы из истинной поэзии и превращены в полусказочную историю младенческих веков Рима. То, что римляне как народ не имели великой национальной драмы и что их поэмы никогда не становились основой более поздней отточенной литературы, было связано с включением иностранцев в их нацию, которые мало интересовались преданиями своих более ранних достижений. Отец Энний (239-169 гг. до н.э.), как называет его Гораций, был истинным основателем латинской поэзии. Он обогатил латинский язык, дал ему новый размах и силу; и уделил особое внимание его грамматической форме. То, что он сделал, было сделано так хорошо, что это никогда не было отменено, хотя более поздние века добавили новые улучшения в язык. В басне Рим был подражателем Греции; но, тем не менее, Федр (16 г. н.э.) проложил новый путь для себя и стал одновременно моральным наставником и политическим сатириком. Цельс, живший в правление Тиберия, был автором труда по медицине, который используется как учебник даже в нынешнем продвинутом состоянии медицинской науки.

Греческая вера в судьбу становится у римлян стоицизмом. Эта доктрина, найденная в трудах Сенеки и в приписываемых ему трагедиях, привела к вероятности того, что он был их автором. Сенека имел много поклонников и подражателей в современное время. Французская школа трагических поэтов взяла его за свою модель.

Корнель и Расин, по-видимому, считают его работы настоящей трагедией.

Философские труды Цицерона бесценны для понимания умов тех, кто пришел после него. Не только вся римская философия того времени, но и большая часть философии Средневековья была греческой философией, отфильтрованной через латынь и в основном основанной на философии Цицерона. Но из всех римских творений самым оригинальным была юриспруденция. Каркас они взяли у Афин; но полное сооружение было делом их собственных рук. Она была впервые развита между консульством Цицерона и смертью Траяна (180 лет) и окончательно доведена до завершения при Адриане. Эта система была столь высокого порядка, что римляне передали ее всей современной Европе, и следы римского права можно найти в юридических формулах всего цивилизованного мира.

После падения Западной империи эти законы имели мало силы до двенадцатого века, когда Ирнерий, немецкий юрист, живший в Константинополе, открыл школу в Болонье и тем самым вызвал возрождение на Западе римского гражданского права. Студенты приезжали в эту школу со всех частей Европы, и через них римская юриспруденция была перенесена в чужие страны и пустила там корни. По общему согласию изобретение сатиры приписывается римлянам. Основателем имени был Энний; но истинным представителем римской сатиры был Луцилий, живший в 148-102 гг. до н.э. Его труды знаменуют собой особую эру в римской литературе и заполнили не менее тридцати томов, некоторые фрагменты которых сохранились. После его смерти наступил упадок сатиры до тех пор, пока пятьдесят лет спустя Гораций и Ювенал не придали ей новый импульс, хотя их стиль отличался от стиля Луцилия. Доктор Джонсон был таким поклонником двух лучших сатир Ювенала, что взял на себя труд подражать им.

Боэций, последний из римских философов, оставил труд «Об утешении философией», который известен на всех современных языках. Перевод на англосаксонский язык был сделан королем Альфредом в 900 г. н.э. Вергилий (70-19 гг. до н.э.) взял Гомера за свою модель в своей великой национальной поэме «Энеида». Во многих отрывках это подражание «Илиаде» и «Одиссее». В своих дидактических поэмах, известных как «Буколики», Вергилий использовал Феокрита, в то время как в «Георгиках» он выбрал Гесиода в качестве своей модели. Поздние дидактические поэты всех эпох подражали Вергилию, особенно в Англии, где «Времена года» Томсона являются полностью вергилианской поэмой. Легко увидеть в Вергилии, где заканчиваются заимствованные методы и начинается собственная сила; ибо, несмотря на то, что они были близкими подражателями греков, у писателей Рима есть характер, присущий только им, благодаря которому они приобрели вид достоинства и ценности, присущий только им.

ГЕРОИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ.

Предания всех народов восходят к веку героев. Природа также имела свое время ошеломляющего величия, период великих революций в природе, следы которых мы можем видеть по сей день; и огромных животных, чьи кости до сих пор выкапывают. История цивилизации также имеет свой период великих достижений, и поэзия имела свое время чудесного и гигантского. В многочисленных героических поэмах разных народов мы можем проследить единство всех героических персонажей, как в «Илиаде» и «Одиссее» Греции, сагах Севера в «Песни о Нибелунгах» и «Рамаяне» Востока. Свобода, величие и героизм воплощены в этих поэмах, и многие из них дышат воинственным духом.

Мы находим тот же характер, хотя и тронутый местным колоритом, во всех этих прекрасных преданиях любого народа или климата; в зените успеха, в весеннюю пору юности и надежды, на самом пороге невыразимой радости, душу человека часто охватывает непреодолимое чувство пустоты и мимолетности жизни. Именно это прикосновение духовного поднимает эти старые героические поэмы до такой возвышенной красоты и силы. Поэзия такого рода подразумевает нацию, ту, которая все еще велика или была велика; ту, которая имеет прошлое, легендарную историю, яркие воспоминания и оригинальный и поэтический образ мыслей, а также четко определенную мифологию.

Поэзия такого порядка — лирическая, как и эпическая — гораздо больше дитя природы, чем искусства. Эти великие мифологические поэмы сотни лет никогда не записывались; но заучивались наизусть, воспевались бардами и передавались из поколения в поколение, пока со временем, после христианской эры, не слились в исторические героические поэмы. Они, в свою очередь, были истоком рыцарской поэзии, которая свойственна христианской Европе и произвела такой замечательный эффект на национальный дух благороднейших обитателей мира. Не исчезла полностью и эта устная поэзия. В наши дни г-н Стивен Гвинн удивил мир, рассказав о том, как он слышал, как пожилые крестьяне в Керри декламировали классику ирландско-гэльской литературы, легендарные поэмы и истории, которые передавались от отца к сыну устной традицией; и то же самое явление было обнаружено г-ном Александром Кармайклом среди гэльских крестьян в Шотландском нагорье и на окружающих островах. Говорят, что героическая поэзия — от народа, а драматическая поэзия — продукт города и общества; и не может существовать, если у нее нет великого мегаполиса, который был бы центральной точкой ее развития, и только изучая литературу всех народов, мы видим, насколько существенно эти героические поэмы были фундаментом всего, что последовало за ними в более поздние века.

СКАНДИНАВСКАЯ.

Скандинавская нация удерживала в Средние века первое и самое сильное влияние на поэзию и мысль Западной Европы. Старейшие и чистейшие остатки поэтов германских народов содержатся в скандинавской «Эдде». Ее мифология основана на политеизме; но через нее, как и через религию всех народов мира, пробивается слабый проблеск одного Верховного Бога, бесконечной силы, знания и мудрости, чье величие и справедливость не могли быть представлены в форме обычного человека. Таков был Бог языческих германцев, и таково было самое раннее верование человечества.

Возможно, поэты-жрецы первобытных времен, которые формировали образную мифологию Севера, осознавали одного истинного Бога; но считали Его выше понимания грубых людей того времени, поэтому они изобрели божества, которые были более близки к материальным силам, которые эти люди понимали одни. Вторая часть первой «Эдды» содержит великие исландские поэмы, первая из которых — песнь Воланда, знаменитого северного кузнеца.

Воланд, или Вейланд, Вулкан Севера, имеет неизвестную древность; и его слава, которая распространилась по всей Европе, до сих пор живет в преданиях всех народов Севера. Эти поэмы, хотя и фрагментарные, все же далеко превосходят «Песнь о Нибелунгах», и по своей мощной патетике и трагической страсти они превосходят любую древнюю поэзию, кроме греческой.

Скандинавы в целом, и исландцы в частности, путешествовали по каждой части Запада и проникали в доселе неизведанные моря, собирая в каждой четверти факты и фантазии эпохи. В характере странствующих норманнов они оказали сильное влияние на формирование поэзии и развитие крестовых походов. Они привезли с собой в свои северные дома христианские и рыцарские поэмы Юга. Во многих из них сходство с собственными северными сагами исландцев было замечательным, предполагая какую-то еще более отдаленную эпоху, когда одна героическая концепция должна была доминировать над всеми народами.

Привезя домой эти поэмы Южной Европы, скандинавы приступили к их адаптации для собственного использования, придавая им новую силу и красоту. Чудесное в южной поэзии стало у них чем-то, наполненным более глубоким смыслом; и северная версия «Песни о Нибелунгах» приобрела превосходство в своей силе и поэтической красоте над германской героической. Таким образом, в Средние века скандинавы в целом, и исландцы в частности, стали обладать особой рыцарской поэзией, присущей только им. Однако ей было суждено разделить ту же участь, что и великим поэмам остальной Европы; сначала быть сведенной к прозаическому роману, а затем разбитой на баллады. Главная причина этого распада старого порядка поэзии была связана с Реформацией. Национальная поэзия была оставлена на произведение только простого народа, и, конечно, в их руках она была испорчена и искалечена. Скотт говорит об этом в своей «Песни последнего менестреля», где он описывает старого барда, который

«Настроенный усладить слух крестьянина, арфа, которую любил слушать Король».

Эти барды, или скальды, что означает «сглаживатели языка», были желанными гостями в ранние века при дворах королей и принцев. До двенадцатого века, когда монахи и искусство письма положили конец их профессии, эти поэты продолжали приезжать из Исландии и путешествовать по всему миру. В обмен на свои песни они получали кольца и драгоценности большей или меньшей стоимости; но никогда не деньги. У нас есть список из 230 скальдов, которые сделали себе имя со времен Рагнара Лодброка до времен Владимира II, или с конца восьмого до начала тринадцатого века. Когда христианство пришло в Скандинавию, дух старого предания все еще оставался с народом и стал их литературой под названием «народные саги», или, как мы бы их назвали, сказки. Эти легенды встречаются не только в современной Скандинавии, но они проложили себе путь во всю литературу Европы. Джек — победитель великанов, Золушка, Синяя Борода, маленькая старушка, ставшая короче, и великан, который учуял кровь англичанина (наш «Fee, Fi, Fo, Fum» из детских дней), — все они были героями и героинями скандинавских песен, позже адаптированных различными способами для использования в разных странах. Через некоторое время это утраченное искусство возродилось в рыцарских романах и популярных балладах. Они описывают все изменения в жизни и обществе и родственны балладам Британских островов. В них мы находим общее выражение жизни и чувств общей расы. Те же истории часто влияли на бардов всех стран в разные периоды. Эти баллады написаны в одной форме и выражают определенное поэтическое чувство, которое не встречается в эпическую эпоху. Во всех странах у них был рефрен, или хор, который отмечает миграцию поэзии от эпической к лирической форме.

«Этот простой голос песни», — цитируя современного автора, — «путешествовал из уст в уста, от сердца к сердцу, будучи языком общих горестей, надежд и воспоминаний; странный, и все же близкий каждому, многовековой, но никогда не стареющий, поскольку человеческое сердце, чью историю он повествует во множестве меняющихся образов и нот, остается неизменным».

СЛАВЯНСКАЯ (РОССИЯ).

Шлегель говорит о русском народе:

«Ее подчинение греческой церкви было само по себе достаточным в Средние века, и в некоторой мере остается достаточным даже в наше время, чтобы держать Россию политически и интеллектуально на расстоянии от остального западного мира».

Славяне почти не принимали участия в крестовых походах. Они были почти лишены духа рыцарства, а их верования в период варварского язычества были не столь романтичными и идеализированными, как готические.

Героические прозаические сказания России древнее и популярнее ее баллад. Их рассказывают в детских, и они повествуют о героических деяниях Владимира Великого. Баллады же по большей части представляют собой пересказ распрей между поляками и татарами, что напоминает пограничные баллады Шотландии.

Их величайший герой — Ермак, который покорил монголов и в XV веке завоевал для царей страну, ныне называемую Сибирью. Деяния и слава Ермака воспеваются от одного края России до другого даже в наши дни; и у беднейших крестьян обычно есть цветная гравюра, изображающая его верхом на коне, прибитая к стене их изб.

СЕРБСКАЯ.

Народная поэзия славянской расы, которая сохранилась до сих пор, встречается в своем совершенстве у сербов и далматинцев, в то время как у других народов она почти исчезла. Она имеет неизвестную древность и передавалась из века в век.

Славяне всегда были поющим народом, и такими они должны были быть еще с языческих времен, поскольку их песни изобилуют упоминаниями языческих богов и обычаев, снов, примет и подлинным восточным фатализмом. Любовь и героизм — обычные темы, а у сербов особое отношение между сестрой и братом составляет главный предмет интереса.

Сербская женщина, у которой нет брата, считается достойной сочувствия. Сербская поэзия почти вся эпическая, и в этом особом классе стихов ни один современный народ не был столь продуктивен. В их песнях есть величественная и героическая простота, когда они рассказывают о своей повседневной жизни: зал, где женщины сидят за прялкой у огня, продуваемый ветрами горный склон, где мальчики пасут свои стада, деревенская площадь, где танцуют юноши и девушки, созревшее для жатвы поле и лес, через который путешествует путник — все отзывается эхом песни. Эта сербская поэзия стала широко известна в Европе благодаря Гёте и Гримму в Германии, а также Боурингу и Литтону в Англии.

ФИНСКАЯ.

Финская раса достигла высокой степени цивилизации в очень ранний период. Они всегда отличались любовью к поэзии, особенно к элегии, и у них в изобилии представлены сказки, легенды и пословицы. До середины XII века у них были свои независимые короли, с тех пор они попеременно завоевывались русскими и шведами; но, подобно полякам, они сохранили сильное национальное чувство и свой родной язык. Их величайший литературный памятник — «Калевала», эпическая поэма. Элиас Лённрот, ее составитель, странствовал с места на место по отдаленной и уединенной стране Финляндии, жил с крестьянами и записывал от них народные песни, а затем написал «Калевалу», которая имеет сильное сходство с «Гайаватой». Макс Мюллер говорит, что эта поэма заслуживает того, чтобы ее классифицировали как пятый национальный эпос в мире и поставили в один ряд с «Махабхаратой» и «Песнью о Нибелунгах». Эти песни, несомненно, являются творением разных умов в самые ранние эпохи существования народа.

ВЕНГЕРСКАЯ.

Мадьяры, или венгры, как их называют, пришли в Европу из Азии и впервые поселились между Доном и Днепром. С глубокой древности они обладали национальной героической поэзией, излюбленной темой которой были их переселение и завоевания под предводительством Семи вождей. Они претендовали на Аттилу как на представителя своей нации, и многие из их наиболее воинственных песен повествовали о его деяниях и деяниях других готических героев. Мадьяры никогда не были склонны к иностранному влиянию, и когда в XV веке Матьяш Корвин попытался привить им итальянское влияние, результатом стал упадок литературы и пренебрежение старыми поэмами и легендами. Во время турецких нашествий последние остатки национальных песен и преданий исчезли; а под властью Австрии венгры стали решительно германизироваться.

В течение последнего столетия Кишфалуди стремился восстановить национальные легенды своей страны, и был дан новый импульс к восстановлению и сохранению венгерского языка и литературы.

ГОТИЧЕСКАЯ.

Готические поэмы пелись во времена Аттилы; но готический язык и памятники повсюду погибли, за исключением Испании, где испанские монархи стремятся проследить свое происхождение от готических королей. Аттила, Одоакр, Теодорих и Амалы, наряду с другими героями, франкскими и бургундскими, появляются в этих старых поэмах. Немецкие песни, которые Карл Великий собрал и записал, несомненно, являются результатом этих древних готических поэм первой христианской эры. Их содержание можно найти в «Песни о Нибелунгах» и «Книге героев».

Как и в легендах о Трое и Исландии, так и в «Песни о Нибелунгах» история сосредоточена на юном герое, сияющем красотой и победой, обладающем благородством характера, но встречающем раннюю и безвременную смерть. Таков Бальдр Прекрасный в Исландии, и таковы же Гектор и Ахиллес в Трое. Эти песни знаменуют величие и закат героического мира. В «Песни о Нибелунгах» финальным событием является великое бедствие, сродни полуисторическому событию Севера. Один спускается в подземный мир, чтобы посоветоваться с Хель; но она, подобно сфинксу из Фив, не ответит иначе, как загадкой, и эта загадка повлечет за собой ужасные трагедии и приведет к гибели юного героя, ставшего добычей богов.

В этом мы можем проследить сходство с историей жизни и смерти Христа. В Средние века в тевтонской расе развилась страстная любовь к поэзии, побудившая их воплотить христианство в стихах. Южные немцы и саксы в Англии пытались копировать старые героические поэмы.

Во времена Теодориха готы начали влиять на римский язык и литературу; именно в этот период римская античность подходит к концу, и римские писатели с того времени классифицируются как принадлежащие к Средним векам.

Вся история литературы в Средние века носила двойственный характер. Первая, христианская и латинская, была распространена по всей Европе и сделала своей главной целью защиту и распространение знаний. Другая была более обособленной литературой для каждого народа, и всегда на языке народа. Теодорих Готский, Карл Великий и Альфред Великий, главные покровители литературы своего века, стремились развивать бок о бок и совершенствовать эти две литературы: латинскую и народную. Они стремились облагородить и просветить человека с помощью латыни и укрепить национальный дух, сохраняя свою национальную поэзию. Хотя эти старые героические поэмы разных народов полны интереса и очарования для нас, мы не должны забывать, что латынь поддерживала жизнь и сохранила от исчезновения всю классическую и христианскую античность.

Средние века, столь неудачно названные «темными», на самом деле мало поняты. Немецкий писатель XIX века Фридрих фон Шлегель говорит:

«У народов, как и у отдельных людей, есть свои сезоны цветения. Эпоха крестовых походов, рыцарства, романтики и менестрелей была интеллектуальной весной среди всех народов Запада. В литературе время изобретения должно предшествовать утонченности искусства. Легенда должна идти впереди истории, а поэзия — впереди критики. Растительность должна предшествовать весне, а весна должна предшествовать созреванию плодов.

Последующие века не могли бы иметь такого всплеска интеллектуальной энергии, если бы подготовительный процесс не происходил в Средние века. Они сеяли, а мы пожинаем».

Отсюда видно, что то, что считается периодом застоя и невежества, было, по правде говоря, временем ожидания, в течение которого происходил внутренний процесс развития, вскоре долженствующий расцвести славными плодами.

РЫЦАРСКАЯ И РОМАНТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА СРЕДНИХ ВЕКОВ.

Со времени первого крестового похода, 1093 г. н. э., до конца XII века был золотой век рыцарства в Европе. Поэтому поэзия этого периода была проникнута духом, царившим в мире. Эту рыцарскую поэзию Средних веков можно разделить на три классификации: первая, взятая из старых легенд, показывает стиль стиха, населенный готическими, франкскими и бургундскими героями, процветавшими во времена великих северных переселений; и для них обычно существует некое историческое основание, в то же время они тесно связаны с традициями старой языческой мифологии готических народов. Вторым предметом рыцарского стиха были Карл Великий, сарацины и Ронсеваль. Они были в основном сочинены норманами, которые после крестовых походов придали новое направление литературе. Ими были внесены заметные изменения не только во Францию, но и по всей Европе. Они были полны духа приключений и энтузиазма и в своем победном шествии завоевали Англию и Сицилию, а также возглавили следующий крестовый поход. Будучи по сути поэтическим народом, они видели в чудесном объект своего восхищения и стремления. Поэтому они пели старые военные песни, особенно о битве при Ронсевале, в которой Роланд погибает, когда франки терпят поражение от испанцев и турок.

В сказании о баснословном крестовом походе, придуманном в IX веке и воплощенном в поэзии норманами, подлинная история Империи стала настолько запутанно смешанной с магами, джиннами, султанами, восточными баснями и комическими персонажами, которые встречали удивительные приключения, что стало трудно отличить истинное от ложного. Не было ничего романтического и чудесного в истории Востока, что не нашло бы своего пути в поэзию, трактующую о Карле Великом и Роланде, пока она не утратила все следы реальных войн и достижений Карла Великого. Третьим предметом рыцарского стиха был Артур Круглого стола; но и он в то время был наделен восточными чудесами и дополнениями. Другая рыцарская поэзия этой эпохи имела отношение к Готфриду Бульонскому, крестовым походам и старым французским сказаниям и фаблио, которые были принесены в Европу устными рассказами крестоносцев.

Северная мифология всегда изобиловала горными духами, русалками, великанами, карликами, драконами, эльфами и мандрагорами. Они вновь появляются в песнях крестовых походов и являются элементами старых северных и персидских суеверий. Все, что Восток привнес в песню рыцарского периода, — это южная магия и блеск восточной фантазии, в которые были облачены некоторые поэмы.

Персидская поэма, ставшая очень популярной в Европе в Средние века, — это «Книга героев» Фирдоуси. Она оказала заметное влияние на арабские «Тысячу и одну ночь». В этой поэме Фирдоуси мы отмечаем борьбу между светом и тьмой (идея, нигде не встречающаяся в греческой поэзии). Она, по-видимому, затронула поэтическую мысль эпохи рыцарства; ибо мы находим ее воспроизведенной в их песнях, смешанной со сценами из Священного Писания и любовными сценами.

После рыцарской поэзии эпоха крестоносцев была по существу периодом любовных песен. Они достигли своего величайшего совершенства в Провансе, откуда распространились по всей Франции, а оттуда в Германию в XII веке.

Любовная поэзия в Италии не достигла какой-либо степени совершенства до времен Петрарки в XIV веке; а ее настоящая эра в Испании наступила лишь столетие спустя. Любовная поэзия развивалась в Европе разными путями и, как мы видели, в разное время. За исключением итальянцев, она не столько заимствовалась от одного народа к другому, как это было в случае с другими отраслями литературы.

Иначе обстоит дело с рыцарской поэзией, которая считалась общим достоянием всех. Форма поэтического сочинения также варьировалась в каждой стране, и единственным общим для всех народов была рифма. Почти все любовные стихи, по-видимому, были написаны для пения, и это зашло так далеко, что в правление Людовика Благочестивого в Германии епископам пришлось издать эдикт, направленный монахиням немецких монастырей, запрещающий им петь свои любовные песни, или миннезингерские песни.

ДРАМА.

Историю драмы можно разделить на два класса: христианскую, которая началась с мистерий и моралите, и греческую, которая была в высшей степени классической. Эти два типа стали основой всего, что последовало за ними.

Первая заря драмы была в Греции; ибо, хотя у индусов также была драматическая поэзия, она не возникла до тех пор, пока не установились длительные связи между Грецией и Индией, так что последняя, несомненно, заимствовала у первой. Ученые писатели древности сходятся во мнении, что и трагедия, и комедия изначально были хоровым пением. Говорили, что поэзия и песня делятся на три периода истории народа: эпос имеет дело с первым пробуждением народа, рассказывая об их легендах или о каких-то великих деяниях в глубокой древности. За этим следует вторая стадия, которая охватывает элегическую и лирическую поэзию и возникла в бурные и воинственные времена, во время развития новых форм правления, когда каждый индивид хотел выразить свои собственные мысли и желания; и третья — это драма, которая может родиться только в период цивилизации и которая, как говорят, подразумевает наличие нации.

Следовательно, греческая драма возникла на пике греческой цивилизации и великолепия. Она зародилась в естественной любви к подражанию, танцам и пению, особенно на празднествах в честь Вакха. Обычай на этих празднествах принимать облик нимф и сатиров и носить маски, танцуя и распевая в хоре, по-видимому, был началом греческой драмы.

Древняя трагедия была идеальной и не имела ничего общего с обычной жизнью; она возникла из зимних празднеств в честь Вакха, в то время как комедия была результатом праздников урожая и сопровождавших их вакханальных процессий, которые были скорее развлечением, чем настоящим актерством. Влияние средней и новой греческой комедии, особенно Менандра, на римскую комедию Теренция четко определено. При Эннии и Плавте римская комедия была довольно оригинальной; но Теренций писал для модной публики, такой как Цецилий и Сципион Африканский, и, следовательно, очень тщательно подражал греческим образцам. Драма в Риме никогда не достигала какой-либо значительной высоты, хотя французские трагические поэты брали Сенеку за образец.

Во времена Лоренцо Великолепного в Италии произошло великое возрождение древней классической драмы, самым успешным представителем которой был Полициано. Однако ни он, ни более поздние писатели не делали попыток основать какую-либо национальную итальянскую драму — их произведения являются полностью подражанием трагедиям Софокла и Еврипида, а также комедиям Плавта и Теренция.

Мелодрама, возникшая в XVII веке, является отчетливо итальянской и национальной и широко ставилась по всему цивилизованному миру. Альфьери в XVIII веке — величайший и самый патриотичный из итальянских трагиков, и он сделал для возрождения национального характера в современную эпоху столько же, сколько Данте в XIV веке.

Во Франции мы имеем драматическое представление мистерий в XII и XIII веках, введенное паломниками, вернувшимися из крестовых походов. Сначала эти представления давались на улице, но позже была сформирована труппа, называемая «Братство Страстей», главным представлением которой были страдания Христа. Эта мистерия является древнейшим драматическим произведением современной Европы и дает все евангельское повествование от рождения нашего Спасителя до Его смерти. Будучи слишком длинной для пьесы в одном акте, она продолжалась изо дня в день. То, что казалось бы непочтительным на современной сцене, в Средние века считалось совершенно простым и естественным, и это было мощным фактором в обучении масс истинам их веры.

Вслед за этими мистериями Страстей последовало множество других пьес, взятых из Ветхого Завета или из житий святых. Самое раннее «чудо» (миракль), зафиксированное в истории, — это «Игра о святой Екатерине», которая была представлена в Данстейбле около 1119 года, написанная на французском языке; это, по всей вероятности, была грубая картина чудес и мученичества святой.

Сцена была разделена на три разных яруса: Небеса наверху, ад на нижнем уровне и земля посередине. Часто пьеса разыгрывалась во всех трех отделениях одновременно, с ангелами и дьяволами, поднимающимися и спускающимися по лестницам, по мере того как их помощь требовалась в разных мирах.

Дьявол обычно играл роль клоуна или шута. Современная кукольная пьеса о Панче — это традиция, перешедшая от этих древних мираклей, в которых Злой дух был попеременно победителем или жертвой человеческого шута, которого также называли именами Шут или Порок.

Эти ранние миракли обычно писались смешанной прозой и стихами.

Самая старая рукопись миракля на английском языке — «Сошествие в ад», как полагают, написанная в 1350 году.

Моралите были результатом мистерий; они были либо аллегорическими, либо взятыми из притч, либо из исторических событий в Библии. Главными моралите были «Каждый человек», «Веселый Ювентус», «Добрый совет» и «Покаяние». Старейшее английское моралите, дошедшее до наших дней, — «Замок постоянства», написанное около 1450 года. Это драматическая аллегория человеческой жизни, представляющая множество конфликтующих влияний, которые окружают человека на его пути через мир. «Веселый Ювентус» ярко и с юмором изображает экстравагантность и безрассудство молодого наследника, окруженного добродетелями и пороками, и страдания, которые следуют за отступлением от пути религии и добродетели. Постепенно эти моралите портились и смешивались с видом комедии, называемой интерлюдиями, веселым и фарсовым диалогом. «Четыре П», одна из лучших этих ранних интерлюдий, была написана Джоном Хейвудом, артистом при дворе Генриха VIII. Она строится на споре между Коробейником, Паломником, Продавцом индульгенций и Аптекарем, в котором каждый пытается сказать самую большую ложь; пьесы такого рода можно увидеть во Франции и в наши дни. В XV веке драма во Франции стала более светской и включала политические события и сатиру, но французы, несомненно, были отцами драмы в Средние века. Их пьесы были известны целое столетие до того, как в Испании или Италии появился театр, в то время как романтическая драма в других странах Европы основывалась на ранней французской драме. Современная драма во Франции во времена Корнеля, Расина и Вольтера была почти полностью классической. Французы считали греческий стандарт высшим искусством и стремились верно подражать ему, настолько, что Французская академия, критикуя трагедию Корнеля, сказала, «что поэт, из страха согрешить против правил искусства, предпочел согрешить против правил природы».

Комическая драма во Франции с конца XVI до середины XVII века была заимствована из Испании и имела дело с нагромождением люков, фонарей, интриг и запутанных маскировок, пока Мольер в своих «Смешных жеманницах» успешно не атаковал эти глупости своего века.

Романтическая драма, возникшая во второй четверти XIX века, занимает в настоящее время первое место во Франции. Ее главными представителями были Виктор Гюго, два Дюма, Сарду и Октав Фёйе. Между ними и последователями классической школы некоторое время шла оживленная война. Последние хотели исключить романтиков из «Комеди Франсез», но безуспешно. Несмотря на красоту французского языка и отточенность стиля, эта новейшая форма драмы во Франции часто сильно грешит против морали. В Испании драма во все времена была глубоко национальной. Даже когда они вводили мифологических, греческих или римских персонажей, это всегда было в кастильском облачении. В этом отношении Испания стоит особняком среди народов Европы, так как она ничего не заимствовала у Франции, Италии или Англии. Ее самые ранние пьесы — это мистерии, которые, как предполагается, она получила из Константинополя, где древний театр Греции и Рима сохранялся в более грубой форме далеко в Средние века. В более поздние времена эта восточная драма стала настолько развращенной, что христианская церковь попыталась противопоставить ей введение мистерий, и стало обычным обычаем каждый год на Рождество выставлять перед алтарем Ясли в Вифлееме, Поклонение пастухов и Поклонение волхвов, точно так же, как мистерии Страстей вводились во время Великого поста. Страстная пьеса в Обераммергау и вертеп, представляющий Ясли в Вифлееме, как это можно видеть в католических церквях на Рождество, являются единственными пережитками этих древних мистерий.

Второй драматический период в Испании был пасторальным и сатирическим. Ничего достойного внимания не украшает этот период в XV веке. В XVI веке де Руэда и Лопе де Вега основали подлинную национальную драму Испании. Она была не похожа ни на что из более раннего периода, и все же, верно опираясь на традицию, она давала яркую картину национальной испанской жизни во всех слоях общества. От галантности «драм плаща и шпаги» до исторических пьес, в которых фигурируют короли и принцы, вплоть до нравов и происшествий обычной жизни — все это по сути испанское. Четвертый класс по-прежнему представлял библейские и священные сцены. Кальдерон писал на пике испанской драмы во время правления Филиппа II; и после его времени драма в Испании пришла в упадок, пока в XVIII веке не оказалась на самом низком уровне. В это время пьесы все еще проводились в открытых дворах и в дневное время, как и в более ранние века. Предпринимались попытки подчинить ее французскому и итальянскому правлению, но это имело лишь ограниченный успех; жесткий, холодный перевод с французского не мог понравиться народу, который всегда находил в испанской драме по сути народное развлечение.

В Германии следы драмы впервые появились в XIII веке, когда грубые попытки подражать мистериям проводились в церквях священниками. Но когда народ попытался ввести бурлеск, представления были изгнаны на открытые поля. Студенты университетов принимали в них участие, и они продолжались до периода после Реформации. Принесенные в Европу из Константинополя крестоносцами и паломниками, мистерии стали главным развлечением неграмотного века. Христианство было впервые глубоко запечатлено в сознании Северной Европы с их помощью; и первые миссионеры познакомили грубых готов и гуннов с библейскими событиями в то время, когда чтение было неизвестно за пределами монастыря. Никаких изменений в немецкой драме не происходило до XVII века, когда оперы по итальянскому образцу вытеснили мистерии и моралите. Однако произведения этой эпохи характеризовались плохим вкусом и педантизмом; и только когда Гёте применил свой гений к этому предмету, немцы обрели драму, достойную этого названия. Будь то в его национальной пьесе «Гёц фон Берлихинген» или в его классической драме «Ифигения», этот великий немецкий мастер стоит на вершине своего искусства. Лессинг атаковал французскую драму, как она ставилась в Германии до Гёте, и выдвинул шекспировские пьесы в качестве модели.

«Валленштейн» Шиллера получил мировую известность, а среди романтических драматургов «Аттила» Вернера и «Праматерь» Грильпарзера являются лучшими примерами экстравагантного и плодотворного ума немецкого романтика.

Современная немецкая драма нашла высшее искусство, которого она когда-либо достигала, в композициях Рихарда Вагнера, чьи оперы являются полностью немецкими и национальными и по большей части основаны на старых немецких легендах. «Тангейзер» взят из эпической поэмы «Парцифаль», написанной Вольфрамом фон Эшенбахом в Средние века. «Лоэнгрин», который затрагивается в «Парцифале», Вагнер также нашел в поэме малоизвестного баварского поэта; а более полное описание знаменитого «Рыцаря Лебедя» появляется в сборнике рассказов, отредактированном братьями Гримм. Лоэнгрин — рыцарь Святого Грааля, поэтому часть легенды заимствована из древней Британии.

Все драматические усилия в Англии до XVI века были настолько грубыми, что не имели большого значения. Миракли и мистерии были введены в Англию в правление Генриха VI, и во многих из них был персонаж по имени «Беззаконие», грубый шут, целью которого было развлечь аудиторию. После Реформации протестантский епископ Бейл писал пьесы по тому же плану, что и мистерии, предназначенные для обучения людей предполагаемым ошибкам папизма. Эти пьесы, которые в значительной степени опираются на сатиру, стали популярными и после эпохи Генриха VIII были известны как интерлюдии. В начале XVI века настоящая комедия и трагедия начали существовать в грубой форме. Старейшая известная английская комедия, «Ральф Ройстер Дойстер», была написана Николасом Юдаллом и описывает персонажа, чьи комические злоключения чем-то сродни Дон Кихоту.

Самая ранняя трагедия, «Горбодук», известная также как «Феррекс и Поррекс», была сыграна в Нижнем Темпле. Она основана на легендах баснословной британской истории. Трагедии Марло и легендарные пьесы Грина идут следующими по порядку, за ними следует золотой век английской драмы, от зари пьес Шекспира в 1585 году до закрытия театров в 1645 году в связи с началом Гражданской войны в Англии. В течение шестидесяти лет блестящий гений величайшего драматурга мира подарил человечеству серию пьес, которым нет равных в литературе любой страны или эпохи.

Современниками Шекспира или пришедшими после него были Бомонт и Флетчер, Бен Джонсон, Мессинджер, Форд и Ширли; эти елизаветинские драматурги брали свои сюжеты из историй и легенд всех стран и эпох — или же они изображали национальную жизнь. По этой причине английская драма была названа нерегулярной, в отличие от греческой, которая называется регулярной, и драмы современной Франции, основанной на греческой. Главное правило регулярной драмы — единство времени, места и действия. В греческой драме время действия могло растягиваться до двадцати четырех часов, а место действия — меняться от одного места к другому в пределах одного города; но Шекспир и его современники не признавали фиксированных ограничений ни времени, ни места, ни действия. Действие их пьес охватывало много разных стран, а время растягивалось на многие годы; но правило, которое заложило в греческой драме принцип единства действия (все подчинено ряду событий, составляющих нить сюжета), было принято Шекспиром и его современниками. Это назвали «единством впечатления» в противовес единству времени и места.

АРАБСКАЯ.

Возникновение и развитие арабской литературы происходит в эпоху, когда остальная Европа боролась в период перехода. С середины VI до начала XI века, в то время, когда римские владения были захвачены северными ордами, а греческий народ стонал под византийской властью, когда и греческая, и латинская литература подвергались опасности исчезновения, великолепие арабской литературы достигло своего зенита, и благодаря смешению трубадуров с маврами полуострова, а также крестоносцев с арабами, она начала влиять на литературу Европы.

Аравия, населенная кочующими племенами, не имела истории, кроме песен национальных бардов, до возвышения Мухаммеда в VI веке. Желанием пророка было вернуть свой народ от идолопоклонства и поклонения звездам к примитивному и истинному поклонению Богу. Он изучал Ветхий и Новый Завет, легенды Талмуда и предания арабской и персидской мифологии, затем написал Коран, который стал священной книгой арабов и в котором намечен истинный план спасения человека — Смерть, Воскресение, Суд, Рай и место мучений. Добрые и злые духи, четыре архангела — Гавриил, Михаил, Азраил и Исрафил — все они встречаются в Коране, но облаченные в подлинную восточную фантазию. Помимо ангелов, существуют существа, отчасти человеческие, отчасти духовные, называемые джиннами, пери (или феями) и дивами (или великанами). Джинны обладают способностью становиться видимыми или невидимыми по своему желанию. Некоторые из них любят проказничать, поднимают вихри или сбивают путников с пути. Арабы говорили, что падающие звезды — это стрелы, пущенные ангелами в джиннов, когда те приближались слишком близко к запретным областям блаженства.

Эта сказочная мифология арабов была введена в Европу трубадурами в XI веке и стала важным фактором в литературе Европы. Из нее и скандинавской мифологии происходят все сказки современных народов. И эти романсы Корана формируют основу фаблио труверов и романтических эпосов Боккаччо, Тассо, Ариосто, Спенсера и Шекспира. Учение Мухаммеда объединило различные племена Аравии и воспитало чувство национальной гордости и стремление к знаниям. Так быстро это развивалось, что менее чем за столетие арабская власть и религия, а также их язык, получили господство над почти половиной Африки, третью Азии и частью Испании; и с IX по XVI век арабская литература превосходила литературу любого народа того же периода.

Этот народ, который в варварском состоянии пытался уничтожить всякое развитие науки и литературы, теперь стал хозяином знаний, и они черпали из сокровищниц стран, которые приобрели путем завоевания, все богатства знаний, находившиеся в их распоряжении.

Знания халдеев и магов, поэзия и изобразительные искусства Малой Азии, красноречие и интеллект Африки — все стало их достоянием.

Греция насчитывает почти восемь столетий от Троянской войны до вершины своего литературного развития. От основания Рима до эпохи Августа такое же количество столетий прошло над римским миром; в то время как во французской литературе эпоха Людовика XIV была двенадцатью столетиями удалена от прихода Хлодвига; но в арабской литературе, со времени семьи Аббасидов, которые взошли на трон в 750 году — и которые привнесли страстную любовь к поэзии, науке и искусству — до времени Аль-Мамуна, Августа Аравии, прошло всего сто пятьдесят лет, темп прогресса в развитии литературы среди народа, которому нет равных в истории.

Турниры впервые возникли у арабов и оттуда нашли свой путь во Францию и Италию. Порох был известен им за столетие до того, как он появился в Европе, и они владели компасом в XI веке, и это несмотря на тот факт, что немецкий химик, как предполагается, открыл порох через столетие после того, как арабы начали его использовать, в то время как компас чаще считается французским или итальянским изобретением XIII века.

Ботаника и химия были им более знакомы, чем грекам или римлянам. Багдад и Кордова имели знаменитые школы астрономии и медицины, и здесь в X и XI веках арабы были учителями мира. Студенты приезжали к ним из Франции и других частей Европы; и их прогресс, особенно в арифметике, геометрии и астрономии, был поразительным. Поэзия арабов рифмована, как наша, и всегда является поэзией страсти и любви; но именно в их прозаических произведениях, арабских сказках «Тысяча и одна ночь», они стали наиболее известны. Их богатство фантазии в этих прозаических сказках отличается от такового у других рыцарских народов. Сверхъестественный мир идентичен в обоих, но моральный мир различен. Арабские сказки, подобно старым рыцарским романам, переносят нас в царства сказок, но люди, которых они вводят, очень непохожи. Их люди менее благородны и героичны, более движимы любовью и страстью, и они изображают женщин попеременно рабынями и божествами. Оригинальный автор «Арабских ночей» неизвестен; но книга стала домашним достоянием в каждой цивилизованной стране мира.

ИСПАНСКАЯ.

За шесть столетий до прихода арабов в Испанию страна находилась под римским игом и приняла язык и искусства римлян; но в VIII веке свержение римлян, приход арабов и контакт с арабской цивилизацией — так же как и борьба против их мавританских захватчиков — начали развивать в испанцах дух, который стал основой их национальной литературы. Ни один другой народ никогда не обладал в такой сильной степени подлинным национальным чувством — ни один другой не создал столь равномерно чистого, глубоко религиозного и возвышенного тона в поэзии и литературе. Их поэзия во все времена оставалась свободной от какого-либо иностранного влияния и является полностью романтической, в то время как христианская рыцарская поэзия Средних веков оставалась с ними дольше, чем с любым другим народом, и получила от их рук более законченную и элегантную отделку.

После мавританского завоевания испанцы отступили в горы Астурии; они взяли с собой испорченную форму латинского языка, как они получили ее от римлян; достигнув этих гор, они оказались в окружении иберов (самых ранних из испанских рас). Эти люди оставались полуварварскими, сопротивлялись как римлянам, так и готам и сохранили свой первоначальный или баскский язык. Вступив теперь в контакт с ними, христианские испанцы выучили их язык. Позже они встретились с другим племенем своей собственной расы, которое осталось с арабами, известным как мосарабы, народ высшей утонченности и цивилизации. Таким образом, из этих борющихся элементов постепенно сформировался новый диалект, который стал известен, как и другие языки южной Европы, как романский. Отличительной чертой испанской литературы, от ее рождения до времен Фердинанда и Изабеллы, является религиозная вера и рыцарская верность. Качества, которые поддерживали весь народ в его борьбе против неверных мавров.

Первое великое испанское произведение — поэма о Сиде. Это единственный эпос, который когда-либо создавала Испания, и самый древний из всех на романском языке. Он также ценен как верная картина нравов и характеров XI века. Действительно, главной характеристикой испанской песни и поэзии является описание национальной жизни. Говорят, что «Сид» — это выдающаяся поэма, созданная в Европе за тысячу лет, которые ознаменовали упадок греческой и римской цивилизации, до появления «Божественной комедии». «Граф Луканор», произведение XIV века, было одним из самых ранних прозаических сочинений на испанском языке, как «Декамерон», который был написан примерно в то же время, был первым на итальянском. Оба являются повествовательными рассказами; но их моральный тон очень различен — «Декамерон» был написан для развлечения, в то время как «Граф Луканор» обращен к серьезному и вдумчивому народу. Эти истории часто драматизировались, и одна из них дала Шекспиру основу для его «Укрощения строптивой».

Альфонсо Мудрый в XIII веке был автором законодательного кодекса, известного как «Лас Сьете Партидас», или «Семь частей». Он формирует испанское общее право и с тех пор является основой испанской юриспруденции; а будучи также используемым в колониях Испании, он, после покупки Луизианы, стал в некоторых случаях законом в нашей собственной стране.

Хуан Руис, живший в XIII и XIV веках, написал поэму, отчасти художественную, отчасти аллегорическую, под названием «Битва дона Карнавала», которая сильно напоминает Чосера; оба поэта нашли свой материал в северофранцузском стихе.

Сантоб, еврей в XIV веке, написал поэму под названием «Пляска смерти», которая стала излюбленной темой как для художников, так и для поэтов на протяжении нескольких последующих веков.

Литература Испании может быть разделена на четыре класса — старые баллады, хроники, рыцарские романы и драма. Самые интересные из старых баллад — исторические; но есть также баллады, которые имеют отношение к частной жизни, где появляются излияния любви, стрелы сатиры, описания пасторальной жизни и странности бурлеска. Все они, однако, верно представляют испанскую жизнь. Никакой подобной народной поэзии не встречается ни в одном другом языке. Английские и шотландские баллады принадлежат к более варварскому состоянию общества, и их стих менее достоин и возвышен, чем у испанцев, которые были возвышены глубоким религиозным чувством и непоколебимой верностью своему государю. Состояние чувств, которое возвысило их далеко над людьми и событиями пограничных распрей и войн соперничающих баронов.

Великие испанские герои, Сид, Бернардо дель Карпио и Пелайо, по сей день являются жизненно важной частью веры и поэзии низших классов в Испании и почитаются так же, как сотни лет назад. Странствующие погонщики мулов до сих пор поют о Гариносе и поражении при Ронсевале, как они делали это, когда Дон Кихот слышал их на пути в Тобосо; а уличные артисты в Севилье до сих пор репетируют те же удивительные приключения, которые Дон видел в гостинице в Монтесиносе. Хроники развивались среди более утонченных и образованных классов. Самая знаменитая — «Хроника Испании», написанная Альфонсо Мудрым. Она начинается с сотворения мира и заканчивается смертью отца Альфонсо, святого Фердинанда. Она содержит все освященные временем предания страны, а также точную историческую правду. История Сида, как предполагается, взята из этого произведения.

Со времени Альфонсо Мудрого до вступления на престол Карла V (или с XIII по XVI век) Испания была наводнена романтическими хрониками. Самая знаменитая — хроника о Доне Родриго, или отчет о правлении короля Родриго в VIII веке, завоевании страны маврами и усилиях вырвать ее из их рук. На этой хронике Роберт Саути основал большую часть своей поэмы «Родерик, последний из готов». Опираясь ли на правду или на вымысел, эти старые записи пустили глубокие корни в сердцах людей; и их романтика, их рыцарство, их античные предания и их разнообразные легенды образуют богатый пласт, из которого все народы Европы черпали материал для своей собственной литературы. Только в XIV веке рыцарские романы — известные во Франции двумя столетиями ранее в историях об Артуре и Круглом столе и деяниях Карла Великого — нашли свой путь через Пиренеи.

Испания, столь по существу страна рыцарства, приветствовала их с готовностью и быстро создала ряд подобных романов, которые были переведены на французский язык и стали знаменитыми. Самый знаменитый — «Амадис», написанный де Лобейрой, португальцем. Его единственная цель — представить тип совершенного рыцаря, sans peur et sans reproche (без страха и упрека). Амадис — персонаж воображаемый; но он первый из длинной череды совершителей рыцарских подвигов, кульминацией которых стал Дон Кихот, чьи приключения очаровывали и радовали испанцев, так же как и людей других народов.

Провансальская литература начала оказывать влияние на испанскую в 1113 году, после того как корона Прованса была передана из Арля в Барселону в результате брака тогдашней провансальской наследницы с Беренгером, графом Барселонским. Это введение провансальской литературы в северо-восточную Испанию имело благотворный результат для обеих литератур, слив их в более энергичный дух.

Испания всегда поддерживала самые тесные отношения с Римским престолом, и многочисленные испанские студенты получали образование в итальянских университетах, поэтому итальянская литература оказала некоторое влияние на испанскую, в целом более длительное, чем последствия провансальской литературы. С 1407 по 1454 год король Иоанн II пытался сформировать итальянскую школу в Испании, собирая вокруг себя поэтический двор. Это итальянское влияние распространилось на XVI век. Диего де Мендоса во время правления Карла V написал умное сатирическое прозаическое произведение под названием «Ласарильо с Тормеса», которое стало основой класса художественной литературы, самым известным и знаменитым примером которой является «Жиль Блас» Лесажа.

За исключением Сида, Испания не имела исторических повествовательных поэм сколько-нибудь значимых, а ее прозаические исторические произведения, особенно об открытии и завоевании Америки, носят чисто местный характер и не имели влияния за пределами Испании. Начало XVIII века ознаменовалось вступлением на престол Филиппа V, внука Людовика XIV; и это привнесло в страну сильное французское влияние, которое на некоторое время доминировало в национальной литературе.

Новая поэтическая система, основанная на Буало, была введена Лусаном в его «Поэтическом искусстве»; но она, по-видимому, не привела к какому-либо реальному прогрессу в литературе; и только когда Испания сбросила это иностранное иго, произошло возрождение ее литературы. Именно благодаря монаху Бенито Фейхоо в середине XVIII века произошел ренессанс в испанской литературе. Фейхоо, набожный католик, трудился, чтобы пролить свет на научные истины и показать, как они гармонируют с истинным католическим духом. В том же веке Исла, иезуит, предпринял с полным успехом попытку очистить испанскую кафедру, которая опустилась как по стилю, так и по тону. Его история «Брата Херонимо», которая слегка напоминает Дон Кихота, нанесла удар по напыщенному красноречию, заставив его вскоре исчезнуть. Пословицы, которые Сервантес называл «краткими изречениями, извлеченными из долгого опыта», всегда были отличительным испанским продуктом и могут быть прослежены до самых ранних веков страны. Было собрано не менее 24 000, и еще многие циркулируют среди низших классов, которые не были записаны в письменном виде.

ПОРТУГАЛЬСКАЯ.

Первыми подражателями в Европе буколической поэзии Вергилия были португальцы; и как народ они считали, что пасторальная жизнь — это идеальная модель для поэзии. Эта идея сильно подчеркнута Рибейро в XVI веке.

Огромное количество мокарбов, поселившихся в Португалии, привнесло в их национальный характер более сильное восточное влияние, чем где-либо еще в Европе, а их поэзия отличалась воодушевленным характером, более выраженным, чем у испанцев.

Генрих Бургундский, женившийся в XI веке на дочери Альфонсо XI Испанского, привнес провансальскую поэзию. Кансьонейро, или придворные баллады, подражающие провансальским, исполнялись странствующими менестрелями, и португальская поэзия сохраняла свой провансальский характер до конца XIV века.

В XV веке португальцы вторглись в Африку, а Васко да Гама открыл для Европы новый и неизвестный путь в Индию. Пятнадцать лет спустя, ближе к концу века, в Индостане было основано португальское королевство, что вызвало мощный встречный поток восточного влияния, проникший в Португалию. Народ пробудился к стремлению к величию, и поэзия и искусства расцвели. Этот период, продлившийся до XVI века, называют золотым веком португальской литературы.

«Лузиады», эпическая поэма, которую называли «одним из самых благородных памятников, когда-либо воздвигнутых национальной славе любого народа», была написана Луисом де Камоэнсом, португальцем XVI века. Она глубоко патриотична, хотя в ней чувствуется влияние как греческой мифологии, так и итальянского стиля, который в эту эпоху был слегка смешан с португальским. Португалия почти не оказала влияния на литературу других стран, кроме своей собственной, получая самые сильные впечатления извне. В XVIII веке в ее вкусах и нравах доминировали французы, а в начале XIX века она стала страстной поклонницей и подражательницей английской литературы.

Известно, что в Португалии в самые ранние времена исполнялись народные песни, но ни одна из них до нас не дошла. Несомненно, они были похожи на другие бардические песни Европы.

ФРАНЦУЗСКАЯ.

Именно в первые века национального существования закладываются основы национального характера и поэзии; и чем глубже изучается история, тем теснее мы видим различные народы мира объединенными в своей литературе. Ее первая история во Франции — это, несомненно, история трубадуров. Прованс, где она зародилась, рано стал независимым королевством, в то время как на севере литература труверов стала основой национальной литературы Франции. Латынь была языком страны после ее завоевания Юлием Цезарем; затем пришли северные орды, когда язык стал портиться, пока во времена Карла Великого немецкий не стал придворным языком, латынь — письменным, а романский диалект, все еще находившийся в варварском состоянии, — языком народа. Галлов на севере, использовавших романский язык, также называли романо-валлонами; они отличались от немецких подданных Карла Великого, тогда как на юге туземцев называли романо-провансальцами.

В X веке норманны вторглись во Францию и привнесли еще один элемент в язык, который постепенно стал нормандско-французским; и с XII века два диалекта стали известны как провансальский и французский. Провансальский диалект, хотя и сильно изменился, до сих пор используется в Провансе, Лангедоке, Каталонии, Валенсии, на Майорке и Менорке, в то время как французский язык был доведен путем постепенного совершенствования до своего нынешнего состояния.

Трубадуры, процветавшие в течение трех столетий, с 950 по 1250 год, использовали в своих стихах романский язык. Блеск этого периода литературы, его внезапный расцвет и столь же внезапное исчезновение напоминают взлет и падение арабской литературы.

Среди тысяч поэтов, процветавших в это время, никто не написал ничего особо примечательного. Любовь, романтика и воображение этих стихов дышат тем рыцарским отношением к женщинам, доходящим почти до почитания, которое было характерной чертой этого класса поэзии. Поэтому приходится сожалеть, что как собственно рассказы, лишенные поэтического и рыцарского обрамления, они оставляли желать лучшего. Аморальность сюжетов и грубость языка делают эту «Веселую науку», как называли ее трубадуры, непригодной для того, чтобы ставить ее в один ряд с лучшей литературой. В 1092 году корона Прованса перешла к графу Барселонскому, что привнесло более утонченный вкус в провансальскую поэзию; искусства и науки арабов закрепились в стране; рифма — метод, используемый в арабской поэзии, — была принята трубадурами и от них перешла к народам современной Европы.

Этот период был описан как «тот, что воссиял одновременно над Провансом и всем югом Европы, подобно электрической вспышке посреди глубокой тьмы, освещая все вокруг блеском своего пламени».

Во время крестовых походов многие трубадуры отправились на Святую землю. В истории мира нет события, которое разожгло бы поэзию и воображение людей так, как эти священные войны, и религиозный энтузиазм начал влиять на поэзию того времени. Когда короли Англии из династии Плантагенетов по праву приняли суверенитет над Лангедоком (как называли Прованс), провансальская поэзия получила новый импульс, а также более широкое распространение, когда она была привнесена в Англию. Чосер, отец английской литературы, нашел в провансальской литературе все свои первые образцы.

С упадком трубадуров произошло возвышение труверов в северной Франции.

В X веке Нормандия была захвачена Роллоном Датским, который объединил себя и своих последователей с норманнами. Они приняли нормандско-французский язык, но придали ему силу и размах, которых ему до тех пор не хватало. В то время как романско-провансальский на юге был языком сладости и красоты, северный язык после прихода Роллона стал сильным и воинственным. Его поэзия, которая отличалась от любовных шансонов юга, была песней храбрых воинов, повествующей о героических подвигах их предков.

Язык ойль, как называли это северное наречие, стал в XII веке универсальным средством литературы. Поэты и сказители называли себя труверами, и они изобрели фаблио, драматические мистерии и романы древнего рыцарства. Первым великим литературным произведением этого класса является удивительная история ранних королей Англии, начинающаяся с Брута, внука Энея, который, плавая среди многих заколдованных островов, в конце концов поселяется в Англии, где встречает Артура Круглого стола и старого волшебника Мерлина, одно из самых популярных созданий Средневековья. Из этой легенды родились некоторые из самых известных современных романов. Слово «роман», которое в ранней истории Франции использовалось для отличия просторечия от латыни, позже стало применяться ко всем творческим и вымышленным рассказам. К этому классу относились «Тристан де Леонуа», написанный в 1190 году, «Святой Грааль» и «Ланселот». В том же веке появился «Александр», поэма, ставшая настолько знаменитой, что стихи, написанные в том же размере, по сей день называются александрийским стихом.

Поэтесса, известная как Мария Французская, написала двенадцать лэ, чтобы воспеть славу Круглого стола. Она обращается к королю, предположительно Генриху VI, и широко использовала ранние британские легенды. Чосер и другие английские поэты черпали много вдохновения из ее стихов.

Труверы не только создали рыцарские романы, но и изобрели аллегорические поэмы. Самая знаменитая из них — «Роман о Розе», написанный в XIII веке. Он состоял из 20 000 стихов, и, хотя был утомителен из-за своей длины, им повсеместно восхищались, и он стал основой всей последующей аллегории среди разных народов. Поэзия труверов была непохожа ни на что в древности, и также непохожа на то, что было после нее. Она имела дело с возвышенной любовью и честью, преданностью сильных слабым и сверхъестественным в художественной литературе. Все это, что составляло часть ее композиции, приписывалось как арабам, так и немцам; но на самом деле это было своеобразным продуктом норманнов, самого активного и предприимчивого народа в Европе, нации, которая проникла в Россию, Константинополь, Англию, Францию, Сицилию и Сирию. Сокровищницей более позднего времени, из которой труверы черпали свои фаблио в XIII веке, была коллекция индийских сказок, переведенных на латынь в X веке. Эти фаблио демонстрируют ту изобретательность, веселость и простой, но восхитительный дух, который не встречается нигде, кроме как у французов. Арабские сказки, которые проникли во Францию, также были переложены в стихи, в то время как анекдоты, собранные в замках и городах Франции, послужили другим материалом для фаблио. Эти рассказы были общим достоянием страны в целом и являются источником, из которого черпали вдохновение Боккаччо, Лафонтен и другие. Некоторые из них стали знаменитыми и передавались из века в век.

«Рейнеке-лис» Гёте и «Заира» Вольтера были взяты из старых фаблио. В XIV веке приход пап и Римского двора в Авиньон привнес итальянский элемент, и тосканский язык занял место провансальского среди высших классов.

Лафонтен, названный «принцем баснописцев», появился в XVII веке. Многие из его басен были заимствованы из древних источников, но облачены в новую форму. Ему усердно подражали его собратья и баснописцы других народов, но он легко остался самым известным из них всех.

Философия Декарта в XVI веке подготовила путь для Локка, Ньютона и Лейбница; и его система, хотя сейчас мало используется, была действительно фундаментом того, что последовало за ней. Говорят, что он дал новый и более свежий импульс математическим и философским исследованиям, чем любой другой ученый, как древний, так и современный.

Паскаль, современник Декарта, известен своими «Письмами к провинциалу» — книгой, ставшей классикой во Франции. Она полна остроумия и изысканной красоты языка, но ее учение — чистая софистика. Паскаль первым подал пример написания о религии в тоне насмешливой легкости, особенно когда, делая это, он мог оскорблять иезуитов. В конце концов, это оружие острой и тонкой сатиры было обращено против самого христианства, когда Вольтер в XVIII веке осознал его возможности и воспользовался им.

Старая французская литература в XVI веке стала настолько запущенной и лишенной культуры, настолько мало приспособленной к поэзии, что нация, казалось, рисковала потерять все свои ранние традиции. В течение ста лет Франция была предана светской и легкой литературе. Монтень, Шаррон, Ронсар и де Бальзак — вот некоторые из имен этого периода. Смерть кошки или собаки становилась предметом поэмы, которая не была настоящей поэзией. Именно благодаря женщинам Франции — мадам де Рамбуйе и ее окружению, а также литературным кружкам, возникшим в середине XVII века, — французская литература приобрела более глубокий и серьезный тон. За этим периодом последовало основание Французской академии, главным покровителем которой был кардинал Ришелье. На литературном горизонте появились трагические драматурги Корнель и Расин. Говорили, что язык и версификация Расина намного превосходят как Мильтона в английском, так и Вергилия в латыни.

В трагедии французы стоят на первом месте; но вызывает сожаление то, что их сюжеты никогда не берутся из их собственной нации — они редко изображают французских героев; и слабость их литературы в том, что они не обращаются напрямую к национальному чувству. Существует тесная связь между классическими драмами Расина и Корнеля и такими произведениями, как «Илиада» Поупа, «Катон» Аддисона и «Пир Александра» Драйдена, что свидетельствует об общем интересе к греческим и римским сюжетам в их время.

Старая поэзия рыцарского периода была полностью отброшена, хотя можно было бы объединить старый рыцарский дух, свободу и романтику средневековья с более поздним Возрождением, как это делали другие народы. Французская литература более тесно сформирована по модели более ранних утонченных народов древности, как римская — по греческой.

Более поздняя французская поэзия XVII века вступила в противоречие с учением Руссо, это породило вкус к английской поэзии, и классическая поэзия Франции стала копией описательной поэзии Англии. В XVIII веке прозаические сочинения вытеснили стихи. В это время англичане заняли лидирующие позиции в литературе, и современная французская философия была построена на философии Бэкона и Локка. Однако в планы английских философов не входило внушать такие идеи, какие французские философы черпали из их трудов. Бэкон, который был глубоко христианским мыслителем, верил, что человек — единственный образ Божий, а природа — дело рук Божьих; но французские лидеры в философии пошли дальше, они обожествили природу и отбросили как мистицизм все, что нельзя было доказать чувствами. Вольтер использовал все чудесное величие науки, раскрытое Бэконом и Ньютоном, не для того, чтобы возвеличить Творца, а чтобы опустить человека до уровня животного. Подобно древнегреческим софистам, которые защищали сначала одну сторону вопроса, а затем диаметрально противоположную, Вольтер писал одну книгу в пользу Бога, а другую — чтобы отрицать Его; но нетрудно увидеть, каковы его истинные убеждения. Эта извращенная философия Вольтера, в свою очередь, повлияла на английский ум, и особенно на историю. Мы видим ее проявления как у Гиббона, так и у Юма. «Малая философия», которая «склоняет ум человека к атеизму», привела философов XVIII века к мысли, что открытия Ньютона означают, что всего можно достичь без религии и что единственное истинное и широкое видение может быть достигнуто только чувствами. Они учили чистому материализму, к собственной погибели; ибо невозможно так легко отбросить наши великие связи с прошлым, в которых как христиане, так и язычники, сознательно и бессознательно, в средневековой поэзии, в героической балладе и в египетской прозе, свидетельствовали о существовании Бога.

XIX век во Франции был богат драматургами, романистами, историками и поэтами, а также наукой и знаниями всех видов; но у него не было особой силы или цели, и его мнения постоянно меняются. Ранние романисты находились под сильным влиянием произведений сэра Вальтера Скотта, в то время как более поздние стремились подражать Виктору Гюго и Жорж Санд. Литература этого периода не оказала никакого влияния за пределами Франции. Поэзия не поднялась выше Альфреда де Мюссе; и любое дальнейшее величие во французской поэзии должно прийти от возрождения их собственных древних поэм и легенд.

Поэзия, которая имеет дело только с настоящим, становится локальной и в конечном итоге находится под влиянием постоянных капризов и перемен моды, а не глубоких, волнующих сердце убеждений сильного и единого народа.

ИТАЛЬЯНСКАЯ.

Первым общим языком Италии была латынь, и итальянский ум был настолько сильно подчинен влиянию Древнего Рима, что ее первые писатели стремились сохранить римскую традицию. Этот дух свободы привел к созданию итальянских республик, и после того, как ломбардские города сбросили иго Фридриха Барбароссы, они обратили свое главное внимание на образование и литературу. Дух рыцарства и рыцарская поэзия никогда не пускали таких корней в Италии, как в других европейских странах. Тем не менее, Италия не осталась без влияния крестовых походов, а арабы, основав знаменитую медицинскую школу в Салерно, дали новый импульс изучению классики. В Болонье была открыта школа юриспруденции, где изучалось римское право, и эти школы, или университеты, вскоре появились в других частях Италии.

Итальянцы посвящали больше времени изучению права и истории, а также переводам с греческих философов, чем развитию рыцарской поэзии, хотя многие итальянские поэты писали на провансальском и французском языках; а итальянские трубадуры совершали поездки к европейским дворам.

Говорят, что единственная поэзия, обладающая реальной властью над народом, — это та, которая написана или сочинена на их собственном языке. Это особенно верно для Италии. Вслед за этим ранним латинским периодом пришел Данте, самый славный и изобретательный из итальянских поэтов и, безусловно, один из величайших мастеров стиха в мире. Он усовершенствовал тосканский, или флорентийский, диалект, который постепенно становился литературным языком Италии. Петрарка, сменивший Данте, наиболее велик в своих итальянских стихах, и именно по ним он наиболее известен, в то время как его латинские труды, которые, как он надеялся, принесут ему славу, почти забыты.

В XV веке использование национального языка в литературе полностью угасло из-за возвышения гуманистов и повального увлечения греческой и латинской классикой; но к концу XV века, при Лоренцо Медичи и Льве X, интерес к собственной литературе среди итальянцев начал возрождаться. Ариосто и Тассо написали свои великолепные эпосы; и итальянская поэзия снова стала читаться и цениться, достигнув вершины своей славы. Снова в XVII веке она пришла в упадок под влиянием школы Марини, чей дурной вкус и напыщенный стиль, к сожалению, имитировались как во Франции, так и в Испании. В XVIII веке, под покровительством Бенедикта XIV, поэты-аркадийцы школы Марини были изгнаны из литературы, и появились другие, более блестящие писатели, обладавшие истинным национальным чувством. При папе Пии VI, которым он щедро покровительствовал, Квирико Висконти предпринял свой «Музей Пио-Клементино» и свою «Греко-римскую иконографию», которые называют двумя величайшими археологическими трудами всех времен.

С приходом Наполеона Италия была наводнена французскими сочинениями и французскими переводами, не всегда лучшего качества, и даже французский язык использовался вместо итальянского. Итальянская литература снова пришла в упадок, и только после Венского конгресса 1815 года иностранное влияние было снова сброшено. Таким образом, видно, что именно тогда, когда итальянские поэты писали на своем родном языке, они достигали своего величайшего и самого прочного успеха. В периоды, когда существовало повальное увлечение подражанием иностранным произведениям, национальные языки приходили в упадок. В Германии при императоре Максимилиане корона публично вручалась любому поэту, добившемуся успеха в латинских стихах, в то время как тем, кто писал на немецком, не давали никакой награды или вознаграждения. Религия гуманизма в Италии зашла так далеко, что многие, казалось, потеряли не только веру, но и здравый смысл, поскольку считали вульгарным говорить о Божестве на языке Библии. О Боге говорили во множественном числе — боги. Отец был Юпитером, Сын — Аполлоном, а Дьявол — Плутоном; но эти различные заблуждения не имели длительного или далеко идущего влияния. «Божественная комедия», самое мощное и жизненное выражение мыслей и чувств эпохи, в которую жил Данте, — аллегория, написанная в форме видения, в то время, когда люди верили, что невидимое вечно, — является самым совершенным и великолепным памятником земной любви, утонченной и одухотворенной, который когда-либо был написан. Она стоит особняком; ибо никто из людей любой страны, пришедший после Данте, не смог писать с тем же мотивом и в том же духе, что и он. Петрарка, следующий по величине после Данте, в основном знаменит своими лирическими стихами, которые использовались в качестве образцов всеми самыми знаменитыми поэтами Юга Европы. Они написаны в двух формах: канцона, заимствованная у провансальцев, и сонет, заимствованный у сицилийцев. Петрарка поддерживал широкую переписку с литераторами Европы; и благодаря его влиянию возникла своего рода литературная республика, объединившая литераторов многих разных стран. Боккаччо, следующий по рангу за Петраркой, создал поэзию, состоящую из нормандского остроумия и провансальской любви, соединенных с его собственным сложным обрамлением. Он взял Ливия и Цицерона в качестве своих моделей и попытался объединить древнюю мифологию с христианской историей, в результате чего его произведения были не такими изящными, какими они могли бы быть, если бы они демонстрировали большую свободу стиля. Его самое знаменитое произведение — «Декамерон», идея которого взята из старого индуистского романа, переведенного на латынь в XII веке. Большинство этих рассказов также были найдены в древних французских фаблио, и хотя нельзя сказать, что Боккаччо действительно изобрел их, он облек их заново, и его рассказы, в свою очередь, были переведены на все европейские языки.

Именно благодаря Козимо и Лоренцо Медичи, а также папе Льву X произошло такое славное развитие изящных искусств в XV веке — эпохи, плоды которой ощущались просвещенными народами более трехсот лет.

В то же время Полициано создал пасторальную трагедию, которая послужила возрождению изучения Вергилия. Другие поэты, ухватившись за старые романы труверов, добавили к ним элемент насмешки вместо старой религиозной веры. Этот новый дух был принят Ариосто. С Востока он позаимствовал магию и колдовство, переплетенные в приключениях его рыцарей и дам, великанов и магов. Торквато Тассо оставалось возродить героический эпос в своем «Освобожденном Иерусалиме», в котором он изображает борьбу между христианами и сарацинами. Ни осада Трои, ни приключения Энея не могли сравниться с великолепным драматическим элементом в бессмертной поэме Тассо, о которой говорили, что она сочетает классический и романтический стили в новой и необычной степени.

В XVI веке Страпарола, итальянский новеллист, написал ряд сказок, которые стали сокровищницей для более поздних писателей и которым мы обязаны «Котом в сапогах», «Фортунио» и другими историями, ставшими теперь привычными в детском фольклоре большинства современных народов. Банделло в том же веке был новеллистом, у которого Шекспир и другие английские драматурги заимствовали много материала.

Одна вещь, которая свойственна Италии и которая проникла почти во весь цивилизованный мир, — это итальянская опера, или мелодрама. Она была результатом пасторальной драмы и впервые обрела форму в 1594 году при Ринуччини, флорентийце. Но истинный отец итальянской оперы — Метастазио, процветавший в XVIII веке. Он рассматривал оперу как национальную драму Италии и поднял ее на уровень, который она с тех пор сохраняет; хотя в последние годы стало более модным культивировать немецкую оперу.

НИДЕРЛАНДСКАЯ.

Эразм говорил о Генте в конце XV века, что нет в Европе города, который мог бы сравниться с ним по величию, мощи и образованности его жителей. Лэ менестрелей и рыцарские романы других народов переводились на нидерландский язык. В середине XIII века «Рейнеке-лис» был переведен на тот же язык, в то время как в эту эпоху также появился перевод Библии на фламандский рифмованный язык.

Конец XIV века ознаменовался появлением странствующих поэтов, называемых «спрекерами», которые посещали дворы королей и принцев и стали настолько популярны, что в XV веке они объединились в различные общества, ставшие известными как «Камеры риторики», несколько похожие на немецкие гильдии мейстерзингеров. Эти общества быстро распространились по стране, и от рифмы члены перешли к мистериям и к истокам драмы.

Бургундский двор в XV веке привнес сильный французский элемент в литературу нидерландского народа, и поэты и хронисты той эпохи — в основном фламандцы.

Вкус к греческому и латинскому языкам был привнесен в Голландию в XV и XVI веках Эразмом и Гроцием, двумя самыми учеными людьми среди нидерландских литераторов своего времени.

Хофт в XVII веке предпринял обширное изучение итальянской поэзии и сумел придать своим трагическим и лирическим стихам определенное качество сладости и объема, которое они с тех пор сохраняют. Его стиль, который также охватывает трагедию, широко имитировался его соотечественниками.

Почти весь XVIII век прошел без какого-либо прогресса в нидерландской литературе. Страна испытала французское влияние, как и остальная Европа; французских произведений и переводов было в изобилии. К концу этого века начал преобладать немецкий вкус, и молодой голландец Ван Эффен основал журнал на французском языке под названием «Зритель», который был подражанием и следовал тем же принципам, что и английский журнал с тем же названием. В это время появилось много местных писателей, которые добились признания в поэзии, прозе и драме; но свержение Нидерландской республики и сопутствующая ему неразбериха на время уничтожили национальную литературу, и начало XIX века застало страну наводненной плохими переводами иностранных книг, а вся благородная национальная литература была забыта. Это зло было частично исправлено во второй половине XIX века; но в целом нидерландская литература, хотя и находилась под влиянием иностранного вкуса, имела мало или вообще не имела веса за пределами своей нации и никоим образом не формировала литературу других народов.

НЕМЕЦКАЯ.

Германия, как и другие северные народы, имела примитивные военные песни, исполняемые бардами. Ее мифология сродни скандинавской, и, как и последняя, она отводит высокое место женщинам. Тацит говорит: «Считается, что в них есть нечто святое и пророческое, и поэтому воины не презирают их советы и не игнорируют их ответы».

Это германское язычество было в высшей степени фантастичным — оно населяло землю, воздух и море сверхъестественными существами: у рек были свои ундины, у пещер — гномы, у лесов — духи, а у океана — никсы. Помимо них, существовало множество мифологических фигур — валькирии, или девы-воительницы, речные девы; и белые женщины, Герта и Фригга. Эти легенды сформировали богатую сокровищницу, из которой более поздние немецкие авторы свободно черпали для песен или рассказов. До христианской эры у Германии не было литературы, и первым национальным произведением, которое можно удостоить этого имени, является перевод Библии на мезо-готский язык, сделанный Ульфилой, епископом готов, в IV веке н. э. Это католический труд, который предшествовал Лютеру на тысячу лет.

Епископ Ульфила изобрел алфавит из рунических, греческих и римских букв, и этот перевод Библии оставался единственным литературным памятником немцев в течение четырехсот лет. Менестрельные песни этого периода были позже собраны Карлом Великим, из которых до нас дошли два образца. Подобно исландским, англосаксонским, скандинавским, древнеанглийским и древнесаксонским, они основаны на аллитерации, то есть повторении звука без регулярной рифмы в конце строк, или того, что мы называем рифмой. Это обстоятельство заставило Клопштока в более поздний период попытаться изгнать рифму как не соответствующую древнему обычаю. Одна из этих поэм, «Песнь о Хильдебранде», относится ко времени Теодориха Великого. Песни, собранные Карлом Великим, были позже переработаны и дошли до нас как «Книга героев» и «Песнь о Нибелунгах». Интеллектуальный свет в Германии погас со смертью Карла Великого, за исключением монастырей.

Норманны на западе и венгры на востоке угрожали стране, и единственным важным литературным произведением того времени является поэма, написанная монахом в конце IX века. Она называется «Песнь о Людовике» и воспевает триумф Людовика над норманнами. Росвита, монахиня X века, написала несколько христианских драм на латыни, которые примечательны тем, что вышли из-под пера женщины в Средние века.

Вторжения венгров и славян в XI веке эффективно предотвратили расцвет любых литературных усилий, за исключением некоторых поэм, известных как Ломбардский цикл, в которых грубые языческие легенды древности смешивались с зарей христианства. Но в 1138 году, когда Конрад III стал императором Германии, за его восшествием на престол последовали крестовые походы, которые разожгли пламя энтузиазма и рыцарства среди немцев.

В 1149 году Конрад и Людовик VII Французский объединили силы, чтобы возглавить крестовый поход на Святую землю, и таким образом немецкое и французское дворянство близко познакомились, и провансальская поэзия вскоре начала оказывать влияние на немецкую литературу.

Императоры и дворяне держали двор и принимали своих иностранных гостей с великолепным размахом и гостеприимством. Поэты и певцы приветствовались, и рыцарская литература вскоре была подхвачена швабскими менестрелями, которые стали известны как миннезингеры.

Период с 1150 по 1300 год был золотым веком швабской литературы и немецкого рыцарства. В этот период многочисленные рыцарские романы были переведены на немецкий язык.

Они были разделены на разные классы, или циклы.

Первый и самый древний из них связан с Артуром и рыцарями Круглого стола. Их происхождение — англо-нормандское, и они, вероятно, были взяты из старых валлийских хроник в раннюю эпоху и были известны в Британии и Бретани до того, как поэты начали облекать их в рифму.

Самым популярным из этих романов был «Святой Грааль» — тема, которая занимала лучших поэтов всех стран. В этой легенде Чаша, которая, как предполагалось, использовалась на Тайной вечере, каким-то образом доставляется на Голгофу во время распятия и используется для сохранения части крови, которая течет из бока Христа, когда его пронзает копье солдата. Считается, что Иосиф Аримафейский привез эту драгоценную Чашу в Европу и передал ее на хранение сэру Парсифалю. Знание о ее местонахождении было затем утеряно, так что рыцари и герои делают ее объектом долгих и бесплодных поисков.

Второй цикл романов связан с Карлом Великим и в основном представляет собой переводы с французской литературы.

Третий, или классический цикл, относится к великим людям древних времен, представленным в роли рыцарей. Они включают истории об Александре Великом, «Энеиду» и Троянскую войну. В этот период в Германии существовало два класса песен: менестрельная поэзия, наиболее популярная у дворянства, и старые баллады, которые были наиболее популярны у народа. Последние постепенно собирались разными поэтами того времени, особенно Вольфрамом фон Эшенбахом, и облекались в эпический стих, в какой форме они и дошли до нас как «Книга героев» и «Песнь о Нибелунгах».

«Книга героев» повествует о подвигах Теодориха и Аттилы и о наплыве готов в Римскую империю. В «Песни о Нибелунгах» герой — Зигфрид, Ахиллес Севера, воплощение красоты, мужества и добродетели. Те же персонажи встречаются в этих германских легендах, что и в скандинавской мифологии, только в последней они принимают более богоподобную форму. Германская Брунгильда в скандинавской истории становится валькирией.

XIV и XV века стали свидетелями упадка романтиков, потери большей части южной культуры, и вся литература этого времени находится в упадке, отчасти из-за войн немцев против гуннов.

XIV век был продуктивным для одного класса литературы, который был общим для всей Европы, а именно простых и юмористических басен и сатир. «Рейнеке-лис» был одной из самых ранних таких басен и оставался большим фаворитом у немцев, будучи окончательно увековеченным Гёте. Тот же автор познакомил нас с персонажем, который фигурирует в интересной легенде XV века. Доктор Фауст — это маг, который с помощью незаконных искусств обретает власть над природой. Эта легенда стала основой ряда историй и драм и была облечена в стихи Кристофером Марло, английским драматургом.

В конце XVI века в Германии возникло повальное увлечение латынью. Национальным языком пренебрегали, а национальную поэзию переводили на латинские стихи. Немецкие поэты писали на том же классическом языке, и университетские лекции читались на нем же. XVII век ознаменовался Тридцатилетней войной, во время которой всякая литературная деятельность была полностью парализована, и за эти тридцать лет выросло целое поколение, особенно среди низших слоев общества, которое не умело ни читать, ни писать. Но после Вестфальского мира положение начало улучшаться, и пробудилось стремление развивать родной язык. В 1688 году немецкий язык вытеснил латынь в университетах. Стали издаваться романы; примерно в это же время появился немецкий перевод «Робинзона Крузо» Дефо, который стал очень популярен. Поэты писали пьесы в стиле Теренция или копировали английские образцы; и даже в наши дни немцы с гордостью вспоминают тот факт, что пьесы Шекспира ценились ими во время и после елизаветинской эпохи гораздо больше, чем самой английской нацией.

В этом же столетии при Лейбнице начала формироваться наука, Опиц писал оперы, подражая итальянскому стилю, а переводы из итальянского поэта Марини вошли в моду. В XVIII веке возникли саксонская и швейцарская литературные школы, ни одна из которых не была посвящена национальным произведениям. Готшед, основатель и подражатель французским стандартам в искусстве и поэзии, известен как лидер саксонской школы в Лейпциге и сторонник классической поэзии.

Бодмер культивировал английский стиль и удалился со своими друзьями в Швейцарию, где они основали швейцарскую школу. Английские поэты-лирики и элегики оказали удивительное влияние на Германию. Последователи этой школы, которые были или притворялись поэтами, начали писать «Времена года» в подражание Томсону; а романы того времени были полны пастухов и пастушек. Это повальное увлечение распространилось на Францию, где французский двор подхватил моду на жизнь в деревенских домиках, а Мария-Антуанетта изображала пастушку, пасущую овец. У каждого из этих поэтов было множество последователей, из которых Рамблер известен как немецкий Гораций.

Фридрих Великий предпочитал французские произведения, и, по-видимому, никто не думал об основании немецкой школы, кроме Клопштока, который стоит почти особняком в литературе своего времени и страны. Человек высоких идеалов, он верил, что христианство, с одной стороны, и готическая мифология, с другой, должны стать главными элементами всей новой европейской поэзии и вдохновения. Если бы его поддержал немецкий двор, он мог бы принести немецкой литературе XVIII века столько же пользы, сколько Вольтер принес вреда Франции. Виланд, друг Клопштока и поэт-романтик, мог бы стать немецким Ариосто, если бы не променял поэзию на прозу. Он пытался подражать грекам, но не преуспел в этом. Во время этого конфликта в Германии между французской и английской школами немецкая литература находилась под сильным влиянием «Оссиана» Макферсона, и шотландские имена встречаются во многих немецких произведениях того периода. Литература Германии достигла своей наивысшей красоты и совершенства в XVIII и XIX веках; и ее народ может по праву гордиться блестящими именами, украшающими этот период. Геттингенская школа, к которой принадлежали Гёте и Шиллер, включала в свою тематику любовь, философию и классику с оттенком буколики, смоделированной по образцу Вергилия, как в «Луизе» Фосса. Но именно романтической школе, основанной Новалисом, братьями Шлегелями и Тиком, предстояло выступить против изучения классической античности на том основании, что она убивает всякую национальную самобытность и силу. Они обратились к Средневековью и черпали из его богатых запасов все самое благородное и лучшее. Были возрождены песни миннезингеров — культивировался истинно немецкий дух, и романтическое немецкое воображение живо откликнулось на это, так что в мрачный период французского вторжения национальное чувство сохранялось чистым и нетронутым с помощью этих волнующих и патриотических песен прошлого.

Примерно в то же время, что и появление романтиков в Германии, в Англии вышел «Замок Отранто» Уолпола, который, как предполагается, принадлежит к той же литературной школе и испытал влияние немецкой литературы. Скотт также был причислен к этому классу; и именно из этих старых немецких легенд о миннезингерах Рихард Вагнер черпал материал для «Лоэнгрина», «Парсифаля» и других своих великолепных опер. В одной области немецкие ученые достигли высокого уровня, а именно в качестве историков древней классической литературы.

Их исследования языка, религии, философии, социальной экономики, искусств и наук древних народов открыли многое, чем исследователь литературы всегда будет им обязан.

ЛАТИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА И РЕФОРМАЦИЯ.

Говорят, что литераторы Средневековья — монахи и схоласты — стремились держать народ в невежестве, записывая свои труды на латыни. Те, кто так думает, вряд ли изучали ход событий в Европе за несколько сотен лет до Реформации или его влияние на литературу.

После падения Римской империи огромные орды варваров вторглись в Европу. В каждой стране язык находился в состоянии перехода. Один народ часто говорил на двух или трех разных диалектах в зависимости от местности. В Англии гэльский, англосаксонский, кимрский (или валлийский) и нормандский французский имели свои периоды расцвета. В этих обстоятельствах было невозможно иметь литературу на языке народа, пока с течением времени не сформировались национальные языки, и в этот переходный период латынь была языком литературы, единственным средством общения между литераторами разных стран; и если бы не сохранение знаний в монастырях в те века, все знания, литература и даже само христианство были бы утрачены. Поэтому монахи заслуживают большего признания, чем обычно уделяют им поспешные или поверхностные критики.

В самые ранние века Ирландия была центром величайших знаний в Европе. В то время как Англия все еще была погружена в варварство, а Франция и Германия не могли похвастаться никакой культурой, Ирландия была полна монастырей, где ученые мужи распространяли знания. Латинский язык таким образом стал средством сохранения исторических записей, а также сокровищницей историй, поставляющей материал для значительной части поэзии Европы. Одна из этих легенд дала Скотту сюжет о поединке между Мармионом и рыцарем-призраком.

Говорят, что древние не умели вести беседу с природой и что в их трудах почти нет или совсем нет признаков этого. Мэтью Арнольд проследил кельтские истоки сочувствия к природе и глубокого общения с ней, которые впервые появились у европейских поэтов. Под покровительством Карла Великого монастыри и братства стали еще более учеными и культурными, чем были прежде. Все, что люди знали об обработке земли, об искусствах цивилизации и об истинах религии, они узнавали от монахов. Благодаря их влиянию государства стали более безопасными, и именно монахам Западная Европа обязана своим превосходством, достигнутым над византийцами, с одной стороны (которые обладали гораздо большими наследственными знаниями, чем она), и над арабами, с другой, которые имели преимущество вечной силы. Монастыри были либо обителью, либо воспитателями таких людей, как достопочтенный Беда, Ланфранк и Ансельм, Дунс Скот, Вильям Мальмсберийский, Гальфрид Монмутский (сохранивший легенды об Артуре, короле Лире и Кимбелине), Гиральд Камбрийский, Фома Кемпийский, Матвей Парижский, монах-бенедиктинец, и Роджер Бэкон, монах-францисканец, который был очень близок к тому, чтобы угадать несколько важных истин, ставших впоследствии известными миру благодаря более поздним ученым.

Библия оберегалась и почиталась из века в век в этих монастырях, где она, по сути, сохранялась исключительно трудами монахов, которые переписывали ее вручную, с иллюминированными полями и текстом. Когда открывался новый религиозный дом, он получал из какого-нибудь старого монастыря копию одной из этих бесценных рукописей Священного Писания; а затем этот новый дом, в свою очередь, принимался за работу по размножению количества Библий трудами своих монахов и братьев.

Немецкий перевод Библии был сделан на классическом верхненемецком языке, и многие поздние писатели формировали свой стиль на его основе, хотя современные ученые, как католики, так и протестанты, нашли в нем много ошибок, особенно целые отрывки, в которых Лютер допустил неточности. Это повальное увлечение верхненемецким языком заставило историков Дании и Швеции выступить с решительным протестом против притока верхненемецкой литературы в их страны в XVI веке. Они утверждали, что это губит родной язык и литературу; но, несмотря на это, лютеранство прочно утвердилось в обеих этих нациях.

В XVI веке поэзия всей Южной Европы была затронута потрясениями, вызванными Лютером и его учением, в то время как в северных странах дело обстояло еще хуже; ибо, как сказал великий немецкий автор (фон Шлегель):

«Старое вероучение нельзя было предать презрению, не увлекая за собой множество образов, аллюзий, поэтических преданий и легенд, а также способов сочинительства, так или иначе связанных со старой верой».

Борьба, которую мы можем проследить (во всех трудах, оставленных Лютером), его собственный внутренний конфликт между светом и тьмой, верой и страстью, Богом и самим собой, является типом и указанием на то, что происходило в литературе во время Реформации, когда старое противостояло новому.

ФИЛОСОФИЯ XVII И XVIII ВЕКОВ.

Философия XVIII века во Франции, Германии и Англии сильно отличалась от философии древних. Последние, говорит глубокий немецкий писатель, «признавали во времени и пространстве бесконечную арену для проявления вечного и живой пульсации вечной любви. Созерцание таких вещей, пусть даже несовершенное, вызывало у естественного, даже просто чувственного человека, изумительное чувство восхищения, вполне способное подготовить почву для религиозных мыслей. Это расширяло и облагораживало его душу, заставляя таким образом смотреть на прошлое, настоящее и будущее».

Французская философия зародилась в XVII веке, но философы той эпохи — Декарт, Бейль и другие — принимали душу человека за отправную точку во всех исследованиях физической науки. Философы XVIII века пошли еще дальше и отвергли всякое представление о Боге и душе. Вольтер, Монтескье, Гольбах, Д’Аламбер, Дидро, Гельвеций и аббат Рейналь — главные умы, сформировавшие мышление Франции в XVIII веке, и своим цинизмом, чувственностью и презрением к закону и порядку они помогли проложить путь к ужасам Французской революции. То, что они предлагали миру, низшие классы могли воспринять только в самом материальном смысле, и они действительно обратили это во вред себе и другим.

Вольтер, Дидро, Гольбах и их школа во Франции, вместе с Юмом, Болингброком и Гиббоном в Англии, образовали кружок, желавший издать обширную энциклопедию, дающую новейшие открытия, в частности, в философии и науке, и в литературе в целом. Эти люди стали известны как энциклопедисты, и их история полностью изложена Кондильяком. Они отвергали всякое божественное откровение и учили, что всякое религиозное верование — это работа расстроенного ума, а физическая чувствительность — источник всех наших мыслей. Попеременно грубые или легкомысленные, а то и то и другое вместе, французские философы не предлагали ничего чистого или возвышенного в философской мысли. Их учение распространилось в Англию, где философия XVIII века, менее грубая, чем французская, отличается главным образом тем, что она холодна и безразлична, а не активно враждебна религии. Юм — типичный представитель класса мыслителей, которых мы находим неуверенными и недостойными доверия. Истории Юма, Робертсона и Гиббона — порождение этой деградировавшей материальной философии XVIII века. Они превосходили истории других народов по широте охвата и силе и стали стандартными трудами во Франции и Германии, но во всех них мы можем проследить отсутствие истинной философии, вызванное пагубным влиянием скептицизма XVIII века; ибо, как соглашались величайшие умы, в которых христианство и наука слиты воедино, — «без разумного и должного представления о предназначении и цели человека невозможно сформировать справедливые и последовательные мнения о ходе событий, развитии и судьбах народов. История, лишенная философии, становится просто безжизненной кучей бесполезных материалов, без внутреннего единства, правильной цели или достойного результата; в то время как философия, оторванная от истории, приводит к нарушенному существованию различных сект, близких к формализму».

Основоположником английской философии был Джон Локк, чьи учения были тесно связаны с чувственной философией французов. Шотландской школе под руководством Томаса Рида предстояло бороться как с сенсуалистической философией Вольтера и Локка, так и со скептицизмом Юма. Рид был искренним любителем истины, человеком высокого характера, и его философия, такая, какая она есть, — самая чистая из всех, что можно найти, более близкая к глубоким рассуждениям Платона.

В Италии в XVIII веке теория о том, что опыт является единственным основанием знания, как учили Локк и Кондильяк, нашла некоторых последователей; но никто из них не был человеком большого влияния. Галлуппи в начале XIX века пытался реформировать эту философию; другие продолжили его работу, и результатом стало изменение мышления, подобное тому, что было вызвано Ридом в Англии и Шотландии.

Ранние немецкие философы находились под влиянием более грубых форм науки, как в трудах Локка и Гельвеция. Лейбниц и Вольф учили чистому идеализму, как и епископ Беркли в Англии. Канту предстояло создать новую эру в современной философии. Его система стала известна как рационалистическая, или то, что мы можем познать чистым разумом. За Кантом последовали Лессинг, Гердер, Гегель, Фихте и множество других.

Эти немецкие философы XVIII и XIX веков оказали мощное влияние на формирование литературы в Англии, Франции, Дании, Швеции и Америке. Мистический и глубокий немецкий ум часто сбивался с пути; но его интеллектуальную силу нельзя отрицать. Шеллинг был автором теорий в философии, которые были приняты и имитированы как Кольриджем, так и Вордсвортом, в то время как фон Гартман учит, что существует лишь один последний принцип философии, известный Спинозе как субстанция, Фихте как абсолютное «Я», Платону и Гегелю как абсолютная Идея, Шопенгауэру как Воля, а им самим как слепая, безличная, бессознательная, всепроникающая Воля и Идея, независимая от мозга и по своей сути чисто духовная, и он учил, что не может быть мира для сердца или интеллекта человека, пока религия, философия и наука не будут признаны как один корень, ствол и листья одного и того же живого дерева.

Любопытно проследить, как эти различные философии, признанные фон Гартманом под разными именами как одна, могут быть слиты в возвышенную христианскую философию Фомы Аквинского, который учил, что религия, философия и наука — это действительно одно: корень, ствол и листья одного животворящего дерева, которым является Бог.

Все самое глубокое и значительное можно найти в этой современной немецкой философии, которая диаметрально противоположна легкомысленной и чувственной философии вольтеровской школы. Как бы далеко ни отстояли немецкие философы от истинной философии в свете христианской истины, они вызывают уважение как серьезные мыслители и труженики, которое невозможно оказать французской школе XVIII века.

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК.

Ни одна страна в начале своего пути не была так обязана языку и литературе других народов, как Англия.

Англосаксонский, латынь, нормандский французский, кимрский и гэльский — все они были вплетены в ее литературу.

В ее истории выделяются три периода: первый начинается с конца римской оккупации и длится до нормандского завоевания — он включает литературу кельтских, латинских и англосаксонских языков. Второй — от нормандского завоевания до времен Генриха VIII, охватывающий литературу нормандского французского, латыни и англосаксонского языков; постепенную эволюцию англосаксонского языка в английский; и литературу XIV и XV веков.

Третий период включает Реформацию и золотой век елизаветинской литературы; за ним следуют Реставрация, Революция, а также XVIII и XIX века.

Другое деление называется древнеанглийским, раннеанглийским и среднеанглийским. Последний использовался Чосером, и при небольшом старании в чтении может быть легко понят любым образованным человеком в наши дни, хотя он содержит много слов, заимствованных из французского. Любопытный факт: англосаксы, которые в наши дни, через своих потомков, англичан, обладают сильнейшей национальной жизнью и литературой, не могут похвастаться такой сокровищницей древней литературы, какой обладают ирландцы и валлийцы.

Ирландия имеет свои бардические песни и исторические легенды, более древние, чем IX век, когда появился «Псалтирь Кашеля», дошедший до наших дней.

Существуют также прозаические хроники, которые, как говорят, являются результатом других, еще более ранних периодов, и которые дают современную историю страны на гэльском языке V века. Нет другой современной нации в Европе, которая могла бы указать на такое литературное прошлое. Шотландские кельты имели ранние метрические стихи, из которых «Оссиан», где рассказывается о героических подвигах Фингала, как предполагалось, воспевался всеми древними кельтскими бардами. В XVIII веке Макферсон, шотландец, нашел некоторые из этих поэм, исполняемых в высокогорьях Шотландии; и, тщательно изучив их, он перевел все, что смог найти, с гэльского на английский и представил их миру. Во время публикации в 1762 году их подлинность была поставлена под сомнение, и даже в наши дни ученые расходятся во мнениях относительно их подлинности. Литература кимрских кельтов, ранних жителей Британии, подарила нам славные легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Все бардические песни относятся к этому могучему принцу, который сопротивлялся саксонским захватчикам и чьи подвиги воспевались всеми валлийскими бриттами. Некоторые из этих людей нашли убежище во Франции, и постепенно слава их легенд распространилась по всей Европе, и была с жадностью подхвачена и переложена в песни рыцарскими поэтами всех стран. Из этих сказаний Гальфрид Монмутский в XII веке составил латинский исторический труд о Британии, в то время как в более поздние времена Теннисон в Англии и Рихард Вагнер в Германии сделали подвиги Артура и его рыцарей темой некоторых своих самых великолепных творений.

Другие древние валлийские сочинения сохранились до сих пор, среди них «Триады» — работа, дошедшая до нас с первобытных времен. Она включает сборник исторических и мифологических максим, преданий, богословских доктрин и правил стихосложения.

Мабиноги, или «Сказания о юности», — это старые валлийские романы, подобные скандинавским сагам, которые, по мнению критиков, датируются очень грубой и ранней эпохой.

Англосаксонская литература сильно отличается от этих древних литератур. В ней нет легенд или романов, нет национальных тем, а ее ранняя проза и стихи были написаны скорее в стиле религиозного повествования и для предоставления практической информации, чем для развлечения.

Поэма о Беовульфе, типичная скандинавская сага, воплощает деяния англосаксов до их переселения в Англию и, должно быть, была написана задолго до того, как они ступили на английскую землю. Древнее «Беовульфа» лирическое стихотворение «Видсид», которое представляет некоторый исторический интерес, изображая деяния королей, принцев и воинов. Оно содержит следы эпоса, который в «Беовульфе», чья английская поэма является следующей по времени, развит более заметно.

В течение V и VI веков германские племена, эмигрировавшие в Британию, принесли с собой языческую литературу. Самые старые фрагменты, дошедшие до нас, — это «Заклинания» (Hexenspruche) и «Заговоры» (Charms). В них есть элементы христианского учения, что, по-видимому, означает, что Церковь пыталась придать им христианскую окраску. В некотором отношении они напоминают древний санскрит и считаются одними из самых ранних примеров лирической поэзии в Англии.

Альфред Великий улучшил англосаксонскую прозу, и вскоре после его времени был сделан перевод Библии на этот язык, ставший второй известной копией на национальном языке, первой из которых была мезготическая версия епископа Ульфилы. Саксонские хроники, датируемые временем от Альфреда до 1154 года, были копиями латинских хроник, хранившихся в монастырях.

XII и XIII века были эпохой крестовых походов, которые придали новый импульс обучению благодаря смешению разных народов. Французская поэзия переводилась на английский язык, который в XIII веке в своей эволюции от англосаксонского стал фиксированным языком. Классическое образование в эту эпоху в основном распространялось через схоластов, примерами которых являются Ланфранк, Ансельм, Иоанн Солсберийский, Дунс Скот, Вильям Мальмсберийский и другие великие имена этого периода, упомянутые в другом месте.

В XIII веке также появились «Деяния римлян» (Gesta Romanorum) — сборник басен, преданий и различных картин общества, меняющихся в зависимости от стран, к которым относились истории. Роман об Аполлонии из этого сборника дал Чосеру сюжеты для двух или трех его рассказов и послужил Гауэру темой для большей части его знаменитой поэмы «Исповедь влюбленного» (Confessio Amantis). Эта поэма, в свою очередь, подсказала Шекспиру контуры его персонажей Перикла, принца Тирского, и Шейлока из «Венецианского купца». Другие, менее известные произведения также взяты из «Деяний римлян».

После воцарения нормандских королей в Англии главными литературными произведениями в Англии на протяжении двух столетий были труды нормандских поэтов. Вас в XII веке написал на французском языке свой «Брут Английский» (Brut d'Angleterre). Брут был мифическим сыном Энея и основателем Британии. Бритты были поселены в Корнуолле, Уэльсе и Бретани и отличались традиционными легендами, которые были собраны Гальфридом Монмутским в 1138 году. Они послужили основой для поэмы Васа, написанной в 1160 году, и с того времени стали неисчерпаемой сокровищницей, из которой писатели-романисты черпали свои материалы.

Из этого источника Шекспир взял «Короля Лира»; Сэквилл нашел своего «Феррекса и Поррекса»; и Мильтон, и другие поэты также обязаны этим легендам. Они также поставляли рыцарские романы для английского двора и оказали влияние на английскую поэзию, которое заметно даже в наши дни. Шесть романов британского цикла, прославляющих Артура, его рыцарей и Круглый стол, были написаны в последней части XII века по инициативе Генриха II. Они были делом рук англичан, но были сочинены на французском языке, и на их основе поэты Франции создали ряд метрических романов.

Джеффри Чосер в XIV веке свободно заимствовал из французских, латинских и итальянских произведений. Комические фаблио и аллегорическая поэзия труверов и трубадуров снабдили его многими сюжетами и персонажами. «Роман о Розе» был взят из французской поэмы XIII века.

«Троил и Крессида» рассматривается как перевод из Боккаччо, а «Легенда о славных женщинах» Чосера основана на «Героидах» Овидия. Джон Лидгейт, монах-бенедиктинец XV века, писал стихи в подражание Чосеру, черпая идеи из «Деяний римлян», в то время как Томас Мэлори, священник времен Эдуарда IV, дал нам один из лучших образцов старого английского языка в романтической прозе «Смерть Артура», в которой автор рассказал в одном повествовании всю историю Круглого стола.

«Брюс» шотландца Джона Барбура в том же столетии повествует о приключениях короля Роберта, из которых сэр Вальтер Скотт во многом черпал для своего «Владыки островов».

Конец XV века ознаменовался развитием страсти к шотландской поэзии, которая быстро вошла в моду. Генри Менестрель, или Слепой Гарри, написал своего «Уоллеса», который полон живописных событий и страстного пыла.

Роберт Генрисон написал своего «Робина и Макин», очаровательную пастораль, которая дошла до нас в «Памятниках старинной английской поэзии» Перси.

Гэвин Дуглас, шотландский епископ Данкелда в начале XVI века, перевел «Энеиду» на английский язык. Это самая ранняя из известных попыток на Британских островах переложить классическую поэзию на национальный язык.

В XVI веке Эразм придал в Англии новый импульс изучению латыни и греческого языка, а сэр Томас Мор в своей «Утопии» (где он воображает идеальное содружество с общностью имущества) бессознательно породил слово (утопия), которое с тех пор используется для обозначения идеально невозможного.

Генри Говард, граф Суррей, в том же столетии сделал перевод «Энеиды» и написал сонеты и лирические стихотворения. Сонет он позаимствовал у Петрарки, придав ему любовный тон, свойственный итальянцам. Он также взял у итальянских поэтов белый стих для своей «Энеиды» — стиль, в котором с тех пор была написана лучшая поэзия Англии.

Гений Джона Мильтона был сильно стеснен самоналоженными законами, в рамках которых он работал, — условиями, которые не затрагивали Данте и Тассо, бывших его образцами; ибо Мильтон в значительной степени отрицал использование истории, традиции и символизма. Об этом недостатке он знал, поэтому пытался исправить его, заимствуя басни и аллегории из Корана и Талмуда. Английская поэзия больше склонялась к стилю Мильтона, чем к стилю Спенсера, который был полностью пропитан романтическим духом тевтонцев и трубадуров, хотя, как и Мильтон, находился под влиянием Тассо; и в отличие от него — Ариосто. Его «Королева фей», Глориана, как предполагается, является возлюбленной придворного Артура из британских легенд.

Английские поэты елизаветинской эпохи были глубоко обязаны итальянским поэтам, особенно Тассо; и это особенно верно в отношении Спенсера, многие критики считают, что его восемьдесят первый сонет — почти буквальный перевод Тассо. Как бы то ни было, обязательства многих английских поэтов той эпохи перед итальянцами несомненны.

После пуританского периода английский язык и литература находились под сильным влиянием французского, и как у Поупа, так и у Аддисона заметно тяготение к французской поэзии. Перевод Гомера, сделанный Поупом, хотя ему и не хватает простого величия и естественности оригинала (черта, которую Брайант в XIX веке удачно уловил), тем не менее дал английскому миру возможность несколько познакомиться с несравненным поэтом древности.

Описательная поэзия природы Томсона нашла много подражателей в Германии и Франции, и вкус к жизни на открытом воздухе и простоте стал повальным увлечением, так что спустя несколько лет после того, как автор «Замка праздности» скончался, Мария-Антуанетта в своей деревенской беседке «Малый Трианон» притворялась, что любит пасти овец и изображать пастушку, как уже говорилось в другом месте.

«Памятники старинной английской поэзии» Перси в 1765 году открыли сокровищницу прекрасных старых английских баллад, которые быстро стали популярными благодаря покровительству Скотта, сделавшего их своим учебником по целому ряду предметов. Эти стихи вместе с «Фингалом» Макферсона ввели в Англии новую поэтическую школу. Оригиналами Скотта были эти рыцарские романы, и даже Байрон не погнушался последовать той же тенденции в паломничестве своего «Чайльд-Гарольда». Поэты и романисты XIX века, по-видимому, не заимствовали ничего особенного из каких-либо иностранных элементов; но в истории исследования Нибура в Германии оказали большое влияние на Арнольда в его «Римской истории». Конец XIX и начало XX века примечательны прежде всего взаимозависимостью литературы через журналы и обзоры. Переводы любых ярких или блестящих статей делаются немедленно и появляются в журналах разных стран почти так же быстро, как и оригиналы, так что литература будущего обещает стать более космополитичной и, возможно, менее сильно направляемой расовым и социальным влиянием, чем в прошлом.

И все же, изучая литературу древних и современных времен, мы поражаемся единству в многообразии ее истории, точно так же, как путешественник по всему миру начинает видеть сходство природы повсюду. В литературе странные аналогии встречаются в эпохах и расах, далеких друг от друга, как, например, когда мать в старой североанглийской шотландской балладе поет своему ребенку и говорит:

«Дикий ветер бушует, сердце матери болит, / Дикий ветер бушует, но тебе все равно».

И мы находим почти такие же стихи в песне Данаи младенцу Персею:

«Соленая пена, что дует на твои локоны, / Ты не замечаешь, ни рева шторма; / Спи, дитя, спи, море, / И спи, мое море тревог».

Существует также история о греческом ребенке, который в древние времена пел почти такое же заклинание для хорошей погоды, которое мы использовали в наши детсадовские дни, когда, прижавшись носами к оконному стеклу, мы произносили наш нараспев:

«Дождик, дождик, уходи в Испанию».

А в жмурках, пожалуй, самой древней из игр, у нас есть слова, которые дошли до нас с незапамятных времен. Завязанный глазами говорит:

«Я иду охотиться на медную муху».

На что остальные отвечают:

«Охотиться ты идешь; но не подойдешь близко».

И есть чудесные истории о победителе великанов, и чудеса Кота в сапогах и Золушки, которые спустились к нам из той обширной облачной страны минувших веков; той страны грез сказочных образов, которая так же реальна для маленькой девочки в XX веке, как она была для ее юных сестер в тени пирамид, на берегах Тибра и Ганга, в окрестностях торжественных храмов друидов или среди фьордов и льдов далекой исландской страны, в столетиях, давно ушедших.