КЛЮЧ К ПРОИЗВЕДЕНИЯМ БРОНТЕ.

КЛЮЧ К ПРОИЗВЕДЕНИЯМ БРОНТЕ

КЛЮЧ К «ГРОЗОВОМУ ПЕРЕВАЛУ», «ДЖЕЙН ЭЙР» И ДРУГИМ ПРОИЗВЕДЕНИЯМ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ.

РАСКРЫВАЮЩИЙ МЕТОД ИХ ПОСТРОЕНИЯ И СВЯЗЬ С ФАКТАМИ И ЛЮДЬМИ ЕЕ ЖИЗНИ.

АВТОР: ДЖОН МАЛХЕМ-ДЕМБЛИ.

Лондон и Феллинг-он-Тайн: ИЗДАТЕЛЬСТВО «УОЛТЕР СКОТТ», ЛТД. НЬЮ-ЙОРК И МЕЛЬБУРН. 1911.

Все права защищены.

СОДЕРЖАНИЕ.

CHAP.PAGE
I.OUTLINE OF CHARLOTTE BRONTË'S LIFE13
II.ORIGIN OF THE CANDLE-BEARING BEDSIDE VISITANT AND THE UNCOUTH SERVANT IN "WUTHERING HEIGHTS" AND "JANE EYRE"20
III.ORIGIN OF THE FOUNDLING HEATHCLIFFE AND HIS NAME IN "WUTHERING HEIGHTS"—ORIGIN OF THE INSANE LADY AND THE WHITE VEIL SCENE IN "JANE EYRE"33
IV.A RAINY DAY IN CHARLOTTE BRONTË'S CHILDHOOD: THE OPENING INCIDENT IN THE AUTOBIOGRAPHIES OF THE HEROINES OF "WUTHERING HEIGHTS" AND "JANE EYRE"37
V.CHARLOTTE BRONTË'S FRIEND, TABITHA AYKROYD, THE BRONTËS' SERVANT, AS MRS. DEAN OF "WUTHERING HEIGHTS," AND AS BESSIE AND HANNAH OF "JANE EYRE"43
VI.CHARLOTTE BRONTË'S CHILD APPARITION IN "THE PROFESSOR," "WUTHERING HEIGHTS," AND "JANE EYRE"52
VII.THE ORIGINALS OF GIMMERTON, GIMMERDEN, GIMMERTON KIRK AND CHAPEL, PENISTON CRAGS, THE FAIRY CAVE, ETC., IN "WUTHERING HEIGHTS," AND OF THE FAIRY CAVE AND THE FAIRY JANET IN "JANE EYRE"57
VIII.THE RIVERS OR BRONTË FAMILY IN "JANE EYRE"69
IX.ORIGIN OF THE YORKSHIRE ELEMENT IN CHARLOTTE BRONTË'S HUNSDEN OF "THE PROFESSOR"; HEATHCLIFFE OF "WUTHERING HEIGHTS"; ROCHESTER OF "JANE EYRE"; AND YORKE OF "SHIRLEY"83
X.HEATHCLIFFE OF "WUTHERING HEIGHTS" AND ROCHESTER OF "JANE EYRE" ONE AND THE SAME90
XI.CATHERINE AND HEATHCLIFFE OF "WUTHERING HEIGHTS" AS JANE AND ROCHESTER OF "JANE EYRE"93
XII.EUGÈNE SUE AND CHARLOTTE BRONTË'S BRUSSELS LIFE.
        I. MDLLE. LAGRANGE AND HER MANUSCRIPT "CATHERINE BELL, THE ORPHAN"104
XIII.EUGÈNE SUE AND CHARLOTTE BRONTË'S BRUSSELS LIFE.
        II. ACCUSATIONS AND PROTESTATIONS!120
XIV.THE RECOIL, I.130
XV.THE RECOIL, II.143
XVI.THE BRONTË POEMS156

ПРИЛОЖЕНИЕ.

MINOR IDENTIFICATIONS OF PERSONS AND PLACES IN THE BRONTË WORKS159
THE HÉGER PORTRAIT OF CHARLOTTE BRONTË IN THE NATIONAL PORTRAIT GALLERY162
INDEX169
LIST OF SUBSCRIBERS TO THE FIRST EDITION179

ПРЕДИСЛОВИЕ.

«Ключ к произведениям Бронте» — это абсолютно необходимый том-спутник к романам Шарлотты Бронте «Грозовой перевал», «Джейн Эйр», «Шерли», «Учитель» и «Виллет». Без него читатель не сможет узнать настоящую Каррер Белль и ее окружение, а также увидеть ее произведения такими, какими они были для нее самой. Велик и непрерывен был труд по написанию этого тома: понимание моего долга перед законом и литературой, перед потомками и перед Шарлоттой Бронте отодвинуло на второй план любые другие соображения. Было бы нелепостью по отношению к моим ученым и выдающимся подписчикам полагать, что «Ключ к произведениям Бронте» имел бы какое-то значение, будь этот том лишь поверхностным обзором существующей биографии Бронте, хотя и она представляет определенный интерес. «Ключ к произведениям Бронте», повторяю, — это единственная книга, которая показывает нам жизнь и творчество Шарлотты Бронте так, как она знала их сама. В этом заключается выполненная мною задача; в этом моя награда. Цитирую свои слова из личной переписки с сэром Чарльзом Холройдом, рыцарем, директором Национальной галереи в Лондоне:—

«После возвращения из Брюсселя в 1844 году Шарлотта Бронте задумала увековечить драму своей жизни. Снова и снова, будучи истинным художником, она проясняла свои образы, пока, наконец, мир не получил те великие произведения, которые служат ярким свидетельством высокой ценности истинного художника и свидетельством божественного происхождения подлинного вдохновения. И теперь священник, государственный деятель, писатель — кем бы ни был человек, он обнаружит в произведениях Шарлотты Бронте спасительное наставление и в то же время с трепетным восхищением осознает величие Искусства, когда оно едино с Гением. Пишу эти строки вам, сэр Чарльз, и вспоминаю о мимолетности ореола романтики вокруг столь многих исторических персонажей и личностей, когда трезвая история говорит сама за себя; но Шарлотта Бронте, как мы обнаруживаем, становится тем более ярким светилом, чем ближе мы к ней подходим».

Величайший интерес представляют мои сенсационные доказательства, впервые показывающие, что Шарлотта Бронте является автором и героиней «Грозового перевала» — книги, которую многие называли «лучшим произведением гения, написанным женщиной», а некоторые считают «одним из величайших романов в нашей или любой другой литературе». В свете моих доказательств в дальнейшем будет невозможно убедить мир в том, что Шарлотта Бронте не писала «Грозовой перевал». Имея в руках «Ключ к произведениям Бронте», каждый читатель становится экспертом в этом вопросе. Обратившись к каждой проиндексированной ссылке на методы Шарлотты Бронте, которые я обнаружил и назвал Методами I и II, вы найдете сенсационное подтверждение всему, о чем я здесь говорю.

Вскоре покажется невероятным, что главным аргументом, выдвигавшимся до сих пор против моего утверждения о том, что Шарлотта Бронте написала «Грозовой перевал», было то, что «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр» «совершенно различны по стилю, мысли и т. д.», ибо мои доказательства являются абсолютным доказательством обратного. Недавний автор, писавший о сестрах Бронте [1], утверждает, что «Грозовой перевал» не содержит абсолютно ничего биографического или каким-либо образом указывающего на Эмили Бронте и ее личность, и в то же время признает, что характерной чертой письма Шарлотты Бронте является ее полное и интимное самораскрытие событий собственной жизни. Эти слова невозможно взять назад. Это откровенное или простодушное изложение неопровержимого факта; и хотя автор не пришел к логическому выводу, хорошо, что он связан с этим фундаментальным признанием. Тот же значимый факт еще более недавно озвучил другой автор, который говорит: «Грозовой перевал» не раскрывает ничего об Эмили Бронте. Ни один из персонажей не думал и не чувствовал так, как тихая, замкнутая Эмили [2]».

Многие разрозненные, но ценные и интересные свидетельства я опустил ради ясности, но они помогли мне в отношении окончательных открытий, которые я сейчас представляю, и готовы в дальнейшем подтвердить мои выводы. Одно из этих разрозненных свидетельств показывает, что младшая Кэтрин и Хэртон Эрншо — двое влюбленных, которые в конце «Грозового перевала» становятся учителем и ученицей, — в конечном счете были самой Шарлоттой Бронте и Константином Эже. По-видимому, она не хотела заканчивать «Грозовой перевал» без картины примирения между двумя персонажами, которые могли бы представить фазу отношений между ней и Эже. Отношения учителя и ученицы между мисс Бронте и Эже были самыми дорогими и радостными для ее памяти. Мы видим их проблески в «Виллет», «Шерли» и в «Учителе», глава XIX, где Кримсворт читает книгу с Фрэнсис Эванс Анри, которую он учит читать и произносить английские слова. Эти два персонажа представляют Эже и Шарлотту Бронте; и мисс Бронте учила Эже читать и произносить английские слова по своим любимым старым книгам, «освященным для нее другими ассоциациями», если цитировать ее собственные слова из «Грозового перевала», глава XXXI, хотя часто в «Учителе» она меняет положение персонажей, меняя их пол, — метод мисс Бронте, который я обнаружил и назвал ее Методом I. Пусть читатель внимательно изучит сцену в «Учителе» в свете моей ссылки на Эжена Сю и старый экземпляр «Подражания Христу» Шарлотты Бронте на английском языке в Брюсселе, а также в свете сцен «чтения и произношения» в главах XXX, XXXI и XXXII «Грозового перевала»;

а также:—

Charlotte Brontë in a letter:—Wuthering Heights,
Chapter XXXI.:—

"If you could see and hear
the efforts I make to teach [M.
Héger] to pronounce ... and
[his] unavailing attempts to imitate
you would laugh to all
eternity."—Mrs. Gaskell's Life
of Charlotte Brontë.

"I heard him trying to read
to himself, and pretty blunders
he makes! ... it was extremely
funny ... still, he has no right
to appropriate what is mine, and
make it ridiculous to me with his
vile mistakes and mispronunciations!
Those books, both prose
and verse, are consecrated to me
by other associations, and I hate
to have them debased and profaned
in his mouth."

Обратите внимание, как в «Учителе» и «Грозовом перевале» влюбленный мужчина не может сосредоточиться на уроке чтения из-за того, что его отвлекает интересная физиономия героини. В этой связи мы можем взглянуть на следующую небольшую параллель с фигурой, убивающей курицу, с которой, как и с предыдущей, я не разбираюсь в ходе «Ключа к произведениям Бронте». Снова мы видим Метод I Шарлотты Бронте:—

Wuthering Heights.Jane Eyre.
Chapter XXX.Chapter XIV.

Hareton contented himself
with ... looking at Catherine
instead of the book. She continued
reading. His attention
became ... quite centred in
the study of her ... curls ...
and perhaps not quite aware to
what he did ... he put out his
hand and stroked one curl as
gently as if it were a bird. He
might have stuck a knife into
her neck, she started with such a
taking....

Mr. Rochester had been looking
... at the fire, and I had
been looking at him, when, turning
suddenly, he caught my gaze
fastened on his physiognomy.

"You examine me, Miss Eyre,"
said he; "do you think me handsome?"

"No sir."

"And so under the pretence of
stroking and soothing me into
placidity, you stick a sly penknife
under my ear."

Мистер Рочестер и Джейн Эйр, конечно же, были Эже и мисс Бронте. Действительно важно и интересно обнаружить в старой усадьбе «Грозовой перевал» сцены, напоминающие об интимно-педагогических отношениях, которые существовали между Шарлоттой Бронте и Эже в школе в Брюсселе.

Обнаружив, что «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр» — это практически одна и та же книга, я раскрыл их родство в параллельных колонках — самое удовлетворительное и убедительное доказательство в мире. Здесь мы видим, что оба тома согласуются в сценах и главах практически слово в слово, от начала до конца. Оба произведения, как мы теперь обнаруживаем, имеют единое происхождение, каждое содержит не менее четырех идентичных персонажей, изображенных Шарлоттой Бронте из ее собственной жизни, причем она сама является прообразом героини в каждой книге, а ее друг Эже — в основном прообразом героя. Брат Шарлотты Бронте, Брэнуэлл Бронте, в соответствии с ее оценкой его как обломка эгоизма, является несчастным дураком в обеих книгах; в то время как ее спутница на всю жизнь, Табита Эйкройд, которая была для нее как няня, мать и подруга, является там незаменимой домашней служанкой и матерински доброй женщиной из простого сословия.

Я не буду занимать свое предисловие перечислением многих важных и интересных открытий о Бронте, которые мне удалось сделать и представить здесь, в «Ключе к произведениям Бронте». Я могу кратко указать на свои главные сенсационные открытия: — открытие происхождения «Грозового перевала» и «Джейн Эйр»; открытие того, что в «Джейн Эйр» Шарлотта Бронте увековечила не только себя и Эже, но также своего отца, преподобного Патрика Бронте, своего брата, четырех сестер, свою тетю и кузена, а также Табиту Эйкройд, служанку или экономку Бронте; открытие, впервые раскрывающее историю жизни Шарлотты Бронте в Брюсселе и дружбы с Эже, прообразом ее главных героев; и открытие самого сенсационного факта, что Шарлотта Бронте, а не Эмили, написала «Грозовой перевал» и сама была прообразом героини, а Эже — прообразом героя, как я уже упоминал.

Моя глубокая благодарность принадлежит мистеру Гарольду Ходжу, который поручил мне написать статью «Ключ к „Джейн Эйр“» для «Saturday Review» [3]; и мистеру У. Л. Кортни, магистру искусств, доктору права, редактору «Fortnightly Review», который поручил мне написать статью «Поднятие завесы Бронте: Новое исследование семьи Бронте» [4]. Слова ободрения мистера Кортни — слова истинного джентльмена и выдающегося литературоведа и автора — сделали для меня светлым выполнение этой работы.

Я благодарю леди Ричи — одаренную дочь-писательницу Теккерея, автора «Ярмарки тщеславия», которому Шарлотта Бронте во втором издании посвятила «Джейн Эйр», — за ее любезное разрешение использовать в «Ключе к произведениям Бронте» то, что ее светлость написала мне в частном порядке по поводу того, как она сидела за обедом рядом с Шарлоттой Бронте 12 июня 1850 года вместе с мистером Теккереем и мистером Джорджем Смитом, издателем, когда мисс Бронте была в светло-зеленом платье, — инцидент, который имеет отношение к зеленому платью на интересном портрете Шарлотты Бронте работы Эже, нарисованном в 1850 году, который сейчас является собственностью нации и находится в Национальной портретной галерее в Лондоне.

Я хочу выразить свою благодарность мисс Кэтрин Гэлбрейт Уэлч, которая представила очерк моих открытий о Бронте читателям «The New York Times Saturday Review of Books». Я благодарю «The Spectator», «The Outlook» и другие органы за их открытое признание того факта, что я сделал открытие, наконец проливающее свет на брюссельский опыт Шарлотты Бронте и ее отношения с семьей Эже в Брюсселе. И я также хочу поблагодарить анонимного и ученого автора, который написал длинную и тщательную статью в «The Dundee Advertiser» под заголовком «Прообраз Джейн Эйр», содержащую обнадеживающую оценку важности моего открытия, о котором я писал в своей статье «Ключ к „Джейн Эйр“» в «The Saturday Review».

Я хотел бы пожать руку моим подписчикам на первое издание «Ключа к произведениям Бронте». Ваши добрые письма ко мне и ваш активный интерес к «Ключу к произведениям Бронте» навсегда останутся в числе моих приятных воспоминаний. Об одном я скорблю — он никогда не увидит на земле эти страницы — покойный достопочтенный маркиз Рипон, кавалер ордена Подвязки, который был в числе моих первых подписчиков.

Читатели «Ключа к произведениям Бронте» полюбят Шарлотту Бронте еще больше и узнают ее лучше, чем когда-либо любили или знали в прошлом. Они увидят, что ее книги богаты вновь обретенными сокровищами, и признают ее мировым писателем — личностью выдающейся значимости, одной из самых прославленных женщин.

Правда выйдет наружу, и у фактов есть свой назначенный день откровения; поэтому я ничего не могу поделать с тем, что более шестидесяти лет писаний о сестрах Бронте устарели из-за моих открытий.

ДЖОН МАЛХЕМ-ДЕМБЛИ.

КЛЮЧ К ПРОИЗВЕДЕНИЯМ БРОНТЕ.

ГЛАВА I.

ОЧЕРК ЖИЗНИ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ.

Святой Михаил, Князь Вестников, — ему была посвящена маленькая церковь на холме в Хауорте, в приходе Брэдфорд, Йоркшир, чей приход давал средства к существованию семье беспокойного, амбициозного сына Эрина, Патрика Бронте [5]. Неужели напрасно человеком поднимается духовное знамя и звучит призыв к благотворному влиянию концепции определенного личного характера? В пределах этого священного округа были написаны произведения Шарлотты Бронте, и отсюда слова Вестника разошлись по самым отдаленным уголкам мира.

Тайна импульса! Слуга не есть господин, и не вестник тот, кто посылает. За жизнями великих всегда стояло влияние, побуждающее к действию: слепыми могут быть ранние блуждания Гения, спотыкающегося на неровной дороге мрачного пути, начатого в скрывающем тумане рассвета жизни, но вперед и только вперед она стремится к концу пути. Прежде чем Ночь сотрет Гения, его Послание будет исполнено. Оглядываясь на литературные стремления детства Шарлотты Бронте и на те причудливые маленькие попытки περὶ τῶν ἀπίστων, которым пытались подражать ее младший брат и сестры [6], мы видим, как она откликается на некий внутренний зов, который говорил ей, что она должна писать.

Родившаяся 21 апреля 1816 года в Торнтоне, близ Брэдфорда, во время службы ее отца в качестве викария этого прихода, Шарлотта Бронте была одной из шести детей в семье, чья мать умерла в 1821 году. История ее литературных начинаний показывает, что они были того рода, который известен многим честолюбцам. Были отказы редакторов и по крайней мере одного знаменитого автора; и, кроме того, было развлечение ее жизни в качестве учителя и гувернантки. Ее переписка объемна. Она всегда писалась с учетом предполагаемого адресата. Что касается довольно заурядной Эллен Насси, чья дружба, начавшаяся в Ро-Хед, близ Дьюсбери, в школе мисс Маргарет Вуллер, длилась до самого конца: она неизменно обсуждала домашние и социальные события знакомых, известных им или представляющих для них интерес. Таким образом, ее письма [7] обычно обстоятельны и редко выходили за рамки способностей или превышали пределы ведомственных интересов тех, для кого они были написаны.

Это было прежде всего результатом нервного восприятия характера Шарлоттой Бронте и осознания отсутствия подлинной психической взаимности с ее друзьями. Она говорит нам, что из всех живых существ только «Рочестер» понимал ее, а ее письма к Эже из ее брюссельской школы — прообразу этого персонажа — не сохранились. В дни большой славы, когда она переписывалась с литературными людьми, она чувствовала себя как на параде, спешила высказывать мнения, скажем, о мисс Остин, которую она критиковала довольно неблагоприятно. Очевидно, она ненавидела быть на побегушках у книжных писателей писем. Она беспорядочно отвечала на их побуждения, стараясь не расстраиваться, но не могла раскрыть свое сердце. На основе этих писем и посланий того класса, который я упоминал ранее, миссис Гаскелл в основном написала свою знаменитую биографию. Шарлотту Бронте, известную получателям этой переписки, ее биограф представила, подкрепив необходимым местным колоритом. Она наслаждалась в дни популярности мисс Бронте коротким знакомством с ней; и когда после смерти Каррер Белль мистер Бронте попросил ее написать «жизнь» его дочери, она была в высшей степени приспособлена к тому, чтобы представить миру Шарлотту Бронте такой, какой ее знали знакомые.

Но об интимной Шарлотте Бронте, о происхождении произведений Бронте, методе их построения и их связи с фактами и людьми ее жизни миссис Гаскелл не могла рассказать практически ничего. Не могла ни она, ни любой последующий биограф пролить свет на брюссельскую жизнь мисс Бронте или на тему ее дружбы с Эже, который, как обнаруживается по внутренним признакам, является прообразом главных героев Каррер Белль. У Шарлотты Бронте была чрезвычайно замкнутая натура. Она построила для себя вселенную, которую населила в тайне. Свою настоящую жизнь она прожила заново в своих книгах. Там появилась настоящая Шарлотта Бронте, и мы видим ее жизнь и ее людей такими, какими она знала их сама. Думала ли она, что секреты ее произведений будут раскрыты, я не могу сказать; но подобно путешественнику, который в далеких краях начертал на какой-нибудь одинокой скале рассказ о своем опыте, осознавая, что будущий исследователь прочтет эту историю, так и Гений, с верой, которая дала ей бытие, оставляет свое послание в надежде на скорый день откровения и в твердом знании окончательного проникновения истины.

Теперь, шестьдесят лет спустя, мы обнаруживаем с помощью многих открытий, которые я сделал и представляю своим читателям на страницах этого «Ключа к произведениям Бронте», что Шарлотта Бронте, записывая в своих связных произведениях историю своей жизни, дала нам зрелище живой драмы, в которой она сама была ведущим актером. Здесь мы видим несовершенства и недостатки человеческой природы, и сама Шарлотта Бронте показана стоящей на скользких местах. Перед нашими глазами проносится процессия людей, которые двигались вокруг нее, и воздух наполнен атмосферой, через которую ее гений видел мир. В этом новом свете откровения мы понимаем, что ее великое послание — это Мученичество Добродетели. Более пронзительного послания я не знаю! И Шарлотта Бронте была мученицей в этой волнующей драме — нет, я верю, что был и другой. Проведя два года в брюссельском пансионе, она обрела дружбу с господином Эже, набожным католиком и человеком интеллекта, который, сам когда-то учитель в этом заведении, как и м-р Пеле в «Учителе» в подобной школе, женился на хозяйке. Мисс Бронте дважды ездила в Брюссель, в первый раз в сопровождении своей сестры Эмили. Наконец, Шарлотта Бронте внезапно покинула Брюссель из-за, как говорят, сурового отношения мадам Эже, которая даже запретила мужу переписываться с мисс Бронте. Относительно этого периода и связанных с ним инцидентов мне удалось приподнять завесу. Таким образом, мы впервые имеем внешнее доказательство, которое показывает, что Шарлотта Бронте в Брюсселе выдержала величайшее испытание, через которое суждено пройти женщине. Мы видим, как она и Эже триумфально вышли из опасного искушения и как им помогали: одной — ее христианское воспитание, другому — влияние его Церкви.

Это было в январе 1844 года, когда Шарлотта Бронте окончательно вернулась из Брюсселя; и она с сестрами напечатала циркуляр в связи с проектом открытия частной школы в Хауорте, но прогресса не было. Жизнь Шарлотты Бронте в этот период будет лучше понята при обращении к главам о «Отдаче» в этой работе — это было ее самое темное время: когда человеческое в ней взывало — как это было, увы! у столь многих в горький час. Она взбунтовалась. Не насильственно; но упреком. Только ее собственное перо может рассказать, как жестоко она страдала ментально. Она не сделала ничего плохого и сопротивлялась великому злу, но отдача застала ее слабой: это было мученичество добродетели. Она страдала ради правоты; и то, что она взывала вслух, как в агонии, показывало, что ее страдание было интенсивным. Шторм оставил миру «Грозовой перевал». Тон разнузданной карикатуры в обращении с фарисеем Джозефом; нетерпеливое, мстительное выставление на посмешище своих собственных нервных и физических недугов как «Кэтрин»; безжалостное обнажение плоти, чтобы показать, что сердце «Хитклиффа» было камнем; намеренное погружение в атмосферу суровой легкомысленности, грубого анимализма и отталкивающей ипохондрии — все это способствовало созданию мрачного и мощного произведения искусства, великого в своем совершении, стоящего в одиночестве в торжественном величии, подобно черной туче, которая растянулась низко поперек ясного неба — тыл шторма. Но оно несет историю печальной Ночи, и последующие произведения Шарлотты Бронте были написаны в раскаянии: ибо в Хитклиффе и Кэтрин из «Грозового перевала» она изобразила Эже и себя.

В этот темный час жизни Шарлотты Бронте Эмили Бронте, которой она впоследствии отдала «Грозовой перевал», писала 30 июля 1845 года [8], что она, Эмили, «довольна и не унывает», и была занята и намеревалась продолжать некоторые детские сочинения под названием «Хроники Гондала», о которых она говорила как о «восхищающих» ее и Энн. Она и Энн были заняты этим усилием три с половиной года, и оно было еще не закончено.

Сравнивая точку зрения Эмили и Шарлотты в это время — а Шарлотта получила для себя имена Каррер Белль из книги Монтегю, которая, как я показываю, содержала «сюжет» и т. д. «Грозового перевала» для ее собственного использования в проекте публикации стихов Бронте 1845-46 годов — крайне важно отметить, что всего через несколько месяцев после записи в дневнике Эмили «Грозовой перевал» был предложен Шарлоттой господам Эйлотту и Джонсу, вместе с «Учителем» и «Агнес Грей» — 6 апреля 1846 года. Буквальные доказательства «Ключа к произведениям Бронте» не требуют, чтобы мы спрашивали, каким чудом «довольная» Эмили Бронте, которая сотрудничала три с половиной года с Энн над «Хрониками Гондала» и заявила о намерении в конце июля 1845 года «твердо придерживаться» их сочинения, могла, в дополнение к подготовке своих стихов к печати, начать и закончить «Грозовой перевал» к или до 6 апреля 1846 года [9].

После возвращения Шарлотты Бронте из Брюсселя вырождение ее единственного брата, Патрика Брэнуэлла Бронте, молодого человека амбициозного, но не успешного как художник, сделало его объектом ее отвращения и антипатии, и мы обнаруживаем, что она изобразила его без прикрас как Хиндли Эрншо в «Грозовом перевале», а затем как Джона Рида в «Джейн Эйр». Эмили, как нам говорили, любила своего брата, хотя недавно была предпринята попытка развеять эту традицию [10]. Но Шарлотта, после смерти своих старших сестер, Марии и Элизабет, старших в семье, очевидно, с детства была уязвлена преимуществом, которое пол Брэнуэлла давал ему над ее старшинством, тем более что он, кажется, был жесток к ней: — См. «Дождливый день в детстве Шарлотты Бронте» в «Ключе к произведениям Бронте».

Можно заметить, что Шарлотта Бронте посещала три школы и что каждая оказала замечательное влияние на ее жизнь и литературу. Первой была Школа дочерей духовенства в местности Кендал, куда также отправились ее сестры Мария, Элизабет и Эмили после смерти больной миссис Бронте в Хауорте. Второй была школа мисс Вуллер, уже упомянутая, а третьей — брюссельский пансион. Тот факт, что «Джейн Эйр» фактически открывается инцидентами в Школе дочерей духовенства — инцидентами, взятыми из ее детских воспоминаний о временном бесхозяйственности заведения, которое впоследствии оказалось весьма полезным фундаментом, — показывает, что она начала «Джейн Эйр» с максимально возможной верностью истине, насколько это касалось ее самой и ее ассоциаций. История о том, как это знаменитое произведение было отправлено в 1847 году в издательскую фирму, которая только что отклонила ее роман «Учитель», является хорошо известной историей, как и связь последующего успеха книги и возвышения Шарлотты Бронте до высочайшего признания.

«Грозовой перевал» был опубликован как произведение Эллис Белль, псевдоним, который также появлялся под стихами Эмили Бронте. Он был выпущен при условии, что следующая книга его автора отправится к тому же издателю, некоему мистеру Ньюби, что, конечно, сделало невозможным в дальнейшем признание Шарлоттой Бронте своего авторства этого произведения, так как следующая книга автора «Грозового перевала», ее «Джейн Эйр», была опубликована другим домом. Но в «Шерли» есть свидетельства того, что, несмотря на ее нервные опасения, а ее письма показывают, что она очень боялась этого мистера Ньюби, который впоследствии утверждал, что она написала «Грозовой перевал», она тщательно поместила там указания на свое авторство «Грозового перевала».

«Виллет» был опубликован в январе 1853 года, а в июне 1854 года Каррер Белль вышла замуж за викария своего отца, преподобного А. Б. Николлса, которому она ранее отказывала. Она вышла за него замуж, может быть, как окончательное самопожертвование на алтаре Правоты и Долга. Ее супружеская жизнь длилась всего несколько месяцев — она была настолько короткой, что мы до сих пор называем ее Шарлоттой Бронте. Ее отец пережил ее на шесть лет. Последняя из молодых Бронте, она умерла в марте 1855 года, через месяц после старой Табиты Эйкройд, ее самой любимой подруги и спутницы, помимо ее собственных родственников. Шарлотта Бронте, вместе с другими членами своей семьи, покоится в сером строении, которое является современным представителем того, что было описано как церковь Святого Михаила Архангела в Хауорте. Ее послание все еще с нами; скрижали своей жизни она завещала потомкам, и ключ, чтобы открыть путь к их хранилищу, теперь в наших руках. Ее гений показал цену праведности и мрачную и опасную долину, через которую должна пройти Добродетель до рассвета.

ГЛАВА II.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПОСЕТИТЕЛЯ С КАНДЕЛАБРОМ У ПОСТЕЛИ И НЕОТЕСАННОГО СЛУГИ В «ГРОЗОВОМ ПЕРЕВАЛЕ» И «ДЖЕЙН ЭЙР».

Мои доказательства показывают, что между 1837 и 1847 годами Шарлотта Бронте очень внимательно изучала небольшой том под названием «Сборник в Крейвене, или Путеводитель туриста» некоего Фредерика Монтегю из Линкольнс-Инн, сына Бэзила Монтегю, второго (незаконнорожденного) сына Джона Монтегю, четвертого графа Сэндвича, чей предок привез Карла II из Голландии во время Реставрации в 1660 году и за это получил свой графский титул [11]. Книга, которая никогда никем не ассоциировалась с именем или произведениями Шарлотты Бронте, пока я не написал о ней свою статью «Ключ к „Джейн Эйр“» для «Saturday Review», была в форме «Шести писем другу в Индию», адресованных как «Мой дорогой Говард... теперь в Бомбее», и была посвящена с особого разрешения герцогу Девонширскому, факт, не упомянутый, за исключением ранних изданий. Она была напечатана в Бриггейте, Лидс, А. Пикардом и опубликована в Скиптон-ин-Крейвене в 1838 году. Господа Симпкин, Маршалл и Ко были лондонскими издателями.

Фредерик Монтегю был джентльменом, путешествующим по Йоркширу ради своего здоровья, кажется, и ему пришло в голову рассказать в эпистолярной форме историю своих приключений. Он читал местных писателей, но совершенно ясно, что Шарлотта Бронте была особенно вдохновлена при построении своих великих шедевров, «Грозового перевала» и «Джейн Эйр», его чисто личными вкладами. Монтегю написал длинный панегирик мисс Каррер, который, очевидно, привел к тому, что Шарлотта Бронте выбрала это имя, не только как собиратель местных слухов, но и как человек, чье внимание было привлечено к ее литературной известности. Томас Фрогналл Дибдин, который в своих «Воспоминаниях литературной жизни» (1836) так хорошо отозвался о Бэзиле Монтегю, отце Фредерика [12], у которого он изучал право, также посвятил в этих «Воспоминаниях» много страниц мисс Каррер и Эштон-холлу. Таким образом, мы читаем в «Сборнике в Крейвене» Монтегю:—

А теперь что касается литературы... Мисс Каррер — глава всех женщин-библиофилов (sic) в Европе, библиотека Эштон-холла полностью подтверждает эту истину... Прощаясь с Эштон-холлом, есть тема, о которой я должен сказать слово: это лишь повторение эха, которое я слышал об Эштоне... Было одно имя, связываемое каждым человеком с достоинством и превосходством — та, кто в постоянном совершении благотворительности, подобно чистому, но скрытому потоку, безмолвно следует своим добрым курсом, питая всех своим сладким влиянием: — Я верю, можно истинно сказать, что никто не является более заслуженно любимым и уважаемым, чем мисс Каррер.

Что касается «Белл», которое, как и «Каррер», было выбрано Шарлоттой Бронте из книги Монтегю для ее псевдонима в проекте публикации стихов осенью 1845 года — всего за несколько месяцев до того, как, как предполагается, был написан «Грозовой перевал», — Монтегю говорит:—

Киркби-Лонсдейл — опрятный, построенный из камня город, имеющий бесплатную гимназию... Именно в этой школе получил образование знаменитый юрист и один из адвокатов его покойного Величества, покойный Джон Белл, эсквайр.

И тремя строками ранее Монтегю описал виды на Луну, «и перспективу с церковного кладбища, захватывающую Кастертон-холл» [13]. Это самый фон ранних глав «Джейн Эйр». Действительно, Кастертон-холл был прообразом Броклхерст-холла в «Джейн Эйр», и здесь проживал преподобный У. Карус-Уилсон, прообраз мистера Броклхерста, «черного мраморного священника» школы в Ловуде; в то время как Киркби-Лонсдейл был прообразом Лоутона из «Джейн Эйр». Эти факты заставляют нас понять, что Шарлотту Бронте естественно привели слова Монтегю к воспоминанию о том, что она тоже в отношении своего образования была связана с упомянутой местностью. Эти ссылки, кажется, заставили Каррер Белль рассказать в «Джейн Эйр» о своем опыте в том районе. Ни мисс Бронте, ни миссис Гаскелл, ее биограф, не дали никакой информации о происхождении «Каррер» и «Белл» из Каррер Белль, но известно, что «Белл» не было выбрано из имени преподобного А. Белла Николлса, за которого она впоследствии вышла замуж [14].

Дальнейшим личным вкладом Монтегю, основанным скорее на сплетнях, чем на традиции, была история о подкидыше, который, по его словам, был обнаружен пастухом на скалистом возвышении. Это, как я обнаружил, Шарлотта Бронте развила в «историю кукушки». Обстоятельство, что этот ребенок мужского пола был найден на скалистой вершине холма, возможно, продиктовало ей имя подкидыша Хитклиффа из «Грозового перевала».

Более того, я обнаружил, что, вдохновленная причудливыми описаниями Монтегю дикой и отдаленной местности, Шарлотта Бронте сделала Малхем и долину Малхем фоном своей истории «Грозовой перевал». С Малхемом Монтегю связывал имена Линтон и Эйртон (Хэртон); Волшебную пещеру, Скалы, ущелья, туманы; серую старую церковь в долине, «Кирк» у Малхема, церковь Киркби-Малхем, которую Шарлотта Бронте называет в «Грозовом перевале» Гиммертон-Кирк; быструю реку и методистскую часовню. И он обращает внимание на то, что Малхем находится у подножия цепи крутых гор — «Высот», и имеет ежегодную ярмарку овец, когда более ста тысяч овец показываются одновременно, что, как мы теперь обнаруживаем, было ответственно за выбор Шарлоттой Бронте «Гиммертона» и «Гиммердена» от «gimmer» (ярки), что означает соответственно деревню овец и долину овец, причем ее характерной чертой было то, что она часто выбирала свои имена по принципу lucus a non lucendo [15].

Сделав в «Грозовом перевале» столь явную отсылку к Волшебной пещере в окрестностях Гиммертона и связав с ней имена Эйртон (Хэртон) и Линтон, которые Монтегю связывал с Гиммертоном или Малхемом, Шарлотта Бронте открыто не упоминала в том произведении Волшебную Джанет, о которой говорит Монтегю, хотя она намекала на «тайны Волшебной пещеры». Но я обнаружил, что ее «эльфийское» воображение побудило ее позже, в «Джейн Эйр», присвоить себе роль Волшебной Джанет, Королевы эльфов Малхемдейла или Гиммердена, которые правили в окрестностях Гиммертона и «Грозового перевала», дома Кэтрин Эрншо. Таким образом, мы видим, что Шарлотта Бронте в первую очередь связала как Кэтрин Эрншо, героиню «Грозового перевала», так и Джейн Эйр, героиню «Джейн Эйр», с Малхемом. И, обнаружив стремительность ее воображаемой натуры и ее романтический поворот, я не сомневаюсь, что она нетерпеливо хотела начать рассказ о «рожденной феей и воспитанной человеком» героине, чью фамилию она взяла от реки Эйр или Эйр, которая брала начало, как тщательно указывает Монтегю, из Малхема или Гиммертона, как сказала бы Шарлотта Бронте в своем «Грозовом перевале». Отсюда возникло предложение о семье «Риверс», с которой я имею дело позже, имена, используемые Шарлоттой Бронте, — Ривер(с), Берн(с), Эйр или Эйр, Северн, Рид и Килдар.

Другой личный вклад Монтегю, который сильно повлиял на Шарлотту Бронте, был на странице перед упоминанием Джона Белла, эсквайра, и на той же странице, что и упоминание Кастертон-холла, под заголовком «Ночной отдых». Это был рассказ о ночном приключении, Монтегю рассказывал, как он отправился в одинокий постоялый двор и обнаружил нежелание хозяйки дать ему кровать и кров. Он также обнаружил, что тайна окружает хозяйку и своеобразного, грубого голосом, деревенского слугу — который стал прообразом Джозефа из «Грозового перевала». Ночью призрак хозяйки появляется у постели Монтегю, с белым лицом и зажженной свечой в руке. Ясно, что своеобразный слуга очень сильно привлекал Шарлотту Бронте, и поэтому в обеих ее транскрипциях полуночного инцидента в «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр» эта характеристика отмечена и узнаваема: в Джозефе; и в Грейс Пул, тем, что я назвал Методом I Шарлотты Бронте, сменой пола персонажей. В «Грозовом перевале», по ее же Методу I, негостеприимная хозяйка Монтегю стала негостеприимным хозяином Хитклиффом; но в каждой из версий Шарлотты Бронте — «Грозовой перевал» или «Джейн Эйр» — центральной фигурой инцидентов, которые она основывала на истории Монтегю «Ночной отдых», был неотёсанный, грубоголосый деревенский слуга.

Мы также увидим, что ссылка Монтегю на безумие как исключение из его возражения против разлуки мужа и жены, и использование им стиха в его письме из Малхема, сравнивающего луну с

"A ... lady lean and pale

Who totters forth wrapt in a gauzy veil,

Out of her chamber led by the insane

And feeble wanderings of her fading brain,"

были ответственны за «сюжет» «Джейн Эйр», включающий безумную леди, которая бродит из своей комнаты ночью и надевает туманную вуаль.

И доказательством энтузиазма, с которым Шарлотта Бронте взялась за «Джейн Эйр», является тот факт, что она сразу же взяла из маленького тома Монтегю для этой своей второй истории, основанной на предложениях книги, имена

Бротон, Пул (от Пули), Эштон, Джорджиана, Линн (от Линтон), Ловуд (от Лоу-вуд), Мейсон, Ингрэм, Хелен [16] и, возможно, Милкот (от Уэзеркот).

До сих пор мы видим, что Шарлотта Бронте черпала «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр» из одного источника; что, одним словом, «Джейн Эйр» была второй попыткой Шарлотты использовать и расширить предложения в работе Монтегю, которые привлекли ее, когда она начала «Грозовой перевал», и мы видим, что предложения, которые она использовала в «Джейн Эйр», всегда имеют безошибочную связь с теми, которые она использовала в своем «Грозовом перевале». Но использование Шарлоттой Бронте книги Монтегю не было литературной кражей; этот том просто давал предложения, которые она расширяла.

Вскоре я покажу, как я обнаружил, что «Джейн Эйр» — это вторая попытка Каррер Белль расширить предложения, которые привлекли ее, когда она впервые прочитала Монтегю. Для начала я сошлюсь на раннее построение ее «Грозового перевала» и «Джейн Эйр». Как простые истории, обе они основаны на описании, которое Монтегю дает изолированного постоялого двора с негостеприимной хозяйкой, полуночным призраком и атмосферой тайны, которая окружает хозяйку и своеобразного, неотёсанного слугу, о котором я уже упоминал. Сценические свойства этого повествования, персонажей и «действие» или сюжет я дам бок о бок, как они появляются по отдельности, сначала у Монтегю, затем в «Грозовом перевале» и, наконец, в «Джейн Эйр». Здесь читатель получит отличные примеры двух главных методов, которые, как я обнаружил, Шарлотта Бронте часто использовала, когда она черпала из персонажа в более чем одном произведении или случае, или когда она желала скрыть личность своих оригиналов. Методы I и II Шарлотты Бронте, будучи обнаруженными в равной степени в «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр», показывают, так же убедительно, как и любое другое доказательство, что она была автором обоих произведений. Никакое соображение не может изменить железный факт или умалить его значимость, что именно мое открытие Методов I и II Шарлотты Бронте открыло мне сенсационные словесные и другие параллели между «Грозовым перевалом» и «Джейн Эйр», которые я привожу в «Ключе к произведениям Бронте»:—

Читайте внимательно:—

Метод I Шарлотты Бронте. — Смена пола. Таким образом, прообразом А может быть женщина, а прообразом Б — мужчина; но А может быть представлен как мужчина, а Б — как женщина.

Метод II Шарлотты Бронте. — Изменение возраста изображаемого персонажа. Таким образом, прообраз С может быть молодым, а прообраз Д — старым; но С может быть представлен как старый, а Д — как молодой.

Буквальные выдержки, на которые я ссылался, я печатаю так, как они встречаются в трех произведениях: — Монтегю (оригинал), «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр». Сначала я дам содержание или предмет обсуждения бок о бок:—

Montagu.
Wuthering Heights.
Jane Eyre.

Montagu goes on
horseback to a solitary
house at a
distance from any
habitable dwelling,
alone, and seeks a
night's repose. But
though comfort is
all around, he finds
an air of mystery
surrounds the inhospitable
hostess
and her deep-voiced,
Yorkshire dialect-speaking,
country-bred
man-servant.
Lockwood, of whom
Montagu was palpably
the original,
goes on horseback to
a solitary house at a
distance from any
habitable dwelling,
alone, and seeks a
night's repose. But
he finds an air of
mystery surrounds
the inhospitable host
(Charlotte Brontë's
Method I., interchange
of the sexes)
and his harsh-voiced,
Yorkshire dialect-speaking,
country-bred
man-servant.
Jane (Method I.,
interchange of the
sexes) goes to a solitary
house, alone.
Comfort is all around,
but an air of mystery
surrounds the
master's wife and a
peculiar harsh-voiced
female servant
(Method I., interchange
of the sexes).

Montagu is shown
to bed up a step-ladder
that leads
through a trap, and
sleeps only fitfully,
dreaming. He hears
noises and perceives
a gleam of light
He starts to find the
white-faced apparition
of his hostess
standing at his bedside,
lighted candle
in hand, her features
convulsed with diabolical
rage. The
deep-voiced, Yorkshire
dialect-speaking
peculiar man-servant
he sees by looking
down the step-ladder
through the trap.
Lockwood is shown
to bed, and sleeps
only fitfully, dreaming.
He hears noises
and perceives a gleam
of light. He starts
to find the white-faced
apparition of
his host standing at
his bedside, lighted
candle in hand, his
features convulsed
with diabolical rage.
The harsh-voiced,
Yorkshire dialect-speaking
man-servant,
a sour old man
(Charlotte Brontë's
Method II., the altering
of the age of a
character portrayed),
comes down a step-ladder
that vanished
through a trap.
Jane, in bed one
night, sleeps only
fitfully, dreaming.
She hears noises
and perceives a
gleam of light. She
starts to find the
apparition of her
master's wife standing
at her bedside,
lighted candle in
hand, her features
convulsed with diabolical
rage. The
harsh-voiced, peculiar
female servant
Jane first encountered
after having
gone to the attics
and through a trap-door
to the roof.

В буквальных выдержках, которые я сейчас привожу, читатель поймет, что в описании призрака с канделябром у постели в «Джейн Эйр» Шарлотта Бронте следовала Монтегю почти слово в слово, а во всей постановке полуночного эпизода в доме негостеприимного хозяина в «Грозовом перевале» следовала ему полностью в очерчивании истории. Обе версии, «Грозового перевала» и «Джейн Эйр», дают недвусмысленное доказательство того, что они являются преломлениями от Монтегю, переданными через один мозг, чья своеобразная идиосинкразия и избирательная чувствительность неоспоримо узнаваемы как принадлежащие Шарлотте Бронте:—

Montagu.
Wuthering Heights.
Jane Eyre.

A Night's Repose.
A Night's Repose.
A Night's Repose.

My servant having
lamed his steed ...
I arrived alone at a
small hostelry in a
secluded part of the
country, and apparently
at some distance
from any
habitable dwelling.
Having determined
to rest for the night,
I discovered in the
woman who seemed
to be the hostess an
anxiety to get rid of
me; but with the
usual obstinacy of
curiosity caused by
this apparent anxiety,
I determined not to
be thwarted; so,
putting up my horse,
I entered the house,
and sat down to a
humble but substantial
meal, prepared
during my absence
in the stable; and
though comfort had
sway with all around
me, yet there was an
evident air of profound
mystery between
my hostess
and her boy-of-all-work,
a thick-set son
of the north, with a
deep voice and a
sturdy manner;
whilst I, with all the
malignant pleasure of
counteracting any
mystery, secretly enjoyed
the hope of
discovering the reason
of wishing my absence....
I was not
at all disconcerted,
but philosophically
finished my meal ...
and at an early hour
requested to be
shown where I was
to rest for the night.
Refusing to listen to
any excuse, I was
shown up a ladder
into a small room....
I thanked my
guide, and ... laid
down with the expectation
of sleeping
hard, an expectation
which was not
realized, for thoughts
obtruded themselves
upon me, wholly
preventing repose.
Midnight had scarcely
fallen when I heard
voices in the room
below, and by a light
which grew stronger
every moment I felt
some person was
about to ascend the
ladder.

   Before Charlotte
Brontë proceeds with
the dramatic experiences
of this terrible
night she provides
entirely original
matter independent
of Montagu, as a
preface. I will give
Montagu his space,
however, for we have
here a duet in unison,
so to speak, between
Wuthering Heights
and Jane Eyre.
The trio will be resumed
in perfect
sequence after Montagu
has rested a
few bars in the
introduction. My
reader will note
with sensational interest,
I am sure,
that in both of
Charlotte Brontë's
introductions to the
appearance of the
candle-bearing, frenzied,
bedside apparition,
the separate
narrators tell us that
a gale is blowing;
that they dreamed
most disagreeably
twice. The first
dream being in each
instance that of
journeying upon an
unknown road, and
the second dream
that of an unknown
ice-cold little child
(always referred to in
the neuter "it"),
which "wailed piteously"
and "clung"
to the narrators in
"terror," intense
horror being accentuated
by their being
unable to rid themselves
of the clinging,
shivering small
"creature," as Charlotte
Brontë calls
"it." The "doleful"
moaning and the
"blast" play their
part in each version,
and in both a
"branch" is duly
grasped or seized by
the dreamer. For
the origin of this
wailing little creature
see my chapter,
"Charlotte Brontë's
Child Apparition."

   Further, the reader
will observe that in
both Wuthering
Heights and Jane
Eyre Montagu's bedside,
candle-bearing
apparition is not a
dream, but a candlelit
reality, immediately
sequent to
the dream of the
tenacious child
phantom.

   I will here resume
Montagu's narrative:
... By a light
which grew stronger
every moment, I felt
some person was
about to ascend the
ladder. At this
moment every murder
... I had heard of
crowded upon my
brain, and I instantly
determined to make
the best fight I could,
... and with my
partially closed eyes
turned towards the
trap-door. I had
only just time to
make my arrangements
when, clad in
a white gown, fastened
close up to her neck,
with her black hair,
matted by carelessness,
hanging over her
collar, and as pale as
death, ascended my
hostess. Never shall
I forget her dreadfully
hideous expression.
She came up
to the bedside and
looked at me for a
full minute, and after
passing the candle
carefully before my
eyes, left me, and
carefully descended
the ladder.

   Montagu arises,
and, looking down
the ladder, finds the
thick-set servant is
also astir with the
mysterious, hideous
visitant. Then Montagu
hears his trap-door
replaced; and
he wakes to learn he
has had the nightmare.
Heathcliffe, when
he saw my horse's
breast fairly pushing
the barrier, did put
out his hand to unchain
it ... calling
as we entered the
court, "Joseph, take
Mr. Lockwood's
horse; and bring
some wine."

   Joseph was an
elderly, nay an old
man, very old perhaps,
though hale
and sinewy. "The
Lord help us!" he
soliloquised in an
undertone of peevish
displeasure, while relieving
me of my
horse, looking ...
in my face so sourly
that I charitably conjectured
he must
have need of Divine
aid to digest his
dinner, and his pious
ejaculation had no
reference to my unexpected
advent.

   "Guests are so exceedingly
rare in this
house that I and my
dogs hardly know
how to receive
them," says Heathcliffe.

   Resuming his narrative
in Chapter II.,
Lockwood tells us he
goes again to
Wuthering Heights
and gains admittance
with difficulty, after
muttering, "Wretched
inmates, you deserve
perpetual isolation ...
for your churlish
inhospitality. I
don't care, I will
get in."

   "As to staying
here," cries Heathcliffe,
"I don't keep
accommodations for
visitors: you must
share a bed with
Joseph [the country-bred
servant] if you
do."

       Chapter III.

   Lockwood at last
is guided to bed by
a servant. While
leading the way, she
recommended ...
"I should hide the
candle, ... for her
master had an odd
notion about the
chamber ... and
never let anybody
lodge there willingly."...
I sank back in
bed and fell asleep....
Alas! what
could it be that made
me pass such a
terrible night? I
don't remember
another that I can
compare with it since
I was capable of
suffering.

   ... I began to
dream.... I had
set out on my way
home, with Joseph
for a guide. The
snow lay yards deep
in our road. We
came to a chapel....
Presently the
whole chapel resounded
with rappings
and counter-rappings; ...
at last,
to my unspeakable
relief, they awoke
me.... What ...
had suggested the
tumult? ... the
branch of a fir-tree
that touched my
lattice as the blast
wailed by....

   I dreamt again,
if possible still more
disagreeably than before....
I heard the
gusty wind, ... I
thought I rose ...
to unhasp the casement.
"I must stop
[the fir bough's teasing
sound]," I muttered,
knocking my
hand through the
glass and stretching
an arm out to seize
the ... branch;
instead of which my
fingers closed on the
fingers of an ice-cold
hand! The intense
horror of nightmare
came over me: I
tried to draw back
my arm, but the hand
clung to it, and a
most melancholy
voice sobbed....
I discerned ...
a child's face looking
through the window.
Terror made me
cruel, and finding it
useless to attempt
shaking the creature
off, I pulled its wrist
on to the broken
pane, ... rubbing it
to and fro till the
blood ran down; ...
still it wailed ...
and maintained its
tenacious gripe,
almost maddening
me with fear.

   I said, "Let me
go!" The fingers
relaxed, I snatched
mine ... and
stopped my ears....
Yet the instant I
listened again, there
was the doleful cry,
moaning;... I tried
to jump up, but
could not stir a
limb....

   Hasty footsteps approached
my chamber
door, ... a light
glimmered ... at
the top of the bed.
I sat shuddering yet,
and wiping the perspiration
from my
forehead. The intruder
appeared to
hesitate....

   ... Heathcliffe
stood near the entrance,
in his shirt
and trousers, with a
candle dripping over
his fingers and his
face white.... The
first creak of the oak
startled him, ... the
light leaped from his
hold....

   "It is only your
guest, sir," I called
out. "I had the
nightmare."

   "Mr. Lockwood
... who showed
you up to this
room?" grinding his
teeth to control the
maxillary convulsions.

   "It was your servant,
Zillah," I replied,
flinging myself
on to the floor, and
... resuming my
garments.... "The
place ... is swarming
with ghosts and
goblins."

   "What do you
mean?" asked Heathcliffe....
"Lie
down and finish out
the night since you
are here...."

   I descended; ...
nothing was stirring
... and then Joseph
[shuffled] down a
wooden ladder that
vanished through a
trap—the ascent to
his garret, I suppose.
Jane is shown the
bedrooms of the
secluded Thornfield
Hall:—

   "Do the servants
sleep in these
rooms?"

   "No ... no one
sleeps here. One
would ... say that
if there were a ghost
at Thornfield Hall
this would be its
haunt."

   ... I followed
... to the attics,
and thence by a trap-door
to the roof of
the hall ... a laugh
struck my ear ...
"Who is it?"

   ... the laugh was
as preternatural ...
as any I ever
heard....

   The ... door
opened, and a servant
came out—a woman
of between thirty and
forty; a set, square-made
figure ... and
with a hard, plain
face....

   One day Jane, out
for a walk, sees a
horseman approaching
who, in sympathy
with Montagu's story
of laming a horse,
has an accident.

   "Did the horse
fall in Hay Lane?"
Jane asks later of a
servant.

   "Yes, it slipped."

   Thus Jane learns
the horseman is the
master of Thornfield
Hall. She discovers
an air of mystery
surrounds the master
of the house; and a
thick-set woman servant
is involved.

       Chapter XV.

   Though I had
now extinguished my
candle and was laid
down in bed, I could
not sleep for thinking
of the [mystery that
seemed to surround
Mr. Rochester]....
I hardly knew
whether I had slept
or not after this
musing; at any rate
I started wide awake
on hearing a vague
murmur.... I
wished I had kept
my candle burning;
the night was drearily
dark.... I rose and
sat up in bed listening;...
I was chilled with fear....
I began to feel the
return of slumber.
But it was not fated
... I should sleep
that night. A dream
had scarcely approached
my ear
when it fled affrighted....
There was a
demonia laugh ...
at my chamber door....
I thought the
goblin laughter stood
at my bedside....
Something ...
moaned. "Was that
Grace Poole?" [the
thick-set servant]
thought I.... There
was a candle burning
outside.

       Chapter XXV.

   ... After I went
to bed I could not
sleep—a sense of
anxious excitement
depressed me. The
gale still rising
seemed to my ear to
muffle a ... doleful
undersound....
During my first sleep
I was following the
windings of an unknown
road; ...
rain pelted me; I
was burdened with
the charge of a little
child—a very small
creature, ... which
shivered in my cold
arms and wailed
piteously in my
ear.

   I dreamt another
dream.... I still
carried the unknown
little child: I might
not lay it down anywhere,
however tired
were my arms—however
its weight
impeded my progress,
I must retain
it.... I climbed
the thin wall [of the
house] with frantic,
perilous haste, ...
the stones rolled
from under my feet,
the ivy branches I
grasped gave way,
the child clung round
my neck in terror,
and almost strangled
me.... The blast
blew so strong ...
I sat down on the
narrow ledge; I
hushed the scared
infant, ... the wall
crumbled; I was
shaken; the child
rolled from my knee;
I lost my balance,
fell, and awoke.

   "Now, Jane, that
is all," put in Rochester.
To which
Jane Eyre replies,
"All the preface; the
tale is yet to come."
On waking a gleam
dazzled my eyes; ...
it was candle light....
A form emerged
from the closet; it
took the light and
held it aloft.... I
had risen up in bed,
I bent forward, ...
then my blood crept
cold through my
veins.... It was not
even that strange
woman Grace Poole
[the thick-set servant]....
It seemed ...
a woman ...
with thick and dark
hair hanging long
down her back. I
know not what dress
she had on: it was
white and straight;
but whether gown,
sheet or shroud I cannot
tell. The features
were fearful and
ghastly to me; ...
it was a savage face.
I wish I could forget
... the lineaments....
Just at my bedside
the figure
stopped: the fiery
eye glared upon me—she
thrust up her
candle close to my
face, and extinguished
it under my eyes.

   "Now," says
Rochester. "I'll explain
to you all about
it. It was half dream,
half reality: a woman
did, I doubt not,
enter your room;
and that woman was—must
have been—Grace
Poole [the
thick-set servant].
You call her a
strange being yourself."

Действительно, описание Монтегю грубого голосом, коренастого, деревенского слуги и его причастность к тайне одинокого дома значительно впечатлили Шарлотту Бронте. Изображала ли она его как Джозефа из «Грозового перевала» или, по своему Методу I, как Грейс Пул из «Джейн Эйр», Шарлотта Бронте уважает первоначальные ассоциации этого персонажа, какими они были представлены ей маленькой выдумкой Фредерика Монтегю «Ночной отдых». Здесь у нас есть доказательство ментальной идиосинкразии и избирательной чувствительности, узнаваемой как Шарлотты Бронте, — доказательство того, что ее мозг, и никакой другой, был ответственен за обе версии полуночного инцидента из Монтегю, в «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр».

ГЛАВА III.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПОДКИДЫША ХИТКЛИФФА И ЕГО ИМЕНИ В «ГРОЗОВОМ ПЕРЕВАЛЕ» — ПРОИСХОЖДЕНИЕ БЕЗУМНОЙ ЛЕДИ И СЦЕНЫ С БЕЛОЙ ВУАЛЬЮ В «ДЖЕЙН ЭЙР».

Мы теперь видели, что книга Монтегю предоставила Шарлотте Бронте идею одинокого дома тайны — тайны, которая должна окружать хозяина с своеобразным, грубоголосым, неотёсанным слугой из северных графств, и я показал, как эта идея была принята ею для «Грозового перевала», а затем для «Джейн Эйр». В одно время Шарлотта Бронте написала «Историю подкидыша», и она, безусловно, с интересом прочитала замечательную историю, рассказанную Монтегю о подкидыше, который, как он говорит нам в письме, следующем перед письмом из Малхема, был обнаружен пастухом на вершине скалистой «горы», обстоятельство, которое, возможно, привело ее при использовании этой истории подкидыша к тому, чтобы назвать ребенка Хитклиффом. Я помещу содержание двух историй бок о бок:—

Montagu.
Wuthering Heights.

On the top of a craggy height
a male infant "was found by a
shepherd, who took it to his
home, and after feeding and
clothing it he had the child
named Simon; being himself
but a poor man he was unable
to maintain the foundling," when
was agreed to by his friends
that the child should be kept
"ameng 'em." The child was
called Simon Amenghem.
In a wild, hilly country, a
male infant was brought home
by a farmer who had found it
homeless. He brought up the
child, and the rest of its career
is the obvious "cuckoo story":
the child ousts the poor farmer's
family. It was called Heathcliffe.

История кукушки, очевидно, производная от истории, которую Монтегю дает о подкидыше, стала таким образом основой «Грозового перевала»; но возможно, что история кукушки, требующая, чтобы подкидыш был нарисован со всей порочностью и жестокостью характера, необходимой для его роли, Шарлотта Бронте обнаружила, что она не удовлетворена историей. И изображая себя в повествовании как Кэтрин Эрншо, ее героем стал Эже. Это естественно привело к неловкому столкновению. Будет ли крайний «демонизм» Хитклиффа понят как в основном связанный с его ролью «кукушки», которая должна была вытеснить потомство бедного фермера «как неоперившихся завирушек», если цитировать миссис Дин, я не буду исследовать в этой главе.

Возвращаясь снова к книге Монтегю, Шарлотта увидела дальнейшее предложение, которое содержало отличные возможности для «сюжета». Это был вопрос о безумии как исключении из возражения против разлуки мужа и жены, рассказ Монтегю был о Барри Корнуолле (которому, кстати, Теккерей посвятил «Ярмарку тщеславия»), который был столичным комиссаром по делам душевнобольных. Для Шарлотты Бронте, однако, тема пришла просто как полезное предложение. У нее не было взглядов на это, и она желала только, чтобы ее героиня вышла замуж за Рочестера, героя с безумной женой. В душе Шарлотта была безразлична к жизненно важному моменту, даже сводя на нет саму тему сюжета, заставляя Рочестера утверждать, что если бы Джейн Эйр была безумной женой, он все равно любил бы и лелеял ее.

Кажется, что в сочетании с замечаниями Монтегю о безумии и разлуке мужа и жены, отрывок, который он дает из Шелли, также ответственен за то, что безумие жены является темой сюжета «Джейн Эйр». Отрывок, который Монтегю цитирует в письме из Малхема, — это место, где поэт говорит об «Убывающей луне» как о похожей на—

"A ... lady lean and pale

Who totters forth wrapt in a gauzy veil

Out of her chamber led by the insane

And feeble wanderings of her fading brain."

Таким образом, очевидно, было предложено Шарлотте Бронте повесить в шкафу «туманную вуаль» для сценических целей «безумной леди»; и в «Джейн Эйр» бродящая по ночам хозяйка Монтегю с канделябром стала леди, которая проходила, по манере строк, которые он цитировал,—

Out of her chamber led by the insane

And feeble wanderings of her fading brain—

стала миссис Рочестер. Нортон-Коньерс, дом близ Рипона, как говорят, связан с историей о том, что там некогда была заточена сумасшедшая женщина. [17] Если Шарлотта Бронте была знакома с этой историей, а нам говорят, что интерьер дома несколько напоминает описания Торнфилда, мы можем понять, что, изучая книгу Монтегю в то время, когда она использовала его повествование о несущей свечу, отвратительной на вид, облаченной в белое полуночной посетительнице в доме тайн, она тем охотнее присвоила дальнейшие предположения, содержащиеся в его работе относительно безумия жены и «облаченного в вуаль» призрака бродящей по ночам сумасшедшей дамы. Важно, однако, отметить, что доказательства моей предыдущей главы несомненно подтверждают, что «сумасшедшая женщина» была лишь второстепенным источником — основным же источником, определившим сюжет «Джейн Эйр», стало полуночное привидение из книги Монтегю. И точно так же, как коренастая служанка из сельской местности указывает на вопрос о происхождении и авторе несущей свечу ночной посетительницы в «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр», «газовая вуаль» точно так же указывает на происхождение сумасшедшей женщины из «Джейн Эйр». Так, в начале главы XXV «Джейн Эйр» мы читаем, что Джейн оставляет туманную вуаль в шкафу:—

Чтобы скрыть странное, призрачное одеяние, которое он содержал; которое в этот вечерний час... несомненно, излучало самое призрачное мерцание сквозь тень моей комнаты. «Я оставлю тебя одну, белая мечта», — сказала я.

Затем далее мы читаем:

Луна целиком укрылась в своей опочивальне и плотно задернула свою занавесь из облаков,

что является просто антитетическим парафразом процитированного стиха Монтегю об «Убывающей луне», который, подобно

А... дама... бледная... выходит, закутанная в газовую вуаль, из своей опочивальни.

И в той же главе «Джейн Эйр» мы наконец читаем, что сумасшедшая дама, вышедшая из своей опочивальни,

«...взяла мою вуаль с ее места; она подняла ее, долго смотрела на нее, а затем набросила себе на голову и повернулась к зеркалу... она сняла мою вуаль со своей изможденной головы, разорвала ее на две части и, бросив обе на пол, растоптала их».

ГЛАВА IV.

ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ В ДЕТСТВЕ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ: ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ ЭПИЗОД В АВТОБИОГРАФИЯХ ГЕРОИНЬ «ГРОЗОВОГО ПЕРЕВАЛА» И «ДЖЕЙН ЭЙР».

Поскольку Кэтрин Эрншо, героиня «Грозового перевала», была, как я обнаружил, списана Шарлоттой Бронте с самой себя для автобиографии, реальное начало этого произведения, в том, что касается личного повествования, — это отрывок из дневника, который она написала о себе в самом раннем детстве. [18] В «Джейн Эйр» она поместила свои самые ранние детские воспоминания в начало истории. Я приведу отрывки бок о бок, и будет видно, что они практически совпадают слово в слово. Конечно, неоспоримо, что никто, кроме самой Шарлотты Бронте, не мог бы написать эти эпизоды из ее собственного детства.

Wuthering Heights.
Jane Eyre.

Chapter III.
Chapter I.

A rainy day in the early childhood
of Catherine Earnshaw, as told by herself.
A rainy day in the early childhood
of Jane Eyre, as told by
herself.

————
————

... All day had been flooding
with rain; we could not go
to church.
There was no possibility of
taking a walk that day, ... the
cold winter wind had brought
with it a rain so penetrating that
further outdoor exercise was out
of the question.

Hindley [Branwell Brontë] and
his wife [? Sister Maria] basked
downstairs before a comfortable
fire.
Eliza, John [Branwell Brontë],
and Georgiana were now clustered
round their mamma [Aunt Branwell]
in the drawing-room ...
by the fireside ... looking perfectly
happy.

Heathcliffe [Method I., interchange
of the sexes. In the
childhood of Heathcliffe Charlotte
often portrays herself],
myself, and the ... ploughboy
were commanded to take our
prayer-books and mount ... on
a sack ... [in the garret. They
go downstairs again].

   "You forget you have a master
in me," says the tyrant [Hindley:
Branwell Brontë].

   ... We made ourselves ...
snug ... in the arch of the
dresser. I had just fastened our
pinafores together and hung them
up for a curtain, when in comes
Joseph.[19]... He tears down my
handiwork [the curtain], boxes
my ears, and ... thrust [a book]
upon us.... I took my ...
volume ... and hurled it into
the dog-kennel, vowing I hated a
good book.
Me she had dispensed from
joining the group.... A small
breakfast-room adjoined the drawing-room;
I slipped in there, ...
I possessed myself of a volume,
... I mounted into the window-seat,
... and having drawn the
... curtain nearly close, I was
shrined in ... retirement....
With ... [a book] on my knee
I was ... happy; ... but interruption
... came too soon.
The ... door opened: "Boh!"
cried the voice of John Reed
[Branwell Brontë].

   "It is well I drew the curtain,"
thought I, ... but Eliza ...
said: "She is in the window-seat,
... Jack [Branwell]."

Hindley [Branwell Brontë]
hurried up from his paradise on
the hearth, and seizing ... us
... hurled both into the back-kitchen.
I came out immediately, for I
trembled at the idea of being
dragged forth by the said Jack
[Branwell Brontë].

   "What were you doing behind
the curtain?" he asked. "I'll
teach you to rummage my bookshelves,
for they are mine; all
the house belongs to me, or soon
will do.... Go ... by the
door."

   I did so, ... but ... I saw
him lift the book and stand in
the act to hurl it.... The volume
was flung.... He ran ... at
me.... I saw in him a tyrant....
Then Mrs. Reed [Aunt
Branwell] subjoined: "Take her
to the red-room."...

... How little did I dream
that Hindley [Branwell Brontë]
would ever make me cry so....
My head aches, till I cannot keep
it on the pillow; and still I can't
give over.
... All John Reed's [Branwell
Brontë's] violent tyrannies
... turned in my disturbed
mind.... My head still ached
... no one reproved John
[Branwell].... How all my
brain was in tumult.... I
could not answer the question
why I thus suffered; now at the
distance of—I will not say how
many years—I see it clearly.

Таким образом, мы видим, что эпизод с «швырянием книги», с которым связан Джон Рид, берет свое начало в неком инциденте, связанном с детством Шарлотты Бронте и ее брата Брэнуэлла. Как Кэтрин, Шарлотта Бронте называет Хиндли «тираном» в этой связи, а как Джейн Эйр она называет Джона Рида «тираном» здесь. Брэнуэлл, в образе Джона Рида, говорит Джейн в связи с этим инцидентом, что «весь этот дом принадлежит мне или будет принадлежать»; а как Хиндли Эрншо он говорит своей сестре Кэтрин: «Ты забываешь, что здесь есть хозяин». Согласно Методу II Шарлотты Бронте — изменению возраста изображаемого персонажа — Брэнуэлл представлен в сцене из «Грозового перевала» как взрослый мужчина. Без дальнейших апелляций вполне вероятно, что Хиндли Эрншо, брат Кэтрин, был списан с брата Шарлотты Бронте, учитывая, что Кэтрин — это Шарлотта. Тем самым мы находим объяснение факту, который мистер Фрэнсис А. Лейланд решительно подчеркивал в своей работе «Семья Бронте»: что в «Грозовом перевале» инциденты (инцидент с кухонным ножом и т. д.) и эпитеты, известные его близким как характерные для Брэнуэлла Бронте, связаны с Хиндли Эрншо в дни его морального разложения. Это разложение отражено в изображении последних дней Джона Рида в «Джейн Эйр»; в «Грозовом перевале» оно дано в деталях. Что касается Эмили Бронте, она всегда любила Брэнуэлла Бронте и сочувствовала ему. [20]

Надеюсь, попытка опровергнуть эту традицию в последнее время не связана с тем фактом, что я кратко изложил в своей статье в «Fortnightly Review», что Джон Рид и Хиндли Эрншо — одно и то же лицо. Легко понять, что если бы Эмили действительно любила Брэнуэлла, как утверждали люди, черпавшие сведения из слухов, она не могла бы изобразить его в образе Хиндли Эрншо. Но неверная оценка характера доказательств, которые я обещал привести, была бы сформирована, если бы кто-то подумал, что я должен основывать свою книгу на таком пункте. Достаточно того, что личные письма Шарлотты Бронте относительно Брэнуэлла вполне согласуются с ее собственными суровыми изображениями его в «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр».

Интересно вспомнить, что Брэнуэлл уверял, будто он, а не Эмили, написал «Грозовой перевал». Этот факт и связь инцидентов и эпитетов Брэнуэлла Бронте с книгой побудили мистера Лейланда отстаивать авторство Брэнуэлла. «Ключ к произведениям Бронте» показывает абсурдность такого утверждения. Мистер Лейланд предположил, что Брэнуэлл мог сотрудничать с Эмили; и он претендовал на то, что обнаружил разрыв в стиле. Я нахожу, однако, что, хотя в настроении автора «Грозового перевала» были бурные психические колебания, книга от начала до конца является работой Шарлотты Бронте. Это можно доказать одной лишь главой III, которой я сейчас занимаюсь: это «ключевая» глава, и она, так сказать, является микрокосмом «Грозового перевала», как читатель поймет с помощью моего указателя. Кто бы ни был автором этой третьей главы, он написал весь «Грозовой перевал», и мы видим, что это был Каррер Белль.

Согласно Методу I Шарлотты Бронте — смене пола, — пришелица Джейн в первых главах «Джейн Эйр» и пришелец Хитклифф в первых главах «Грозового перевала» становятся одним и тем же лицом; а тирания Хиндли над Хитклиффом — это тирания Джона Рида (Брэнуэлла Бронте) над Джейн Эйр (Шарлоттой Бронте). Опять же, согласно Методу I, смене пола, старый Джозеф в версии Шарлотты о дождливом дне в ее детстве в «Грозовом перевале» выполняет роль служанки Табиты Эйкройд, с которой была списана Бесси в версии дождливого дня в «Джейн Эйр». (См. «Джозеф» и его кусочек сада, «Грозовой перевал», глава XXXIII; а также мою сноску на стр. 47.) Таким образом, Шарлотта Бронте в образе Кэтрин говорит нам, что, когда ее выгнали от уютного огня, «Джозеф» читает проповеди, и что она надеялась, что он мог бы выдать «короткую проповедь ради него самого»; а в сцене в «Джейн Эйр», списанной с того же инцидента, Джейн оставили с Бесси, которая «восполнила пробел часовой проповедью, в которой она доказала вне всякого сомнения, что я была самым порочным и падшим ребенком, когда-либо воспитанным под чьей-либо крышей».

История Кэтрин о дождливом дне в «Грозовом перевале» была написана ею в детстве на «раскаленном» методистском трактате. Поэтому интересно прочитать слова Шарлотты Бронте в «Вильетт», где она в образе Люси Сноу говорит, что «однажды в детстве читала некие уэслианские методистские трактаты, приправленные... возбуждением к фанатизму». Как Кэролайн Хелстоун [21] в «Шерли», Шарлотта говорит нам, что читала «некоторые безумные методистские журналы, полные чудес и явлений, сверхъестественных предостережений, зловещих снов и неистового фанатизма;... из этих увядших цветов Кэролайн в детстве извлекла мед — теперь они были для нее безвкусны». Пусть читатель сравнит упоминание Шарлотты Бронте о Брайар-Чапел и крики, вопли, восклицания, неистовые вопли «собрания» в главе IX «Шерли» с упоминаниями в главе III «Грозового перевала» о неистовом рвении «собрания» часовни Гиммерден-Со. Сразу станет понятно, что первое — лишь продолжение второго, расширенное той же рукой.

Таким образом, в свете имени Брандерхэм («Brander'em», от «brander» — раскаленное железо над огнем) для имени ревностного преподобного Джабеса Брандерхэма [22] из часовни Гиммерден-Со в «Грозовом перевале» мы видим связь с игрой, которую Шарлотта Бронте ведет вокруг «горения и огня» в гимне, исполняемом в Брайар-Чапел в главе IX «Шерли»:—

"For every fight

Is dreadful and loud—

The warrior's delight

Is slaughter and blood;

His foes overturning

Till all shall expire—

And this is with burning

And fuel and fire."

В эпизоде с дождливым днем Шарлотта Бронте в образе Кэтрин поклялась, что «ненавидит хорошую книгу», и этот бунт против навязывания ей религиозного «хлама», как она называет его в «Грозовом перевале», был чертой ее детства, проявившейся также в эпизоде «Джейн Эйр и мистер Брокльхерст», где последний спрашивает—

«А Псалмы? Надеюсь, они тебе нравятся?»

«Нет, сэр», — ответила Джейн.

«Нет? О, возмутительно!»

В глубине души, однако, Шарлотта Бронте была истинной христианкой, хотя и не любила чрезмерного рвения в проявлениях членов любой церкви. Прочитайте, что говорит мсье Эманюэль в гл. XXXVI «Вильетт»; последний абзац. Локвуд говорит нам в эпизоде, связанном с дневником Кэтрин, что «отблеск белых букв возник из темноты, яркий, как призраки — воздух кишел Кэтрин». Эта идея Шарлотты Бронте о призрачном письме, парящем в воздухе, встречается в гл. XV «Джейн Эйр», где Рочестер говорит о призрачной ведьме (см. призрачную ведьму Шарлотты Бронте в гл. XII «Грозового перевала»), которая «написала в воздухе памятку, которая бежала жуткими иероглифами вдоль всего фасада дома». Говорит Локвуд в «Грозовом перевале», продолжая: — «Немедленный интерес вспыхнул во мне к неизвестной Кэтрин, и я начал... расшифровывать ее иероглифы» — дневник.

ГЛАВА V.

ПОДРУГА ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ, ТАБИТА ЭЙКРОЙД, СЛУЖАНКА БРОНТЕ, В ОБРАЗЕ МИССИС ДИН ИЗ «ГРОЗОВОГО ПЕРЕВАЛА» И В ОБРАЗЕ БЕССИ И ХАННЫ ИЗ «ДЖЕЙН ЭЙР».

Примечательным фактом является то, что из всех членов домашнего круга Шарлотты Бронте той, кому, за исключением себя самой, она уделила больше всего внимания в своих произведениях, была Табита Эйкройд, служанка или экономка Бронте. Ибо я обнаружил, что эта добрая женщина была изображена Шарлоттой Бронте в образе миссис Дин из «Грозового перевала», Бесси и Ханны из «Джейн Эйр» и, по случаю, в образе миссис Прайор из «Шерли». Действительно, как бы странно это ни звучало, мое открытие, что Табита Эйкройд, какой она виделась Карреру Белль, была оригиналом этих персонажей, единственное объясняет главную тайну «Грозового перевала» и достаточно ясно показывает, что Шарлотта Бронте была его героиней и его автором. Одним словом, мы видим благодаря этому открытию, что «Грозовой перевал» — это первая книга жизни Шарлотты Бронте, рассказанная ею самой с точки зрения старой Табиты, а «Джейн Эйр» — вторая книга, дающая историю ее жизни и исповедь, рассказанную ею самой полностью со своей собственной точки зрения.

Никогда в «Грозовом перевале» Нелли Дин по-настоящему не понимала Кэтрин, и «честная, но непреклонная служанка», как Каррер Белль называет Табиту в образе Ханны из «Джейн Эйр», никогда не предавалась отказу от своей грубоватой, но подлинной натуры, когда дело касалось Шарлотты.

«Табби, — писала миссис Гаскелл, — обладала йоркширской остротой восприятия характера, и не всем она нравилась». Что Табита Эйкройд легко привлекла бы Шарлотту Бронте как подходящая рассказчица историй в «Грозовом перевале», мы можем легко понять, прочитав дальнейшие слова миссис Гаскелл об этой служанке Бронте:—

«Когда Шарлотте было немногим более девяти лет... пожилая женщина из деревни пришла жить служанкой в пасторат. Она оставалась там, как член семьи, тридцать лет [Ханна была тридцать лет с семьей Риверсов в «Джейн Эйр» — приблизительная дата, конечно, когда эта работа была написана], и по продолжительности своей верной службы, а также по привязанности и уважению, которые она внушала, заслуживает упоминания. Табби была типичным образцом йоркширской женщины своего класса, в диалекте, в характере. Она изобиловала сильным, практическим смыслом и проницательностью. Ее слова были далеки от лести, но она не жалела сил ради тех, к кому относилась по-доброму. Она довольно сурово управляла детьми; и все же никогда не жалела лишних хлопот, чтобы обеспечить их такими маленькими угощениями, какие были в ее силах. В ответ она требовала, чтобы к ней относились как к скромному другу... Табби жила в Хауорте в те дни, когда вьючные лошади проходили раз в неделю... Более того, она знала «дно» или долину в те первобытные дни, когда феи посещали край «ручья» в лунные ночи, и знала людей, которые их видели. [См. упоминания о сказках «Бесси» в «Джейн Эйр», гл. I, II и IV]... Без сомнения, у нее было много историй, чтобы рассказать о минувших днях сельской местности: старые способы жизни, бывшие жители, пришедшее в упадок дворянство, которое растаяло, и чьи места больше не знали их; семейные трагедии и мрачные суеверные роковые события; и, рассказывая эти вещи, без малейшего сознания того, что может потребоваться что-то смягчить, она выдавала во всех подробностях голые и простые детали».

Говорит миссис Дин, йоркширская служанка, которая рассказывает семейные трагедии «Грозового перевала» в манере Табиты Эйкройд:—

«Но, мистер Локвуд, я забываю, что эти сказки не могут развлечь вас... Я могла бы рассказать историю Хитклиффа, все, что вам нужно услышать, в полудюжине слов».

«Сидите смирно, миссис Дин, — воскликнул Локвуд, — ...вы поступили совершенно правильно, рассказав историю неспешно. Это метод, который мне нравится... За исключением нескольких провинциализмов... у вас нет признаков манер... свойственных вашему классу;... вы были вынуждены развивать свои способности к размышлению из-за отсутствия поводов растрачивать свою жизнь на глупые пустяки».

Миссис Дин рассмеялась. «Я, безусловно, считаю себя рассудительной, разумной особой, — сказала она; — не совсем из-за того, что живу среди холмов и вижу один набор лиц и одну серию действий из года в год; но я прошла через суровую дисциплину, которая научила меня мудрости».

«Джейн» говорит о миссис Дин как о «Бесси» из «Джейн Эйр», гл. IV, Метод II, изменение возраста изображаемых персонажей:—

Когда Бесси была ласкова, она казалась мне... самым добрым существом на свете;... я хотела... страстно... чтобы она всегда была такой приятной и любезной и никогда не толкала меня, не бранила и не нагружала меня без причины, как она... имела обыкновение делать. Бесси Ли [23] должна была, я думаю, быть девушкой с хорошими природными способностями, ибо она была ловка во всем, что делала, и имела замечательную склонность к повествованию; так, по крайней мере, я сужу по впечатлению, произведенному на меня ее детскими сказками... Но у нее был капризный и вспыльчивый нрав и безразличные представления о принципах или справедливости [«Ханна» прогнала бы обездоленную Джейн Эйр], все же, такой, какой она была, я предпочитала ее всем остальным в Гейтсхед-холле.

«Миссис Дин» [24] в свою очередь говорит о «Кэтрин» — Шарлотте Бронте:—

«Она никогда не была так счастлива, как когда мы все ругали ее одновременно, а она бросала нам вызов... Я часто досаждала ей, пытаясь сбить ее высокомерие; но она никогда не питала ко мне отвращения».

В гл. IV «Джейн Эйр» Бесси говорит Джейн Эйр после того, как та попросила ее не ругаться:—

«Ну, я буду, но смотри, будь очень хорошей девочкой и не бойся меня. Не вздрагивай, когда я случайно говорю резко».

«Я не думаю, что когда-нибудь снова буду бояться вас, Бесси, потому что я привыкла к вам».

Джейн предполагает, что Бесси не любит ее, на что та отвечает:—

«Я не не люблю тебя... Я верю, что я привязана к тебе больше, чем ко всем остальным».

«Вы этого не показываете».

«Какая ты острая на язык маленькая штучка!... Что делает тебя такой смелой и выносливой?»

Идиосинкразическая привлекательность, которую Табита Эйкройд имела для Шарлотты, описана идентично везде, где она изображена. То, что Шарлотта Бронте была изначально очарована ее сказками и старыми песнями, которые она пела, показано более всего в фазах, которые она дает Табите в образе Бесси и Эллен Дин. Так мы читаем в «Джейн Эйр», гл. IV, в конце только что приведенной сцены:—

«Тот день прошел в мире и согласии;... вечером Бесси рассказала мне некоторые из своих самых захватывающих историй и спела мне некоторые из своих самых сладких песен. Даже для меня жизнь имела свои лучи солнца». И в «Грозовом перевале», гл. XXII, Эллен Дин говорит о мисс Кэтрин Линтон (см. мое упоминание об этом персонаже как о фазе Шарлотты Бронте в моем предисловии): — «От обеда до чая она лежала, ничего не делая, кроме как напевая старые песни — мои детские знания — про себя... наполовину думая, наполовину мечтая, счастливее, чем можно выразить словами». Так в той же работе, гл. XXIV, та же Кэтрин говорит: — «Он был очарован двумя или тремя красивыми песнями [которые я пела] — вашими песнями, Эллен». Курсив принадлежит Шарлотте Бронте.

«Джейн Эйр», гл. III, говорит:—

Бесси теперь закончила... приводить комнату в порядок... она запела:—

"In the days we went agipsying

A long time ago."

Я часто слышала эту песню раньше и всегда с живым восторгом; ибо у Бесси был сладкий голос — по крайней мере, я так думала. Но теперь, хотя ее голос был все еще сладким, я нашла в его мелодии невыразимую печаль. Иногда, поглощенная своей работой, она пела припев очень тихо, очень протяжно: «давным-давно» звучало как самая печальная каденция погребального гимна. Она перешла к другой балладе.

Табби Эйкройд пришла в пасторат, когда осиротевшей Шарлотте Бронте было всего девять лет, и Шарлотта, кажется, была расположена видеть в ней новообретенного друга, а впоследствии идеализировала те воспоминания, которые были с ней связаны. Примечательно, что она была впечатлена в детстве ее пением и сочувственной сладостью ее голоса. Есть мир смысла — изящное отбрасывание уточняющего факта в предложении: «У Бесси был сладкий голос — по крайней мере, я так думала». Шарлотта любила шотландские баллады, и в «Вильетт», глава XXV, она отождествляет себя в своей фазе Полин (см. мое дальнейшее упоминание об этой фазе Шарлотты Бронте) с любовью к шотландской песне. С Табитой Эйкройд она любила ассоциировать пение своих любимых баллад, как мы видели в ее упоминании о песнях Табиты в ее фазах Бесси из «Джейн Эйр» и миссис Дин из «Грозового перевала». И вот мы находим миссис Дин, рассказывающую нам в главе IX «Грозового перевала»: «Я качала Хэртона на коленях и напевала песню, которая начиналась:—

"It was far in the night and the bairnies grat,

The mither beneath the mools heard that."'

Сомнительно, способствовали ли черты Нэнси Гаррс или ее сестры, или Марты Браун, других служанок Бронте, изображению Шарлотты. Я думаю, что нет. Мы видим в этой главе, что оригиналом Бесси из «Джейн Эйр» определенно был оригинал миссис Дин из «Грозового перевала» — Табита Эйкройд; и поскольку Шарлотта Бронте изобразила миссис Дин как пожилую женщину-служанку до того, как начала «Джейн Эйр», мы должны решить вопрос о реальном возрасте оригинала Бесси этим фактом. Подтверждением является изображение того же персонажа Шарлоттой в образе пожилой Ханны в «Джейн Эйр». См. мою главу о «Семье Риверсов или Бронте». [25]

О «Дин» или Табите Эйкройд в роли Ханны из семьи «Джейн» говорит: — «У меня было чувство, что она не понимает меня... что она предубеждена против меня». Тем не менее она говорит ей: «Вы... были честной и верной служанкой, я скажу это о вас».

Большой акцент делается Табитой Эйкройд, в образе Нелли Дин и Бесси, на страстности Шарлотты Бронте. Говорит миссис Дин о Кэтрин в «Грозовом перевале»:

«Доктор сказал, что она не вынесет сильных противоречий, она должна поступать по-своему; и в его глазах было не чем иным, как убийством, если кто-то осмеливался встать и противоречить ей... серьезные угрозы припадка... часто сопровождали ее ярость».

Таким образом, я нахожу связь между «припадком бешенства» и бредом Кэтрин в «Грозовом перевале», главы XI и XII, и сценами, сопровождающими припадок бешенства Джейн в «Джейн Эйр», главы I, II, III. Одна рассказана Шарлоттой как бы с точки зрения Табиты Эйкройд (Бесси), другая — с точки зрения Кэтрин (Шарлотты Бронте), инверсия отношения, которая доказывает, что Шарлотта Бронте является автором и героиней «Грозового перевала».

Wuthering Heights.
Jane Eyre.

Charlotte Brontë in the locked
chamber, and Tabitha Aykroyd,
the Brontë servant, told by
Tabitha, as it were.
Charlotte Brontë in the locked
chamber, and Tabitha Aykroyd,
the Brontë servant, told by Charlotte.

————
————

She [Catherine—Charlotte
Brontë] rang the bell till it
broke.... I [Tabitha—Nelly
Dean] entered leisurely. It was
enough to try the temper of a
saint, such senseless, wicked
rages! There she lay dashing
her head against the ... sofa
and grinding her teeth.... I
brought a glass of water; and as
she would not drink, I sprinkled
it on her face. In a few seconds
she stretched herself out stiff, and
... assumed the aspect of death.

   Linton [? Mr. Brontë] looked
terrified. "There is nothing the
matter," ... and I [Tabitha—Mrs.
Dean] told him how she
had resolved ... on exhibiting
a fit of frenzy. I incautiously
gave the account aloud, ... she
[Charlotte Brontë] started up
... and then rushed from the
room. The master directed me
to follow; I did to her chamber
door; she ... secured it against
me.... On the third day
Catherine [Charlotte Brontë] un-barred
her door, ... desired a
basin of gruel, for she believed
she was dying.

   "These ... awful nights;
I've never closed my lids—and
oh!... I've been ...
haunted, Nelly! [Tabitha]. But
I begin to fancy you don't like
me.... They have all turned to
enemies; ... they have, the
people here."

   Tossing about, she increased
her feverish bewilderment of
madness.... "Don't you see
that face?" she inquired, gazing
nervously at the mirror....
"Oh! Nelly [Tabitha], the room
is haunted! I'm afraid of being
left alone...."

   I [Nelly Dean—Tabitha] attempted
to steal to the door
... but I was summoned back
by a piercing scream.

   ... "As soon as ever I
barred the door," proceeded
Catherine [Charlotte Brontë],
"utter darkness overwhelmed me,
and I fell on the floor. I
couldn't explain ... how certain
I felt of having a fit, or
going mad."

   "A sound sleep would do you
good," said Nelly Dean—Tabitha
Aykroyd.
I [Jane—Charlotte Brontë] sat
looking at the white bed, ...
occasionally turning a fascinated
eye towards the ... mirror....
I hushed my sobs, fearful lest
... signs of grief might waken
a preternatural voice ... or
elicit from the gloom some haloed
face.... This ... I felt would
be terrible.... At this moment
a light gleamed on the wall; ...
shaken as my nerves were by
agitation, I thought the swift-darting
beam was a herald of
some coming vision from another
world. My heart beat thick, my
head grew hot; a sound filled
my ears which I deemed the
rushing of wings: something
seemed near me; I was oppressed,
suffocated; endurance broke
down; I rushed to the door
and shook the lock in desperate
effort. Steps came running along
the ... passage, ... Bessie
and Abbot entered.

   "Miss Eyre, are you ill?" said
Bessie [Tabitha Aykroyd].

   "What a dreadful noise! It
went through me!" exclaimed
Abbot.

   "Take me out!" was my cry.

   "... Are you hurt? Have
you seen something?" demanded
Bessie [Tabitha].

   "Oh! I ... thought a ghost
would come."

   "She has screamed on purpose,"
declared Abbot [?]....
"And what a scream! If she had
been in pain one would have
excused it, but she only wanted
to bring us all here: I know her
naughty tricks."

   ... Mrs. Reed [Aunt Branwell]
came.... "Silence!" she
exclaimed; "this scene is repulsive."
I was a precocious actor
in her eyes. She sincerely looked
upon me [Charlotte] as a compound
of virulent passions, mean
spirit, and dangerous duplicity....
I suppose I had a species
of fit: unconsciousness closed
the scene.... The next thing I
remembered is waking ... with
a feeling as if I had had a frightful
nightmare ... agitation, uncertainty,
and a predominant
sense of terror confused my
faculties.... Bessie [Tabby]
stood at the bed-foot with a
basin in her hand.

   "Do you feel as if you could
sleep, Miss?" asked Bessie
[Tabitha Aykroyd] rather softly.

   For me [Charlotte] the watches
of that long night passed in
ghostly watchfulness; ear, eye,
and mind were alike strained by
dread, such dread as children
only can feel.

Согласно своему Методу II: изменению возраста изображаемого персонажа, Шарлотта Бронте дает нам Табиту Эйкройд как молодую женщину в образе Бесси; и с помощью того же Метода II, в сцене, которую мы только что прочитали из «Грозового перевала», у нас есть пример того, как она представляет, как инцидент в зрелом возрасте, инцидент, который свидетельства «Джейн Эйр» и другие доказательства показывают, произошел на самом деле в собственном детстве Шарлотты. Как она рассказывает в «Джейн Эйр», ее страх был «таким страхом, какой могут чувствовать только дети»; и она продолжает говорить: «этот инцидент [с запертой комнатой] нанес моим нервам шок, отголоски которого я чувствую по сей день». Таким образом, как в «Грозовом перевале», так и в «Джейн Эйр» Шарлотта рисует отличную картину приземленной, но добросердечной Табиты Эйкройд, идущей в комнату в ответ на ее, Шарлотты Бронте, неистовый призыв, скептически и, безусловно, без сочувствия.

Роль, которую играет неистовый вызов Табиты в комнату, упоминания о «припадке», призраке и комнате с привидениями, страх перед зеркалом, предположение, что припадок страха был намеренно разыгран, пронзительный крик, Табита Эйкройд с ее тазом и ее окончательное предложение поспать — сами по себе являются достаточным доказательством того, что Шарлотта Бронте как в «Грозовом перевале», так и в «Джейн Эйр» списала эту сцену с опыта подобного рода в своем собственном детстве. В каждом произведении она делает акцент на своей собственной гиперчувствительности, и мы узнаем, как семья Бронте неправильно понимала ее чрезмерную страстность и ошибочно принимала ее за порочную игру [26].

Мы видим Табиту лучше всего в миссис Дин из «Грозового перевала», в образе Ханны из семьи Риверсов из «Джейн Эйр» и, согласно Методу II Каррера Белль, изменению возраста изображаемого персонажа, в образе Бесси из этой работы. Табита Эйкройд живет и дышит своей жизнью на страницах «Грозового перевала» и «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте сегодня, и всегда она останется в литературе, настоящая йоркширская женщина, удивительно перенесенная с широкого йоркширского очага с его большим, выбеленным ветром огнем и запахом горячих лепешек, на страницы двух лучших образцов английского романа. Ее изображение я объявляю одним из самых замечательных достижений в работах Шарлотты Бронте.

ГЛАВА VI.

ДЕТСКОЕ ПРИВИДЕНИЕ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ В «УЧИТЕЛЕ», «ГРОЗОВОМ ПЕРЕВАЛЕ» И «ДЖЕЙН ЭЙР».

Миссис Гаскелл, биограф Бронте, рассказывает, что подруга Шарлотты Бронте сказала, что Шарлотта говорила ей, что «несчастью часто предшествовал сон, который она дает Джейн Эйр, о том, как она несет плачущего ребенка. Она, Шарлотта Бронте, описывала себя как испытывающую самое болезненное чувство жалости к этому маленькому существу... Несчастья, которые она упоминала, не всегда касались ее самой. Она думала, что такая чувствительность к предзнаменованиям... присуща восприимчивым людям...». Это в основном объясняет происхождение детского привидения как предзнаменования беды в произведениях Шарлотты Бронте.

Казалось бы, согласно утверждению Шарлотты в «Джейн Эйр», Табита Эйкройд, в образе «Бесси», была ответственна за происхождение этого маленького суеверия; и поучительно обнаружить детское привидение как дурное предзнаменование в связи с Табитой Эйкройд в образе миссис Дин в «Грозовом перевале». Я показал, что Джон Рид и Хиндли Эрншо представляют Брэнуэлла Бронте; поэтому мы можем заметить, что детское привидение одинаково дано в «Грозовом перевале» и в «Джейн Эйр» как появляющееся перед бедой или позором для Брэнуэлла Бронте.

Wuthering Heights.
Jane Eyre.

Chapter XI.
Chapter XXI.

Tabitha Aykroyd's child-apparition
as a token of calamity to Branwell Brontë.
Tabitha Aykroyd's child-apparition
as a token of calamity to Branwell Brontë.

————
————

Says Mrs. Dean [Tabitha]: "I
came to a stone which serves as
a guide-post to ... the Heights
and the village.... Hindley
[Branwell Brontë] and I held it
a favourite spot twenty years
before, ... and ... it appeared
that I beheld my ... playmate
seated on the ... turf, ... his
little hand scooping out the
earth."[27]

   "Poor Hindley!" [Branwell
Brontë] I exclaimed involuntarily.
I started—my bodily eye was
cheated in the belief that the
child lifted its face and stared
straight into mine! It vanished
in a twinkling; but immediately
I felt an irresistible yearning to
be at the Heights. Superstition
urged me to comply with this
impulse—"Suppose he were
dead! ... supposing it were a
sign of death!"
Presentiments are strange
things! ... and so are signs....
Sympathies I believe exist
(for instance, between far-distant
... wholly estranged relatives).
When I was a ... girl I
heard Bessie [Tabitha Aykroyd]
say that to dream of children
was a sure sign of trouble....
During the last week scarcely
a night had gone ... that had
not brought ... the dream of
an infant which I ... watched
playing with daisies on a lawn or
... dabbling its hands in running
water.[27] It was a wailing
child this night, ... a laughing
one the next, ... but whatever
mood the apparition evinced ...
it failed not ... to meet me....
I grew nervous.... It was
from companionship with this
baby-phantom I had been roused
... when I heard the cry: and
on the ... day following ...
I found a man [Bessie's husband]
waiting for me; ... he was ...
in deep mourning, and the hat
in his hand was surrounded with
a crape band.

   "I hope no one is dead," I
said. And the man replies that
John Reed [Branwell Brontë]
had got into great trouble and
was dead.

Брэнуэлл Бронте был жив, когда Шарлотта Бронте написала эти две версии, но кажется несомненным, что появление ребенка в какой-то период жизни Шарлотты предшествовало дальнейшему падению Брэнуэлла, оригинала Хиндли Эрншо и Джона Рида. Мы можем отметить Метод II Шарлотты Бронте в отношении Хиндли.

В «Учителе» Шарлотты Бронте мы находим упоминание о ее плачущем за дверью детском призраке и о жутком, предостерегающем сигнале, сделанном по решетке, как в ее «Грозовом перевале»:—

Wuthering Heights.
The Professor.

Chapter III.
Chapter XVI.

Scene: An isolated homestead
on a winter's night, snow-wind
blowing, storm threatening.
Scene: An isolated homestead
on a winter's night, snow-wind
blowing, storm threatening.

————
————

While leading me upstairs she
[Zillah, the stout housewife] recommended
that I should hide
the candle and not make a noise,
... they had so many queer
goings-on.

   He sleeps and is awakened
by—

   The branch of a fir that touched
my lattice.... I listened doubtingly, ...
I heard the gusty
wind and the driving of the
snow;... I heard also the firbough
repeat its teasing sound....
I ... endeavoured to unhasp
the casement, ... knocking
my knuckles through the
glass, and stretching an arm out
to seize the ... branch; instead
of which my fingers closed on
the fingers of a little ice-cold
hand.[28]... I tried to draw back
my arm, but the hand clung to it
and a melancholy voice sobbed—"Let
me in—let me in!"

   ... As it spoke, I discerned
obscurely a child's face looking
through the window.... Still it
wailed "Let me in!" and it maintained
its tenacious gripe, almost
maddening me with fear.

   "How can I?" I said.... "Let
me go, if you want me to let you
in." I stopped my ears to exclude
the lamentable prayer, ... yet the
instant I listened again, there was
the doleful cry moaning on!

   "Begone!" I shouted; "I'll
never let you in, not if you beg
for twenty years."
Take care, young man [recommended
"the herdsman's wife"],
that you fasten the door well,
... whatever sound you hear
stir not and look not out. The
night will soon fall, ... strange
noises are often heard ... you
might chance to hear, as it were,
a child cry, and on opening the
door to give it succour ... a
shadowy goblin dog might rush
over the threshold; or more
awful still, if something flapped,
as with wings, against the lattice,
and then a raven or a white dove
flew in and settled on the hearth,
such a visitor would be a sure
sign of misfortune.

   The stranger, left alone, listens
awhile to the muffled snow-wind.

В «Грозовом перевале» Шарлотта Бронте вплела детского призрака в саму историю, представив его духом усопшей Кэтрин, которая снова ребенком (Метод II, изменение возраста изображаемого персонажа) ищет Хитклиффа. Создание детского призрака в сюжете «Грозового перевала» создало специфическое положение дел; но, как мы видели из упоминания Шарлотты Бронте о нем в отрывке из «Учителя», она была впечатлена его возможностями создания жуткой духовной атмосферы, и она не развила эту идею в «Учителе». Суть двух версий Шарлотты Бронте о детском призраке, плачущем снаружи дома и просящемся войти, идентична:—

The Professor.
Wuthering Heights.

Scene: An isolated homestead
on a winter's night, snow-wind
blowing, storm threatening.
Young stranger admonished by
the good housewife that there
are queer goings-on thereabouts.
Scene: An isolated homestead
on a winter's night, snow-wind
blowing, storm threatening.
Young stranger admonished by
the good housewife that there
are queer goings-on thereabouts.

Subjunctive Mood.
Indicative Mood.

Something might brush against
the lattice, and a phantom-child
might wail outside for succour,
On opening to admit it an awful,
supernatural incident might
occur.
Something brushes against the
lattice, and a phantom-child wails
outside for succour. On opening
to admit it an awful, supernatural
incident occurs.

Таким образом, мы понимаем, что знаменитый эпизод с детским призраком в главе III «Грозового перевала» имел свое происхождение (1) в эпизоде с одиноким домом у Монтегю; (2) в трепете Шарлотты Бронте перед детским привидением; (3) в Методе II Шарлотты Бронте, изменении возраста изображаемого персонажа, благодаря которому Кэтрин-женщина снова становится ребенком; и (4) в представлении Шарлотты Бронте, как видно в «Шерли», глава XXIV, что любимый умерший может «посещать тех, кого он оставляет»; может «приходить в стихиях»; что «ветер» может дать «путь к Муру» — Хит(клиффу), «проходя мимо окна, рыдая»; что любимый умерший может «преследовать» ветер. Это, следовательно, были те представления в голове Шарлотты Бронте, которые ответственны за столь сенсационное возвращение Кэтрин в обитель своего возлюбленного в виде детского призрака. Ибо любовь Кэтрин к «Грозовому перевалу» была не просто из-за места и его пустошей, как ошибочно утверждали многие писатели, а потому, что оно было связано с Хитклиффом. [29] Пусть мой читатель снова прочтет отрывки о «плачущем ребенке», которые я цитирую из «Грозового перевала» и «Джейн Эйр» во второй главе «Ключа к произведениям Бронте».

Воистину, свидетельство детского призрака Шарлотты Бронте было бы единственным знаком того, что она и никто другой написала «Грозовой перевал».

ГЛАВА VII.

ОРИГИНАЛЫ ГИММЕРТОНА, ГИММЕРДЕНА, ГИММЕРТОНСКОЙ ЦЕРКВИ И ЧАСОВНИ, ПЕНИСТОНСКИХ СКАЛ, ФЕЙСКОЙ ПЕЩЕРЫ И Т. Д. В «ГРОЗОВОМ ПЕРЕВЛЕ» И ФЕЙСКОЙ ПЕЩЕРЫ И ФЕЙСКОЙ ДЖАНЕТ В «ДЖЕЙН ЭЙР».

Необычный акцент, который Шарлотта Бронте сделала на необычности страны «Грозового перевала» и ее уединении, безусловно, отсутствовал бы в этой работе, если бы она списала свой фон с относительно безликих пустошей Хауорта на окраинах промышленных городов, а не с впечатлений, созданных в ее сознании описанием Монтегю в его «Собрании в Крейвене» самой дикой и странной местности в Йоркшире. Наблюдается заметная тенденция со стороны городских, а также романтических биографов благоговеть перед обычными пустошами Хауорта и связывать с ними всю дикость Крейвена или Шотландского нагорья, хотя мисс Мэри Робинсон, чья работа под названием «Эмили Бронте» является, по сути, «оценкой» «Грозового перевала», откровенно говорит относительно дома, стоящего за улицей на вершине холма Хауорт, показанного как оригинал «Грозового перевала», что, по ее мнению, «эта прекрасная старая ферма Соуденов слишком близка к мельницам Хауорта, чтобы представлять богооставленный, одинокий дом». Но, конечно, автор может поместить данную обитель на любой фон. «Грозовой перевал» связывали некоторые люди с местностью под названием Уитинс — насколько ошибочно, показывает одно лишь упоминание о происхождении Гиммертона и Гиммердена. Первичное происхождение имени и названия «Грозовой перевал» я раскрываю в заключительной главе «Отдача».

Следующий отрывок из «Грозового перевала» говорит о том, что воображение Шарлотты Бронте наслаждалось широтой полуреализованного, предложенного фона. Он читается точно так же, как путешественник Монтегю со своей лошадью, сопровождающим слугой верхом, придорожными гостиницами, конюхами и описанием страны. Но связь Монтегю с Локвудом из «Грозового перевала» мы уже видели в первых главах «Ключа к произведениям Бронте»:—

1802 — В этом сентябре я был приглашен опустошить пустоши друга на Севере, и в моем путешествии... я неожиданно оказался в пятнадцати милях от Гиммертона. Конюх в придорожном трактире держал ведро воды, чтобы освежить моих лошадей, когда телега с очень зеленым овсом... проезжала мимо, и он заметил—

«Вон из Гиммертона, ну! Они всегда на три недели отстают от других людей с их урожаем».

«Гиммертон?» — повторил я; мое пребывание в той местности уже стало тусклым и мечтательным. «Ах, я знаю. Как далеко это отсюда?»

«Может, четырнадцать миль через холмы; и дорога трудная». Внезапный импульс охватил меня посетить Трашкросс-Грейндж. Было едва полдень, и я подумал, что мог бы провести ночь под собственной крышей, а не в гостинице... Отдохнув немного, я направил своего слугу узнать дорогу в деревню; и, с большой усталостью для наших зверей, мы преодолели расстояние за какие-то три часа. Я оставил его там и направился... вниз по долине один. Серая церковь выглядела серее, а кладбище — одиноче. Я различил пустошную овцу, щиплющую короткую траву на могилах... Жара не помешала мне наслаждаться восхитительным пейзажем выше и ниже; если бы я увидел его ближе к августу, я уверен, это искусило бы меня потратить месяц среди его уединений. [Заметьте, он предпочел бы сделать это, чем отправиться на «пустоши» своего друга.] Зимой нет ничего более унылого, чем эти лощины, замкнутые холмами, [30] и эти крутые, смелые вздутия вереска.

Так и мы бы вообразили, судя по описанию района Монтегю в его маленькой работе.

На протяжении всего «Грозового перевала» мы слышим упоминание о Гиммертоне, но очевидно, что деревня была «тусклой и мечтательной» для Шарлотты Бронте — где-то около маленькой долины, как мы должны вообразить, судя по общим наблюдениям. Однако ясно, что Гиммертон и Гиммерден были списаны Шарлоттой Бронте лишь с впечатлений, созданных в ее сознании чем-то иным, нежели личным знакомством с районом. Где же тогда и при каких специфических обстоятельствах Шарлотта получила эти предположения — предположения, которые должны были привлечь ее в то время, непосредственно совпадающее с началом этой истории о подкидыше с домом тайн, негостеприимным хозяином, неотесанным слугой и несущей свечу ночной посетительницей — все из книги Монтегю? Мои доказательства заявляют, что эти предположения также пришли из маленькой работы Монтегю, и что оригиналами Гиммертона в «Грозовом перевале» и Гиммердена, или долины Гиммертона, были Малхэм и Малхэмдейл, или долина Малхэма. Этот район Монтегю описывает как «наиболее интересный... в своем разнообразии дикости».

Я верю, что скалы Килнси, которые Монтегю описывает на последней странице письма, следующего за тем, что написано из Малхэма, фигурировали в сознании Шарлотты Бронте как оригиналы Пенистонских скал («Пенистон» мог быть подсказан упоминанием Монтегю о Пеннигенте). Описание скал Килнси Монтегю я помещу бок о бок с упоминанием Пенистонских скал в «Грозовом перевале»:—

Montagu.
Wuthering Heights.

Chapter XVIII.

————
————

Kilnsey Crags.
Peniston Crags.

A lofty range of limestone
rocks ... stretching nearly half
a mile along the valley, and
rendered perhaps, more striking
by contrasting with the vale
immediately at its base.
The abrupt descent of
Peniston Crags particularly attracted
her notice; especially
when the setting sun shone on
it and the topmost heights, and
the whole extent of the landscape,
besides [by contrasting]
lay in shadow.

Ясно, что «перевозка извести» Джозефа с Пенистонских скал в «Грозовом перевале» была подсказана Шарлотте Бронте «печью» (Kiln) скал Килнси и упоминанием Монтегю о том, что скалы известняковые. Дин описывает их Кэти, и ее слова — просто описание Монтегю — антитетически обработанное — Гордейл-Скар в письме из Малхэма:—

Montagu.
Wuthering Heights.

Chapter XVIII.

In the clefts in the rocks'
sides, or wherever a lodgement
of earth appears [is] the ...
yew.
They were bare masses of
stone, with hardly enough earth
in their clefts to nourish ... a
tree.... One of the maids
mentioning the Fairy Cave, quite
turned her head....

В своем письме из Малхэма Монтегю описывает Фейскую пещеру, и, конечно, у Гиммертона есть Фейская пещера в окрестностях. Она помещена под скалами, но у нас нет описания в «Грозовом перевале»:—

Montagu.
Wuthering Heights.

Chapter XVIII.

Montagu has a boy-guide
"adapted to show the prominent
features to strangers." He takes
Montagu on to Malham, where
Montagu sees the Fairy Cave.
This boy-guide was called Robert
Airton, and he was aged
twelve.[31]
Says Catherine Linton to the
boy Hareton:—"I want ... to
hear about the fairishes, as you
call them.".... Hareton opened
the mysteries of the Fairy Cave
and twenty other queer places.
But ... I was not favoured with
a description of the interesting
objects she saw. I could gather,
however, that her guide had been
a favourite.

Имя Линтон появляется у Монтегю в письме, следующем за тем, в котором он описывает Фейскую пещеру. Мы можем понять, что романтическое воображение Шарлотты Бронте было очаровано, как она говорит, воображение Кэтрин Линтон, упоминанием Фейской пещеры; и «Джейн Эйр» — свидетельство того, что после написания «Грозового перевала» она снова обратилась к рассмотрению его возможностей для предположений.

На самом деле, я обнаружил, что Шарлотта Бронте, когда выбрала имя Джанет Эйр для себя, также называла себя Фейской Джанет. И где же тогда Шарлотта Бронте прочитала о фейской Джанет Эйр? Доказательства работы Монтегю подтверждают, что когда она написала имя Эйр, она подразумевала под этим дербиширским вариантом имя Эйр или Айр, означающее реку Айр. Где приобрела Шарлотта Бронте столь близкое знакомство с историей Фейской Джанет с Айра, чтобы взять на себя поэтически роль этого эльфа из Крейвена и ее имя?

Мистер Гарри Спейт недавно в «Крейвенском нагорье» сказал нам, что «Фейская Дженнет или Джанет была королевой эльфов Малхэмдейла», которые часто посещали заколдованную землю вокруг истока Айра. Но до того, как Монтегю занялся пещерой Джанет, домом фей Малхэмдейла, королеву-эльфа называли Дженнет. Монтегю писал имя Джаннет, и более поздние писатели, ссылаясь на него, фейская пещера теперь носит имя Пещера Джанет. Писатель из Малхэма до Монтегю упоминал лишь кратко о Фейской пещере, и довольно прозаично. В своем письме из Малхэма Монтегю говорит:—

«Оставив фермерский дом у входа в долину слева, мы [он и его мальчик-проводник] прошли через два поля, затем поднялись около двадцати ярдов, внезапно повернули под острым углом и, проникая сквозь кусты, мы стояли у входа в глубокую и узкую лощину, перед перпендикулярным падением воды. У подножия этого каскада находится

Пещера Джаннет.

Она так называется от королевы или правительницы многочисленного племени фей, которые, как уверяет нас традиция, в древности держали здесь свой двор; и так как среди моих читателей могут быть те, кто хотел бы в лунный час быть развлеченным на одном из банкетов Джаннет, я дам представление о способе получения доступа в такое общество... В тот вечер, когда я впервые узнал мистические знания, золотое солнце поцеловало каждый цветок, даже до уходящей лилии, и скользило на запад, когда из ложа сердца мшистой розы вышла старшая дочь страны фей, вероятно, та самая дочь Джаннет, говоря:—

'I have come from whence

Peace with white sceptre wafting to and fro,

Smooths the wide bosom of the Elysian world,'

и которая, будучи проинформирована, что я желаю присягнуть на верность ее милой матери, сказала, что она принесет известие, могу ли я быть допущен к ее хорошенькому вассалитету; затем она велела своим слугам принести ее карету, которая была листом любимого гиацинта, влекомым двумя божьими коровками, которые управлялись вожжами из паутины; мелодичный рог вестника-пчелы созвал ее слуг, которые в количестве двадцати человек подчинились призыву; и, сняв короны со своих бровей, сделали низкий поклон своей юной принцессе, что она приятно признала. Затем они каждый захватили сферу чертополохового пуха и, усевшись на нее, последовали за своей принцессой; которая, сопровождаемая своей стражей, каждый вооруженный ресницей девы, отправилась дальше к царствам заколдованной земли. Я думаю, что прошло не много минут, когда кавалькада вернулась, и грамота, написанная на листе «незабудки» золотом с крыла бабочки, была вложена в мою руку «феей» с предписанием не разглашать секреты ордена. Я бы пообещал, но проснулся от этого приятного сна».

Мы теперь прочитаем описание Фейской Джанет Монтегю и феи, приходящей к нему на закате, когда она адаптирована Шарлоттой Бронте в «Джейн Эйр».

Адель спрашивает Рочестера, должна ли она идти в школу без своей гувернантки, Джейн Эйр:—

«Да, — ответил он... — ибо я должен взять мадемуазель на луну, и там я буду искать пещеру в одной из белых долин среди вершин вулканов, и мадемуазель будет жить со мной там, и только со мной».

«...Но вы не можете доставить ее туда...»

«Адель... поздно вечером... я сел отдохнуть на перелаз... когда что-то подошло по тропинке... Наш безмолвный диалог был к такому эффекту—

«Это была фея, и пришла из страны Эльфов, сказала она... Она рассказала мне об алебастровой пещере и серебряной долине... Я сказал, что хотел бы поехать... «О, — вернула фея... — Вот талисман, который устранит все трудности», и она протянула хорошенькое золотое кольцо...»

«Но что мадемуазель [Джейн Эйр] имеет к этому отношение? Я не забочусь о фее...»

«Мадемуазель [Джейн Эйр] — фея», — сказал он, таинственно шепча.

Но Адель уверяет его, что она не придавала значения его «сказкам».

На данный момент достаточно знать, что в основном и по видимости Фейская Джанет Эйр была адаптацией Шарлоттой Бронте Фейской Джанет Монтегю, королевы-эльфа фей Малхэмдейла, как говорят, часто посещающей заколдованную землю вокруг истока Айра.

Идея феи, обнаружила Шарлотта, хорошо послужила для придания некоторой галантности раздаче эпитетов Рочестером. Читатель может иметь интерес найти их в «Джейн Эйр». Например, когда Джейн, возвращаясь со своего визита к умершему родственнику, информирует Рочестера, он говорит:—

«Истинный Джанианский ответ! [курсив мой]. Добрые ангелы будьте моей защитой! Она приходит из другого мира — из обители людей, которые мертвы, и говорит мне об этом, когда встречает меня одну здесь в сумерках! Если бы я осмелился, я бы коснулся тебя, чтобы увидеть, субстанция ты или тень, ты эльф! — но я бы так же скоро предложил ухватиться за синий блуждающий огонек на болоте».

Несколькими строками ниже Рочестер спрашивает:—

«Скажи мне теперь, фея, как ты есть — не можешь ли ты дать чары?»

А затем далее вниз:

«Проходи, Джанет: иди домой и останови свои усталые маленькие блуждающие ноги на пороге друга».

Когда кровать Рочестера в огне, и он просыпается, обнаружив, что Джанет вылила на нее воду, он требует:

«Во имя всех эльфов в христианском мире, это Джейн Эйр?»

И так я мог бы продолжать. Заметно, что Шарлотта Бронте никогда не позволяет Рочестеру называть Джейн Эйр «Джанет» и «фея» на одном дыхании. Она допускает использование Джанет, однако, когда идея феи скрыта, как когда Рочестер говорит:

«Просто вложи свою руку в мою, Джанет, чтобы я мог получить доказательство не только зрением, но и осязанием, что ты рядом со мной».

Несомненно, в глубине души Шарлотта Бронте называла свое автобиографическое «я» Джанет Эйр. [32]

Замыслы Шарлотты Бронте, когда она давала волю своему воображению и забывала о мире читателей, были, подобно мыслям Джейн Эйр, «эльфийскими». См. сказку «Приключения Эрнеста Алеמברта» (приписываемую Шарлоттой Бронте своему перу в пятнадцатилетнем возрасте). Было замечено, что эта история написана не тем почерком, который Шарлотта Бронте использовала в тот период, и что рукопись не имеет обычного для Шарлотты титульного листа. [33] В свете данных «Ключа к произведениям Бронте» представляет интерес сравнение «Алембера» с «Крохами в Крейвене» Монтегю, опубликованными на восемь лет позже даты, которую Шарлотта Бронте приписала завершению своего труда. Связь семьи Ламберт с гипотетической государственной изменой и их исчезновением; с краем Малхэм, как его описывает Монтегю — упоминания, столь частые на его страницах, о трепете, внушаемом дикостью пейзажа, о подземном потоке, контрастной гряде утесов, озере, волшебной пещере, фее и доступе в мир фей; о «медовом гуле пчел» и т. д., — чрезвычайно интересны, если учесть с помощью Монтегю, что Малхэм в его представлении стал Гиммертоном из «Грозового перевала». Я оставляю читателю самому решать, имеет ли «совпадение» отношение к этому делу с «Алембером» и Монтегю, или же Шарлотта Бронте по какой-то причине датировала «Алембера» более ранним числом.

Montagu.
The Adventures of Ernest Alembert.

Montagu, speaking of the
church of Kirkby-Malham, "in
the ... vale of Malham," says:—"Some
of the Lamberts are
buried here—here is a monument
to ... John Lambert, who aided
Cromwell in his murder of Charles
the First (as all did who were
implicated in Cromwell's rebellion)[34]—after
the Restoration lived
he died banished and forgotten at
Guernsey. The family is now
extinct."

   In the chapter on Malham,
Montagu accepts a guide who
takes him up the vale of Malham.
He mentions Malham Lake, or
Tarn, and says of the River Aire
in the connection that the water
"delves into the mountain, and
does not appear again until it
reaches the village of Airton,
below Malham."
Charlotte Brontë begins by
relating that there once lived an
Ernest Alembert. One of the
Alemberts having been "beheaded"
for "high treason,"[34]
"the family had decayed" until
the only survivor was Ernest
Alembert. We are told that he
beside a valley; and the
river became a lake. A stranger
putting him under a spell,
[A]lembert accepts him for a
guide, and they wend their way
up the valley.

   [A]lembert finds himself at a
place where the torrent goes
underground.

We have descriptions of wild
moor, "tremendous" precipices,
and "grand and terrific cataracts":—"At
last we attained the
summit of the mountain, when,
looking down in the chasm beneath,
horror and immensity were
defined with thrilling truth."
We have descriptions of wild
moors and precipices, and foaming
cataracts. When they stopped
to rest after a climb "the scene
was grand and awful in the extreme....
The mellow hum
of the bee was no longer heard....
Above rose tremendous
precipices, whose vast shadows
blackened all that portion of the
moor [see "Peniston Crags," page
59], and deepened the frown on
the face of unpropitious nature."

Montagu and his guide go to a
cave—the cave of the Fairy
Janet. Montagu falling asleep as
it were, a fairy comes to his side
and tells him he is in the realm
of fairies. She promises to induct
him into the wonders of
faeryland, and "the mellow horn
of the herald bee" summoned
her attendants. And so on. See
Charlotte Brontë's mention in
Alembert of "the mellow hum of
the bee."
[A]lembert and his guide go to
a cave. Farther on the guide
vanishes, but [A]lembert wakes
to find him by his side as a fairy
[Charlotte Brontë, Method I.,
interchange of the sexes], who
addresses [A]lembert as follows:—

   "I am a fairy. You have
been, and still are, in the land
of fairies. Some wonders you
have seen; many more you shall
see if you choose to follow me."
And so on in extension.

Я часто задавался вопросом, почему никто раньше не заметил, что рука, написавшая «Приключения Эрнеста Алембера», несомненно, должна была написать каждую строку «Грозового перевала». Мы вполне можем понять, почему Шарлотта Бронте в «Грозовом перевале» писала о Кэтрин Линтон, что «упоминание о Волшебной пещере совершенно вскружило ей голову» от интереса. И что прообразом Волшебной пещеры в «Грозовом перевале» была Волшебная пещера в Малхэмдейле, о которой Монтегю так подробно упоминает в своем письме о Малхэме, использование имен Линтон и Эйртон в этой связи неопровержимо доказывает без иных доводов: Хэртон — этот вариант Эйра — не может быть связан с Дербиширом, как «Эйр»; и, несмотря на использование «Эйр», в сознании Шарлотты Бронте было имя Эйр, точно так же, как «Эйртон», когда она писала «Хэртон».

И «мальчик-проводник», и «Гиммертонский туман» были, очевидно, подсказаны Шарлотте Бронте для «Грозового перевала» Монтегю, прообразом которого, как я показал, был Локвуд:—

Montagu.
Wuthering Heights.

I ... took leave of my
host and followed the youthful
steps of my guide whose services
I had accepted.... Upon the
summit of the mountain is
Kilnsea Moor, over which it is
impossible to find a route to
Malham Water without a guide,
more particularly as a mist creates
a difficulty, even to a person well
acquainted with the locality.
Says Heathcliffe:—"People
familiar with these moors often
miss their road on such an
evening."

   "Perhaps I can get a guide
among your lads, ... could you
spare one?" asks Lockwood of
his host.

Частые упоминания Монтегю о горном характере Малхэмского края, несомненно, послужили причиной выбора Шарлоттой Бронте слова «heights» (высоты), использованного в ее названии. Почему название Гиммер, от «gimmer» — ярка (молодая овца), и означающее вместе с «ton» место овец, было выбрано ею для Гиммертона, становится ясно, когда мы читаем этимологию Скиптона, приводимую Монтегю. Он упоминает Скибден и Скиптон, поясняя, что «Скиптон, или Скептаун (от саксонского слова 'scep', овца)» означало «город овец»; и Монтегю говорит нам, что местный житель называл деревню «городом Малхэм». Отсюда мы понимаем, почему Шарлотта Бронте придумала «Гиммертон», деревню овец, и «Гиммерден», долину овец, для Малхэма и Малхэмдейла с истоком Эйра, Волшебной пещерой, Соу, прилегающими утесами, высотами, лощинами, поднимающимися туманами, методистской часовней и кирхой в уединенной долине, когда в свете всего вышесказанного мы читаем в труде Монтегю, что:—

«Здесь [в Малхэме] ежегодно 15 октября проводится ярмарка, предназначенная исключительно для продажи овец. [35] Я не погрешу против истины, если скажу, что за один раз было представлено более ста тысяч [овец]. [Джозеф, конечно, везет скот на «Гиммертонскую ярмарку», но не в октябре.] Дома в основном построены из известняка, покрыты сланцем и беспорядочно расположены у подножия гряды крутых гор» — «Высот».

Малхэм он описывает как «небольшой поселок, разделенный на восточную и западную части быстрым ручьем» — «ручьем вниз по Гиммертону». «В Малхэме есть методистская часовня», — заявляет он, и говорит, что старая церковь Киркби-Малхэм «находится в самом сердце долины Малхэм». Таким образом, Гиммертонская кирха в уединенной долине Гиммертона [36] была названием, которое Шарлотта Бронте дала в «Грозовом перевале» кирхе у Малхэма, в уединенной долине Малхэм. Это понимание происхождения названия «кирха» для йоркширской церкви оправдывает то, что без него было бы анахроничным неверным названием. Что касается молитвенного дома нонконформистов, Дин замечает: — «Они называют место методистов или баптистов — не могу сказать, какое именно в Гиммертоне, — часовней».

В свете вышеприведенных доказательств невозможно игнорировать упоминание Монтегю о «поглотителях» (sinks), где вода из Малхэм-Тарн уходит под землю на значительное расстояние. Думала ли Шарлотта Бронте, что это создаст трясину поблизости, я не могу сказать; но если она использовала слово «sough» (произносится «саф») в его обычном йоркширском значении, то изначально она имела в виду «подземный ход или туннель, отводящий воду, как из стока», если позволите процитировать определение из «Словаря английских диалектов» доктора Джозефа Райта. В ее произведениях есть все признаки свободного, составного заимствования топографии Монтегю и т. д., однако Шарлотта Бронте всегда ревностно относилась к ассоциациям и, под маской или без нее, часто тщательно сохраняла узнаваемые характеристики, необходимые для местности и личности; и мы видим, что Монтегю связывал «саф» с Малхэмом. Мы находим упоминание Гиммертонского «сафа» в главе III «Грозового перевала», а в главе X: — «...долина Гиммертона, с длинной полосой тумана, вьющейся почти до самой вершины (ибо вскоре после того, как вы минуете часовню... «саф», бегущий с болот, соединяется с ручьем, который следует за изгибом лощины). Грозовой перевал возвышался над этим серебристым испарением». И мы читали, что Монтегю говорит о туманах Малхэма.

Влияние описаний Монтегю этой дикой местности также заметно в пейзаже и фоне «Джейн Эйр» [37], как я упоминал в статье «Ключ к «Джейн Эйр»», написанной мною для «Saturday Review». Тисы и вечнозеленые растения, упомянутые Монтегю в связи с Малхэмом и введенные Шарлоттой Бронте вместе с другими деревьями семейства еловых в описаниях Мортона в «Джейн Эйр» (гл. XXX и др.) и в «Грозовом перевале», не характерны для Хауорта.

ГЛАВА VIII.

СЕМЬЯ РИВЕРС ИЛИ БРОНТЕ В «ДЖЕЙН ЭЙР».

Шарлотта Бронте, хотя часто изображала главных героев своих историй с людей из собственной жизни, чувствовала себя с ними совершенно свободно, в каких бы условиях или окружении она их ни помещала. [38] Она хранила память о Табите Эйкройд — этой верной служанке, спутнице и подруге; ненавидела пороки своего брата Брэнуэлла Бронте и была одержима мыслями о Константине Эже, своем брюссельском друге. Поэтому она поместила добрую старую экономку пастората — под церковным именем, разумеется, — в качестве миссис Дин в «Грозовой перевал»; устроила своего брата Брэнуэлла в тех же владениях в качестве Хиндли Эрншо, а своего брюссельского друга поставила в положение хозяина этого жилища.

В «Джейн Эйр» Табита Эйкройд — это Бесси из дома миссис Рид и Ханна из семьи Риверс; Брэнуэлл находится в лучшем окружении в качестве Джона Рида, а Константин Эже изображен более пропорционально как хозяин Торнфилда; в то же время в этом же произведении Шарлотта Бронте изображает свою собственную сестру Марию Бронте и заставляет ее сказать, что она уроженка Нортумберленда, и описать пейзаж вокруг своего места рождения там!

В «Ширли» Шарлотта признается, что поместила Эмили Бронте в качестве «Ширли Килдар», окруженной обстановкой богатой женщины — землевладелицы в окрестностях Дьюсбери; и она дает нам образы Константина Эже как жителя Йоркшира в двух Мурах.

«Вильетт» содержит в образе доктора Джона, ближе к концу, портрет преподобного мистера Николлса, который стал ее мужем, как жителя иностранного города Вильетт — ибо я обнаружил, что персонаж доктора Джона был портретом, не полностью списанным, как предполагается, с мистера Смита из издательства «Смит и Элдер», издателей Бронте; и проблески мистера Теккерея как лектора в Вильетте появляются в мимолетной узурпации прав Константина Эже как прообраза Поля Эмманюэля.

Такое помещение Шарлоттой Бронте данных персонажей на любой фон, несомненно, является причиной того, что, когда я написал статью для «Fortnightly Review» «Снятие вуали с Бронте: Новое исследование семьи Бронте» в марте 1907 года, почти шестьдесят лет читатели произведений Бронте не могли распознать, что Шарлотта Бронте изобразила в «Джейн Эйр» не только себя и свою сестру Марию Бронте, как было общеизвестно, но также своего брата Брэнуэлла Бронте; свою тетю Бронте; свою кузину Элизу Бронте; свою сестру Элизабет Бронте; свою сестру Эмили Бронте; свою сестру Энн Бронте; своего отца, преподобного Патрика Бронте; а также Табиту Эйкройд, служанку Бронте. Возможно, именно потому, что читатели верили, что Мортон — это Хатерсейдж в Дербишире, подозрение о том, что семья Риверс — это семья Бронте в Хауорте, никогда не возникало.

Я обнаружил, однако, что все вышеупомянутые члены семьи Бронте были помещены в «Джейн Эйр» под фамилией «Риверс»; и, приступая к расследованию их личности, я понял, что это открытие семьи Бронте в «Джейн Эйр» относится к числу наиболее важных моих открытий, связанных с Бронте, и что, несмотря на ее намеренные и разумные ложные следы — церковь со шпилем, упоминание точильщиков ножей и намек на близость Шеффилда, — все это было так необходимо в ее время, чтобы позволить изобразить фазы жизни в Хауортском пасторате, — Мортон для Шарлотты Бронте был в основном Хауортом. Какое значение придавалось бы открытию неизвестной портретной группы его семьи, намеренно написанной с натуры старым мастером! Такова важность этого открытия семьи Бронте, нарисованной пером самой Шарлотты Бронте в «Джейн Эйр». Каррер Белль изображала с неизменной правдивостью; и с искусной артистичностью она выдвинула в своем литературном наследии английскому роману верные характеристики — саму душу, поверхностность, милую привязчивость, воркующий «голубиный голос», «стальной синий взгляд» тех, за кем она наблюдала, кого любила и боялась.

Теперь, при выборе имени для героини Джейн Эйр, в которой она изобразила себя, было всякое основание полагать, что Шарлотта Бронте вряд ли примет второе имя своей сестры, Эмили Джейн. Мы видели, однако, что Шарлотта Бронте была наведена упоминанием Монтегю о фее Джаннет, или Джанет, поэтически сделать свою героиню феей Джанет. Таким образом, это доказательство показывает, что «Джейн» была на самом деле лишь вторичной. Волшебная пещера, которую, как предполагалось, посещала эта фея, находится недалеко от Малхэма или Гиммертона, и, как я уже сказал, фея Джанет называется «королевой эльфов Малхэмдейла, которые часто посещают зачарованную землю вокруг истока Эйра». Монтегю упоминает тот факт, что река Эйр берет свое начало в Малхэме — в Малхэм-Тарн, и поэтому Шарлотта Бронте, по-видимому, назвала свою героиню изначально Джанет Эйр. Очевидно, что она была бы естественным образом приведена к тому, чтобы позже использовать какой-то вариант Эйра или Эйра; и тот факт, что она посетила летом 1845 года (данные показывают, что она читала Монтегю в то время) [39] свою подругу мисс Насси, тогда находившуюся в Хатерсейдже в Дербишире, где Эйр является распространенным именем, предполагает, что она была приведена к принятию этого варианта через свое посещение там. Мы уже видели, что Шарлотта Бронте использовала вариант «Хэр» для «Эйр» в «Грозовом перевале» для мальчика Хэртона от мальчика-проводника Монтегю, Роберта Эйртона. И то, что она хотела в «Джейн Эйр» прорваться сквозь границы варианта, который она выбрала для Эйра, и дать открытое выражение своей первоначальной и поэтической идее, видно достаточно ясно там, где Адель спрашивает:—

«А мадемуазель — как вас зовут?»

«Эйр — Джейн Эйр».

«Эйр? Ба, я не могу это выговорить».

Сделав это интересное открытие, я далее обнаружил, что, не удовлетворившись присвоением себе фамилии «потока», она дала такую фамилию тем, кто был связан с ней и кого она изобразила в «Джейн Эйр». Так она использовала Бернс от «burn» (ручей), написанного с «s», для Марии Бронте; Риверс, от реки, также написанной с «s», для Эмили Бронте, Энн Бронте и преподобного Патрика Бронте, с Табитой Эйкройд в качестве Ханны; Рид, от реки с таким названием, для тети Шарлотты Бронте, ее кузины Элизы Бронте и ее брата Брэнуэлла Бронте; Северн, от реки с таким названием, для ее сестры Элизабет Бронте — точно так же, как она использовала Эйр от реки с таким названием для себя, как Джанет Эйр.

Ссылка на «Жизнь Бронте» миссис Гаскелл была бы достаточной для установления идентификаций, когда я говорю, что методом II Шарлотты Бронте (изменение возраста изображаемого персонажа) преподобный Патрик Бронте представлен как молодой человек в лице преподобного Сент-Джона Эйра Риверса — безусловно, очень необходимое затемнение, ибо видно, что дом в Мортоне дает самое просвещающее представление о жизни в Хауортском пасторате. Предполагается, что в семье Риверс произошла смерть; и когда вспоминается, что Торнфилд для Шарлотты Бронте представлял заведение Эже в Брюсселе, и что она покинула Брюссель в первый раз из-за смерти своей тети, мисс Элизабет Бронте, которая, будучи женской главой пастората несколько лет, умерла там в конце 1842 года, мы можем знать, по ком семья Риверс на самом деле была в трауре. Шарлотта Бронте говорит нам, что, глядя через окно Мур-Хауса — Хауортского пастората:—

Я могла видеть... пожилую женщину [Табита Эйкройд — миссис Дин из «Грозового перевала»], несколько грубоватую на вид, но безукоризненно чистую, как и все вокруг нее... вяжущую чулок... Две молодые, грациозные женщины [Эмили и Энн Бронте] — леди во всех отношениях — сидели, одна в низком кресле-качалке, другая на низком табурете; обе были в глубоком трауре... который мрачный наряд удивительно подчеркивал очень светлые шеи и лица: большая старая... собака [у Эмили была любимая собака] покоилась своей массивной головой на коленях одной девушки — на коленях другой примостилась черная кошка. Странным местом была эта скромная кухня для таких обитателей [но они всегда любили ее]. Кто они были? Они не могли быть дочерьми пожилого человека за столом [Табиты]; ибо она выглядела как деревенская жительница, а они были сама утонченность и образованность. Я нигде не видела таких лиц, как у них; и все же, глядя на них, я казалась знакомой с каждой чертой. Я не могу назвать их красивыми — они были слишком бледны и серьезны для этого слова: когда каждая из них склонялась над книгой, они выглядели задумчивыми почти до суровости. Подставка между ними поддерживала вторую свечу и два больших тома, к которым они часто обращались; сравнивая их... с меньшими книгами, которые они держали в руках, как люди, консультирующиеся со словарем, чтобы помочь... в задаче перевода. Эта сцена была такой же тихой, как если бы все фигуры были тенями, а освещенная огнем комната — картиной.

«Слушай, Диана [Эмили Бронте]», — сказала одна из поглощенных учениц... и тихим голосом она читала... на немецком... Другая девушка, которая подняла голову, чтобы послушать свою сестру, повторила, глядя на огонь, строку... «Хорошо!»... — воскликнула она, в то время как ее темные и глубокие глаза сверкали... — «Мне нравится!»

«Есть ли какая-нибудь страна, где они говорят таким образом?» — спросила старая женщина [Табита, используя свой хауортский йоркширский диалект], и, получив ответ, что есть: — «Ну, конечно, я не знаю, как они могут понимать друг друга: и если бы кто-нибудь из вас поехал туда, вы могли бы сказать, что они сказали, я полагаю?»

«...Не все — ибо мы не такие умные, как вы думаете о нас, Ханна. Мы не говорим по-немецки...»

«И какая от этого польза?»

«Мы намерены преподавать его когда-нибудь — или, по крайней мере, основы, как они говорят; и тогда мы получим больше денег, чем сейчас».

«Очень может быть; но бросьте учиться: вы сделали достаточно на сегодня».

«Я думаю, мы сделали... Интересно, когда Сент-Джон [преподобный Патрик Бронте] вернется домой».

«Конечно, он скоро будет: сейчас ровно десять» (глядя на маленькие золотые часы, которые она достала из-за пояса). «Дождь идет быстро. Ханна, не будете ли вы так любезны посмотреть огонь в гостиной?»

Шарлотта, по-видимому, изобразила особенно те счастливые месяцы дома в 1842 году, когда после смерти их тети все три сестры были вместе, а их брат Брэнуэлл был в отъезде. Именно Энн Бронте, как Мэри Риверс, смотрит на свои часы. Об обстоятельствах, при которых она приобрела эти золотые часы, см. завещание мисс Элизабет Бронте, ее тети. [40]

Женщина [Табита] встала: она открыла дверь... вскоре я услышала, как она ворошит огонь во внутренней комнате. Она вскоре вернулась: «Ах, детки!» — сказала она, — «мне прямо тяжело заходить в ту комнату сейчас: она выглядит такой одинокой с пустым креслом, отодвинутым в угол».

Сестры Бронте были «всегда детьми в глазах Табиты». Продолжая свое описание своих сестер, Шарлотта как Джейн говорит:—

Обе были светлокожими и стройными; обе обладали лицами, полными отличия и интеллекта. Одна [Эмили Бронте], конечно, имела волосы на оттенок темнее, чем другая, и была разница в их стиле ношения: бледные коричневые локоны Мэри [Энн Бронте] были разделены и заплетены гладко; более темные пряди Дианы [Эмили Бронте] покрывали ее шею густыми локонами... [Она] имела голос, настроенный на мой слух, как воркование голубки. Она обладала глазами, чей взгляд я любила встречать. Все ее лицо казалось мне полным очарования, лицо Мэри [Энн Бронте] было столь же умным — ее черты столь же хорошенькими; но ее выражение было более сдержанным; и ее манера, хотя и нежная, более отстраненной. Диана смотрела и говорила с определенным авторитетом [это была манера Эмили Бронте]: у нее была воля... Моей натурой было чувствовать удовольствие, уступая авторитету, поддерживаемому, как ее; и склоняться, где моя совесть и самоуважение позволяли, к активной воле.

Ниже приводится портрет отца Шарлотты Бронте (метод II, изменение возраста изображаемого персонажа), каким его воображение рисовало в его молодые годы. Сент-Джон был колледжем преподобного Патрика Бронте в Кембридже:—

Мистер Сент-Джон... будь он статуей, а не человеком... не мог бы быть более спокойным. Он был... высоким, стройным; его лицо приковывало взгляд; оно было как греческое лицо, очень чистое в очертаниях; совершенно прямой классический нос, совершенно афинский рот и подбородок. Редко английское лицо так приближается к античным моделям, как его... Его глаза были большими и голубыми... его высокий лоб, бесцветный, как слоновая кость, был частично исчерчен небрежными локонами светлых волос... Он... едва ли производил впечатление мягкой... или даже спокойной натуры;... было что-то в его ноздрях, его рте, его бровях, что... указывало на элементы внутри либо беспокойные, либо жесткие, либо жаждущие.

Упоминания Шарлотты Бронте здесь и в других случаях о страстной натуре ее отца являются интересным чтением, особенно в свете того факта, что этот момент был предметом споров. Вернемся к «Джейн Эйр»:—

Мистер Риверс [мистер Бронте] теперь закрыл свою книгу, подошел к столу и, сев, устремил свои живописные глаза прямо на меня. В его взгляде теперь была бесцеремонная прямота, ищущая, решительная стойкость, которая говорила, что намерение... до сих пор заставляло его отводить их... Глаза Сент-Джона, хотя и достаточно ясные в буквальном смысле, в переносном были трудны для понимания. Он, казалось, использовал их скорее как инструменты для поиска мыслей других людей, чем как агенты для раскрытия своих собственных: каковое сочетание остроты и сдержанности было значительно более рассчитано на то, чтобы смутить, чем ободрить.

Миссис Гаскелл утверждает, что даже в старости мистер Бронте [41] был высоким и поразительным человеком с благородно очерченной головой и прямой осанкой, и что в молодости он должен был быть необычайно красивым. И, используя слова Ханны, «мистер Сент-Джон, когда вырастет, пойдет в колледж и станет священником». Продолжая, миссис Гаскелл далее говорит:—

Ход его жизни показывает мощный и замечательный характер, зарождающий и преследующий цель решительным и независимым образом — отделяя себя от своей семьи. В его речи не было следа его ирландского происхождения; он никогда не мог бы проявить свое кельтское происхождение в прямых греческих линиях и длинном овале своего лица.

Другой писатель, подчеркивающий это, говорит, что мистер Бронте «гордился своим греческим профилем», и мы теперь видели, что сама Шарлотта Бронте говорит, что его (Сент-Джона) лицо было «как греческое лицо, чистое в очертаниях». У мистера Бронте также были «прекрасные голубые глаза», как у мистера Сент-Джона. «Его (мистера Бронте) страстная натура была сжата стоицизмом, но она была там, несмотря на все его философское спокойствие и достоинство поведения, хотя он не говорил, когда был недоволен. Он был активным ходоком, растягиваясь по болотам на многие мили. Он обедал один и не требовал компании».

Что, конечно, все согласуется с тем, что мы читаем о Сент-Джоне Эйре Риверсе. Шарлотта Бронте продолжает:—

Что касается мистера Сент-Джона, близость, которая возникла так естественно... между мной и... [моими] сестрами, не распространялась на него. Одной из причин дистанции... наблюдаемой между нами, было то, что он был сравнительно редко дома: большая часть его времени, казалось, была посвящена посещению больных и бедных среди разбросанного населения его прихода. Никакая погода, казалось, не мешала ему в этих пастырских экскурсиях: в дождь или в ясную погоду он, когда его часы утреннего изучения заканчивались, брал свою шляпу и... отправлялся на свою миссию любви и долга... Но, помимо его частых отсутствий, был еще один барьер для дружбы с ним: он казался сдержанной, отвлеченной и даже задумчивой натуры. Ревностный в своих министерских трудах, безупречный в своей жизни и привычках, он все же не казался наслаждающимся тем душевным спокойствием, тем внутренним довольством, которое должно быть наградой каждого искреннего христианина и практического филантропа. Часто вечером, когда он сидел у окна, со своим столом и бумагами перед собой, он переставал читать или писать, клал подбородок на руку и предавался я не знаю какому ходу мыслей; но то, что он был встревоженным и волнующим, можно было увидеть в частом расширении его глаз.

Я думаю, более того, что Природа не была для него той сокровищницей восторга, которой она была для его [моих] сестер. Он однажды выразил, и только однажды в моем присутствии, сильное чувство сурового очарования холмов и врожденную привязанность к темной крыше и седым стенам, которые он называл своим домом; но было больше мрачности, чем удовольствия в тоне и словах, в которых это чувство проявлялось; и никогда он не бродил по болотам ради их успокаивающей тишины — никогда не искал или не останавливался на тысяче мирных восторгов, которые они могли дать.

Необщительный, как он был, прошло некоторое время, прежде чем у меня появилась возможность оценить его ум. Я впервые получила представление о его калибре, когда услышала, как он проповедует в своей собственной церкви... Я хотела бы описать эту проповедь; но это выше моих сил. Я не могу даже верно передать эффект, который она произвела на меня.

Она началась спокойно, и действительно, насколько дело касалось подачи и высоты голоса, она была спокойной до конца: искренне прочувствованное, но строго сдержанное рвение дышало вскоре в отчетливых акцентах и побуждало нервный язык. Это росло до силы — сжатой, конденсированной, контролируемой... Повсюду была странная горечь; отсутствие утешительной нежности; суровые аллюзии на кальвинистские доктрины — избрание, предопределение, осуждение — были частыми... Мне казалось... что красноречие, которое я слушала, возникло из глубины, где лежали мутные остатки разочарования — где двигались тревожные импульсы ненасытных стремлений и беспокоящих чаяний. Я была уверена, что Сент-Джон Риверс, чисто живущий, добросовестный, ревностный, каким он был, — еще не нашел того мира Божьего, который превосходит всякое понимание: он не нашел его больше... чем я: с моими скрытыми и мучительными сожалениями о моем разбитом идоле и потерянном элизиуме.

«Шарлотта Бронте», — говорит мисс Лора К. Холлоуэй, — «рано проявила антагонистические чувства к кальвинистским взглядам своего отца». И так я мог бы продолжать очень долго. Исключая любовные пассажи, необходимые для «истории», и миссионерские предложения, за которые, кажется, был изначально ответственен тот брюссельский священник, которого я могу назвать Фенелоном Шарлотты Бронте, изображение преподобного Патрика Бронте, как и сестер Шарлотты, абсолютно верно прототипу и факту. [42] Мы обнаруживаем, что в глубине души Шарлотта Бронте любила своего отца, поэтому она почтила его — главу семьи «Риверс» — дав ему последнее слово в своей автобиографии, говоря о нем так, как он предстал перед ней: старик, чьи дни подходили к концу. Джейн рассказывает о Мортоне:—

Рядом с церковным кладбищем, посреди сада, стоял хорошо построенный, хотя и небольшой дом, который, я не сомневалась, был пасторатом.

В сознании Шарлотты Бронте это был Хауортский пасторат; но ясно, что, несмотря на церковный «шпиль» и другие попытки затемнения, она не осмелилась изобразить своих сестер и отца в пасторате. Таким образом, она поместила семью в другой дом. А теперь мы получим еще один проблеск Табиты Эйкройд, на этот раз как «Ханны», говорящей на своем хауортском йоркширском диалекте:—

«Вы давно с этой семьей?»

«Я живу здесь тридцать лет. Я нянчила их всех троих... Я думала больше о детях, чем о себе... Им некому присматривать, кроме меня... Я должна быть поострее».

Ханна была явно любительницей поговорить [см. мою главу о Табите Эйкройд]. Пока я собирала фрукты, а она делала тесто для пирогов, она продолжала давать мне различные подробности о... своей покойной... хозяйке и «детях», как она называла молодых людей... Не было ничего подобного им в этих краях, и никогда не было; они любили учиться, все трое, почти с того времени, как могли говорить; и они всегда были «своего рода» [имели индивидуальный характер]. Они очень мало жили дома долгое время и пришли только сейчас, чтобы остаться на несколько недель из-за смерти их отца [тети]: но они так любили Марш-Энд и Мортон [Хауорт] и все эти болота и холмы вокруг. Они были во... многих великих городах, но они всегда говорили, что нет места лучше дома; и тогда они были так приятны друг с другом — никогда не ссорились и не «спорили» [утверждали сверх аргументированного]. Она не знала, где есть такая семья, чтобы быть такой сплоченной.

Эмили Бронте как Диана говорит, что это «привилегия, которую мы осуществляем в нашем доме, готовить свои собственные блюда, когда... так склонны, или когда Ханна [Табби] печет, варит, стирает или гладит», что, конечно, было правдой в Хауортском пасторате. Чтобы дать еще одно описание:—

Риверсы [Бронте] цеплялись за пурпурные болота позади и вокруг своего жилища с совершенным энтузиазмом привязанности. Я могла понять это чувство и разделить как его силу, так и правду. Я видела очарование местности... мой глаз пировал на очертаниях вздутия и изгиба... Сильный порыв и мягкий бриз; грубый и спокойный день; часы восхода и заката... развивали для меня... то же самое влечение, что и для них — наматывали вокруг моих способностей то же заклинание, которое очаровывало их.

Затем следуют картины жизни в Хауортском пасторате, которые говорят нам, как Шарлотта Бронте обожала своих сестер; и со скромностью истинного гения она помещает себя у их ног, так сказать. У нас есть набросок Табиты Эйкройд, гладящей кружевные оборки тети Бронте и завивающей края ее ночного чепца в «Джейн Эйр», главе I, где обе фигурируют как Бесси и тетя Рид. Много лет назад стали думать, что прообразом тети Рид Джейн Эйр была мисс Бронте, тетя детей Бронте, хотя один писатель отождествлял ее с некой миссис Сиджвик, чей сын бросил книгу в мисс Бронте в ее гувернерские дни, потому что «сын миссис Рид» бросил Библию в Джейн Эйр. Тот факт, что рассказы о дождливом дне в «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр» устанавливают, что Шарлотта Бронте связывала инцидент с «бросанием тома» со своим детством и «тиранией» Брэнуэлла Бронте, окончательно избавил от идентификаций с Сиджвик. Джон Рид, как мы теперь видели, был, как Хиндли Эрншо, брат Кэтрин, нарисован Шарлоттой Бронте с ее брата Брэнуэлла Бронте. Всегда она писала о нем мстительно и с возмездием, ее сильной характеристикой. Примерно в тот период, когда Каррер Белль писала «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр», Брэнуэлл был источником значительного огорчения для нее. Он был опозорен; его привычки были противоположностью умеренных, и ежедневно опасались, что в припадке бреда он может совершить попытку самоубийства. Действительно, Шарлотта Бронте явно пишет о Брэнуэлле Бронте и тех жалких ассоциациях, которые принесли неприятности первому изданию «Жизни Бронте» миссис Гаскелл, в «Учителе», главе XX, где она говорит:—

Ограниченным, как был еще мой опыт жизни, у меня однажды была возможность созерцать, вблизи, пример результатов, произведенных курсом... домашнего предательства... Я видела это обнаженным и реальным, и это было очень отвратительно. Я видела ум, деградировавший... привычкой вероломного обмана, и тело, развращенное инфекционным влиянием порочно-загрязненной души. Я много страдала от вынужденного и продолжительного наблюдения этого зрелища.

Письма Шарлотты также показывают, что она стыдилась его и теряла терпение. О Джоне Риде говорят как о «рассеянном молодом человеке; они никогда не сделают из него многого, я думаю... Некоторые люди называют его красивым молодым человеком; но у него такие толстые губы». Ради затемнения он «высокий», и миссис Гаскелл, говоря о профиле Брэнуэлла, говорит: — «Есть грубые линии вокруг рта, и губы, хотя и красивые по форме, свободны и толсты, указывая на потакание своим желаниям». Тетя Рид восклицает в конце о своем любимце: — «Джон опустился и деградировал, его вид ужасен — мне стыдно за него, когда я вижу его». Это было близко к тому времени, когда тетя Бронте умерла в Хауорте, произошла эта решительная деградация ее любимого племянника Брэнуэлла. Для целей истории Шарлотта Бронте делает свою тетю замужней женщиной в «Джейн Эйр» и помещает своего племянника Брэнуэлла и свою племянницу Элизу Бронте в отношение детей к ней как Джона и Элизу Рид — Джорджиана, без сомнения, родственница Бронте, о которой мы не слышали, и Шарлотта считала ее тщеславной. Тот факт, что в «Джейн Эйр», главе XXI, ее имя упоминается в связи с «титулом», показал бы, что Каррер Белль рано отвела ей место в книге по причине упоминания Монтегю о леди Джорджиане.

Ребенок, сочувствующий и интенсивно эмоциональный, Шарлотта Бронте, очевидно, чувствовала несправедливости с остротой, которую нелегко понять, не читая ее «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр» с помощью «Ключа к произведениям Бронте». Было бы в духе Марии Бронте протестовать со своей младшей сестрой против ее удержания обиды на тетю Бронте; и с выводом, что она сама перенесла ее суровость, она говорит как Хелен Бернс: — «Какое необычайно глубокое впечатление ее несправедливость, кажется, произвела на твое сердце! Никакое дурное обращение так не клеймит свой след на моих чувствах. Не было бы счастливее, если бы ты попыталась забыть ее суровость, вместе со страстными эмоциями, которые она вызвала?»

Об Элизе Рид (кузине Элизе Бронте), какой ее видела Джейн при смерти тети Рид, нам говорят: «она была теперь очень худой, и было что-то аскетическое в ее виде». Она носила «монашеское украшение из нитки черных бус и распятия. В этом я была уверена, что это Элиза, хотя я могла проследить мало сходства с ее прежним «я» в том удлиненном и бесцветном лице». В 1840 году Шарлотта Бронте писала о своей «кузине Элизе Бронте», что она не говорила ни о чем, кроме ботаники, своего собственного обращения, Низкой церкви, евангелического духовенства и Тысячелетия. [43] И так в «Джейн Эйр» мы читаем о кузине Элизе Рид, путем акцента на этой стороне ее характера:—

Элиза... не имела времени разговаривать... все же было трудно сказать, что она делала... Три раза в день она изучала маленькую книгу, которая, как я обнаружила... была Книгой общих молитв. Я спросила ее однажды, в чем была великая привлекательность этого тома, и она сказала «Рубрика». Три часа она отдавала шитью, золотой нитью, каймы квадратной малиновой ткани;... она сообщила мне, что это... для алтаря новой церкви... Два часа она посвящала... работе в одиночестве в кухонном саду. [Партер кузины Элизы также упоминается в главе IV «Джейн Эйр».] Элиза [посещала] службу в день святого в... церкви — ибо в вопросах религии она была жестким формалистом: никакая погода никогда не мешала пунктуальному исполнению того, что она считала своими молитвенными обязанностями; в ясную или пасмурную погоду она ходила в церковь трижды каждое воскресенье, и так же часто в будние дни, как были молитвы. И в качестве кульминации Джейн Эйр говорит нам, что кузина Элиза говорит: — «Я посвящу себя... изучению догматов Римской католической церкви и тщательному изучению работы их системы; если я обнаружу, что это, как я наполовину подозреваю, лучше всего рассчитано на то, чтобы обеспечить выполнение всех вещей пристойно и по порядку, я приму догматы Рима и, вероятно, приму вуаль».

Река Рид, могу заметить, берет свое начало близ холмов Чевиот, в пределах около пяти миль от истока ручья Килдар, название которого Шарлотта Бронте использовала позже в «Ширли» для фамилии Ширли Килдар, которая, как знает мир, на самом деле Эмили Бронте. Чтобы процитировать балладу Лейдена,

"The heath-bell blows where Keeldar flows,

By Tyne the primrose pale."

У Рида есть Рочестер поблизости, который, несомненно, предоставил имя для героя Шарлотты.

Имея теперь ключ к этому методу Шарлотты Бронте, мы также обнаруживаем изображенной в «Джейн Эйр» совершенно забытую сестру Каррера Белль в Джулии Северн, названную в честь реки. Помня, что Эмили Бронте была бы моложе Шарлотты, мы понимаем, что Джулия должна означать Элизабет Бронте, родившуюся, как Эмили, в июле. Мы почти забыли, что эта сестра была в Школе дочерей духовенства. Одно из двух, кажется, было ответственно за выбор «Джулии»: либо ее месяц рождения, либо ее поступление в вышеупомянутую школу в июле. Элизабет Бронте, вторая сестра Шарлотты Бронте, родилась в Хартсхеде, недалеко от Дьюсбери.

«Мисс Темпл», — кричит мистер Брокльхерст, — «...что — что это за девушка с вьющимися волосами — рыжими волосами, мэм, вьющимися — вьющимися повсюду?»

«Это Джулия Северн», — отвечает мисс Темпл тихо... — «Волосы Джулии вьются естественно».

Таким образом, из этого открытия мир впервые узнает, что Диана Риверс представляет Эмили Бронте, впоследствии Ширли Килдар; [44] Мэри Риверс, Энни или Энн Бронте; Сент-Джон Эйр Риверс, преподобный Патрик Бронте; и пожилая Ханна, старая, говорящая на диалекте Табита Эйкройд — прообраз миссис Дин и Бесси Шарлотты Бронте; что тетя Рид представляет тетю Бронте; кузина Элиза Рид, кузину Элизу Бронте; Джон Рид, брата Шарлотты Бронте Брэнуэлла; и Джулия Северн, ее сестру Элизабет Бронте, все из которых, если бы не «Ключ к произведениям Бронте», остались бы навсегда скрытыми и нераспознанными в «Джейн Эйр».

Я воздержался от расширения этого тома полными выдержками из книг Бронте, однажды указав место и характер моих ссылок. Я должен подчеркнуть, однако, что, имея дело с семьей Риверс, Шарлотта Бронте дает наиболее привлекательные изображения различных фаз жизни в Хауортском пасторате: — Изучение, рисование, [45] второстепенные интересные домашние инциденты, дорогие ее памяти, расставание сестер Бронте с Сент-Джоном (мистером Бронте), «уборка дома» — такая очень «йоркширская»! — приготовления к Рождеству, возвращение домой девушек Бронте и многие другие факты и ассоциации, которые делают «Джейн Эйр» в свете «Ключа к произведениям Бронте» превосходящей все биографии Бронте. Представленная для потомства ее собственной уверенной рукой, картина Шарлотты Бронте ярка и бодряща; и когда мы снова с беспокойством смотрим на мрачное изображение миссис Гаскелл, мы внезапно вспоминаем, что биограф писала в тени смерти. Но именно с жизнью мы имеем дело.

ГЛАВА IX.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЙОРКШИРСКОГО ЭЛЕМЕНТА В ХАНСДЕНЕ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ ИЗ «УЧИТЕЛЯ»; ХИТКЛИФФЕ ИЗ «ГРОЗОВОГО ПЕРЕВАЛА»; РОЧЕСТЕРЕ ИЗ «ДЖЕЙН ЭЙР»; И ЙОРКЕ ИЗ «ШИРЛИ».

Константин Эже, брюссельский друг мисс Бронте, по всем свидетельствам был по существу прообразом ее ведущих мужских персонажей. [46] «Мисс Мэри» Эжена Сю и ее «Рукопись мадемуазель Лагранж», которую я представляю далее, являются достаточным свидетельством того, что Константин Эже был прообразом внутреннего Хитклиффа и Рочестера, и других главных мужских персонажей Шарлотты Бронте. Поэтому требуется немедленное расследование значения утверждения миссис Гаскелл о том, что она подозревала, что Шарлотта Бронте черпала из сыновей семьи Тейлор [47] «все, что было правдой в характерах героев ее первых двух работ». То, что йоркширский элемент ее героев был обеспечен живой моделью или моделями из одной семьи, доказано последовательностью характеристики в этом отношении. Я обнаруживаю, поистине, что мужские члены семьи Тейлор были действительно прообразами, к которым она обращалась при сочинении йоркширского Эже. [48] Тейлоры из Ред-Хауса, Гомерсолл (очевидно, Брайармейнс Йорков), и из Хансворта, были друзьями-владельцами фабрик и индепендентами, которых посещала Шарлотта Бронте. В «Ширли» мисс Бронте якобы изобразила мистера Тейлора и двух его дочерей, своих подруг Мэри и Марту, как мистера Йорка и Роуз и Джесси. Мэри и Марта Тейлор учились в школе с Шарлоттой в Ро-Хед, недалеко от Дьюсбери и Хаддерсфилда. Они также были в Брюсселе с Шарлоттой, хотя и не у Эже. Марта заболела и умерла в Брюсселе; трогательное упоминание о ее смерти сделано там, где она изображена как Джесси Йорк, в «Ширли», главе XXIII. Мэри Тейлор (Роуз Йорк) была в Новой Зеландии, когда Шарлотта Бронте умерла. Ее любовь к путешествиям упоминается в главе «Ширли» с таким названием. Мужские члены этой семьи считались Каррером Белль наиболее характерными йоркширскими людьми, отсюда и имя Йорк. Я упоминаю Йорка Хансдена как одного из йоркширских Эже метода двойного портретирования мисс Бронте. Я верю, что этот важный персонаж в «Учителе» будет найден, как и его собратья, полностью Тейлор-Эже. Имя для Хансдена было, по-видимому, продиктовано связью Тейлоров с Хансвортом, и можно отметить, что его имя Йорк стало позже фамилией мистера Тейлора, как изображено в «Ширли».

Но элемент Эже всегда был выше йоркширского элемента в героях Шарлотты Бронте. Последний мог предоставить полезные и необходимые внешние характеристики, но «интенсивы» были линиями, которые она черпала из своей модели, Константина Эже. О нем как о мистере Пеле в «Учителе» она пишет:—

Его лицо было бледным, щеки впалыми, а глаза глубокими; его черты... имели французский поворот,... степень суровости смягчена... меланхоличным, почти страдальческим выражением лица; его физиономия была fine et spirituelle (тонкой и одухотворенной).

Это «меланхоличное, почти страдальческое выражение лица», которое она так описала, было, очевидно, когда-то заметной характеристикой физиономии Константина Эже. Ссылка на него встречается в «Мисс Мэри» Эжена Сю, во французской и «адаптированной» версии, где мы находим мистера де Морвиля, которого я идентифицирую как фазу Константина Эже, сидящего в задумчивости:—

...выражение легкого страдания, привычное для его физиономии, впрочем, такой открытой, осложнилось своего рода скованностью, когда он находится в кругу своей семьи. Один, не испытывая этой скованности... мистер де Морвиль кажется глубоко опечаленным.

Таким образом, о Йорке Хансдене в «Учителе» мы читаем:—

Его общая манера держаться внушала полное... удовлетворение,... все же, временами, неописуемая тень проходила, как затмение, по его лицу и казалась мне признаком внезапного и сильного внутреннего сомнения в себе,... энергичного недовольства,... возможно... это могло быть только желчным капризом.

И снова о Хансдене, в том же духе:—

Я усмотрела... что между его внутренним и внешним обликом будут противоречия; раздоры тоже.... Возможно, в этой несовместимости «физического» с «нравственным» и крылась тайна той переменчивой мрачности; он хотел, но не мог, и атлетический ум с презрением взирал на своего более хрупкого спутника... его черты... характер наложил на них отпечаток... выражение лица менялось по ее прихоти, и она писала странные метаморфозы, придавая ему то вид угрюмого быка, то... своенравной девицы.

Относительно этих метаморфоз лица Шарлотта Бронте писала нечто подобное и о Константине Эже. [49]

Я отмечаю, что суровость Константина Эже, по-видимому, произвела на Шарлотту Бронте значительное впечатление поначалу, и это отражается в ее мыслях по данному поводу во введении к тем фазам его образа, которые она представляет в своих книгах. Так мы читаем о Йорке Хансдене, о Хитклиффе и о Рочестере:—

The Professor.
Wuthering Heights.
Jane Eyre.

I said to myself
"his rough freedom
pleases me not at
all."... There was
something in Mr.
Hunsden's point-blank
mode of speech
which rather pleased
me than otherwise,
because it set me at
my ease. I continued
the conversation with
a degree of interest....
Hunsden's manner now bordered on
the impertinent, still
his manner did not
offend me in the
slightest—it only
piqued my curiosity;
I wanted him to go
on.
Heathcliffe's "walk
in" expressed the sentiment
"Go to the
Deuce."[50]... I
think that circumstance
determined
me to accept the
invitation; I felt interested
in a man
who seemed more
exaggeratedly reserved
than myself.
There was something
in the forced,
stiff bow, in the impatient,
yet formal
tone which seemed
... to express:
"What the Deuce is
it to me whether Miss
Eyre be there or
not?[50] At this moment
I am not disposed
to accost her."
I sat down, quite
disembarrassed. A

reception of finished
politeness would probably
have confused
me, ... but harsh
caprice laid me under
no obligation.... Besides,
the eccentricity
of the proceeding
was piquant.
I felt interested to
see how he would
go on.

Мы читаем о Рочестере:—«Хмурый взгляд, грубость незнакомца успокоили меня»; а в «Вильетт» мы читаем о Константине Эже в образе господина Поля:—«Когда-то... я считала его суровым и странным... эта мрачность, эта манера были мне неприятны. Теперь... я предпочла его всему человечеству», что объясняет, почему Шарлотта Бронте писала о Рочестере:—«Сарказм, который отталкивал, суровость, которая когда-то пугала меня, были лишь острыми приправами к изысканному блюду», и объясняет, почему она признается в пикантности использования возможностей поразительной суровости Хитклиффа.

И снова, в качестве дополнительного свидетельства влияния Константина Эже на ее йоркширского героя Хансдена, мы находим этого персонажа в финале «Учителя» замешанным в отношениях с таинственной «Люсией», на которой он хотел бы жениться, но не мог; как мы обнаруживаем, эта Люсия на самом деле означала прототип Люси Сноу из «Вильетт» — саму Шарлотту Бронте.

Очевидно, что, хотя Каррер Белль для «сюжета» и других целей использовала композитный метод при создании портрета, она черпала образы из персонажей, у которых было много общего: как в случае с собирательным образом преподобного мистера Хелстона, задуманного как ее отец, священник, но также представляющего черты другого священника, преподобного Хэммонда Роберсона; и как в случае с доктором Джоном Бреттоном, собирательным персонажем, срисованным с двух шотландцев: мистера Смита, ее издателя, и преподобного А. Б. Николлса, который впоследствии стал ее мужем. Несомненно, характеристики Тейлоров были схожи с некоторыми чертами Константина Эже. Возможно, тот факт, что они говорили по-французски и жили на континенте, подчеркивал для нее эти характеристики. В одном письме мисс Бронте описала всех Тейлоров как «республиканцев». И так о Йорке Хансдене в «Учителе», гл. XXIV, мы читаем: «республиканец, ненавистник лордов, каким он был, Хансден гордился своей старой кровью... и положением семьи». Таким образом, в «Шерли», гл. IV, в которой этот персонаж появляется очищенным от элемента Эже, как мистер Йорк, мы читаем о последнем:—

Короли, дворяне и священники... были для него мерзостью.... Отсутствие... доброжелательности делало его очень нетерпимым к... всем недостаткам, которые раздражали его сильную, проницательную натуру: это не оставляло преград для его... сарказма. Поскольку он не был милосерден, он иногда ранил... не заботясь о том, как глубоко он вонзает... Семья мистера Йорка была первой и старейшей в округе.

Через Йорка Хансдена из «Учителя» и мистера Йорка из «Шерли» читатель вернулся к персонажу, который олицетворял больше, чем любой другой из йоркширско-эжеевских портретов Шарлотты Бронте, безжалостного, сильного и проницательного Тейлора — Хитклиффа из «Грозового перевала». Но йоркширский элемент в Хитклиффе был карикатурой и преувеличением ради целей «истории кукушки», возникшей из рассказа Монтегю о подкидыше; и акцент, сделанный на его варварстве, был в значительной степени также результатом соображений, которые я упоминаю в главах под названием «Отдача», которые имели отношение к эжеевской фазе Хитклиффа. Тот факт, что свидетельства показывают, что Хитклифф был, подобно Хансдену и Рочестеру, собирательным персонажем, срисованным с двойной модели — модели Тейлора-Эже, — прослеживаемой в своем происхождении исключительно к идиосинкразической оценке Шарлоттой Бронте двух мужских персонажей, которые, как показано, серьезно интересовали ее, сам по себе достаточно демонстрирует ее авторство «Грозового перевала» и, безусловно, представляет большой интерес.

Если обратиться к письму, написанному Шарлоттой Бронте в 1846 году, в год, когда она предложила «Грозовой перевал» издателю, можно обнаружить, что она упоминала, что один из Тейлоров — подобно Хитклиффу — страдал в подростковом возрасте от ипохондрии, «самой ужасной участи», как назвала ее Шарлотта, и рассказывала, что сама она страдала от нее в течение года. [51]

Сама перенеся подобное, она испытала искушение — в то, что я в другом месте называю темным временем внутренней жизни Шарлотты Бронте, во время отдачи — представить в своем произведении «Грозовой перевал» йоркширца-Эже с ипохондрией ее йоркширского прототипа и позволить его демону быть оригиналом ее Кэтрин Эрншо — быть ею самой. Этому искушению Шарлотта Бронте не оказала сопротивления, о чем впоследствии сильно жалела. Отсюда мы имеем происхождение жалкой ипохондрии и мономании Хитклиффа — его раскапывание могилы Кэтрин, пока его лопата не скребла о гроб, в «Грозовом перевале», гл. XXIX, и его слова, потому что его «сверхъестественный ужас» всегда преследовал, но никогда не покидал его:—

«Она показала себя... дьяволом для меня! И с тех пор... я стал игрушкой этой невыносимой пытки! Адской — держащей мои нервы в таком напряжении, что, если бы они не напоминали кишки, они бы давно ослабли.... Это терзало меня! Я стонал вслух.... Это был странный способ убивать! не по дюймам, а по долям волоска... в течение восемнадцати лет!» Мистер Хитклифф замолчал... его волосы были влажными от пота... брови не нахмурены, а приподняты у висков; уменьшая мрачный вид его лица, но придавая ему особый вид тревоги и болезненное выражение умственного напряжения по отношению к одному поглощающему предмету.

В свете вышесказанного, следовательно, мы можем понять правдивость повествования Шарлотты Бронте в «Учителе», гл. XXIII:—

Мои нервы... дрожали... Ужас великой тьмы пал на меня; я почувствовала, что в мою комнату вторгся тот, кого я знала раньше... я была... добычей ипохондрии. Она была... моей гостьей... раньше... в течение года.... Я держала ее при себе в тайне; она лежала со мной, она ела со мной, показывая мне уголки в лесах, лощины в холмах, где мы могли сидеть вместе, и где она могла опустить свою унылую вуаль на меня, и так скрыть небо и солнце, траву и зеленое дерево; принимая меня целиком в свое холодно-мертвое лоно и держа меня костяными руками. Какие сказки она рассказывала мне в такие часы!... Как она рассуждала со мной о своей собственной стране — могиле.... Я была рада, когда... я могла... сидеть... освобожденная от ужасной тирании моего демона.

Как по причине подозрения миссис Гаскелл, что она срисовывала с них героев своих первых книг, так и по причине неоспоримых свидетельств ее работ, мы должны принять Тейлоров как оригиналы большей части того, что было «йоркширским» в Йорке Хансдене, Хитклиффе, Рочестере и Йорке Шарлотты Бронте, понимая этот термин в значении Каррер Белль как «независимый», «жесткий» и «откровенный». Но Константин Эже привнес то, что Шарлотта Бронте называет в гл. XXVII «Вильетт», говоря о нем как о господине Поле Эмануэле — «ту смуглую, желтоватую, южную тьму, которая выдавала его испанскую кровь», и это придало цвет физиономии «смуглого, желтоватого» Хитклиффа и Рочестера. [52]

В последующих главах я более подробно рассматриваю отношение Хитклиффа из «Грозового перевала» к Рочестеру из «Джейн Эйр» и обещаю своим читателям представить в них самые важные и сенсационные откровения.

ГЛАВА X.

ХИТКЛИФФ ИЗ «ГРОЗОВОГО ПЕРЕВАЛА» И РОЧЕСТЕР ИЗ «ДЖЕЙН ЭЙР» — ОДНО И ТО ЖЕ.

Не вдаваясь здесь далее в вопрос о прототипе угрюмых и суровых персонажей, которые были героями романов Шарлотты Бронте, я сразу покажу, что она черпала образы из одной и той же модели как в «Грозовом перевале», так и в «Джейн Эйр». Я привел в предыдущей главе знакомство Локвуда с Хитклиффом и Джейн с Рочестером бок о бок. Давайте также прочитаем следующее:—

Wuthering Heights.
Jane Eyre.

Heathcliffe.
Rochester.

With a stubborn countenance
... Heathcliffe is a dark-skinned
gipsy in aspect, in dress
and manners a gentleman; ...
rather slovenly, perhaps, yet not
looking amiss with his negligence,
because he has an erect and
handsome figure; and rather
morose. Possibly some people
might suspect him of a degree
of under-bred pride; I have a
sympathetic cord within that
tells me it is nothing of the
sort: I know by instinct his
reserve springs from an aversion
to showy displays of feeling—to
manifestations of mutual kindliness.
He'll love and hate
equally under one cover, and
esteem it a species of impertinence
to be loved or hated
again. No, I am running on
too fast; I bestow my own
attributes over liberally on him.
Most people would have
thought Mr. Rochester an ugly
man; yet there was an unconscious
pride in his port;
so much ease in his demeanour;
such a look of complete indifference
to his own appearance
... that ... one inevitably
shared the indifference, and
even in a blind sense put faith in
his confidence.... He was
proud, sardonic; ... in my
secret soul I knew his kindness
to me was balanced by unjust
severity to others. He was
moody, too, ... and when he
looked up a morose, almost a
malignant, scowl blackened his
features.

Хитклифф и Рочестер оба смуглые, упрямые лицом, небрежные во внешности, угрюмые, гордые в осанке и мрачные. Шарлотта Бронте говорит нам об одном, что при внешнем суждении «большинство людей сочли бы его» обладающим дисквалификацией, а о другом, что «некоторые люди могли бы заподозрить его» в наличии дисквалификации. И в каждом случае приводится схожий противовес — внутреннее прочтение характера человека — Шарлоттой Бронте через Локвуда или Джейн: — «Симпатизирующая струна внутри» говорит первому, что сдержанность Хитклиффа, прочитанная как невоспитанная гордость, проистекает из отвращения к «проявлениям взаимной доброты»; а Джейн, комментируя гордость и сардонический характер Рочестера, говорит: «В глубине души я знала... его доброта ко мне уравновешивалась несправедливой суровостью к другим».

Я нахожу, что своеобразное выражение, обозначенное эпитетами «адский свет», примененными к глазам Хитклиффа, было выражением, которое Шарлотта Бронте, по-видимому, заметила у оригинала этого персонажа. Глаза Рочестера в «Джейн Эйр» имеют «странные проблески», и нам говорят, что «его глаз имел желтоватый — нет, кровавый свет в своей мрачности» и так далее. Действительно, глаза Хитклиффа, которые были «затуманенными окнами ада» с «черным огнем в них», достаточно ясно видны у Рочестера, и своеобразный «адский свет» ассоциируется с ними довольно долго в

«Джейн Эйр»:—

И что касается смутного чего-то — было ли это зловещее или печальное... выражение? — которое открывалось внимательному наблюдателю... в его глазах и закрывалось снова, прежде чем можно было постичь странную глубину, частично раскрытую; то самое, что заставляло меня бояться и съеживаться, как будто я бродила среди вулканических холмов и внезапно почувствовала, как земля дрожит и увидела, как она разверзлась.

Следующее описание Хитклиффа можно прочитать как описание Рочестера, чьи «оливковую щеку» и «глубокие глаза» описывает Джейн:—

«Грозовой перевал».

Его щеки были желтоватыми и наполовину покрыты черными бакенбардами, брови были опущены, глаза глубоко посажены и своеобразны. Я помнил эти глаза. Его прямая осанка предполагала, что он был в армии [Константин Эже сражался как солдат]... Его лицо... выглядело умным. Полуцивилизованная свирепость скрывалась в опущенных бровях и глазах, полных черного огня, но она была подавлена, и его манера была даже величественной, хотя и слишком суровой для грации.

В свете общего свидетельства того, что Хитклифф, подобно Рочестеру, был срисован Шарлоттой Бронте с Константина Эже, ее брюссельского друга, профессора, неудивительно, что у Хитклиффа был «глубокий голос и иностранный по звучанию». Ее упоминание в «Грозовом перевале» о его испанском происхождении напоминает нам о «смоляных волосах и испанском лице» господина Поля Эмануэля в «Вильетт», и, конечно, хорошо известно, что господин Поль Эмануэль был срисован Каррер Белль с Константина Эже.

ГЛАВА XI.

КЭТРИН И ХИТКЛИФФ ИЗ «ГРОЗОВОГО ПЕРЕВАЛА» КАК ДЖЕЙН И РОЧЕСТЕР ИЗ «ДЖЕЙН ЭЙР».

Мы уже видели Кэтрин в «Грозовом перевале», представляющую Шарлотту Бронте, как интимно изображенную ею самой в произведении, и что Хитклифф был срисован ею с оригинала Рочестера из «Джейн Эйр». Настолько верно Шарлотта Бронте рассказала снова в «Джейн Эйр» историю своей жизни в отношениях с семьей и Константином Эже, что она дает основные линии своей биографии в обоих произведениях. Я покажу их бок о бок.

Что касается буквальных параллелей, если они не приведены в этой главе, см. указатель. Мое удивительное открытие о возвращении беглого Хитклиффа к Кэтрин и возвращении беглой Джейн к Рочестеру я привожу буквально здесь.

Wuthering Heights.
Jane Eyre.

Opening scene: A rainy day
in Catherine's (Charlotte Brontë's)
childhood. She is treated unkindly
by the rest of the household.
It is impossible to go out
on account of the rain. She had
been commanded to keep aloof
from the family group. This
group included in particular,
little Catherine tells us with
bitter feeling, Hindley Earnshaw
(Branwell Brontë), who
luxuriated in the warmth of the
fire with other members of the
family.
Opening scene: A rainy day
in Jane's (Charlotte Brontë's)
childhood. She is treated unkindly
by the rest of the household.
It is impossible to go out
on account of the rain. She
had been commanded to keep
aloof from the family group.
This group included in particular,
little Jane tells us with bitter
feeling, John Reed (Branwell
Brontë), who luxuriated in the
warmth of the fire with other
members of the family.

Nevertheless, though
banished, Catherine (Charlotte

Brontë) makes herself snug in a
recess behind a curtain, and
believes herself secure, when
Hindley Earnshaw (Branwell
Brontë), coming up from his
paradise on the hearth, makes
her come out of the recess precipitantly,
after she has hurled
the book she was reading. Little
Catherine (Charlotte Brontë)
sees a tyrant in Hindley Earnshaw
(Branwell Brontë). He
tells her that he is the master of
the house.
Nevertheless, though
banished herself, Jane (Charlotte Brontë) makes herself snug
in a recess behind a curtain, and
believes herself secure, when
John Reed (Branwell Brontë),
coming up from his paradise on
the hearth, makes her come out
of the recess precipitantly. He
hurls the book she was reading.
Little Jane (Charlotte Brontë)
sees a tyrant in John Reed
(Branwell Brontë). He tells her
that he is the master of the
house, or soon will be.

Later, Catherine complains to
herself of her brother Hindley's
(Branwell's) tyrannies. He has
made her cry and her head
ached, she says, as a result of
his behaviour.
Later, Jane complains to herself
of John Reed's (Branwell's)
tyrannies. He has made her
cry and her head ached, she
says, as a result of his behaviour.

Little Catherine (Charlotte
Brontë), although she was held
to be passionate, and was treated
harshly and almost as an outsider
by the rest of the household,
finds a kind, but apparently
unsympathetic, friend in a
woman-servant, Nelly Dean,
who has a remarkable gift of
narrative, like Tabitha Aykroyd,
whom Charlotte Brontë loved,
and who came to the Haworth
parsonage when Charlotte was
about nine years of age. But
even Nelly Dean (Tabitha Aykroyd)
sometimes tasked and
scolded Catherine (Charlotte
Brontë) unreasonably, and mistrusted
her.
Little Jane (Charlotte Brontë),
although she was held to be
passionate, and was treated
harshly and almost an outsider
by the rest of the household,
finds a kind, but apparently unsympathetic,
friend in a woman-servant,
Bessie, who has a
remarkable gift of narrative, like
Tabitha Aykroyd, whom Charlotte
Brontë loved, and who
came to the Haworth parsonage
when Charlotte was about nine
years of age. But even Bessie
(Tabitha Aykroyd) sometimes
tasked and scolded Jane (Charlotte
Brontë) unreasonably, and
mistrusted her.

She even believes that
Catherine (Charlotte Brontë) is
an actor and feigns in regard to
certain fits of frenzy.
She even believes that Jane
(Charlotte) is an actor and feigns
in regard to certain fits of frenzy.

On the occasion of one of
these bouts of frenzy, Catherine
(Charlotte Brontë) is in a room,
the door of which has been
locked.
On the occasion of one of
these bouts of frenzy, Jane
(Charlotte Brontë) is in a room,
the door of which has been
locked.

In a paroxysm of alarm,
Catherine (Charlotte Brontë)
summons Mrs. Dean (Tabitha
Aykroyd) frantically, and with a
piercing scream. The latter
enters annoyed, and quite unsympathetic.
In a paroxysm of alarm, Jane
(Charlotte Brontë) summons
Bessie (Tabitha Aykroyd) frantically,
and with a piercing
scream. The latter enters
annoyed, and quite unsympathetic.

It is suggested Catherine was
only acting, and Catherine overhears
this. She had desired
Mrs. Dean (Tabitha Aykroyd)
to bring her a basin of gruel.
It is suggested Jane was only
acting, and Jane overhears this.
She finds Bessie (Tabitha Aykroyd)
at the foot of her bed with
a basin in her hand.

Catherine (Charlotte) relates
her fears of the locked room:
How she thought it haunted;
she showed fear of the mirror,
and describes excitedly to Mrs.
Dean (Tabitha) her terrifying
sensations previous to her losing
consciousness, and how she supposed
she must immediately
have had a species of fit.
Jane (Charlotte) relates her
fears of the locked room: How
she thought it haunted; she
showed fear of the mirror, and
describes excitedly to Bessie
(Tabitha) her terrifying sensations
previous to her losing consciousness.
She supposed she
must immediately have had a
species of fit.

Mrs. Dean (Tabitha) suggests
sleep to Catherine (Charlotte
Brontë).
Bessie (Tabitha) suggests sleep
to Jane (Charlotte Brontë).

Mrs. Dean (Tabitha) believes
that to see the apparition of a
child is a sign of calamity having
befallen some one near akin.
One day Mrs. Dean sees a child-apparition,
and fears it may be a
sign of calamity to Catherine's
(Charlotte's) brother, Hindley
Earnshaw (Branwell Brontë).
He is really in disgrace.
Bessie (Tabitha) believes that
the apparition of a child is a
sign of calamity having befallen
some one near akin. Jane
dreams of a child-apparition,
and fears it may be a sign of
calamity, and the day following
Bessie's husband brings word
of the disgrace of John Reed
(Branwell Brontë, Charlotte's
brother).

Catherine falls in love with a
morose, "sallow-cheeked" individual
with deep eyes, that
have a singular expression, which
makes the narrator associate
"hell's light" with them. He has
a handsome, erect carry, but is
rather negligent in his apparel.
His speech is abrupt. (His
name is Heathcliffe.)
Jane falls in love with a
morose, "olive-cheeked" individual
with deep eyes, that have
a singular expression, which
makes the narrator associate
"hell's light" with them. He
has a handsome, erect carry,
but is rather negligent in his
apparel. His speech is abrupt.
(His name is Rochester.)

But Catherine loved him, and
he loved Catherine. Indeed,
Catherine likens themselves to a
cloven tree by saying that whosoever
would come between them
to divide them would meet the
fate of Mïlo, who, of course,
endeavoured to drive asunder
a cloven tree held firmly at its
base, and was himself trapped
by it for his pains. Thus she
believes in the "twin-soul" or
the elective affinities, and says:—
But Jane loved him, and he
loved Jane. Indeed, Jane
likens themselves to a cloven
tree, which is one at the root,
but divided by storm. Thus
she believes in the "twin-soul"
or the elective affinities, and says
of Rochester:—

"It would degrade me to
marry Heathcliffe now; so he
shall never know how I love
him; and that not because he's
handsome, ... but because he's
more myself than I am. Whatever
our souls are made of, his
and mine are the same."[53]
"I feel akin to him.... I
have something in my brain and
heart that assimilates me mentally
to him.... I know I must
conceal my sentiments....
Yet, while I breathe and think, I
must love him."[53]

However, Heathcliffe and
Catherine part, Heathcliffe running
away unexpectedly. (Method
I., interchange of the sexes of
characters.)
However, Rochester and Jane
part, Jane running away unexpectedly.

Catherine dreams she is in
heaven, but broke her heart to
come to earth again, upon which
the angels flung her out near
Heathcliffe's abode, where she
awoke sobbing for joy: Catherine
preferred her lover to heaven.[54]
Jane finds refuge with the
Rivers family (the Brontë family
at Haworth). She is tempted
to take to a religious life:—"Angels
beckoned, and Heaven
rolled together like a scroll,"
but she heard Rochester's voice
calling, though he was miles
away. Jane preferred her lover
to heaven.[54]

The two parted lovers, however,
meet again, and by
Charlotte Brontë's Method I.,
(interchange of the sexes of
characters portrayed), we arrive
at another of my sensational
and important Brontë discoveries.
The two parted lovers, however,
meet again, and by
Charlotte Brontë's Method I.,
(interchange of the sexes of
characters portrayed), we arrive
at another of my sensational and
important Brontë discoveries.

The Return of the Runaway
Lover Heathcliffe to
Catherine.[55]
The Return of the Runaway
Lover Jane to Rochester.[55]

Wuthering Heights.
Jane Eyre.

Chapter X.
Chapter XXXVII.

On [an] ... evening ... I
was coming from the garden....
It had got dusk, ... the moon
causing ... shadows to lurk in
the corners of ... portions of
the building. I set my burden
on the house steps by the ...
door and lingered to rest ...
my back to the entrance, when
I heard a voice behind me
say:—

   "... Is that you?"

   It was a deep voice, and
foreign in sound.... Something
stirred in the porch; and moving
nearer I distinguished a tall man
dressed in dark clothes, with dark
face and hair. He leant against
the side, and held his fingers on
the latch as if intending to open
for himself.... A ray fell on his
features; the cheeks were sallow,
and half-covered with black
whiskers; the brows lowering,
the eyes deep-set and singular.
I remembered the eyes.
... I came, just ere dark
... the darkness ... of dusk
gathered.... I beheld the
house—scarce by this dim light
distinguishable.... Entering a
portal fastened by a latch,
... I stood.... The windows
were latticed, ... the front door
was narrow; ... one step led up
to it.... I heard a movement—that
narrow front-door was unclosing,
and some shape was
about to issue from the grange.
[Charlotte Brontë's Wuthering
Heights version of the returned
runaway lover, is also staged at
"the grange."] It opened
slowly: a figure came out into
the twilight and stood on the
step; a man, ... he stretched
forth his hand.... Dusk as it
was I had recognized him—it
was my master ... Rochester.
I stayed my step, almost my
breath.... His form was of
the same strong and stalwart
contour as ever: his port was
still erect, his hair was still
raven-black: nor were his features
altered or sunk.... But in his
countenance I saw a change:
that looked desperate and brooding—that
reminded me of some
wronged and fettered wild beast
or bird, dangerous to approach
in his sullen woe.... He closed
the door. I now drew near and
knocked: John's wife opened
for me.... She started as if
she had seen a ghost: I calmed
her. To her hurried "Is it
really you, Miss, come at this
late hour...?" I answered by
taking her hand.

"What!" I cried, uncertain
whether to regard him as a
worldly visitor, and raised my
hands in amazement. "What!
you come back? Is it really
you? Is it?"

   "Yes; Heathcliffe," he replied ... "where
is she?... Is she
here? Speak! I want to have
one word with her—your mistress
[Catherine]. Go, and say
some person ... desires to see
her."

   "... And you are Heathcliffe.
But altered!"

   ... I could not persuade
myself to proceed. At length I
resolved on making an excuse
to ask if ... [Catherine] would
have the candles lighted, and I
opened the door. [She] sat ...
by a window whose lattice lay
back.

   "What does he want?" asked
Catherine.

   "I did not question him," I
answered.

   ... Mr. Edgar inquired ...
who it was?

   "Some one mistress does not
expect," I replied. "That Heathcliffe....
Hush! you must not
call him ... names.... She'd
be sadly grieved to hear you.
She was nearly heart-broken
when he ran off. I guess his
return will make a jubilee to
her."

   "Oh, ... Heathcliffe's come
back—he is," panted Catherine.
"... I'll ... secure my guest.
I'm afraid the joy is too great to
be real!"

   "... Catherine, try to be glad
without being absurd! The whole
household need not witness the
sight of your welcoming a runaway
servant."

   I ... found Heathcliffe ...
and ushered him into the presence
of the master and mistress.

   ... Now, I was amazed [by]
the transformation of Heathcliffe;...
A half-civilized ferocity lurked
yet in the depressed brows and
eyes full of black fire, but it was
subdued, quite divested of roughness,
though too stern for grace....
He took a seat opposite
Catherine, who kept her gaze
fixed on him, as if she feared he
would vanish were she to remove
it. He did not raise his to her
often; a quick glance now and
then sufficed; but it flashed back
each time; ... the undisguised
delight he drank from hers....
Catherine ... rose and seized
Heathcliffe's hands again, and
laughed like one beside herself.

   "I shall think it a dream to-morrow!"
she cried. "I shall
not be able to believe that I have
seen and touched, and spoken to
you once more.... Cruel
Heathcliffe! You don't deserve
this welcome. To be absent and
silent for three years, and never
to think of me!"

   "... I've fought through a
bitter life since I last heard your
voice, and you must forgive me,
for I struggled only for you!"

   "... The event of this evening,"
said Catherine, "has reconciled
me to God and humanity!
I had risen in angry rebellion
against Providence—oh, I've
endured very, very bitter misery....
I can afford to suffer anything
hereafter! Should the

meanest thing alive slap me on
the cheek, I'd not only turn the
other, but I'd ask pardon for provoking
it.... I'm an angel!"

   (Later on in Wuthering Heights
Charlotte Brontë, temporarily
neglecting her use of Method I.,
interchange of the sexes, in this
connection, makes Heathcliffe
say to Catherine:—

   "Why did you betray your
own heart, Cathy?... You
loved me, then what right had
you to leave me?... Because
misery and degradation and death
and nothing that God or Satan
could inflict would have parted
us, you of your own will did it.").
"... Tell your master ... a
person wishes to speak to him."

   When she returned, I inquired
what he had said.

   "You are to send in your
name and business," she replied.

   She then proceeded to fill a
glass of water, and place it on a
tray, together with candles.

   "Is that what he rang for?"
I asked.

   "Yes; he always has candles
brought in at dusk...."

   "Give the tray to me, I will
carry it in."

   ... Mary opened the door
for me.... Mr. Rochester
turned mechanically.

   "This is you, Mary, is it
not?"

   "Mary is in the kitchen," I
answered.

   "Who is it? What is it?
Who speaks?"

   "... I came only this evening,"
I answered.

   "Great God!—what delusion
has come over me? What sweet
madness has seized me?...
Oh! I cannot see.... Whatever—whoever
you are—be perceptible
to my touch or I cannot
live!"

   I arrested his hand and prisoned
it in both mine.

   "Is that Jane?"

   "... This is her voice," I
added.... "My dear master, ... I
am Jane Eyre:... I am
come back to you."

   "In truth?—in the flesh? My
living Jane?"

   "You touch me, sir—you hold
me. I am not vacant like air,
am I?"

   "... But I cannot be so blest
after all my misery. It is a
dream: such dreams I have had....
But I always woke and
found it an empty mockery; and
I was desolate and abandoned."

   ... I began ... to withdraw
myself from his arms—but he
eagerly snatched me closer:—

   "No, you must not go. No—I
have touched you, heard you;
... my very soul demands you....
Who can tell what a dark,
hopeless life I have dragged on
for months past? ... feeling but
a ceaseless sorrow, and at times a
very delirium of desire to behold
my Jane again. Yes; for her
restoration I longed.... Will
she not depart as suddenly as she
came? To-morrow ... I shall
find her no more.... Cruel,
cruel deserter! O Jane, what
did I feel when I discovered you
had fled and left Thornfield?"

   "Jane! ... my heart swells
with gratitude to the beneficent
God of this earth just now....
I did wrong: I would have sullied
my innocent flower: the Omnipotent
snatched it from me. I, in
my stiff-necked rebellion, almost
cursed the dispensation: instead
of bending to the decree I defied
it.... Of late, Jane, ... I
began to experience remorse, repentance;
the wish for reconciliation
to my Maker.... Now I
thank God."

Вышеприведенные параллельные описания, как будет обнаружено, совпадают практически слово в слово. Теперь я приведу суть бок о бок и позволю читателю иметь в виду Метод I Шарлотты Бронте: взаимозаменяемость полов персонажей:—

Catherine and Heathcliffe love
each other, but Heathcliffe suddenly
disappears.

   One evening Heathcliffe as
suddenly returns. The narrator
of the return of the runaway
Heathcliffe tells us that it is
evening, and she is outside the
house, when in the dim light she
distinguishes the figure of a man,
a stranger she has not seen for
some time. Dusk as it is, she
recognizes Heathcliffe.
Jane and Rochester love each
other, but Jane suddenly disappears.

   One evening Jane as suddenly
returns. The narrator of the
return of the runaway Jane tells
us that it is evening, and she is
outside the house, when in the
dim light she distinguishes the
figure of a man, a stranger she
has not seen for some time.
Dusk as it is, she recognizes
Rochester.

In his countenance, however,
there is "a transformation, ...
a half-civilized ferocity lurked yet
in his eyes full of black fire, but
was subdued."
In his countenance, however,
there is "a change—that looked
desperate and brooding—that reminded
... of ... some fettered
wild beast ... dangerous
to approach in his sullen woe."

"What! you come back? Is
it really you?" cries the servant,
"raising her hands, uncertain
whether to regard him as a
worldly visitor," addressing the
runaway Heathcliffe.
"Is it really you, Miss, come
at this late hour?" cries the
servant, "starting as if she had
seen a ghost," addressing the
runaway Jane.

"I want to have one word with
your mistress," says Heathcliffe to
the servant. "Go and tell her
some person ... desires to see
her."
"... Tell your master a person
wishes to see him," says Jane to
the servant.

But there is a difficulty, and
eventually, to accomplish the
meeting of the parted lovers, the
taking in of the candles is considered
as a pretext.
But there is a difficulty, and
eventually, to accomplish the
meeting of the parted lovers, the
taking in of the candles is considered
as a pretext.

Catherine cries:—"Heathcliffe's
come back—he is....
I'm afraid the joy is too great to
be real!"
Rochester cries:—"... What
sweet delusion has come over
me? What sweet madness has
seized me?"

   "I am come back to you,"
says Jane.

"I shall think it a dream to-morrow.
I shall not be able to
believe I have seen and touched
and spoken to you once more,"
says Catherine to Heathcliffe.
And reproachfully he exclaims:—

   "I've fought through a bitter
life since last I heard your voice,
and you must forgive me, for I
struggled only for you."

   "Cruel Heathcliffe, you don't
deserve this welcome," says
Catherine; "to be absent ...
and never think of me."
"I have touched you, heard
you.... To-morrow I fear I
shall find [you] no more," says
Rochester to Jane. And reproachfully
he exclaims:—

   "Who can tell what a dark,
hopeless life I have dragged on
for months past? ... feeling
... but ... a ceaseless sorrow
and ... a very delirium of desire
to behold my Jane again. Yes;
for her restoration I longed....
Cruel, cruel, deserter! O Jane,
what did I feel when I discovered
you had fled from Thornfield?"
says Rochester.

Catherine had risen in angry
rebellion against God because of
the cruel fate that had divided
her and Heathcliffe; but now
that he was restored to her, she
was reconciled, and was thankful
of heart.
Rochester had risen in angry
rebellion against God because of
the cruel fate that had divided
him and Jane, but now that she
was restored to him, he was
reconciled, and was thankful of
heart.

————
————

And thus, from the rainy day
incident in Catherine's early
childhood to the reconciliation
of Catherine and Heathcliffe, we
have the main narrative of the
heroine and hero of Wuthering
Heights, obviously written by
Charlotte Brontë from facts in
her own life.
And thus, from the rainy day
incident in Jane's early childhood
to the reconciliation of Jane and
Rochester, we have the main
narrative of the heroine and hero
of Jane Eyre, obviously written
by Charlotte Brontë from facts
in her own life.

Абсолютная зависимость «Грозового перевала», «Джейн Эйр» и «Вильетт» Шарлотты Бронте от ее собственной внутренней жизни в отношениях с Константином Эже доказана свидетельствами в главе о «Семье Риверс», в главах об «Эжене Сю и брюссельской жизни Шарлотты Бронте» и в тех, что озаглавлены «Отдача».

ГЛАВА XII.

ЭЖЕН СЮ И БРЮССЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ.

I.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ЛАГРАНЖ И ЕЕ РУКОПИСЬ «КЭТРИН БЕЛЛЬ, СИРОТА».

Когда миссис Гаскелл опубликовала свою биографию Бронте, было обнаружено, что, хотя она смогла с помощью массы обыденной переписки Бронте представить интересную картину домашних условий в хауортском пасторате, она все же не смогла пролить свет на тот эпизод в жизни Шарлотты Бронте, который, как подозревали, был ответственен за необычайные любовные пассажи в произведениях Бронте и настойчивость мисс Бронте в выборе героя каждой из своих книг по одной и той же модели.

Поэтому совершенно чудесно и сенсационно, что после того, как я обнаружил, что «Крупицы в Крейвене» Монтегю были ключом к «Грозовому перевалу» и «Джейн Эйр», я далее открыл то, что, как думал мир, никогда не будет найдено: внешние свидетельства, проливающие свет на реальные отношения мисс Бронте с Эже в Брюсселе, в чей пансион она отправилась в сороковые годы. Это открытие стало темой моей статьи «Снятие вуали Бронте», которую мистер У. Л. Кортни заказал мне написать для «Фортнайтли Ревью». В ней я показал, что Эжен Сю представил всю историю страсти Константина Эже к Шарлотте Бронте и ревности мадам Эже в произведении под названием «Мисс Мэри, или Гувернантка», опубликованном в 1850-51 годах — за семь лет до публикации «Жизни» миссис Гаскелл и до публикации «Учителя» или «Вильетт»; и мы увидели, что Константин Эже знал все литературные секреты мисс Бронте в 1850 году.

Достаточно искусно Эжен Сю в этой истории — первая версия которой выходила серийно в сентябре 1850 года в офисе «Уикли Таймс», Лондон, откуда публиковались многие сериалы господина Сю; [56] вторая, сокращенная и измененная версия для французских читателей, опубликованная в Париже в марте 1851 года — дал две фазы Шарлотты Бронте, нечто похожее на метод, который, как мы видим, использовала сама мисс Бронте в «Джейн Эйр», где она дала две фазы Табиты Эйкройд, одну в начале как Бесси, другую позже как Ханну из семьи Риверс. [57]

Действительно, будет обнаружено, что в этом произведении Эжен Сю также имитировал Метод I Шарлотты Бронте: взаимозаменяемость полов персонажей, срисованных с натуры.

Две фазы мисс Бронте в этом романе — мисс Мэри Лоусон, ирландская гувернантка в заведении де Морвилей; и мадемуазель Лагранж, бывшая гувернантка в том же доме. Мадемуазель Лагранж, однако, всегда упоминается в абстрактном смысле и служит для иллюстрации, по-видимому, мисс Бронте до ее первого отъезда из Брюсселя и возвращения, а также после, ибо она дважды была у Эже. И можно заметить, что Шарлотту Бронте называли «мадемуазель Шарлотта» в пансионе Эже, когда она была там гувернанткой в 1843 году. Конечно, выбор Лагранж для мисс Бронте был уместен: la grange по-французски означает «амбар» и, возможно, был подсказана Эйр из «Джейн Эйр», что для французского уха напомнило бы aire — пол амбара. Мадемуазель Лагранж, которая покинула заведение де Морвилей (по-английски, Мортон. Как мы видели, Мортон из «Джейн Эйр» был Хауортом для Шарлотты Бронте) из-за ревности мадам де Морвиль, которую я идентифицирую как мадам Эже, является непримечательной литературной претенденткой, и она пишет рукопись под названием не совсем Каррер Белль, а «Китти Белль, сирота».

Эта рукопись была отправлена автором для оценки ее достоинств господину де Морвилю, который читает ее вслух своей семье. Это пародия, как бы, на «Джейн Эйр», с имитацией методов Шарлотты Бронте по введению частных биографических фактов. Например, при представлении инцидентов в школе Ловуд она называет школу «Институтом Кендалла», названным в честь «мистера Кендалла, его основателя». Очевидно, писатель слышал, как лишь немногие в это раннее время, что школа Ловуд из «Джейн Эйр» была впоследствии перенесена в Кастертон в союзе Кендал, или слышал, что в некотором роде она была связана с местом с таким названием.

Другие необычайные факты, с которыми он показывает знакомство, это: что у Шарлотты Бронте была сестра Элизабет в этой школе; что Хелен Бернс была ее сестрой; что в школе была вест-индская девочка; что Шарлотта Бронте родилась 21 апреля или около того; что ее могли называть Китти (Каррер) Белль дома, но ее должны называть Кэтрин (Кэтрин Эрншо); что мисс Бронте была дочерью-гувернанткой ирландца; что прототип Джона Рида был ее братом и не был героем, и проявлял странные признаки безумия в течение последних года или двух, как теперь известно, он проявлял в то время; что родственница предоставила мисс Бронте деньги на пансион; что кожные заболевания, а также сыпной тиф были распространены в школе дочерей духовенства (в частном письме мисс Бронте упоминала золотуху в этой школе); что прототип мистера Рочестера был иностранцем и жил за границей, бывшим солдатом и был женат на даме, которая не была красивой, хотя «la vivacité, l'agrément de sa physionomie expressive, suppléaient à la beauté qui lui manquait»; что Шарлотта Бронте имела в своем владении с детства старую копию «О подражании Христу» на английском языке; что мисс Бронте называли синим чулком в пансионе; что составить мнение о ее характере по оценке мадам Эже ее нрава было бы совершенно ошибочным; что Константин Эже имел обыкновение читать фельетоны вслух; что религиозные различия существовали между ней и другими в заведении, где была Шарлотта Бронте; что соперницей Кэтрин (Кэтрин Эрншо) была Изабелла (жена Хитклиффа — мадам Эже с улицы Изабель); что мисс Бронте путешествовала одна в Брюссель и к ней приставали deux jeunes gens — сравните открывающие главы «Мисс Мэри» с прибытием Люси Сноу в Вильетт, очевидно, в некотором роде основанные на фактах, касающихся этих двух молодых людей. См. также «Учитель», глава VII.

Но вернемся к «Рукописи мадемуазель Лагранж», псевдо-«Джейн Эйр», которая, конечно, сразу идентифицирует своего автора, мадемуазель Лагранж, как Шарлотту Бронте; я нахожу в ней все инциденты школы Ловуд — сыпной тиф, инцидент со стрижкой волос, смерть чахоточной Хелен Бернс и т. д., дополненные биографическими добавлениями. Например, возьмем инцидент со стрижкой волос из «Джейн Эйр», как он представлен в «Рукописи Лагранж»:—

Мастер выкрикнул:—

«Элизабет——»

...Тем временем все Элизабеты в школе, должно быть, почувствовали когти тигра на своих шеях, ибо кто мог сказать, которая из них это?...

«Суперинтендант Института Кендалла! вы знаете, мадам, одно из правил этого заведения предписывает вам коротко стричь волосы каждой новой девочке.... И все же что я вижу? Шесть девочек с длинными волосами....»

Последняя из них не была в институте и недели. Это была девочка четырнадцати лет, очень смуглая... с тонким оттенком креолки на лице. Как хорошо, подумала я, Изабелла Хатчинсон со своей темной, вест-индской головой смотрелась рядом со светловолосой йоркширской девочкой, Софией Ли, чьи бледные, соломенного цвета локоны выглядели еще бледнее рядом с той темной копной волос, чернее крыла ворона...[!]

Мы видели в главе о «Семье Риверс или Бронте в «Джейн Эйр»», что Шарлотта Бронте изобразила в персонаже Джулии Северн, которая впервые упоминается в связи с инцидентом со стрижкой волос, свою сестру Элизабет, и весьма знаменательно, что господин Сю обыграл имя Элизабет в этой связи. Что касается упоминания вест-индской девочки в школе Ловуд и ее сопоставления со светловолосой йоркширской девочкой, важно отметить, что в «Джейн Эйр» нет упоминания о вест-индской девочке в этой школе. Действительно удивительно, как много господин Сю знал о частной жизни Шарлотты Бронте. Здесь мы находим, как он рассказывает миру в 1850 году о вест-индской девочке, бывшей с Шарлоттой Бронте в школе дочерей духовенства, и только семь лет спустя миссис Гаскелл узнала от преподобного Патрика Бронте — Шарлотта Бронте тогда уже умерла — что девочка из Вест-Индии была подругой Шарлотты в этой школе. Ее имя, как он думал, было Меллани Хейн, насколько он мог вспомнить, как произнести его. Как ни странно, слова «Вест-Индия» или «вест-индская» в этой связи были удалены из более поздних изданий «Жизни Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл. См. второе издание.

«Рукопись Лагранж» имеет значительную длину и интерес и может быть использована в будущих изданиях «Ключа к произведениям Бронте». Часто она следует параллельно «Джейн Эйр», но как пародия, перемежающаяся биографическими деталями, которые должны были предназначаться главным образом для самой Шарлотты Бронте, так как вряд ли кто-либо еще мог в то время понять уместность этих ссылок. [58] Возьмем инцидент с Хелен Бернс, с помощью которого господин Сю показывает, что он знает, что она была сестрой Бронте, старше Шарлотты — Марией Бронте, которая умерла от чахотки:—

Но неумолимая рука... была на Агнес Джонс [Хелен Бернс]. День за днем я видела, как ее хорошенькие щечки становились все тоньше и тоньше, ее глаза все глубже западали в голову, ее маленький ротик становился все более синим и пепельным, ее длинные, тонкие пальцы — все более прозрачными. Ее голос, всегда такой кроткий и тихий, свелся к тому тонкому и крошечному звуку, который мы слушаем как нечто отсутствующее — уже ушедшее — нечто, что исходит сверху или снизу нас — что не живет среди нас — не дышит, как мы дышим — отступающее эхо, а не живой голос — вздох, а не звук.... Не многому я научилась от Агнес [Хелен] с тех пор, как была в институте; но никогда до тех пор я не знала ее дух таким добрым, ее сердце таким любяще убедительным; благотворные уроки тех дней, горящие, как свечи внутри меня, с тех пор хорошо вели меня по жизни: она говорила со мной как пророк, а я слушала ее как верующая. О, я могла бы жить вечно в той комнате, и Агнес [Хелен] могла бы быть для меня миром! Как часто, когда наши щеки лежали друг против друга, я желала, чтобы я тоже была больна, чтобы я тоже могла умереть, как она умирала, в своей невинности!... Однажды вечером... как раз в тот приятный час сумерек, когда два Божьих чуда — ночь и день — пересекают друг друга, как корабли в море, Агнес [Хелен] сказала: — «У жизни есть своя святость, как и у смерти, Кэтрин [Джейн]; и ты можешь жить в мире так же чисто и справедливо, как те, кто умирает в колыбели».

«Мир полон искушений?»

«Так оно и есть, но в этом и заключается заслуга, дорогая моя; борись с искушением и делай то, что правильно... ты не должна позволять моей смерти сильно огорчать тебя, так как я радуюсь ей.... Если ты думаешь обо мне, думай обо мне живой, а не мертвой. Думай о своей подруге по играм в саду; думай о своей старшей сестре, которая жила с тобой шесть лет».

Мария Бронте, старшая сестра Шарлотты и прототип Хелен Бернс, умерла, когда Шарлотте было восемь или девять лет. Это действительно сенсационно, что господин Сю таким образом идентифицировал Хелен Бернс за семь лет до публикации «Жизни Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл. Смерть этого персонажа в «Рукописи Лагранж» находится в полном согласии с таковой Хелен Бернс. Я помещу их бок о бок:—

Jane Eyre.
"Kitty Bell, the Orphan."

Chapter IX.

By Currer Bell.
By the Mademoiselle Lagrange,
of Eugène Sue's

Miss Mary ou L'Institutrice.

The death of Helen Burns.
The death of Agnes Jones.

————
————

That forest dell, where Lowood
lay, was the cradle of ... fog-bred
pestilence, which ... crept
into the Orphan Asylum, breathed
typhus through [it] ... and transformed
the seminary into a hospital....
One evening ...
Mr. Bates came out, and ...
a nurse.... I ran up to her.

   "How is Helen Burns?"

   "Very poorly," was the answer....
Two hours later ...
I reached ... Miss Temple's
room, ... I looked in. My
eye sought Helen, and feared to
find death.... "Helen!" I
whispered softly; "are you
awake?"

   ... I got on to her crib and
kissed her: her forehead was
cold, and her cheek both cold
and thin, and so were her hand
and wrist, but she smiled as of
old.

   "Jane, ... lie down and
cover yourself with the quilt."

   I did so: she put her arm over
me, and I nestled close to her.

   ... I clasped my arms closer
round Helen; she seemed dearer
to me than ever; I felt as if I
could not let her go; I lay with
my face hidden on her neck.
Presently she said:—"... Don't
leave me, Jane; I like to have
you near me."

   "I'll stay with you, dear Helen;
no one shall take me away."...
She kissed me, and I her; and
we soon slumbered. When I
awoke it was day; an unusual
movement roused me.

   A day or two afterwards, I
learned that Miss Temple, on
returning to her own room at
dawn, had found me laid in a
little crib; my face against Helen
Burn's shoulder, my arms round
her neck. I was asleep, and
Helen was—dead.
The Master of the Kendall
Institution ... had ... been
very much shocked by the
ravages of typhus fever, and
since the reports of Agnes's
health had become serious, had
sent several times to ascertain
how she was.... "Miss Bell,
I am come to inquire after our
friend, Miss Jones."

   "... Agnes is always calm
and easy-minded.... This is
very kind of you."

   ... As I was preparing to lie
down in the room, Agnes called
to me:—

   "Catherine, my dear, I feel
rather cold to-night; will you
sleep with me?"

   Of course I complied, and we
lay talking in each other's arms
until the sweet dove fell asleep.
Poor Agnes, she was indeed
cold; a strange chill came
through me as I lay by her side....
I still heard my sister
orphan breathe and pant....
Why did I listen ... so
greedily? Why—when the poor
thing turned round once in the
night, and said: "Another kiss,
Catherine!"—why did I feel in
giving it her, as if a hundred
steel arrows had gone through
my heart? How long I lay
awake and thinking—wondering
at the cold emerging from the
pure body at my side, I know
not! I must have slept, too; for
I remember opening my eyes
with the first dawn, before the
bells rang.

   "Agnes!" said I, softly; "are
you awake?"

   But there was no answer!...
I called again—then a third, and
a fourth time! But still ... no
reply! Wondering at this silence,
... I listened for that hard
breathing I knew so well. But
nothing—not a sound could I
hear! Alarmed, but unwilling to
trust my fears, I felt for her
hand. Oh, God! it was cold as
ice, and rigid as stone! Wild
with affright, ... I started up
... and rushed out to call the
Superintendent [Miss Temple].
I found her preparing to come to
us.... When we entered the
chamber, we found no Agnes
there! No; her spirit had fled,
and all we saw was the lifeless
body of a poor houseless girl.

Другой биографический пассаж встречается там, где Кэтрин Белль впервые видит мисс Темпл из «Рукописи Лагранж», которая сама, под именем Эштон (Эштон), [59] временами является мисс Бронте, которая взяла имя прототипа мисс Темпл (Эванс) для себя в фазе Фрэнсис Эванс Анри в «Учителе», произведении, не опубликованном, заметим, до смерти Шарлотты Бронте:—

«Я люблю вас, мадам», — сказала я.

«Ваше имя, я полагаю, Кэтрин Белль, не так ли?»

«Китти Белль, если позволите, мадам», — ответила я.

«Китти Белль дома, дорогая моя, но здесь мы должны называть тебя Кэтрин; ибо школа, знаешь ли, это место, где нужно соблюдать многие формы. Сколько тебе лет?»

«Мне будет десять в следующий день рождения, мадам».

«И когда это будет?»

«23 апреля».

«День Шекспира, заявляю я!»

Вышесказанное, конечно, не в «Джейн Эйр». В последнем предложении есть нотка сарказма. По-видимому, Каррер Белль игриво передвинула свой день рождения на два дня вперед в своем частном разговоре с тем, от кого господин Сю почерпнул информацию — а это мог быть только сам Константин Эже. Шарлотта Бронте, как Люси Сноу, в «Вильетт», глава XLI, говорит нам, что господин Поль Эмануэль (Константин Эже) сказал:—

«Я хотел доказать мисс Люси, что я могу хранить секрет. Как часто она упрекала меня в отсутствии достойной сдержанности и необходимой осторожности! Сколько раз она дерзко намекала, что все мои дела — это секрет Полишинеля!» И это, несомненно, имело отношение к некоторым таким нескромностям, которые привели к тому, что господин Сю, находясь в Брюсселе (а он публиковал «Гордыню» из Брюсселя в 1844 году, в январе которого Шарлотта Бронте вернулась домой из бельгийской столицы), узнал литературные секреты «Джейн Эйр» и, возможно, «Грозового перевала».

Дальнейшее упоминание литературных стремлений Каррер Белль — в духе насмешек мадемуазель Рейтер в «Учителе» над литературными амбициями мадемуазель Анри — встречается в фельетоне господина Сю в другой версии инцидента с гаданием из «Джейн Эйр»:—

«Вот, — сказала я коричневой, загорелой девице... — возьми этот шиллинг и скажи мне, когда я буду императрицей Марокко?»

Я протянула руку.... Девушка посмотрела на нее... затем сомнительно покачала головой:—

«Ваша жизнь, леди, будет беспокойной — полной надежд и страхов!»

«Так я и предполагаю; жизни большинства людей довольно хорошо разделены таким образом».

«Но не так сильно, как ваша будет.... Во-первых, вы без отца или матери?... Без состояния тоже?»

«Правда, что еще?»

«Вы будете замужем и не замужем».

«Это невозможно. Что вы можете иметь в виду под замужем и не замужем?»

«Это заслуживает еще одного шиллинга!»

«Нет; я хочу только на шиллинг... этого хватит на сегодня».

«Рукопись мадемуазель Лагранж» была переплетена в синюю сафьяновую кожу, и термин «Императрица Марокко» может иметь отношение к литературной амбиции, как и пассаж «День Шекспира, заявляю я!».

Для конструктивных целей вест-индская девочка, или креолка, в «Рукописи Лагранж» заставляет занять место миссис Рочестер из «Джейн Эйр», которая там представлена как креолка:—

Я делала все возможное [продолжает Кэтрин Белль], чтобы подружиться с ней, но безрезультатно. Какова бы ни была причина, она невзлюбила меня с самого начала. [«Я убеждена, что она не любит меня», — писала Шарлотта Эмили о мадам Эже.] Я интуитивно чувствовала, что она мой враг.... Если бы мы были вместе, когда я была ребенком [!] я бы, вероятно, подошла ей... ибо в то время я сама была немного склонна к лести. Но это было до того, как я узнала, как много есть вещей лучше, чем просто красота.... Возможно... я предпочитала более солидные преимущества, потому что мое тщеславие уверяло меня, что они у меня есть, в то время как моя внешность была незначительной по сравнению с ее. Я, конечно, любила говорить о том, что знала, что очень хорошо срабатывало с теми, кто знал столько же, и было довольно приятно тем, кто знал больше. [Константин Эже, кажется, находил удовольствие в своих интеллектуальных беседах с Каррер Белль], но Изабелле [это, как я сказал, имя соперницы Кэтрин в «Грозовом перевале», которая была замужем за Хитклиффом] это было ненавистно. Она воображала, что я хочу разоблачить ее невежество.

Я привел некоторые биографические факты относительно мисс Бронте, воплощенные в истории мадемуазель Лагранж, и перед закрытием этой главы, посвященной этой необычайной рукописи, я напечатаю еще один или два отрывка из нее. Открытие выглядит следующим образом:—

«КИТТИ БЕЛЛЬ, СИРОТА».

Мне было не больше четырех лет, когда умерла моя мать, а мой отец сошел в могилу двумя годами ранее.... О, это печальная, печальная вещь — быть сиротой!... Моя маленькая голова была разбита не одним падением, и кровь текла по моей шее. Но никому не было дела.... Это была только Китти Белль.... Не было любящего сердца, которое могло бы принять меня к себе и успокоить.... Меня забрала домой какая-то родственница моей матери... вдова [миссис Берк], и хотя она обращалась со мной с большой строгостью, она смягчилась на смертном одре.

Она заперта в комнате, где умерла миссис Берк, по манере того же инцидента в «Джейн Эйр», и писатель использует возможность вставить самую отличительную черту «Джейн Эйр», призрака, несущего свет, оригинал которого, как я показал, Шарлотта Бронте нашла в «Крупицах в Крейвене» Монтегю:—

Внезапно через замочную скважину пробился луч света... и теперь я могла слышать короткие, тяжелые шаги на лестнице — он поднимался.... Луч пронзил замочную скважину в третий раз, с тройным сиянием. Но что я видела?... Было ли это видение? был ли это призрак? Это была высокая фигура в белом, как саван, с отвратительным лицом и шарами сверкающего огня там, где должны быть глаза. Зрелище ошеломило и свалило меня почти как удар по виску.... Я не могу сказать, как долго я оставалась в этом обмороке, но когда я начала приходить в себя, я была в своей собственной постели.

Она получила медицинское лечение, узнает она, как и Джейн Эйр в аналогичном инциденте. «Призрак», однако, был всего лишь Джорджем Берком — Джоном Ридом из «Джейн Эйр». Отсюда выбор имени Берк по причине его связи с Хэром из ассоциации Берка и Хэра, писатель этим выбором показывает свое знакомство с тем фактом, что в реальной жизни Риды и Джейн Эйр были родственниками. После этого инцидента история некоторое время занята мелкими событиями, связанными с этой сиротой, которой «еще не было девяти лет». Тетя Берков [? Тетя Брэнуэлл] приезжает жить с ними, «бедная, тихая, пожилая старая дева, которая платила небольшое жалованье, чтобы сохранить свою независимость и поддерживать свое достоинство.... Я не должна пытаться описать ее... она была ростом полностью шесть футов». Это явно антитетично: мисс Брэнуэлл не была высокой. И именно эта тетя предоставляет деньги Кэтрин Белль на школу. Под видом представления школы Ловуд в «Рукописи Лагранж» господин Сю часто дает нам пансион Эже. Тетя Брэнуэлл предоставила Шарлотте Бронте деньги, которые позволили ей отправиться к Эже.

Я приведу в параллельных колонках прибытие Шарлотты Бронте в Институт дочерей духовенства, как оно описано в «Рукописи мадемуазель Лагранж», и в «Джейн Эйр» оригинал:—

Jane Eyre.
"Kitty Bell, the Orphan."

By Currer Bell.
By the Mademoiselle Lagrange,
of Eugène Sue's Miss Mary ou
L'Institutrice.

The first days at the Institution.
The first days at the Institution.

————
————

The coach door was open
and ... a servant was standing at
it: I saw her ... by the light
of the lamps.

   "Is there a little girl called
Jane Eyre here?" she asked. I
answered "Yes," and was lifted
out, my trunk was handed down.
We got to Kendall House....
I had been sitting near my trunk
on the outside of the coach, and
my legs were numb with cold. I
was quite unable to move, so the
coachman lifted me down along
with my box. The door was
open when the coach stopped; a
servant was standing there with a
lamp. "Are you Catherine Bell
we expects down here to-day?"
she asked me.

   "My name is Kitty Bell, if
you please," replied I.

The servant led me ... into
a room, with a fire, where she
left me alone.... I stood and
warmed my numbed fingers over
the blaze; ... there was no
candle.
The girl returned no answer,
but having ushered me into a
spacious room with a fire in it,
she left me there by myself; ...
there was no candle. I stood
... warming my numb hands
and limbs. I heard the door
open ... and I saw a face ...
I never can forget. My heart
told me directly it was Miss Ashton
[Eshton]. Dear, noble girl!
her face was rather large, but
accurately oval—just as you see
them in the fine sacred pictures
of Murillo—those pictures of
grand female beauty.

   Everything in that face was
great, open, frank, truthlike, ...
and yet there was a grave ...
melancholy overspreading that
regal countenance.... It was
singular to see a woman acting
as the manager of a benevolent
institution and living apart from
the world who might have shone
in any court in Europe and ...
perhaps had no equal on any
throne ... [!] She advanced
towards me stately, but kindly,
touched my cheek with her
finger, and then seeing me smile,
she smiled in return, and, after
scanning my features a moment,
she lifted me up and kissed me.

The door opened, and an individual
entered, ... a tall
lady with dark hair, dark eyes,
and a pale and large forehead
[Miss Temple. Her real name
was Miss Evans], her countenance
was grave, her bearing erect.

She considered me attentively
for a minute or two.

   ... "Are you tired?" she
asked, placing her hand on my
shoulder.

   ... "A little, ma'am."
"I love you, madam," I said.
Then she set me down ...
and, putting her hand upon my
head, she asked me:—

   "Your name is Catherine
Bell, is it not?"... [Here
follows the "Shakespeare's Day"
reference I have already given.]

I have not ... alluded to
the visits of Mr. Brocklehurst
[Rev. Mr. Carus Wilson]; his
absence was a relief to me....
One afternoon (I had ... been
three weeks at Lowood) ... I
recognized almost instinctively
that gaunt outline, ... it was
Mr. Brocklehurst.

   After some lines we have the
hair-cutting incident I have
quoted already from "Lagrange's
Manuscript." This incident comes
after and not before Catherine
(Jane) has been commanded to
stand before the class.
I had been at the Kendall
Institute about three weeks
without seeing Mr. King [Mr.
Brocklehurst] the master or registrar....
One morning when
I woke up I heard the bells in
the dormitories ringing louder
than ever....

   I knew without being told this
strange man was Mr. King.

   "Catherine Bell!" called out
Miss Ashton.

... "Fetch that stool," said
Mr. Brocklehurst.... "Place
the child upon it."

   And I was placed there.

   "Miss Temple, ... children,
it becomes my duty to warn you
that this girl ... is a little castaway,
... this girl is—a liar!...
Let her stand ... on that
stool."
On hearing my name I left
my place in the rank, and
advanced....

   "So! this is Catherine Bell, is
it?" cried Mr. King. "I have
heard her kind friends at home
speak of Catherine Bell, and
they tell me she is a naughty,
vicious, headstrong child—very
ungrateful to those for whose
generosity she ought to have so
much respect and gratitude! Is
this true, Catherine Bell?"

   "No, sir; not a word of it."

   "What, child!... Are you
a little liar as well as an ingrate?
Stand here!"

What my sensations were no
language can describe.... I
mastered the rising hysteria ...
and took a firm stand on the
stool.
The passions and feelings of a
child are only known to children.
Grown-up people seem to have
forgotten them.[60] I stood there
with cheeks burning with shame,
indignation, and anger.... My
pride had been savagely assailed.
I did not want pity. I wanted
... a refutation of the cruel
charge; I was not a liar; and
those who taxed me with ingratitude
had no gratitude to
claim from me. Great God!
what emotions there were raging
in my breast! and how my little
heart did swell!

Часто «Китти Белль, сирота» мадемуазель Лагранж загадочна в своих намеках. Как когда Кэтрин Белль говорит, что ей не нравится французская учительница. Инцидент с кексом с семенами из главы VIII «Джейн Эйр», который подробно изложен в «Рукописи Лагранж», здесь снова обыгран:—

«Мне не нравится мадам Дюбуа....»

«Почему так? она очень хорошая женщина».

«Может быть, но она нюхает табак....»

«Что это значит для тебя или для меня, Кэтрин Белль? Конечно, это не наше дело?»

«Иногда это так, хотя.... Я дала ей кусочек своего кекса с семенами вчера, и она вернула мне половину его».

«Это показало хороший нрав у бедной мадам Дюбуа; не так ли?»

«Да; но когда я собиралась съесть его сама, меня охватил приступ чихания, который я не забуду в спешке, обещаю вам!»

«Ты нюхала табак тогда, Кэтрин Белль, в первый раз в своей жизни?»

«Все в — все в — в школу!» — кричали учителя и примеры в тот момент.

Следующее — отрывок, имеющий дело со сценами лихорадки в «Джейн Эйр»:—

Лихорадка и чахотка поселились под большой крышей Института Кендалла, смерть кралась со своей мягкой, волчьей походкой, чтобы питаться этими бедными детьми. Первые симптомы, которые я помню, которые напугали меня, были определенные холодные дрожи и внезапные приступы пота без тепла, которые охватили младших детей. Затем тошнота и рвота, сразу за которыми последовала рвота. [Господин Сю был хирургом.] ... О, как жестоко, как горько было нам, когда мы видели первый маленький гроб, выносимый из школы!... И теперь мы начали слышать, впервые, мрачное слово «тиф», произносимое здесь и там шепотом по всей школе.... Когда мы ходили в церковь по воскресеньям и видели множество маленьких холмиков свежей черной земли, лежащих над нашими невинными подругами по играм вчерашнего дня, наши головы опускались на грудь, и мы плакали очень горестно.

Верная своей модели, «Рукопись Лагранж» вводит Изабеллу, креолку, как соперницу Кэтрин Белль, и таким образом о муже креолки Кэтрин пишет:—

Невольно, и совершенно неизвестно мне самой, я стала объектом его восхищения — нет, его явного предпочтения; но я с негодованием отвергла поклонение привязанности, которую он поклялся другой, и которую его священным долгом было сохранить незапятнанной.... В надежде преодолеть мою настойчивость в отказе от его так часто предлагаемой и так же часто отвергаемой любви, он подталкивал всеми мыслимыми средствами окончательное решение, которое в глазах людей должно было позволить второй брак, виновный в глазах Бога. С естественным инстинктом прорицания, свойственным женской ревности, его жена догадалась, кто был божеством, на чьем алтаре капитан возжигал свой фимиам.... Не задумывалась она и о том, поощряла ли я его или упрекала. Она подозревала, она шпионила, она верила и бесцеремонно вовлекла меня в ненавистную месть, которую она поклялась совершить как над своим мужем, так и надо мной.

Для портрета мадемуазель Лагранж, которая, как автор этой версии «Джейн Эйр», конечно, подразумевается как Шарлотта Бронте, мы обращаемся к самому фельетону:—

Тем временем мы упустили из виду нашу подругу-синий чулок, мадемуазель Лагранж ['Сама мадам считала меня настоящим синим чулком', — говорит Люси Сноу о мадам Бек (мадам Эже) в «Вильетт»] ... ее характер... остается описать. Теперь, составить какое-либо мнение о нем по оценке мадам де Морвиль [мадам Эже] нрава той девушки было бы совершенно ошибочным. Лагранж не была лишена интеллектуальных способностей; она обладала воображающим умом, слишком склонным к романтике и слишком мало к практическим истинам; но, прежде всего, хитрость и амбиции составляли основную базу ее характера: она поднялась из ничего и хотела стать чем-то. Проникнутая идеями, распространенными среди низших слоев [Рассказывала ли Шарлотта Бронте историю своего отца Эже? У нее были «взгляды» на деньги. Господин Сю, однако, никогда, кажется, не забывал о ранге своих собственных крестных родителей], она считала своим правом и долгом сосредоточить всю силу своих способностей на цели, о которой она вздыхала, — богатстве и имени. Так она проявила все ресурсы своей тонкой натуры, чтобы заставить каждое обстоятельство служить удовлетворению своих амбиций. Каким же тогда было ее средство успеха? Брак? — да, эта вечная мечта девиц, и мечта, которая слишком часто заканчивается вечным кошмаром. Но задача была нелегкой, ибо, как было сказано, красота была забыта Дамой Природой среди немногих даров, которые она даровала ей. [61] То, в чем внешность не удалась, ум должен был любой ценой восполнить [!]. Это стало ее правящим желанием. Отсюда рукопись ['Кэтрин Белль, сирота'], которую мы уже читали, была первым тяжеловесным умствованием ее ищущего удачи воображения: ее хвалили за эту первую попытку ее друзья, а также один или два выдающихся критика. [62] Это был уже достигнутый пункт и поощрение ее литературным склонностям.

Настолько фаза мадемуазель Лагранж Каррер Белль согласно Эжену Сю, и до публикации «Учителя», «Вильетт» и «Жизни Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл. Следующая глава будет иметь дело с рассказом Эжена Сю о ней как о «Мисс Мэри», ведущем персонаже этого необычайного фельетона, благодаря чему будет окончательно доказано, что в своих работах Шарлотта Бронте писала из своей собственной жизненной истории.

ГЛАВА XIII.

ЭЖЕН СЮ И БРЮССЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ.

II.

ОБВИНЕНИЯ И ПРОТЕСТЫ!

Я сказал, Эжен Сю, в «Мисс Мэри, или Гувернантка», дал две фазы Шарлотты Бронте. С одной, как мадемуазель Лагранж, я разобрался в предыдущей главе, а теперь я пишу о той, в которой мисс Бронте открыто представлена как ирландская гувернантка в заведении де Морвилей. [63] Легко признать, что этот персонаж — фаза Шарлотты Бронте, но, как ее ученица Альфонсина прямо выражается, описывая ее, она — «мадемуазель Лагранж, с красотой в придачу» — Шарлотта Бронте, с преувеличенными красотой и добродетелями. Следующий инцидент я нахожу только в фельетоне (не в сохранившемся томе), обстоятельства которого подтверждают его как историю, касающуюся дней подавленности мисс Бронте в брюссельском пансионе. Его следует читать в свете строк в главе XIX «Учителя», где она, как Фрэнсис Эванс Анри, говорит Кримсворту, очевидно, Константину Эже, что он заметил, что ее devoir много останавливались на стойкости в перенесении горя. Вечером Альфонсина, дочь господина де Морвиля, которая говорит много вещей, которые, как мы знаем, должны были исходить из уст Константина Эже — (это в явной имитации Метода I Шарлотты Бронте, взаимозаменяемости полов персонажей, срисованных с натуры. Для дальнейшего использования этого метода см. также конец главы XII и в других местах «Учителя», и мои записи о «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр») — наносит визит в комнату ирландской гувернантки:—

«Вы не читали?... Я вижу книгу на вашем рабочем столе. Можно мне посмотреть?... «О подражании Христу»!» — воскликнула Альфонсина, прочитав титульный лист. «О! это прекрасная книга, не так ли?»

«Поистине прекрасная!» — ответила Мэри; «обложка старая, страницы изношены во многих местах. Вы не должны удивляться этому: с того возраста, как я начала читать, я не думаю, что я когда-либо проводила три ночи, не прочитав хотя бы одну главу этого замечательного произведения».

«О подражании Христу» на английском языке была книгой, которой Шарлотта Бронте придавала большое значение, когда ей было всего девять лет. [64] Ее экземпляр был тогда старым. Очевидно, она взяла книгу с собой в Брюссель и читала ее в пансионе. По-видимому, Константин Эже, которого она обучала английскому языку, попросил прочитать произведение в этом английском переводе:—

«Скажите, какую главу вы читали?» — продолжает Альфонсина. — «Мне бы так хотелось, чтобы вы почитали её мне: я изредка читала страницу из «Подражания», но всегда по-французски; теперь, если бы вы были так добры почитать медленно и произносить очень отчётливо, я думаю, я могла бы понять это благочестивое сочинение на вашем языке».

Она прочла:

«О необходимости смиренного подчинения».

«Пусть совесть ваша будет чиста, и Бог непременно будет знать, как защитить вас... Учитесь страдать в молчании, без ропота, и вы... получите помощь от Него».

«Какой правдивый, умиротворяющий урок!» — заметила Альфонсина. — «Вы будете читать мне каждый вечер какой-нибудь отрывок из вашего «Подражания», не так ли? Английская речь звучит так сладостно для моего слуха, когда вы говорите. Мы начнём завтра вечером, n'est ce pas?»

Несомненно, это Константин Эже и его сочувствующая, подавленная английская учительница.

В первой главе «Мисс Мэри» содержится долгий разговор об ушедшей гувернантке Лагранж, и мадам де Морвиль (мадам Эже) признаётся, что ревновала к ней и что её суровость по отношению к гувернантке привела к тому, что та внезапно ушла под ложным предлогом болезни. Так она говорит мсье де Морвилю:

«Я говорю с тобой серьёзно о моих глупых, но самых острых страданиях... tandis que tu restais seul ici avec tes livres. Ты никогда не подозревал о них;... я старалась подавить их, чтобы ни одна часть того, что я чувствовала, не просочилась наружу; ибо должна признаться, бедная Лагранж была сущим агнцем божьим, однако, вопреки самой себе, я иногда срывалась на приступы раздражительности и нелепой иронии, которые ранили её. Я видела, что это так, по внезапному унынию этой превосходной молодой особы. Но даже это было не всё».

«Луиза! Это ты так говоришь? Ты, чьё доброе, благожелательное сердце я так часто почитал».

«Хочешь, чтобы я призналась тебе в чём-то худшем? Что заставляло меня терпеть эту бедную Лагранж, так это то, что она была уродлива, как семь смертных грехов... В конце концов, я не могу скрыть от себя, что результатом всего этого стало то, что мадемуазель Лагранж оставила своё место под предлогом болезни. [«Ах! Она не была уволена», — сказала мадемуазель Рётер (мадам Эже) в «Учителе», глава XVIII, когда профессор спросил, ушла ли мадемуазель Франс Анри [65] (мисс Бронте) добровольно. «...Нет нужды прибегать к таким крайним мерам, уверяю вас».] Enfin, il faut bien me l'avouer, le résultat de tout ceci a été que Mademoiselle Lagrange a demandé à quitter la maison, sous prétexte de santé; véritable prétexte. В остальном же я воздам себе должное: я бы страдала до самого конца, лишь бы не прогнать эту превосходную девушку».

Супруги Эже были удивлены внезапным решением мисс Бронте покинуть их, но говорят, что причиной тому было ухудшающееся зрение её отца. «Я много страдала, прежде чем уехала из Брюсселя», — писала Шарлотта, и это было в мыслях, а не в теле.

«Я долго скрывала от тебя большую часть этих ревнивых чувств, — продолжает мадам де Морвиль, — несмотря на безоговорочное доверие, которое я питала к тебе. Хотела бы я, чтобы только я одна страдала от них. Но нет, бедная Лагранж, несомненно, не могла вынести тысячи досад и колкостей («taquineries sournoises»), которым она подвергалась, и была тем самым изгнана из нашего дома».

Всё это следует читать в связи с отъездом мисс Мэри, другой ипостаси мисс Бронте, ближе к концу книги. «Думаю, сколько бы я ни прожила, я не забуду, чего стоило мне расставание с мсье Эже», — говорила Шарлотта Бронте. [66]

А вот версия мсье Сю:

Мсье де Морвиль вздрогнул, затем, глядя на гувернантку с изумлением, ибо не мог поверить услышанному, воскликнул:

«Quoi! Miss Mary, vous dites?»

«Я говорю, месье, что возвращаюсь в Англию, куда меня отзывает моя семья».

Истинная причина, по которой мисс Бронте уехала, приведена в отрывках о Лагранж, на которые я ссылался.

«Partir! Но это невозможно! Такой внезапный отъезд, si peu attendu!»

«Прошу вас, не усматривайте, месье, — говорит ирландская гувернантка, — в этом неожиданном отъезде никакого отсутствия уважения к вам;... il a fallu des raisons graves, очень серьёзные, чтобы принудить меня к такому решению».

«Partir!» — простонал мсье де Морвиль. — «Что! Чтобы это был последний раз, когда я вижу вас, когда я говорю с вами! Но это невозможно! Нельзя убить человека вот так, одним ударом! Ибо вы прекрасно знаете, что вы убиваете меня! Вы прекрасно знаете, что я люблю вас! О! Не говорите, что вы не знали о моей несчастной любви, — продолжает он, — вы прекрасно знаете, какое неотразимое очарование влекло меня к вам, какое счастье я испытывал, рассказывая вам о своей жизни, о своих тайных мыслях, даже о своих обидах! Робкая сдержанность последовала за первым упоением, но это была борьба уважения, чести против роковой страсти. Ах! Разве следы этой борьбы не должны были быть слишком очевидны для ваших глаз! Что! Разве вы не угадали причину того мрачного уныния, которое заставляло меня искать одиночества, где я изолировал себя от всех интересов, от всех привязанностей? И те ночи без сна, проведённые в поглощении моих слёз, преувеличивая последствия этой роковой страсти!... Что! Вы ничего не угадали, ничего не прочли по mes traits, по моим глазам, красным от слёз и бессонницы? Mon Dieu! mon Dieu! Столько страдать... столько страдать и не иметь даже утешения сказать: она знает, что я страдал».

Читатель «Мисс Мэри» увидит на протяжении всей этой сцены в сохранившемся и, по-видимому, переписанном французском томе, что несчастная любовь мсье де Морвиля была любовью честного и преданного человека, в то время как гувернантка также была безупречна. (Эти отрывки не встречаются в фельетоне, опубликованном на английском языке.) Как он спрашивает:

«Разве моя вина, если в монотонности моего существования est tout à coup apparue особа, чьи таланты, образование и характер были оценены всеми и мною... Пытался ли я развратить ваш ум, соблазнить ваше сердце? Нет, нет! Я страдал, страдал в молчании [см. мою ссылку на «Подражание Христу»], страдал в одиночестве, страдал всегда. И моё преступление, в чём оно?... В том, чтобы признаться вам в страдании в тот день, когда вы собираетесь оставить меня навсегда во власти неизлечимого отчаяния!»

Таким образом, мы получаем реальное представление о положении дел в Брюсселе, когда мисс Бронте уезжала. Мы видим проницательную, ревнивую мадам де Морвиль — конечно же, мадам Эже, — подвергающую её «taquineries sournoises»; мы слышим, как мадам говорит о ней: «Ce que me faisait tolérer cette pauvre Mdlle. Lagrange, c'est qu'elle était laide comme les sept péchés mortels», и насмехается над предлогом, который та придумала, чтобы покинуть заведение, называя его «véritable prétexte», тогда как истинной причиной была ревность мадам и её истоки. О, какая горечь! А теперь в этом свете прочтите тщательно сформулированное утверждение миссис Гаскелл о том, что:

К концу 1843 года различные причины совпали... чтобы заставить её [Шарлотту Бронте] почувствовать, что её присутствие абсолютно и настоятельно требуется дома, в то время как она... больше не встречала прежнего доброго отношения со стороны мадам Эже. Вследствие этого положения дел, остро отозвавшегося в чувствительном уме, она внезапно объявила этой даме о своём немедленном намерении вернуться в Англию.

Кое-что из вышесказанного я привёл в своей статье «Снятие покрова с Бронте» в «The Fortnightly Review», и я должен поблагодарить прессу в целом за их любезное признание моего важного открытия. «The Spectator», в согласии с другими, пишет: — «Мистер Малхэм-Демблиби нашёл фельетон Эжена Сю, который любопытен, поскольку он определённо указывает на знание Шарлотты Бронте и мсье и мадам Эже в Брюсселе».

В сохранившемся французском экземпляре Эжен Сю дал драматическую версию сцены расставания между «мисс Мэри» и «мадам де Морвиль» — Шарлоттой Бронте и мадам Эже. Последняя застала своего мужа и ирландскую гувернантку tête-à-tête в уединённом павильоне поздно вечером. Мсье протестует:

«Мадам, — восклицает он, — ...я не позволю вам в моём присутствии осмелиться клеветать и оскорблять мадемуазель Лоусон».

Мисс Мэри просит его не защищать её, так как она не хочет быть причиной раздражающей дискуссии между ними.

«Это очаровательно!» — воскликнула мадам де Морвиль со взрывом сардонического смеха. — «Grâce au bon accord du ménage, мадемуазель пожелала бы продолжать в полном спокойствии ту недостойную роль, которую она играла в моём доме!»

Её муж протестует, что она оскорбляет один из чистейших характеров в мире, но гувернантка прерывает его, обращаясь к жене:

«Мадам, подозрения столь гнусные, столь бессмысленные, не способны ранить благородную душу... Я ничего не отвечаю на эти слова, о которых вы скоро пожалеете. За два года, что я здесь [Шарлотта Бронте была два года у Эже], я научилась узнавать вас, мадам; и если иногда я без жалоб [см. отрывки о Лагранж] страдала от vivacité de vos premiers mouvements, я также часто могла оценить вашу доброту сердца».

«Довольно, мадемуазель, довольно! Верите ли вы, что можете одурачить меня своими лицемерием и низкими лестями? Думаете ли вы, что можете заставить меня замолчать этим притворным смирением?»

Так сцена продолжается до тех пор, пока мадам де Морвиль не обвиняет другую в желании завладеть привязанностью её мужа. На это гувернантка парирует:

«Вы обвиняете меня, мадам, в желании завоевать привязанность мсье де Морвиля и в стремлении доминировать в вашем доме? Вот мой ответ».

И её ответ заключается в том, что она возвращается в Англию.

«Вы уезжаете!» — воскликнула мадам де Морвиль... — «Нет, нет, это ложь или уловка!»... Мадам... fut complètement déroutée par l'annonce du départ de Miss Mary.

Последняя говорит, что глубоко сожалеет, если стала причиной «malheurs», ибо была невольной причиной.

«Невольной или нет, — воскликнула мадам де Морвиль, — вы un porte-malheur, и таковой были два года, с момента вашего прибытия сюда. Я говорила это мсье де Морвилю, который, par prévision, без сомнения, сразу принял вашу сторону против меня... И на кого же тогда падёт эта ответственность!... Мы все были счастливы и спокойны до вашего появления здесь, а сегодня, когда вы уходите, вы оставляете нас dans le chagrin».

На что мисс Мэри парирует:

«Ah! madame, le jour le plus malheureux de ma vie serait celui où je quitterais votre famille avec la douloureuse conviction que mon nom y serait maudit».

Мы видим, что в брюссельских общественных и литературных кругах сороковых годов девятнадцатого века существовали противоречивые взгляды на степень близости, которой достигли Шарлотта Бронте и мсье Эже. Именно когда мы осознаём двусмысленность отношений, существовавших между мисс Бронте и профессором, мы признаём верность изображения Эженом Сю брюссельской жизни Каррер Белль. Даже сама Шарлотта Бронте в «Вильетт», опубликованном после истории мсье Сю, рассказывает, что мсье Поль Эманюэль (мсье Эже) сказал ей: — «Я называю себя вашим братом. Я едва знаю, кто я — брат — друг — я не могу сказать. Я знаю, что думаю о вас — я чувствую, что желаю вам добра — но я должен сдерживать себя; вас следует опасаться. Мои лучшие друзья указывают на опасность и шепчут предостережения». В образах мадемуазель Лагранж и Кэтрин Белль Шарлотта Бронте предстаёт такой, какой её изображали те, кто говорил о ней дурное; как мисс Мэри Лоусон, ирландская гувернантка, она обладает «красотой, юностью и грацией», — чарами, которыми, как говорит нам Джейн, она обладала в глазах Рочестера. О ней, в ипостаси Кэтрин Белль, мы имеем множество инсинуаций порочащего характера, ключевой момент которых обнаруживается в эпизоде с гаданием, где Кэтрин предсказывают, что она будет «замужем и не замужем»; в то время как в мисс Мэри Лоусон мы имеем изображение un bon ange [67], к которому мадам де Морвиль ревнует, не без причины, хотя, говоря словами самой мисс Мэри, она была «la cause involontaire».

Мы должны, следовательно, поставить в заслугу Эжену Сю то, что он взвесил две версии; и его свидетельство навсегда отметает нелогичное и несправедливое утверждение некоторых авторов о Бронте, что Шарлотта Бронте, возможно, была неравнодушна к мсье Эже, но что он, в свою очередь, был заинтересован в ней лишь «интеллектуально». Мсье Сю показывает, что отношение мсье Эже всегда было однозначным в отношении Шарлотты Бронте; была ли она в ипостаси «Лагранж», «Кэтрин Белль» или «мисс Мэри Лоусон» — она была любима им. Теперь мы видим, что Мортон в «Джейн Эйр» был Хауортом для Шарлотты Бронте, а Торнфилд, дом мистера Рочестера, — пансионом Эже. И бегство от искушения в Торнфилде и поиск убежища у семьи Риверс были на самом деле отражением её отъезда из Брюсселя и возвращения домой к отцу и сёстрам. Очевидно, мсье Сю написал свой фельетон, чтобы помочь, злонамеренно или нет, разорвать опасную дружбу между мсье Эже и мисс Бронте. Произведения Шарлотты Бронте — свидетельство того, что не только суровая ревность мадам Эже заставила её покинуть Брюссель. В главе XX «Учителя», опубликованного спустя годы после работы мсье Сю, но написанного до неё, она даёт нам причину этой решимости. Согласно её Методу I, перестановке полов персонажей, списанных с натуры, профессор Кримсворт, который попеременно является Шарлоттой Бронте и мсье Эже, в данном случае — Шарлотта Бронте, в то время как мадемуазель Рётер — мсье Эже. Кримсворт [мисс Бронте] говорит:

Я не мог скрыть... что мне нельзя оставаться... Её [его] нынешнее поведение по отношению ко мне не было лишено ни достоинства, ни приличия; но я знал, что её [его] прежнее чувство неизменно. Декорум теперь подавлял его, а Политика маскировала, но Случай был бы слишком силён для любого из них — Искушение сокрушило бы их оковы. Я не был папой... короче говоря, если бы я остался, вероятность была такова, что через три месяца практический современный французский роман был бы в полном процессе сочинения... Из всего этого вытекал вывод, что я должен уехать... и немедленно... Дух Зла... стремился сбить меня с пути. [68] Груб и крут был путь, указанный божественным внушением; мшиста и поката зелёная дорога, вдоль которой Искушение рассыпало цветы.

И вот, наконец, мы понимаем, почему Шарлотта Бронте спрашивает себя как Джейн Эйр, находясь дома с семьёй Риверс — с отцом, сёстрами и Табби в Хауорте:

Что лучше? Поддаться искушению; прислушаться к страсти; не приложить болезненных усилий — никакой борьбы; но погрузиться в шёлковые сети; уснуть на цветах, покрывающих их... жить сейчас во Франции, любовницей мистера Рочестера... Я никогда больше не узнаю сладкого поклонения, воздаваемого красоте, юности и грации — ибо никогда больше никому я не покажусь обладающей этими чарами... Что лучше, спрашиваю я, быть рабой в раю дураков в Марселе — лихорадочно бредящей обманчивым блаженством в один час — и задыхающейся от горьчайших слёз раскаяния и стыда в другой — или быть деревенской учительницей [школьный проект Бронте рассматривался в 1844 году], свободной и честной, в ветреном горном уголке в здоровом сердце Англии? Да, я чувствую теперь, что была права, когда придерживалась принципа и закона и подавила безумные порывы неистового момента. Бог направил меня к правильному выбору: я благодарю Его провидение за руководство.

И её горячая благодарность столь же искренна, когда в той же связи она говорит в «Вильетт» о своём духовнике — своём Фенелоне [69]: — «Он был добр, когда я нуждалась в доброте; он сделал мне добро. Да благословит его Небо!» Но теперь мы видим, что Шарлотта Бронте страдала не одна. Эжен Сю дал нам представление о горечи жизни мсье де Морвиля (мсье Эже), которая стала результатом их несчастной любви, и, несомненно, те слова Хитклиффа к Кэтрин в «Грозовом перевале» были произнесены или написаны мсье Эже в упрёк Шарлотте Бронте:

«Почему ты презирала меня? Почему ты предала своё собственное сердце, Кэти?... Ты любила меня — тогда какое право ты имела оставить меня?... Потому что нищета, деградация, смерть, и ничто из того, что Бог или Сатана могли причинить, не разлучило бы нас, ты, по своей собственной воле, сделала это. Я не разбивал твоё сердце — ты разбила его; и, разбивая его, ты разбила моё. Тем хуже для меня, что я силён».

Шарлотта Бронте говорит нам в «Джейн Эйр», что любила воображать, будто она и мистер Рочестер встретились при более счастливых обстоятельствах; и если встреча беглых любовников, которую Шарлотта Бронте так верно повторяет в «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр», не относилась к частной встрече после начала 1844 года между ней и мсье Эже или к их встрече снова, когда она вернулась в Брюссель во второй раз, то у нас есть доказательство того факта, что она одно время, возможно, верила, что «Грозовой перевал» никогда не будет опубликован. Безусловно, ничто не было слаще для воображения Каррер Белль, чем мечта о счастье, которое могло бы быть её, и вполне возможно, что она написала в последних предложениях «Вильетт»:

Оставьте солнечным воображениям надежду. Пусть им будет дано постичь восторг радости, рождённой заново из великого ужаса, упоение спасением от опасности, чудесную отсрочку от страха, плоды возвращения. Пусть они представят себе союз и счастливую последующую жизнь.

Шарлотта Бронте и мсье Константин Жиль Ромен Эже любили друг друга, как те, кто является поклонниками двух высоких идеалов, когда один из этих идеалов — любовь, другой — честь. И это была трагедия. Мучительной природе неразделённой привязанности, переносимой ради чести, мы обязаны «Грозовым перевалом» и «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте.

ГЛАВА XIV.

ОТКАТ.

I.

Элементы, способствующие реакции и откату, иногда фатальны для самых лучших и наиболее продуманных планов человека. Священники и советники могут серьёзно планировать; рыцарь и дева могут благочестиво клясться; благочестивый неофит и возвышенный религиозный деятель могут дать торжественный обет, но реакция часто приносит катастрофу. Таким образом, христианская Церковь по праву является бдительным Телом, воинствующей Силой, проповедует слабость человека и взывает «Ora continenter!» И в этом заключается ценность громоздкой государственной процедуры. Раздражающая своей медленной серьёзностью и равнодушная к страстным призывам эмоциональности, такая процедура всё же противостоит обратной волне, которая приходит как ответ на смелые, но дорогостоящие предложения.

Неподдерживаемый и недисциплинированный индивид, как и сообщества, не всегда может безопасно стоять в одиночку и в конечном итоге превращается в автомат на службе нелицензированного и необдуманного импульса, когда наступает день реакции. Антрополог и патолог рассказывают, как требовательная строгость внезапно рушилась с прискорбной демонстрацией самой болезненной похоти; и безжалостная история зафиксировала тяжкие моральные упадки в жизнях мужчин и женщин, чьи карьеры в большей части были записями щедрой и бескорыстной преданности благородному делу или почётной работе. Пока день реакции не будет благополучно пройден, битва не выиграна.

Возможно, чтобы предотвратить всякую возможность окончательного и определённого примирения между мсье Эже и мисс Бронте, мсье Сю, при поддержке своих друзей, высмеял их привязанность в своём фельетоне «Мисс Мэри». Не то чтобы Эжен Сю делал это обязательно ради Добродетели, но позиция морального порицателя давала ему право на роль, которую он взял на себя. Мсье Эже был сурово наказан потерей мисс Бронте, как показал мсье Сю, и как, мы видели, сама Шарлотта Бронте говорит нам в письме; и интенсивность его привязанности к ней лишь ещё больше подчёркивается светом, который мсье Сю проливает на предмет в разговоре, происходящем между Альфонсиной и ревнивой матерью по поводу мадемуазель Лагранж в первых главах его фельетона. Как я уже заявлял, свидетельства заставляют нас заметить, что мсье Сю часто представлял, подражая Методу I Шарлотты Бронте, перестановке полов ради запутывания, мсье Эже в Альфонсине: мадам де Морвиль (мадам Эже) только что сказала, что мадемуазель Лагранж (мисс Бронте) немного притворялась, говоря о своём скромном происхождении.

«Elle affecter», — отвечает Альфонсина, — «...c'est une erreur. Когда, случайно, она говорила о своей семье, это было потому, что разговор заходил об этом. D'ailleurs, écoute donc, мадемуазель Лагранж имела бы право гордиться, если бы у неё было на то право».

«Гордиться! Чем? Не своим лицом, бедная девушка».

«Нет, это правда».

Мадам де Морвиль признаёт, что мадемуазель Лагранж была наделена терпением, образованием и стойкостью; и говорит: «Tu le sais, мы оказывали ей величайшее уважение».

«Без сомнения... и я сама, я любила её как сестру».

На что мадам де Морвиль парирует:

«A ce point que, в течение первых дней после её отъезда я часто видела, как ты плакала, и с тех пор я нахожу тебя грустной».

«Que veux-tu... расстаться после более чем трёх лет близости, это оставляет вам печаль».

«Эта чувствительность делает честь твоему сердцу, но в конце концов мне кажется, что ты и я сможем нашей взаимной нежностью утешить друг друга от потери d'une étrangère».

«Une étrangère!» — говорит Альфонсина наивно. — «Dis donc une amie, une soeur... Таким образом, ты... ты для меня, не так ли, настолько нежна, насколько возможно; однако ты всегда подавляешь меня; есть тысяча мелочей, тысяча глупостей, тысяча нелепостей, если хочешь, которые я никогда не осмелилась бы сказать тебе, и которые забавляли нас и заставляли смеяться до слёз с этой бедной мадемуазель Лагранж; а потом эти бесконечные беседы во время перемен, наши игры даже, ибо она была очень ребёнком, когда принималась за них [70]; всё это заставляло наше temps de l'étude проходить как сон, а время отдыха — как вспышку».

«Без сомнения, — ответила мадам де Морвиль с вынужденной улыбкой; — ...и я, ...je ne jouissais de la société de ces demoiselles только во время нашей прогулки перед обедом или вечером до времени чая».

Невосполнимость потери поначалу для мсье Эже здесь ясно показана. Но признался ли бы он в этом мисс Бронте впоследствии — неясно. Тон последующих произведений Шарлотты Бронте предполагает, что нет, как и многие пункты доказательств и ссылка в «Вильетт», глава XIX, на то, что «Он был религиозным маленьким человеком, по-своему: самоотрекающаяся и самопожертвующая часть католической религии вызывала почтение его души».

Вполне вероятно, что мсье Эже приветствовал, как и истинно благородные люди, день испытания и возвысил самим мучением великой жертвы личность, которая поклонялась концепции долга, согласующейся с Божественным законом. Кажется, однако, что тогда битва была выиграна; его день реакции был пройден. Во время того, что мсье Сю заставляет мсье де Морвиля называть «ce premier entraînement», была величайшая опасность, и обильные свидетельства доказывают, что он зашёл бы так далеко, как неблагоразумие, если бы Шарлотта Бронте, сама по натуре благородная и под влиянием своего христианского воспитания, не остановила безумный порыв страсти. Тогда вмешалась Церковь мсье Эже. Как говорит нам Шарлотта Бронте в «Вильетт», глава XXXVI: «Мы были под наблюдением недремлющего ока: Рим ревниво следил за своим сыном через ту мистическую решётку, у которой я однажды преклонила колени и к которой мсье Эманюэль приближался месяц за месяцем — раздвижная панель исповедальни». Она была очень польщена горячим восхищением мсье Эже, хотя ей поневоле приходилось помнить об их обстоятельствах. Как мсье Сю сказал о Лагранж, так было и с мисс Бронте:

Девушка никогда раньше не знала любви, кроме как читая и слыша о её магическом влиянии. Всю естественную нежность, которая лежала в её сердце, она год за годом подавляла.

Упоминания в её стихах о признании растущей холодности в любовнике — см. «Фрэнсис», «Предпочтение» и т. д., если мы можем читать их в биографическом смысле, который предполагает мистер Маккей, — показывают, что был день, когда она поняла, что внешние влияния диктуют мсье Эже линию морального поведения. Очевидно, пока она сама держала искушение на расстоянии, она была сильна; но как только она обнаружила, что союзник уменьшает необходимость её защиты, её женская натура проснулась. Она усомнилась в искренности прошлых протестов страсти; она видела в каждом глазу зловещего шпиона; она нашла в Римской церкви лишь сторонника мадам Эже (см. мадам Бек и Римскую церковь в «Вильетт»), и мсье Эже стал для неё самим воплощением неискренности и предательства. О тайной буре, которая начала бушевать внутри неё самой, она не открыла бы ничего мсье Эже; и она знала бы, что как только буря утихнет, конец может быть худшим. Но Шарлотта Бронте была ещё не в сезоне отката, хотя была одна, несчастна и быстро теряла веру в Бога и человека. Что касается мсье Эже, то его поддерживало знание того, что идеал доброго и благочестивого прославляется жертвой. То, что «Ад не знает ярости, подобной женщине, отвергнутой», — банальность, ибо женщина, отвергнутая в значении автора, — это женщина с разбитой жизнью. В своём полном и естественном смысле она перестаёт существовать после этого. Однако, как во многих случаях Природа предоставляет лекарство для своих увечных, женщина дала себе притворство. Но процитируем стихотворение Шарлотты Бронте «Фрэнсис»:

"Who can for ever crush the heart,

Restrain its throbbing, curb its life?

Dissemble truth with ceaseless art,

With outward calm mask inward strife?"

Это опасный день, когда женщина сама по себе и ей препятствуют. Тогда, и только тогда, она может произнести мучительные богохульства, которые Шарлотта Бронте вкладывает в уста говорящего в своих стихах «Апостасия»:

"Talk not of thy Last Sacrament,

Tell not thy beads for me;

Both rite and prayer are vainly spent,

As dews upon the sea.

Speak not one word of Heaven above

Rave not of Hell's alarms;

Give me but back my Walter's love,

Restore me to his arms!

"Then will the bliss of Heaven be won;

Then will Hell shrink away;

As I have seen night's terrors shun

The conquering steps of day.

'Tis my religion thus to love,

My creed thus fixed to be;

Not Death shall shake, nor Priestcraft break

My rock-like constancy!"

И вкладывает в уста Кэтрин из «Грозового перевала», глава IX, в той же связи:

«Если бы я была на небесах... я была бы крайне несчастна... Мне снилось однажды... я была там... небеса не казались мне домом; и я разбила своё сердце, плача, чтобы вернуться на землю; и ангелы были так сердиты, что выбросили меня... на вершину Грозового перевала; где я проснулась, рыдая от радости. [71] ...Я не могу выразить это; но, конечно, у вас... есть понятие, что существует... ваше существование вне вас. В чём был бы смысл моего создания, если бы я была полностью заключена здесь? Мои великие страдания в этом мире были страданиями Хитклиффа... моя великая мысль в жизни — он сам. Если бы всё остальное погибло, а он остался, я всё равно продолжала бы быть; и если бы всё остальное осталось, а он был уничтожен, вселенная превратилась бы в могучего незнакомца. Я не казалась бы её частью. [См. мои замечания о вере Шарлотты Бронте в избирательное сродство, стр. 96-7.] Моя любовь к Хитклиффу напоминает вечные скалы внизу... Я — Хитклифф, — он всегда, всегда в моих мыслях — не как удовольствие, не больше, чем я сама являюсь удовольствием для себя — но как моё собственное бытие — так что не говорите больше о нашей разлуке».

Именно о барьерах, которые отделяли женщину из стихов «Апостасия» от её возлюбленного, напомнил ей священник. Таким образом, она говорит:

"... Did I need that thou shouldst tell

What mighty barriers rise

To part me from that dungeon-cell

Where my loved Walter lies?"

Вся история брюссельской жизни Шарлотты Бронте перед нами, тот факт, что непреодолимый барьер — его брак — отделял её от мсье Эже, и тот факт, что она сама консультировалась [72] с римско-католическим священником, которого я называю её «Фенелоном», советующим, подобно Ментору Телемака [73], искушаемому «бежать от искушения», идентифицируют эти «барьеры» как скрытую ссылку на обстоятельства, к несчастью существующие, которые делали близость между мисс Бронте и мсье Эже опасной. Цитируя мои слова в «The Fortnightly Review»: — «Мы видим, почему мисс Бронте, сама протестантка, ходила на исповедь в Брюсселе... Мы знаем, что это не было причудой, как и то, что Шарлотта не могла упомянуть об этом сестре, не приписав это причуде. Более того, мы видим теперь природу её исповеди, и, с заметкой Фенелона «Беги от искушения!» из «Приключений Телемака» свежей в наших умах, мы видим, почему она писала о своём духовнике в «Вильетт», глава XV:

Было что-то от Фенелона в том добродушном старом священнике; и что бы... я ни думала о его Церкви и вероучении... о нём самом я всегда буду хранить благодарное воспоминание. Он был добр, когда я нуждалась в доброте; он сделал мне добро. Да благословит его небо!

Я упоминаю, что благодаря её композитному методу представления персонажей, который, как признавала Шарлотта Бронте, она использовала, доктор Джон Бреттон, хотя часто в начале представляющий мистера Смита, издателя, становится в конечном итоге представлением преподобного мистера Николлса, который женился на мисс Бронте. [74] Так и в «Джейн Эйр» Сент-Джон Риверс, в основном представляющий преподобного Патрика Бронте, временно ассоциируется с тем священником, которого я назвал брюссельским Фенелоном Шарлотты Бронте. Она говорит нам в «Вильетт», что она прервала соблазн посещения этого священника и говорит: — «Вероятности таковы, что если бы я посетила... в... назначенный день, я могла бы прямо сейчас... пересчитывать свои чётки в келье... монастыря...» Мисс Бронте признаёт, что он имел большое влияние на неё, и этот факт, и свидетельство её стихотворения «Апостасия», только что процитированного, показывают, что этот священник и его увещевания были в её уме, когда она писала финальную сцену между собой и Сент-Джоном Риверсом в «Джейн Эйр» (глава XXXV). Там, как и в том стихотворении и в «Грозовом перевале», «Религия» и «Ангелы» [75] поставлены как нечто меньшее для неё, чем близость её возлюбленного. Действительно, Индия и миссионерская жизнь Джейн Эйр, и брак с Сент-Джоном (см. главу XXXIV), можно сказать, были в уме мисс Бронте той жизнью религиозного посвящения, которая, как она признаёт в «Вильетт», была вероятным результатом её дальнейшего прислушивания к совету священника, которому она дала «...конспект моего опыта», как она это называет.

Поэтому интересно наблюдать, что, как женщина в «Апостасии» внезапно слышит голос своего возлюбленного, зовущего её, и говорит:

"He calls—I come—my pulse scarce beats,

My heart fails in my breast.

Again that voice—how far away,

How dreary sounds that tone!

And I, methinks, am gone astray

In trackless wastes and lone.

"I fain would rest a little while:

Where can I find a stay,

Till dawn upon the hills shall smile,

And show some trodden way?[76]

I come! I come! in haste she said,

'Twas Walter's voice I heard!"

Then up she sprang—but fell back, dead,

His name her latest word.

так и в сцене в «Джейн Эйр»: Сент-Джон восклицает —

«Мои молитвы услышаны!» Он прижал руку крепче к моей голове, как будто претендовал на меня; он окружил меня своей рукой, почти как если бы он любил меня [«У того священника были руки, которые могли повлиять на меня; он был естественно добр, с сентиментальной французской добротой, к мягкости которой я знала себя не полностью невосприимчивой. Не уважая некоторые виды привязанности, не было почти никакого вида, имеющего волокно корня в реальности, которому я могла бы довериться своей силе полностью противостоять». — Шарлотта Бронте, говоря о своём брюссельском Фенелоне в «Вильетт», глава XV], я говорю почти — я знала разницу — ибо я чувствовала, что значит быть любимой; но, как и он, я теперь... думала только о долге;... я искренне... горячо желала делать то, что правильно... «Покажи мне, покажи мне путь!» — умоляла я Небо... Моё сердце билось быстро и густо... Я услышала голос где-то, кричащий «Джейн! Джейн! Джейн!» ничего больше... Я слышала его — где или откуда, навсегда невозможно узнать! И это был... известный, любимый, хорошо запомнившийся голос — голос Эдварда Фэрфакса Рочестера... «Я иду!» — крикнула я... «Жди меня! О, я приду!» Я вырвалась от Сент-Джона, который хотел задержать меня. Это было моё время взять верх. Мои силы были в игре, и в силе. Я сказала ему воздержаться от вопросов или замечаний... Я поднялась в свою комнату... упала на колени и молилась по-своему — по-другому, чем Сент-Джон, но эффективно по-своему... Я встала после благодарения — приняла решение — и легла... жаждущая только дневного света.

Миссис Гаскелл рассказывала, что Шарлотта Бронте в частном разговоре по поводу этого сверхъестественного крика голоса ответила с большой серьёзностью и без дальнейших разъяснений, что такой инцидент действительно имел место в её опыте. Произошёл ли он в связи с её брюссельским Фенелоном и непосредственно предшествовал примирению между ней и мсье Эже, я не знаю. Поскольку, однако, выражение благодарности Шарлотты Бронте этому священнику и вся горячая история благодарности за избавление от опасного искушения были написаны после её возвращения из Брюсселя, ясно, что никогда не было примирения, которое стоило бы чести ей или мсье Эже. Я не настаиваю на этом как адвокат; я заявляю это на основании неоспоримых доказательств.

Мисс Бронте считала, что лучше уехать из Брюсселя и избежать возможностей специфической ситуации — ситуации, всегда чреватой искушением. Отсюда её внезапное решение вернуться в Англию.

По прибытии в Хауорт наступил полный откат. Она прошла через великое испытание, и она знала, что, окружённый женой и семьёй [77], утешенный благочестием и знанием своего счастливого исхода из вовлечённости в катастрофические осложнения, мсье Эже будет спокойно возобновлять свой привычный ход жизни. Для Шарлотты Бронте, которая, по свидетельству всех доказательств, была изначально ответственна за морально удовлетворительный исход их опасной привязанности, это была раздражающая картина. Не зная ничего об экстатических восторгах пиетиста в жертвенном смысле мсье Эже, который был преданным членом Общества Святого Викентия де Поля и, как он сам себя описывает в «Вильетт», «своего рода светским иезуитом», она стала просто женщиной, живущей в мире своей первобытной природы и полагающей, что она потеряла. Мисс Ригби — впоследствии леди Истлейк, — написавшая замечательную статью о «Джейн Эйр» в «The Quarterly Review» 1849 года, с вспышкой реального прозрения и инстинктом женственности поняла, что перо Каррер Белль представило необнажённые, жизненные отношения какого-то мужчины и женщины, идентичные как в «Грозовом перевале», так и в «Джейн Эйр». Обстоятельства были весьма сложными для рецензента; она была раздражена и окружена. «Грозовой перевал», который так скоро последовал за появлением «Джейн Эйр», она внезапно признала самым центром бури этого литературного торнадо страстных декламаций; и она наказала это произведение во имя «Джейн Эйр», ибо она не могла знать всей жестокой правды, и она боялась популяризировать «Грозовой перевал». Хотя мисс Ригби писала: — «Это правда, Джейн поступает правильно и проявляет большую моральную силу», она добавила: — «но это сила чисто языческого ума, который является законом для самого себя». И позже, обращаясь к «Грозовому перевалу», она говорит с окончательной яростью и весьма сенсационно:

Не может быть никакого интереса к автору «Грозового перевала» — романа, следующего за «Джейн Эйр»... и претендующего [!] на то, чтобы быть написанным Эллис Белль — если только ради более индивидуального порицания. Ибо, хотя существует определённое семейное сходство между ними [!], всё же аспект животных Джейн и Рочестера в их естественном состоянии как Кэтрин и Хитклиффа [!] отвратительно языческий.

Мисс Ригби таким образом избавила себя от дальнейшего рассмотрения «Грозового перевала». В дни удовлетворения от обнаружения того, что тот, кого она любила в ответ, любил её [78], это признание стояло между Шарлоттой Бронте и «всякой мыслью о религии, как затмение между человеком и широким солнцем», так и в другом смысле поистине созерцание самоусмирения мсье Эже вмешивалось во время реакции. Сомнения и мучительные эмоции её двусмысленного сезона в Брюсселе были теперь ускорены. Её стихи «Гилберт», «Фрэнсис» и «Предпочтение» — свидетельство её мстительного и ответного инстинкта; как и её изображения мсье Эже в образе мсье Пеле из «Учителя» и в образе Хитклиффа из «Грозового перевала». Но, как я покажу в следующей главе, Шарлотта Бронте впоследствии сожалела о своей человеческой слабости и своих поношениях дня отката. Она начала излагать историю своего испытания более здраво и пропорционально в «Джейн Эйр». Как та, кто трезво переписывает факты, она изложила там многое, что уже дала обособленно; и последовательно она представила с помощью каркаса «сюжета» из «Gleanings in Craven» Монтегю, который уже дал ей элементарные предложения для её «Грозового перевала», историю своей жизни в «Джейн Эйр» — работу, которая стоит как свидетельство любви Шарлотты Бронте к истине, как и её героической борьбы в дни жесточайшего искушения.

Постоянное стремление найти представление от неправдивости — это божественный атрибут художника, и это было ответственно за многое, что называют суровым в характере Шарлотты Бронте как писателя: она не пощадила бы даже свои собственные физические и нервные несовершенства в своих автопортретах. Эмили Бронте представила бы Брэнуэлла Бронте как увиденного через couleur de rose, однако Шарлотта Бронте увековечила его как Хиндли Эрншо и Джона Рида — как она видела его: слабого, тиранического, морального банкрота. Так она представила мсье Эже. Она знала его недостатки — и их было много; но она любила его, хотя ненавидела их. Её чувство правды и справедливости, хотя она и потеряла злобу времени реакции, определило её в «Джейн Эйр», очевидно, показать оккультизм счастья её жизни инцидентами её брюссельской жизни. Она хотела показать, что был день, когда барьеры между ними были бы опрометчиво проигнорированы им. Таким образом, Рочестер заставлен петь в «Джейн Эйр», гл. XXIV:

"I dreamed it would be nameless bliss,

As I loved, loved to be;

And to this object did I press

As blind as eagerly.

But wide as pathless[79] was the space

That lay, our lives, between,

And dangerous as the foamy race

Of ocean-surges green.

And haunted as a robber-path

Through wilderness or wood;

For Might and Right, and Woe and Wrath,

Between our spirits stood.[80]

I dangers dared; I hindrance scorned;

I omens did defy:

Whatever menaced, harassed, warned,[81]

I passed impetuous by.

On sped my rainbow, fast as light;

I flew as in a dream;

For glorious rose upon my sight

That child of Shower and Gleam.

Still bright on clouds of suffering dim

Shines that soft, solemn joy;

Nor care I now, how dense and grim

Disasters gather nigh;

I care not in this moment sweet,

Though all I have rushed o'er

Should come on pinion, strong and fleet,

Proclaiming vengeance sore."

Ясно, что препятствие брака мсье Эже предложено в этих стихах. Но неоспоримым доказательством того, что Шарлотта Бронте избежала бегством того, что она считала опаснейшим искушением, является тот факт, что мы обнаруживаем, что она была под влиянием написать эти строки, в которых мсье Эже (Рочестер) уподобляется дикому преследователю нимфы «ливня и блеска», которая мчалась перед ним «быстро, как свет» и «славно поднялась на его взгляд», ссылкой Монтегю в «Gleanings in Craven» на историю нимфы Крейвена, которую сатир преследовал, но потерял из-за того, что она превратилась в источник. Говорит Фредерик Монтегю:

«В «Polyolbion», опубликованном в 1612 году, есть следующий отрывок:—

In all my spacious tract let them (so wise) survey

Thy Ribble's rising banks, their worst and let them say;

At Giggleswick, where I a fountain can you show,

That eight times in a day is said to ebb and flow!

Who sometime was a Nymph, and in the mountains high

Of Craven, whose blue heads, for caps put on the sky,

Among the Oreads there, and Sylvans, made abode

(It was ere human foot upon these hills had trod),

Of all the mountain kind, and since she was most fair;

It was a Satyr's chance to see her silver hair

Flow loosely at her back, as up a cliff she clame,

Her beauties noting well, her features and her frame,

And after her he goes; which when she did espy,

Before him like the wind, the nimble Nymph did fly:

They hurry down the rocks, o'er hill and dale they drive,

To take her he doth strain, t' outstrip him she doth strive,

Like one his kind that knew, and greatly feared....

And to the Topic Gods by praying to escape,

They turned her to a Spring, which as she then did pant,

When, wearied with her course, her breath grew wond'rous scant,

Even as the fearful Nymph, then thick and short did blow,

Now made by them a Spring, so doth she ebb and flow."

Это не всё. Мы знаем теперь правду относительно брюссельской жизни Шарлотты Бронте, и, видя, что она обнаружила уместность состояния нимфы Крейвена к своей собственной — ибо неоспоримо, что песня Рочестера была смоделирована по строкам, которые цитирует Монтегю, — вероятно, что то, что я называю «речным» предложением и предложением эльфа Крейвена, которые привели к тому, что Шарлотта Бронте изобразила себя в роли названного потоком эльфа Крейвена, Джанет Эйр или Эйр, имело отношение к упоминанию Монтегю этой нимфы Крейвена, которая избежала опасного преследования, став источником. Кажется, действительно, что если она не использовала сначала параллель этого повествования в стихах со своим собственным опытом, она всё же в «Грозовом перевале» была под влиянием его, в дни, которые я называю периодом отката, чтобы представить своего героя Хитклиффа как разрушительное, получеловеческое существо. Будут ли строки —

"It was a Satyr's chance to see her silver hair

Flow loosely at her back as up a cliff she clame,"

имели ли в связи отношение к «cliffe» в имени «того упыря Хитклиффа», ссылка на Предисловие Шарлотты Бронте к «Грозовому перевалу» и её слова о создании Хитклиффа в моей следующей главе могут объявить.

Теперь невозможно не понять происхождение отрывка о Сатире и Нимфе и его значение в главе «Джейн Эйр», содержащей песню Рочестера, когда он говорит Джейн в той же самой главе:

«Ты будешь пребывать в Париже, Риме и Неаполе: во Флоренции, Венеции и Вене: вся земля, по которой я бродил, будет пройдена тобой снова: где бы я ни топнул копытом, твоя нога сильфиды ступит также».

ГЛАВА XV.

Откат.

II.

Гряда зажжённого вереска, живая, сверкающая, пожирающая, была бы подходящей эмблемой моего ума, когда я обвиняла; ...та же гряда, чёрная и опалённая после того, как пламя погасло, представляла бы столь же подходяще моё последующее состояние, когда... размышление показало мне безумие моего поведения и безрадостность моего ненавидимого и ненавидящего положения. Кое-что из мести я вкусила... Как ароматическое вино, оно казалось при глотании тёплым и пикантным; его послевкусие, металлическое и разъедающее, дало мне ощущение, как будто я была отравлена... Я хотела бы упражнять какую-то лучшую способность, чем способность яростной речи — хотела бы найти питание для какого-то менее дьявольского чувства, чем чувство мрачного негодования.

Эти слова, написанные Шарлоттой Бронте в четвертой главе «Джейн Эйр» применительно к ней самой и «миссис Рид», дают нам представление о ее необычайных переменах настроения. Чтобы глубоко вникнуть в причины ее первоначального решения отречься от авторства «Грозового перевала», требуется довольно беспощадное обнажение той «дьявольской» мстительности по отношению к Константину Эже в период 1844–1846 годов, которая была характерна для упомянутых мною его портретов; но это также раскрывает ее активный переход к духу раскаяния за прошлые мстительные чувства, о которых, как она признает, ей было известно.

По-видимому, именно в духе упрека Шарлотта Бронте написала полную мщения сцену между Хитклиффом и Кэтрин в «Грозовом перевале», почти столь же суровую в своих угрозах, как и ее стихотворение «Гилберт», в котором человек, довольный привязанностью своей жены и детей, изгнал из памяти ту, о которой хвастался: «Она любила меня больше жизни», и которая, прежде чем ее дух в образе облаченного в белое призрака является к нему, должна произнести:

"As I am busied now,

I could not turn from such pursuit

To weep a broken vow."

Так, в пятнадцатой главе «Грозового перевала», когда Хитклифф обнимает Кэтрин, она горько говорит:

«О, если бы я могла держать тебя, пока мы оба не умрем! Мне было бы все равно, что ты страдаешь. Мне нет дела до твоих страданий. Почему бы тебе не страдать? Я страдаю! Забудешь ли ты меня? Будешь ли ты счастлив, когда я буду в земле? Скажешь ли ты... "Это могила Кэтрин Эрншо. Я любил ее давным-давно и был несчастен, потеряв ее; но это прошло. С тех пор я любил многих других: мои дети мне дороже, чем она; и при смерти я не буду радоваться, что иду к ней; я буду сожалеть, что должен потерять их!" Скажешь ли ты так, Хитклифф?» Кэтрин вполне могла считать, что небеса станут для нее землей изгнания, если только вместе со своим смертным телом она не отбросит и свой смертный характер. [См. мою сноску в предыдущей главе о сне Кэтрин, в котором ангелы выбросили ее с небес.] Ее нынешнее лицо выражало дикую мстительность...

«Ты одержима дьяволом, — продолжал он свирепо, — что говоришь мне такое, когда умираешь?»

А позже, словно в ответ на явную угрозу стихотворения «Гилберт», в котором, как я уже говорил, призрак женщины, умершей с разбитым сердцем из-за пренебрежения своего женатого любовника, преследует его и сводит с ума, Хитклифф, словами этого стихотворения: «Дикий, как тот, кого схватили демоны», восклицает:

«Кэтрин Эрншо... ты сказала, что я убил тебя — так преследуй же меня! Я верю, что убитые преследуют своих убийц. Я знаю, что призраки бродили по земле. Будь со мной всегда — прими любой облик — сведи меня с ума!»

Стихотворения Шарлотты Бронте «Фрэнсис» [82], «Гилберт» и «Предпочтение» (где литература в аллегорической форме предпочтена возлюбленному) показывают, что в ее жизни был период мрачнейшего несчастья, когда, цитируя «Вильетт» применительно к ней самой как к Люси Сноу, «вся надежда ее жизни была с корнем вырвана из ее растерзанного, оскорбленного сердца». Было ли это то самое время, когда, по словам ее героини Джейн Эйр, «вера была подорвана, доверие разрушено»: время, когда мистер Рочестер (Константин Эже) перестал быть для нее тем, «кем она его считала», — решать читателю. Но в «Вильетт» и «Джейн Эйр» она «не хотела приписывать ему порок; ... не хотела говорить, что он предал» ее. Она простила ему все: но не словами, не внешне; лишь в глубине своего сердца. См. образ мсье Пеле в «Учителе».

Факты свидетельствуют, что именно в этот мрачный период Шарлотта Бронте написала «Грозовой перевал» и что она изобразила в нем Константина Эже со всей мстительностью женщины с «растерзанным, оскорбленным сердцем», чьи раны еще мучительно саднили. Так мы можем понять ее слова в знаменитом предисловии к «Грозовому перевалу»:

Хитклифф проявляет одно-единственное человеческое чувство, и это не его любовь к Кэтрин, которая является страстью свирепой и нечеловеческой: страстью, подобной той, что может кипеть и пылать в дурной сущности какого-нибудь злого гения [см. мою ссылку на «Робин-а-Ри» и на Крейвенского сатира, стр. 142]; огнем, который мог бы сформировать измученный центр — вечно страдающую душу магната адского мира: и своим неугасимым и непрестанным опустошением привести в исполнение указ, обрекающий его нести Ад с собой... мы должны были бы сказать, что это человеческий облик, оживленный демонической жизнью... Правильно ли или целесообразно создавать такое существо, как Хитклифф, я не знаю; я почти уверен, что нет.

Даже в «Вильетт» случались рецидивы того спазматического духа мстительности, который был ответственен за суровое изображение Шарлоттой Бронте Константина Эже в образе Хитклиффа, хотя «в глубине души она тогда простила его». В двадцатой главе «Вильетт» она упоминает мсье Поля (Константина Эже) антитетически, и тем более значительно, в сравнении с доктором Джоном Бреттоном, о котором она говорит:

Кто мог не полюбить его? Он не выказывал слабости, которая терзала бы все ваши чувства раздумьями о том, как поддержать ее шаткость; от него не исходило раздражительности, которая встревожила бы покой и погасила веселье; с его губ не срывалось едких замечаний, которые жгли бы до костей; его взгляд не метал угрюмых стрел, которые проходили бы холодными, ржавыми и отравленными сквозь ваше сердце.

Однако «Грозовой перевал», содержащий слишком унизительную историю сердечного плена Шарлотты Бронте, ее страданий и ее дикой мстительности, а также по причинам, изложенным в начале этой главы — ее спасительного раскаяния, — по-видимому, рано заставил ее решить отречься от своего авторства; более того, поскольку теперь обнаруживается, что она в значительной степени использовала это произведение в «Джейн Эйр», можно сказать, что однажды она даже подумывала об уничтожении рукописи. Последующая договоренность, заключенная от имени Эллис Белль о том, что произведение того же автора должно быть передано мистеру Ньюби, издателю «Грозового перевала», придала окончательность этой трагедии авторства, которая, если бы не открытия в этой книге, «Ключе к произведениям Бронте», навсегда осталась бы нераскрытой и была бы упреком литературе — густо скрытой неправдой.

Если бы Шарлотта Бронте уничтожила «Грозовой перевал» до его публикации, она избежала бы этого сенсационного разоблачения. Но она медлила с уничтожением рукописи, и в качестве альтернативы тому, чтобы связывать себя с ее авторством, она выпустила свое произведение под псевдонимом, часть которого была использована ее сестрой Эмили. Мы хорошо знаем, к каким трудностям это привело; суждения ученых и мыслителей были оспорены, а их здравые заявления были выставлены на посмешище. Покрывать прискорбную ошибку Шарлотты Бронте означало бы пойти против закона и литературы. После публикации «Грозового перевала» произведение стало достоянием мира; оно предназначалось для общественных целей, для того чтобы подвергаться любой критике и исследованию, и ни в компетенцию Шарлотты Бронте, ни в компетенцию любого другого лица не входило препятствовать тому, чтобы оно подверглось окончательному расследованию, с помощью которого холодный свет истины обнажает все вещи.

Несомненно, Шарлотта Бронте осознавала это и, сожалея о легкости своего пера и язвительности своего настроения той прошлой и ненавистной ночи, поставила себе целью в своих последующих работах прояснить, что она преувеличила горечь отношений, которые одно время существовали между ней и Константином Эже. Возможно, она не могла ожидать, что ее опровержения будут поняты всеми, но это доставляло удовольствие ее сокровенной душе, и, обладая окончательным чувством справедливости и смягчением сердца после своей неистовой страстности, она продолжала во всех своих работах, последовавших за «Грозовым перевалом», реконструировать эту свою раннюю версию. Таким образом, Шарлотта Бронте в образе Кэролайн Хелстоун из «Шерли» — это Кэтрин Эрншо из «Грозового перевала», с тем отличием, о котором я упоминаю. Мур, как я уже говорил, признан списанным с Константина Эже [83]:

Wuthering Heights.
Shirley.

Chapter XII.
Chapter XXIV.

Catherine's illness, and her
doubting the absent lover,
Heath(cliffe). Mrs. Dean in
attendance.
Caroline's illness, and her doubting
the absent lover, Moor(e).
Mrs Pryor in attendance.

————
————

"And I dying!" exclaimed
Catherine to Mrs. Dean. "I
on the brink of the grave! My
God! does he know how I'm
altered?" continued she, staring
at her reflection in a mirror....
How dreary to meet death
surrounded by their cold faces....
Edgar [? Mr. Brontë] standing
solemnly by to see it over;
then offering prayers of thanks
to God for restoring peace to his
house, and going back to his
books. Tossing about, she increased
her feverish bewilderment
of madness, ... then, raising
herself, desired that ... [Mrs.
Dean] would open the window.

   And farther on, in delirium,
as though her lover were
present:—

   "Heath(cliffe) ... they may
bury me twelve feet deep,
and throw the church down over
me, and I won't rest till you are
with me!" ["Heath(cliffe), I
only wish us never to be parted,
and should a word of mine distress
you hereafter, think I feel
the same distress underground,"
says Catherine, in a further
chapter] "I never will." She
paused and resumed ...
[Heath(cliffe's)] considering—"He'd
rather I'd come to him!
Find a way then![84] not through
that kirkyard. You are slow!
Be content, you always followed
me!"

   Mrs. Dean perceived it vain
"to argue against her insanity."
"Am I ill?" asked Caroline
of Mrs. Pryor, and looked at
herself in the glass; ... she felt
... her brain in strange activity....
Now followed a hot,
parched, restless night ... one
terrible dream seized her like a
tiger ... a fever of mental excitement,
and a languor of long
conflict and habitual sadness
had fanned the flame ... and
left a well-lit fire behind it....

   "Oh!" exclaimed Caroline,
"God grant me a little comfort
before I die!... But he
[Moor(e)] will come when I am
senseless, cold, and stiff. What
can my departed soul feel then?
Can it see or know what happens
to the clay? Can spirits through
any medium communicate with
living flesh? Can the dead at
all re-visit those they leave?
Can they come in the elements?
Will wind, water, fire, lend me
a path to Moor(e)? Is it
for nothing the wind ...
passes the casement sobbing?...
Does nothing haunt it?"

   When Catherine dies Heathcliffe
says:—"Catherine ...
you said I killed you—haunt me
then!" And haunt him she
does. In the words of Caroline
Helstone of Shirley she "revisits
him she has left." She
"goes in the elements," "the
wind lends her a path[84] to her
lover," and it is not "for nothing
the wind passes the casement of
Wuthering Heights sobbing"—she
"haunts it" as the wailing
phantom that cries as a child
[Method II., altering the age of
character portrayed], "Let me in—let
me in!" outside "the
lattice." And Heathcliffe, wrenching
open "the lattice," sobs,
"Come in!... Cathy, do
come.... Catherine at last!"
The spectre gives no sign of
being; but the snow and wind
whirled ... through ...
blowing out the light.

Chapter XIII.
Convalescent, Caroline
whispers:—

   "... I am better now....
I feel where I am: this is Mrs.
Pryor near me.... I was
dreaming.... Does the churchyard
look peaceful?... Can
you see many long weeds and
nettles among the graves, or do
they look turfy or flowery?"

   "I see closed daisy-heads,
gleaming like pearls on some
mounds," replied Mrs. Pryor.[85]

Mrs. Dean continues:—

   In those two months
[Catherine] encountered and
conquered the worst shock
of what was denominated as
brain fever. The first time she
left the chamber ... on her
pillow [was] a handful of golden
crocuses; her eye, long stranger
to any gleam of pleasure, caught
them in waking.

   "These are the earliest flowers
at the Heights!... Is there
not a south wind, and is not the
snow gone?"

Именно в «Шерли» Шарлотта Бронте невольно или намеренно дает происхождение названия «Грозовой перевал», и мы видим, почему она впоследствии выбрала для своего автобиографического «я» в «Вильетт» имя Люси Сноу. Мы замечаем, что она была поразительно впечатлена старой шотландской балладой под названием «Бедная Мэри Ли», и важно и интересно отметить, что «Английский диалектный словарь» доктора Джозефа Райта отсылает читателей к этому самому стихотворению в связи с происхождением северного слова «wuthering» в форме глагола «whudder» или «wuther». И так, в письме к мистеру У. С. Уильямсу от 6 ноября 1852 года мисс Бронте писала о Люси Сноу [86]:

«Что касается имени героини, я едва ли могу выразить, какая тонкость мысли заставила меня решить дать ей холодное имя; но сначала я назвала ее "Люси Сноу" (написано через "e"), которую я впоследствии сменила на "Фрост". Впоследствии я пожалела об этой перемене и пожелала, чтобы снова было "Сноу". Если еще не поздно, я хотела бы, чтобы это изменение было внесено сейчас во всей рукописи. Холодное имя у нее должно быть; отчасти, возможно, по принципу lucus a non lucendo — отчасти из соображений "соответствия вещей", ибо вокруг нее есть некая внешняя холодность».

Таким образом, мы понимаем, что Шарлотта Бронте беспокоилась о том, чтобы ее автобиографическое «я» в «Вильетт» называлось Сноу. Упоминая об этом своим издателям, она пыталась привести поверхностную и банальную причину своего странного выбора, но истина лежит в основе ее слов, где она говорит, что «едва ли может выразить, какая тонкость мысли» заставила ее решиться на «холодное имя».

Тонкость мысли, продиктовавшая выбор «холодного имени» Сноу, имела, как мы увидим, связь со старой шотландской балладой «Бедная Мэри Ли», которая, как показывают факты, была ответственна в тот мрачный период, о котором я упоминал, за выбор Шарлоттой Бронте названия «Грозовой перевал» — за отождествление ею собственной горечи с горечью «Бедной Мэри Ли».

Именно в седьмой главе «Шерли» Шарлотта Бронте пишет:

«Природа... отличный друг, запечатывающий уста, запрещающий высказываться, повелевающий невозмутимо притворяться; притворство, часто поначалу носящее легкий и веселый вид, со временем переходящее в печаль и бледность, затем исчезающее и оставляющее удобный стоицизм, не менее укрепляющий оттого, что он наполовину горек. [Как Люси Сноу, Шарлотта Бронте пишет в "Вильетт" в полном сочувствии к этому: "Если я чувствую, могу ли я никогда не выражать? Я стонала под ее (Разума) горькой суровостью... она не могла успокоиться, пока я не была полностью раздавлена, запугана, сломлена и подавлена. По ее словам, я была рождена только для того, чтобы работать за кусок хлеба, ждать мук смерти и неуклонно всю жизнь предаваться унынию. Разум мог быть прав".] Кто читал балладу о "Бедной Мэри Ли"? — ту старую шотландскую балладу, написанную, не знаю в каком поколении и чьей рукой. Мэри плохо обошлись — вероятно, заставив поверить в ту истину, которая является ложью; она не жалуется, но сидит одна в снежной буре, и вы слышите ее мысли... мысли глубоко чувствующей, сильно негодующей крестьянской девушки. Тоска выгнала ее из домашнего уюта к покрытым белым саваном ледяным холмам: притаившись под "холодным сугробом", она вспоминает каждый образ ужаса... она ненавидит их, но еще сильнее она ненавидит "Робин-а-Ри!"»

"Oh! ance I lived happily by yon bonny burn—

The warld was in love wi' me;

But now I maun sit 'neath the cauld drift and mourn,

And curse black Robin-a-Ree!

"Then whudder awa' thou bitter biting blast,

And sough through the scrunty tree,

And smoor me up in the snaw fu' fast

And ne'er let the sun me see!

"Oh, never melt awa' thou wreath o' snaw,

That's sae kind in graving me;

But hide me frae the scorn and guffaw

O' villains like Robin-a-Ree!"

Таким образом, внутренние доказательства подтверждают, что название «Грозовой перевал» для обители «глубоко чувствующей, сильно негодующей крестьянской девушки» Кэтрин Эрншо было выбрано Шарлоттой Бронте прежде всего из-за его особого соответствия ее собственному настроению в определенный период, в связи с балладой «Бедная Мэри Ли», и доказывают, что выбор имени Сноу для ее «холодного и изменившегося» автобиографического «я» в «Вильетт» был продиктован его связью с этим.

В этом беглом взгляде на стихотворение Шарлотты Бронте «Памятные вещи» и на следующие строки из ее «Фрэнсис»:

"And when thy opening eyes shall see

Mementos, on the chamber wall,

Of one who has forgotten thee,

Shed not the tear of acrid gall.

"Vain as the passing gale, my crying;

Though lightning-struck,[87] I must live on;

I know, at heart, there is no dying

Of love and ruined hope alone.

"The very wildness of my sorrow

Tells me I yet have innate force;

My track of life has been too narrow,

Effort shall trace a broader course."

Существует очевидная связь этого последнего стиха с замечаниями в двадцать пятой главе «Учителя» о «Люсии» Хунсдена, о которой он говорит: «Я... хотел бы жениться на ней, и то, что я этого не сделал, является доказательством того, что я не мог». «Способностью» Люсии (мисс Бронте) была литература: физиогномика была явно затуманиванием. Знаменательно, что Шарлотта Бронте снова взяла «Люсию» для имени Люсия или Люси Сноу. См. мои ссылки на Хунсдена как на фазу Константина Эже.

Понимая, следовательно, что Шарлотта Бронте уподобила себя героине «Бедной Мэри Ли» настолько, что это повлияло на нее дать название «Грозовой перевал» одному из своих произведений и взять имя Сноу позже для своего автобиографического «я», мы понимаем, почему она написала в двадцать шестой главе «Джейн Эйр»:

«Джейн Эйр, которая была пылкой, ожидающей женщиной... снова стала холодной, одинокой девушкой: ее жизнь была бледной; ее перспективы были безрадостны. Рождественский мороз [см. мою ссылку на имя Люси Фрост] наступил в середине лета; белая декабрьская буря пронеслась над июнем; лед покрыл спелые яблоки, сугробы раздавили цветущие розы; на сенокосных и хлебных полях лежал замерзший саван [см. "снежную бурю, покрытые белым саваном и морозные холмы", "холодный сугроб", "завывающий порыв" и т. д. из "Бедной Мэри Ли" в "Шерли"], переулки, которые вчера вечером алели от цветов, сегодня стали непроходимыми от нетронутого снега; и леса... теперь простирались пустынными, дикими и белыми, как сосновые леса в зимней Норвегии. Мои надежды были мертвы — поражены тонким роком... Я посмотрела на свою любовь: то чувство, которое было моим господином — которое он создал; оно дрожало в моем сердце, как страдающий ребенок в холодной колыбели; болезнь и тоска овладели им; оно не могло искать объятий мистера Рочестера — оно не могло получить тепло от его груди. О, никогда больше оно не могло обратиться к нему; ибо вера была подорвана — доверие разрушено! Мистер Рочестер не был для меня тем, кем он был... Я не хотела сказать, что он предал меня: но атрибут безупречной истины исчез из его идеи [см. "Робин-а-Ри"], и из его присутствия я должна уйти; это я хорошо осознавала... Тот горький час невозможно описать: поистине, "воды вошли в мою душу; я погрузился в глубокую тину; я не чувствовал опоры; я вошел в глубокие воды; потоки затопили меня"».

Включение в «Шерли» баллады «Бедная Мэри Ли» и замечания по ее поводу были, по-видимому, отступлением, но за ними следует «тонкое» опровержение:

«Но то, что было сказано на последних страницах или двух, не относится к чувствам Кэролайн Хелстоун или к положению вещей между ней и Робертом Муром. Роберт не причинил ей никакого зла; он не сказал ей ни лжи; это она была виновата, если кто-то был; какая бы горечь ни дистиллировалась в ее уме, она должна была и будет вылита на ее собственную голову».

Действительно, есть свидетельства примирения между Константином Эже и Шарлоттой Бронте, что наиболее заметно в «Джейн Эйр» и «Шерли». В связи с причинами, ответственными за выбор Шарлоттой Бронте названия «Грозовой перевал», интересно отметить некоторую «тонкость мысли», продиктовавшую Шарлотте рассказать нам в тридцать третьей главе «Шерли» о Кэролайн и ее возлюбленном, что:

Воздух был теперь темен от снега; исландский порыв гнал его неистово. Эта пара не слышала ни долгого «завывающего» порыва, ни видела белого бремени, которое он наметал; каждый казался сознающим лишь одно — присутствие другого.

После конца 1850 года Шарлотта Бронте вернулась к настроению, которое было более ранней характеристикой; и выбор имени Сноу для себя и необычайная цепкость, с которой она держалась за это имя, заставив переписать его в «Вильетт» печатниками, хотя она сама изменила его, показывают, что она в некоторой степени вернулась к тому состоянию в отношении своей привязанности к Константину Эже, которое было ответственно за страстность ее «Грозового перевала». И поскольку после завершения «Вильетт» она решила выйти замуж за человека, которого на самом деле не любила, я бы сказал, что ее настроение было искренне созвучно тому, в котором она писала «Грозовой перевал» через горькие, неблагоприятные обстоятельства и искривление судьбы, и не было результатом совета Сидни Добелла ей, когда, прочитав «Шерли» и «Джейн Эйр» и, несмотря на ее опровержение в предисловии, думая, что она автор «Грозового перевала», он посоветовал ей вернуться к тому состоянию ума, в котором она написала свой «Грозовой перевал». [88]

Предположение Добелла о том, что она написала книгу, не имело никакой связи с моим открытием того, что Шарлотта Бронте была автором «Грозового перевала»; также не имело значения и то, что мисс Ригби — леди Истлейк — в «Квортерли Ревью» говорила о «Грозовом перевале» как о «якобы написанном Эллис Белль», но имеющем «решительное семейное сходство с "Джейн Эйр"», и, еще более точно, отождествила «Кэтрин и Хитклиффа из "Грозового перевала" как Джейн и Рочестера из "Джейн Эйр" в их естественном состоянии». Ибо я рано обнаружил, что должен доверять только внутренним доказательствам произведений Бронте как моему интерпретационному руководству. Написав «Ключ к "Джейн Эйр"», ничто не могло помешать моему открытию родства этого романа с «Грозовым перевалом»; и еще 29 августа 1902 года я написал в частном письме, приложенном к корректурным листам моей статьи мистеру Гарольду Ходжу, редактору «Сатердей Ревью», признание, что я нахожу сильное родство между двумя романами. Я обязан своему постоянному осознанию этого близкого родства тем фактом, что я наконец открыл удивительные секреты «Грозового перевала» и смог публично заявить в своей статье в «Фортнайтли Ревью» в марте 1907 года, что Шарлотта Бронте, и никто другой, написала «Грозовой перевал». Именно тогда я с интересом обратился к замечаниям Сидни Добелла, автора «Балдера» и «заметной фигуры в истории английской мысли», как его называли, чья рецензия на произведения Шарлотты Бронте привела к тому, что она была признана ведущим автором и гением. Именно в «Палладиуме» в сентябре 1850 года Сидни Добелл сказал:

«Что какая-либо рука, кроме той, что создала "Джейн Эйр" и "Шерли", высекла более грубые ранние статуи [в "Грозовом перевале"], нам потребовалось бы больше, чем свидетельство наших чувств, чтобы поверить; ... автор "Джейн Эйр" не должна бояться ничего, признавая эти... незрелые творения. [89] ... Когда Каррер Белль напишет свой следующий роман, пусть она помнит... состояние ума, в котором она села писать свой первый ["Грозовой перевал"]. Она никогда больше не согрешит так сильно против последовательного рисования, как нарисовав еще одного Хитклиффа... В "Джейн Эйр" мы находим... лишь дальнейшее доказательство тех же производящих качеств, которым свидетельствует "Грозовой перевал"».

Шарлотта Бронте тепло поблагодарила его и запротестовала. С жадной честностью он снова и снова умолял ее навестить его и обсудить авторство «Грозового перевала». Если бы только Сидни Добелл мог узнать тайную трагедию жизни Каррер Белль и горечь ее чаши, как бы он съежился от того, что причинил ей навязчивый личный допрос. И со всей невинностью он просил ее возродить состояние ума, в котором, говоря словами «Джейн Эйр», ее сердце «плакало кровью»!

«Грозовой перевал» был выкован возле горнила огненного испытания Шарлотты Бронте и дает в своем самом интенсивном проявлении то, что светится сквозь другие ее работы, чтобы наконец вспыхнуть и тлеть в «Вильетт». Благодаря своему ясному изображению женщины, когда она является истинной женщиной, «Грозовой перевал» возвышается над всем обычным литературным мастерством, являясь одним из лучших романов в мире, непреходящим памятником жизненному гению Шарлотты Бронте. После ее возвращения из Брюсселя ее жизнь была долгим человеческим конфликтом с тщетными сожалениями, мстительными взаимными обвинениями и манящими воспоминаниями, противостоящими героическим велениям во имя права и добродетели. Вся честь ей за то, что она боролась, чтобы победить!

Если бы Шарлотта Бронте и Константин Эже были безликими личностями обычного типа, которые, не зная ничего о самопожертвовании и благородстве жизни, поддаются зову немедленного и нелицензированного импульса, мы никогда не получили бы этих самых жизненных представлений, этих самых пронзительных откровений Мученичества Добродетели — произведений нашей бессмертной Каррер Белль. Ее средством исповеди — ее диалектом — было то, что люди называли художественной литературой. Но ее сердце было удовлетворено тем, что истина имеет свой окончательный призыв; и по примеру тех сентенциозных писателей древности, которые облачали в привлекательное одеяние правдивые и важные записи, которые сохранялись, потому что они развлекали, она дала историю своей жизни в серии драм, которые мы называем романами Бронте. В течение шестидесяти лет их читали только как творения мозга, который прял интересную беллетристику! Теперь, с помощью «Ключа к произведениям Бронте», выясняется, что они — нечто большее, и мы открываем истинное величие Каррер Белль и высокий ранг ее гения. Подобно тому, что создает самую благородную и самую долговечную литературу мира, гений Шарлотты Бронте правдиво сохраняет прошлое, в то же время он будет интимно обращаться к любому, кто прочтет, будь то здесь и сейчас, или в грядущие времена, и будет иметь яркий урок и вдохновляющее послание.

ГЛАВА XVI.

СТИХОТВОРЕНИЯ БРОНТЕ.

Шарлотта Бронте любила своих сестер Эмили и Энн, но в своем введении к поэтическим подборкам из их литературного наследия она мало говорит об их стихах, предпочитая дать о каждой сестре своего рода краткий биографический очерк. Имея дело с Эмили, она поэтически остановилась на чертах йоркширских пустошей и тем самым распространила на стихи Эмили ту атмосферу и очарование, которые она (Шарлотта) зафиксировала в «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр»; а при написании об Энн она жаловалась, что ее стихи свидетельствуют о слишком меланхоличном религиозном чувстве. Будучи старшим выжившим ребенком в семье Бронте после смерти Марии и Элизабет, именно Шарлотта Бронте первой установила идеал литературного творчества перед детьми Бронте. Своему первоначальному импульсу, следовательно, обязаны мы литературными произведениями, которые вышли из-под пера Эмили, Энн и Брэнуэлла. Доказательством этой истины является тот факт, что Эмили, Энн и Брэнуэлл в своем письме никогда не уходили «далеко», как говорится в охотничьей фразе.

Существует много определений гения: могу ли я определить его как послание? У Шарлотты Бронте было послание. У Эмили его не было. «Грозовой перевал» и все другие произведения Шарлотты Бронте, проза и стихи, имели жизненно важное послание. У Эллис Белль не было послания. В своего рода праздном, задумчивом созерцании Эмили Бронте создавала стихи, не обремененные целью — стихи, которые запутывались в тот момент, когда они должны были взлететь.

Я верю, что у нас есть секрет того, что я могу назвать «запутанными моментами» Эмили, в описании Шарлоттой Бронте ее как Ширли Килдар в двадцать второй главе «Шерли», где нам говорят, что Эмили видела видения, так сказать, «быстрее, чем Мысль может осуществить свои комбинации». Мы чувствуем нечто от облачного хаоса ее момента письма в ее более страстных или трудоемких стихах; их нелогичность и бессвязность фиксируют это мучительно. Шарлотта, возвращаясь к своей ссылке на Эмили в «Шерли», процитированной выше, далее говорит нам, что «пока она спокойна, лень, снисходительность, юмор и нежность овладевают» ее глазом; «раздражите ее... он мгновенно вспыхивает пламенем». И с ее стихами, пока они были необремененными, ленивыми, они текли плавно и приятно вместе с простотой беззаботного; но столкнувшись с величием, воображение вспыхивало, разум и логика запутывались, и наступал конец искусству. В своей возбужденной воинственности она наносила удары опрометчиво. Так, в своих последних стихах, считающихся ее шедевром, она говорит, что «тысячи вероучений», которые волнуют сердца людей, были «тщетны», чтобы «пробудить сомнение» в ее вере, слепая к тому факту, что истина и поклонение в конечном итоге сходятся в одной точке, как бы ни были разнообразны их отправные точки. Сам неверующий является свидетелем врожденного стремления человека к истине и правде: он является неверующим в то или иное, потому что он считает истину далекой от этого. Он ищет истину, хотя он — широкий странник.

В «Старом стоике» у нас есть «стоик» в роли Эмили как смелого претендента на химеру. «Мужество терпеть» и «нескованная душа» — вот о чем просил бы этот старый стоик! Поэт не знал или был равнодушен к тому факту, что истинный стоик, согласно правилу Эпиктета, стремится быть не кем иным, как он есть, и доволен тем, где бы он ни был, какова бы ни была его доля. Слова этого стихотворения — слова смелого неофита, и они интересны главным образом потому, что мы видим выдвинутую в них гипотезу наказания, общую для воображения Эмили, создающего химеры. Повторюсь: пока ее настроение было спокойным, ее стихи текли приятно и плавно. Но поговорка гласит: «Хороший моряк познается в плохую погоду»; так и с поэтом. Жизнь — не безмятежное озеро: смертоносные молнии играют, и вера и счастье находятся под угрозой постоянно и на всем горизонте.

Шарлотта Бронте, с памятью о своей собственной жизненной буре, которая оставила нам ее «Грозовой перевал», «Джейн Эйр» и другие великие прозаические произведения, написала свое введение к стихам Эмили в духе того, кто смотрел на ее произведения как на отражения неполной событий жизни во внутреннем смысле жизненного конфликта души.

Нежные стихи Энн Бронте, как и стихи Эмили, будут особенно привлекательны для таких читателей, у которых есть сочувствующие темпераменты; они не будут взывать к человеческому сердцу, как звуки трубы стихотворения Шарлотты Бронте «Страсть», но, возможно, их тихий шепот может пробудить печально приятные воспоминания. Со стихами Каррер Белль я имею дело в различных главах, где мы воспринимаем их связь с «Грозовым перевалом» и другими ее книгами, которые стали результатом суровых строгостей ее охваченной бурей ночи.

И не скажем ли мы слово за Брэнуэлла Бронте? Он тоже писал стихи. [90] Он не был гением в смысле моего определения, но его стихи таковы, какими они могли бы появиться у члена семьи, на поколение или степень родства удаленного от гения дома. Его мы должны помнить с состраданием как физически слабого, несчастного жертву обстоятельств, против которых у него не было моральной силы бороться. Также мы не забудем, что преподобный Патрик Бронте, отец, писал и публиковал стихи. Его произведения были напечатаны в форме брошюр и были собраны и переизданы. [91] Как литература они не важны, но для любопытных они могут иметь своего рода интерес.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ИДЕНТИФИКАЦИИ ЛИЦ И МЕСТ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ БРОНТЕ.

«Грозовой перевал».

Нет удовлетворительных доказательств, позволяющих идентифицировать оригиналы «Грозового перевала» как обители и «Трашкросс-Грейндж». Подобные усадьбы встречаются где угодно возле йоркширских пустошей. Архитектурные особенности и обстановки — это всегда накопительные свойства у романиста воображения и широты. Это наблюдение следует иметь в виду также в отношении других произведений Шарлотты Бронте. См. мои замечания на стр. 57.

«Джейн Эйр».

Интерьер Торнфилд-холла, как я упоминаю на стр. 35, был идентифицирован с интерьером «Нортон-Коньерс» возле Рипона; внешне он ассоциировался с «Райдингс» возле Бирстолла. Ферндин-мэнор был идентифицирован с Уайколлар-холлом возле Колна. Биограф Бронте говорит, что это место было подожжено сумасшедшей женщиной [92], но история не находит упоминания в «Анналах Колна» 1878 года или в «Ланкаширских легендах» 1873 года, хотя «Уайколлар-холл» подробно рассматривается в каждом произведении.

«Шерли».

Гомерсолл и Бирстолл, недалеко от Батли, Йоркшир, вносят свой вклад в фон этой истории. «Филд-Хед» был идентифицирован с Оуквелл-холлом, особняком елизаветинской эпохи. Факты показывают, что интимно ректорат в «Шерли» был в основном Хауортским пасторатом для Шарлотты Бронте. В «Словаре национальной биографии» Лесли Стивен говорит: «Бронте... сильный церковник и человек властного и страстного характера... частично представлен мистером Хелстоуном в "Шерли", хотя [преподобный] мистер Роберсон... предоставил... характерные черты». А мистер Фрэнсис Лейланд, который почерпнул большую часть своей информации от Нэнси Гаррс, служанки Бронте, говорит, что четвертая глава «Шерли», в которой Шарлотта говорит о грубо неправдивых сообщениях о сухоглазом трауре мистера Хелстоуна и т. д. по своей жене, на самом деле является защитой мистера Бронте. Хелстоун был собирательным персонажем, как и миссис Прайор, которой, без сомнения, способствовала мисс Вуллер, хотя у Шарлотты Бронте однажды была серьезная размолвка с ней. Мисс Насси, которая патетически и ошибочно считала себя Кэролайн Хелстоун, провозгласила мисс Вуллер, свою школьную учительницу, прототипом миссис Прайор. Факты, однако, заявляют, что во многих отношениях этот персонаж был также списан с Табиты Эйкройд. И мы видим, что Шарлотта Бронте годами ранее в своем «Грозовом перевале» дала церковное имя — имя Дин — своему изображению той единственной женщины, которая однажды взяла на себя роль матери для нее — Табиты Эйкройд. Тем не менее, миссис Прайор была в основном собирательным персонажем, в значительной степени на службе требований «истории». Иногда она Табита, иногда мисс Вуллер; в другое время она ни то, ни другое. Говорят, что мистер Макарти представляет преподобного Артура Белла Николлса, который стал мужем Шарлотты Бронте.

Ссылки в двенадцатой и двадцать седьмой главах «Шерли» на связь Робин Гуда с Наннвудом и на руины женского монастыря идентифицируют Наннели в обстоятельствах с Хартсхедом, недалеко от Бригхауса и Дьюсбери; церковь Наннели с церковью Хартсхеда (мистер Бронте был однажды викарием здесь), а Приорат с Кирклис-холлом или Приоратом — Кирклис-парком, как мы можем увидеть, обратившись к «Лоидису и Элмете» доктора Уитакера, страницы 306-9 (1816), где мы находим упоминание Робин Гуда и старого цистерцианского женского монастыря в связи с Кирклисом, уместно теперь резиденцией сэра Джорджа Дж. Армитиджа, баронета, одного из основателей Харлеянского общества. Уинбери был идентифицирован с Дьюсбери; но я не знаю, было ли замечено, что название Дьюсбери могло подсказать Шарлотте Бронте ежевику, терновник или черную ягоду, тем самым побудив ее принять «уинберри» и, наконец, Уинбери. Говорят, что нападение на Холлоу-Милл было основано на попытке 1812 года, когда было совершено нападение на фабрику мистера Картрайта недалеко от Дьюсбери.

«Учитель» и «Вильетт».

«Учителя», которого Шарлотта Бронте предложила господам Эйлотт и Джонс в апреле 1846 года, не был опубликован до ее смерти. Он связан с «Вильетт» в некотором роде, хотя и не так дословно и интимно, как «Грозовой перевал» с «Джейн Эйр». Ранние главы смутно имеют дело с городом в Уэст-Райдинге Йоркшира, но сцена быстро меняется на Брюссель. Пансион Эже признан оригиналом школ в обоих романах, но в «Вильетт» место Вильетт иногда становится Лондоном, каким Шарлотта Бронте знала его во время своих визитов. Мистер Джордж Смит, издатель Бронте, и его мать изображены как Бреттоны. Мистер Смит показал Шарлотте Бронте достопримечательности Лондона: театры, картинные галереи, церкви и т. д.; и у нас отражены в «Вильетт» инциденты, связанные с ее посещением этих мест. [93] Читатель найдет фазу Каррер Белль в Паулине — мисс де Бассомпьер, и сочувствующую фазу мистера Бронте в ее отце, ибо после смерти Эмили, Энн и Брэнуэлла Шарлотта и ее отец стали ближе друг к другу. И подобно мистеру «Хоум» де Бассомпьеру, у него «не было больше дочерей и не было сына». [94] Ближе к концу «Вильетт» мы можем найти фазу преподобного мистера Николлса, мужа Шарлотты Бронте, в докторе Джоне Бреттоне, о котором мои предыдущие замечания наблюдают. Вскоре после завершения «Вильетт» мистер Николлс сделал предложение успешно, но, по-видимому, по заключительным главам мисс Бронте ожидала этого. Картина разочарования старого отца в том, что его популярная дочь выйдет замуж за простого персонажа в жизни, предполагает нам разочарование преподобного Патрика Бронте в отношении замужества его дочери за викарием. См. главу XXXVII. Паулина, конечно, женский род от Павла; и оригинал мсье Поля этого произведения мы теперь хорошо знаем. См. сноску на стр. 120.

Хронологические последовательности в романах Шарлотты Бронте редко тщательно упорядочены: об этом следует помнить в отношении ее записи событий в ее собственной жизни.

«Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла».

«Агнес Грей» содержит простые и естественные изображения жизни гувернантки в сороковых годах девятнадцатого века; и следующая «Уайлдфелл-Холл», мы можем предположить, построена из развитых инцидентов, основанных на слухах и опыте. Помогала ли мисс Бронте Энн или нет, несомненно, «Уайлдфелл-Холл» имеет что-то общее с романами Каррер Белль. Книги, связанные с именем Эктон Белль, однако, не важны как литература в высшем смысле этого слова; и хотя член господ Смит и Элдер заметил мисс Бронте о сходстве главных мужских персонажей «Уайлдфелл-Холла» с Рочестером, интерес к ней зависит лишь от ее связи с большими произведениями Бронте, и книга не требует тщательного расследования.

ПОРТРЕТ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ РАБОТЫ ЭЖЕ В НАЦИОНАЛЬНОЙ ПОРТРЕТНОЙ ГАЛЕРЕЕ.

Попечители Национальной портретной галереи, Лондон, приобрели в июле 1906 года доселе неслыханный портрет Шарлотты Бронте, написанный акварелью в 1850 году и заявленный как работа Константина Эже. Репродукция портрета была дана в «Корнхилл Мэгэзин» за октябрь 1906 года, причем мистер Реджинальд Дж. Смит, королевский адвокат, из господ Смит, Элдер и Ко, издателей Бронте, имел отношение к его открытию.

В начале осени 1906 года мистер Лайонел Каст, член Королевского Викторианского ордена, инспектор картин и произведений искусства короля, тогдашний директор Национальной портретной галереи, активно переписывался со мной по поводу этого портрета Шарлотты Бронте, подлинность которого стала сенсационно атаковаться. Сразу же я указал на важность и значимость того, что портрет подписан «Поль Эже», а не «Константин Эже»; и другие вопросы. В марте 1907 года я добавил сноску [95] к своей статье «Поднятие вуали Бронте» в «Фортнайтли Ревью», и 16 мая 1907 года литературный редактор «Трибьюн», мистер Э. Г. Хоук, предоставив мне место, я написал следующее:

ШАРЛОТТА БРОНТЕ.

ПОРТРЕТ РАБОТЫ ЭЖЕ.

Редактору «Трибьюн».

Сэр, — Поскольку акварельный рисунок работы Константина Эже теперь является ценной собственностью нации и дает более интимно верное и характерное сходство Шарлотты Бронте, чем портрет «Каррер Белль» работы Ричмонда, ныне также висящий в Национальной портретной галерее, любезно позвольте мне публично представить некоторые из многих интересных фактов, связанных с ним. Портрет подписан «Поль Эже, 1850» (ударение правильное), и он изображает мисс Бронте с локонами и читающей «Шерли», на одном листе которой изображено сердце, пронзенное стрелой. Платье, которое она носит, светло-зеленое, а на обороте рисунка написано:

«Ношение зеленого; впервые после смерти Эмили; это был первый случай, когда мисс Бронте надела цвета после смерти своей сестры».

И ниже:

«Этот рисунок работы П. Эже (ударение так), сделан с натуры в 1850 году. Поза была предложена сначала эскизом, сделанным ее братом Брэнуэллом много лет назад».

Попечители Национальной портретной галереи приобрели портрет у дамы, чья семья получила его около сорока лет назад от мистера Томаса Бэйлиса, личного друга лорда Литтона. Мистер Бэйлис заявил, что он сам приобрел портрет у семьи Эже в Брюсселе. Дети мадам Эже, которая отказалась видеть миссис Гаскелл из-за своей неприязни к мисс Бронте, утверждают, что Константин Эже никогда не рисовал и не писал красками. Это утверждение, однако, прямо противоречит неоспоримым доказательствам:

(1.) Портрет подлинный, был нарисован с натуры в 1850 году, и доказано, что надписи, которые он несет, могли быть вдохновлены никем иным, как самой Шарлоттой Бронте или Константином Эже.

(2.) Заявление мистера Томаса Бэйлиса, джентльмена с хорошими связями.

(3.) Эжен Сю в своем томе 1851 года «Мисс Мэри или Гувернантка» дает, с облаком тайны, любовника — Жерара де Морвиля, рисующего портрет мисс Мэри «с натуры»; и фельетон мсье Сю, как я показал в «Фортнайтли Ревью» за март, идентифицирует мисс Мэри и де Морвилей как фазы Шарлотты Бронте и Эже. [96]

(4.) Мисс Бронте в «Шерли» сама представляет Константина Эже — Луи Жерара Мура — как художника и ссылается на прошлые эпизоды рисования. [97]

Подлинность надписей не вовлечена в вопрос о том, использовала ли бы Шарлотта Бронте небрежное написание, ибо, если бы она написала их, излагая в третьем лице, ясно, что она не желала быть известной как автор. С другой стороны, обнаружено, что совершенно невозможно, чтобы кто-либо, кроме Шарлотты Бронте или Константина Эже, вдохновил надписи, кто бы их ни написал.

Значимые фрагменты доказательств.

Я обнаружил, что Константин Эже был Полем только для Шарлотты Бронте в 1850 году, и что до публикации два года назад «Шарлотты Бронте и ее сестер» мистером Клементом Шортером, который по причинам, которые он должен объяснить, называет Константина Жиля Ромена Эже «Полем Эже» [Во всей переписке этого писателя в «Таймс» и т. д., и в «Шарлотте Бронте и ее сестрах»: под портретом Константина Эже, напротив страницы 198, и несущим надпись: — Поль Эже: Герой «Вильетт» и «Учителя»; и на странице 161 этого произведения], в печати не было сделано никакой ссылки на Константина Эже, кроме как Константин. Эже заявляют, что Константин Эже не назывался Полем и что доктор Поль Эже, его сын, был первым членом семьи по имени Поль.

Уроженец Хауорта [98], который жил с 1830 года до смерти Шарлотты Бронте в 1855 году, «в двадцати ярдах от Хауортского пастората», ее дома, признал портрет мисс Бронте работы Эже верным сходством и «точно такой же, как она». Он говорит, что это напоминает ему ее такой, какой он знал ее и какой она была в свои молодые годы, и он указал мне в частности, что видел ее с волосами, как на портрете Эже, «десятки раз, прежде чем она уехала» — это дает ключ к ссылке в надписи на позу на портрете работы Брэнуэлла «много лет назад» до 1850 года; и я видел репродукцию эскиза работы Брэнуэлла, на котором сестры Бронте имеют локоны. Более того, я обнаружил, что мисс Бронте действительно любила локоны и не любила другие стили, хотя она соответствовала моде.

Я также обнаружил, что бумага, на которой был нарисован портрет мисс Бронте работы Эже, была той, что использовалась в 1850 году домом, где она была гостьей в Лондоне в начале июня 1850 года, в то самое время до дня, когда, несмотря на неоспоримые доказательства — вопреки утверждениям, что она «никогда ни при каких обстоятельствах в более поздний период своей жизни не носила зеленое платье» — Шарлотта Бронте носила светло-зеленое платье. Это был «первый случай, когда мисс Бронте надела цвета», как говорит нам надпись, и факты подтверждают, после того как она завершила удивительно долгий период траура по своим сестрам, который начался со «смерти Эмили» и не закончился до двенадцати месяцев после смерти Энн, которая умерла 28 мая 1849 года.

(Подпись) Дж. МАЛХЕМ-ДЕМБЛБИ.

Скарр-Хилл, Экклсхилл, Брэдфорд, 16 мая 1907 года.

Публикация этого письма положила конец спорам. [99] С тех пор как оно было опубликовано, дочери миссис Гаскелл, которые хорошо знали мисс Бронте, заявили, что они полностью удовлетворены подлинностью портрета Шарлотты Бронте работы Эже и верностью сходства. Свидетельство леди Ричи, дочери Теккерея, также поддерживает этот портрет. См. мои дальнейшие ссылки на мою переписку с ее светлостью здесь. Что касается зеленого платья, помимо неоспоримых внешних доказательств, на которые я ссылался в печатном письме, я полагаю, что Шарлотта Бронте говорит о нем в «Вильетт», хотя там оно ради затуманивания (необходимого, конечно, поскольку «Вильетт» была опубликована лишь спустя короткое время после ее визита в Лондон) сделано «розовым» и «без оборок». В двадцать восьмой главе мы находим мсье Поля, говорящего — и интересно таким образом связать с зеленым платьем персонажа, прототипом которого был Константин Эже — что:

«Розовое или алое, желтое или малиновое, горохово-зеленое или небесно-голубое — [платье] было все равно».

Как я заявил леди Ричи в 1907 году, я полагаю, что в XX главе «Вильетт» мы, несомненно, находим реальный отголосок событий, связанных с ношением зеленого платья; и следует помнить, что миссис Бреттон и доктор Джон Грэм Бреттон в этой главе представляют миссис Смит и ее сына, мистера Джорджа Смита, издателя, гостьей которого была Шарлотта Бронте в 1850 году, когда она впервые надела зеленое платье:—

Однажды утром миссис Бреттон... пожелала, чтобы я... показала ей свои платья; что я и сделала, не проронив ни слова.

«Этого достаточно», — сказала она... — «У вас должно быть новое».

...Вскоре она вернулась с портнихой. С меня сняли мерку. «Я намерена», — сказала она, — «следовать собственному вкусу и настоять на своем в этом маленьком деле».

Два дня спустя принесли домой — розовое [зеленое] платье! «Это не для меня», — поспешно сказала я, чувствуя, что... скорее нарядилась бы в костюм знатной китаянки.

...«Вы наденете его сегодня... вечером».

Я думала, что не надену; я думала, никакая человеческая сила не заставит меня облачиться в него... Я не знала его. Оно не знало меня. Я не испытала его.

Но надела она его; и когда Грэм [мистер Джордж Смит] стоял в дверях, глядя на нее, она говорит нам, что ее тревожным стремлением было:—

«Я надеюсь, он не подумает, что я принарядилась, чтобы привлечь внимание».

Очевидно, Шарлотта Бронте хотела, чтобы потомки узнали, как вышло, что она была облачена в «легкую ткань и яркий оттенок», потому что зеленое платье было страницей в истории ее жизни. В зеленом платье она села обедать, как написала мне леди Ричи, дочь мистера Теккерея, что она хорошо помнит, когда Шарлотта Бронте обедала в доме Теккерея 12 июня 1850 года — это не то событие с выдающимся приемом, когда присутствовали Карлейль, мисс Перри, миссис Проктер и другие, хотя леди Ричи однажды смешала их в своих записях по этому вопросу. Дочь мистера Теккерея была в то время юной девушкой, но она дала мне понять, что видела мисс Бронте трижды; что главный случай был, когда Шарлотта Бронте надела светло-зеленое платье. Это, цитируя слова ее светлости, было «не вечеринка миссис Брукфилд, когда ни моя сестра, ни я, ни наша гувернантка не обедали — хотя мы спустились вечером. Второй случай был просто случайно в лекционном зале моего отца, когда она не говорила со мной, и третий, наконец, на вечерней вечеринке у Брукфилдов, которая, кажется, была таким торжественным мероприятием».

Эти факты фиксируют ношение светло-зеленого платья мисс Бронте как 12 июня 1850 года. Леди Ричи говорит мне: «Именно на раннем семейном обеде при дневном свете с Шарлоттой Бронте, моим отцом, мистером Джорджем Смитом, моей сестрой и нашей гувернанткой я помню, как сидела рядом с мисс Бронте за обедом и разглядывала ее рукав и митенки. Ее платье было из ткани, похожей на ту, что была у меня самой, что, полагаю, и запечатлелось в моей памяти, и на нем был небольшой моховой или коралловый узор зеленого цвета на белом фоне. Я помню только рукав, прямой взгляд и гладкие викторианские бандо из волос. Я уверена, что на вечерней вечеринке у Брукфилдов она была одета иначе».

12 июня 1850 года Шарлотта Бронте написала своей подруге, мисс Насси, из дома Смитов в Лондоне, говоря:—

Теккерей заходил... Если все будет хорошо, я должна обедать в его доме сегодня вечером.

И это было тогда, когда мисс Бронте сидела в светло-зеленом платье за обеденным столом Теккерея.

Поскольку портрет Шарлотты Бронте работы Ричмонда сейчас также находится в Национальной портретной галерее, я могу заметить, что сама миссис Гаскелл говорит об этом портрете: «Те, кто лучше всего знал оригинал, были менее всего удовлетворены сходством... Мистер Бронте думал... что он выглядит хорошо и как живой». Сама Шарлотта Бронте говорила, что ее отец считал, что на портрете она выглядит старше. В свете нового интереса, который сейчас проявляется к Табите Эйкройд и Шарлотте, поучительно обнаружить, что последняя говорит нам, что Табита «утверждает, что это не похоже», а также, что Табита считала его «слишком старо выглядящим». Затем она извинилась за старую служанку фразой, которая трогательно напоминает миссис Дин и Бесси из детства «Кэтрин» и «Джейн»: «Несомненно, она путает свои воспоминания обо мне в детстве с нынешними впечатлениями». Таким образом, мы обнаруживаем, что в основном действительно было недовольство «старо выглядящим» изображением, и мы видим, что Шарлотта Бронте с самого начала, должно быть, хотела, чтобы ее прическа на этом портрете была такой, как была привычна ей дома и в более молодые годы. Отсюда мы получаем дальнейшее понимание происхождения другой позы на более характерном и интимно верном портрете Шарлотты Бронте работы Эже.

УКАЗАТЕЛЬ.

ВВЕДЕНИЕ К СПЕЦИАЛЬНОМУ КЛЮЧЕВОМУ УКАЗАТЕЛЮ.

Я заявил в письме в «Академию» от 1 августа 1908 года, что «если бы можно было с помощью применения шифровального кода обнаружить слова «Эмили Бронте» в каждом предложении «Грозового перевала», я бы все равно не смог сказать, что книгу написал кто-то, кроме Шарлотты Бронте». Если люди пишут, прежде чем думать, то значение можно придать свидетельству духовенства и внешним ассоциациям в ущерб внутренним и буквальным доказательствам. Но вдохновение, мысль и факт обозначают в вопросах авторства, и поэтому автором произведения является тот, чьи мысли и слова выражены и чья сокровенная жизнь раскрыта в нем. «Грозовой перевал», как мы теперь видим, — это Шарлотта Бронте, и не имеет значения, какой переписчик имел дело с повествованием — какая последовательность осложнений возникла из ее первого дня передачи работы своей сестре и сговора с целью скрыть свое авторство.

Если бы две мои собственные сестры не умерли, у меня могло возникнуть искушение сделать их романистками: из своего нижнего ящика я мог бы обеспечить их по роману каждой и еще одним для «продолжения», и при этом оставить себе несколько более зрелых работ. Но моим сестрам пришлось бы переписывать рукописи для печатников с моих первых черновиков и всячески стараться заслужить и установить связь с книгами в качестве авторов. И какими бы возмущенными мы были — нет, встревоженными, если бы существовала «договоренность с Ньюби», — каким-нибудь дерзким критиком, вроде леди Истлейк и Сидни Добелла, приписывающим их работе одного ума! Разве мы не апеллировали бы к свидетельству духовенства? Более опытной рукой Шарлотта Бронте в дни своей славы исправляла и редактировала «Грозовой перевал». Эмили была мертва. Шарлотта вполне могла сказать, что этот труд оставил ее «простертой и погребенной». Какие воспоминания он вызвал! — какая история! Всем, кто внимательно изучит письмо, которое Шарлотта Бронте написала Вордсворту, на которое я ссылаюсь в сноске на странице 17 «Ключа к произведениям Бронте», очевидно, что она писала свои книги быстро; и обзор того факта, что проект школы Бронте был отвергнут в пользу литературных проектов, предполагает, что Каррер Белль в 1845-46 годах раскрыла своим сестрам преимущества наличия нижнего ящика. Пусть любой читатель воспользуется тем, что я назвал Ключевым указателем к произведениям Шарлотты Бронте, и станет совершенно легко заметить, что «Грозовой перевал» неопровержимо един с Каррер Белль и всеми ее другими книгами — что произведения Шарлотты Бронте все связаны друг с другом, с Шарлоттой Бронте и с фактами и людьми ее жизни, как она их видела и знала сама. Читатель данного произведения Бронте проглядит список в Ключевом указателе под заголовком конкретной книги, которую держит в руках, чтобы найти эти очень важные и чрезвычайно интересные связи, которые, как впервые показано, существуют:—

КЛЮЧЕВОЙ УКАЗАТЕЛЬ

к Жизни и произведениям Шарлотты Бронте.

Wuthering Heights.
Jane Eyre.

Its relation to Charlotte Brontë's life, vii.-xi.[105], 16-19, 32-3, 37-53, 55-7, 69, 78-9, 83, 85-103, 106, 108-112, 114-8, 120-1, 126-9, 130-155, 156-8, 160-1, 168
Its relation to Charlotte Brontë's life, vii., viii., x.[105], 15, 18, 21-2, 30, 37-56, 69-119, 121-154, 157, 168

In relation to Branwell Brontë, x., 18, 37-40, 52-3, 78-9, 93-5, 139
In relation to Branwell Brontë, x., xi., 18, 37-40, 52-3, 78-9, 93-5, 106, 139

—— Tabby Aykroyd, x., 38, 40-1, 43-53, 77, 94-5, 147-8, 160, 168
—— Tabby Aykroyd, x., 40, 43-53, 77-8, 94-5, 105, 128, 168

—— M. Héger, viii., xi., 16, 17, 34, 56, 87, 89, 91-3, 96-103, 106, 111, 120-1, 128-9, 134-154, 157
—— M. Héger, x., 14, 82-9, 92-3, 96-107, 111, 120, 126-9, 136-146, 148-154

—— Madame Héger, 106-7, 117
—— Madame Héger, 106-7, 112, 117

—— Taylor of Hunsworth, 83-9
—— Taylor of Hunsworth, 83-9

—— Rev. Patrick Brontë, 49, 147; the younger Cathy's father, 161
—— Rev. Patrick Brontë, xi., 70-2, 74-7, 81-2, 128, 136

—— Maria Brontë, 37
—— Maria Brontë, xi., 24, 70-1, 80-1, 106, 108-110

—— Anne Brontë, xi., 70-4, 77-8, 81-2; Elizabeth Brontë, xi., 72, 81, 106-7

—— Emily Brontë, viii., 17, 18, 40, 138, 146, 153, 156, 169
—— Emily Brontë, xi., 70-4, 78, 81

—— Aunt Branwell, xi., 70-3, 77-81

—— Cousin Eliza Branwell, xi., 69, 70-2, 79-81

—— M. Sue, ix., 103-4, 106-112, 114, 121, 128, 132-142
—— M. Sue, ix., x., 82-3, 103-121, 126-9, 135

—— Charlotte Brontë's Poems, 56, 97, 128, 132-7, 139, 140-5, 150-1, 157-8
—— Charlotte Brontë's Poems, 97, 128, 135-8, 140-5, 150-1, 157-8

—— Montagu, x., 17, 20-35, 55, 57-68, 71, 141-5
—— Montagu, x., 20-36, 60-8, 71-2, 140-5

—— Jane Eyre, vii., viii., x., 18, 20, 22-56, 58-68, 71-2, 79, 83, 85-103, 106, 108-112, 114-119, 121, 128-9, 134-146, 151-4, 157, 168
—— Wuthering Heights, same as opposite

—— Shirley, ix., 18-9, 41, 43, 55-6, 83, 85-9, 136, 146-153, 160-1
—— Shirley, 81, 83-9, 136, 147-153

—— The Professor, ix., x., 53-6, 78-9, 84-9, 121, 127-9, 138-9, 145, 151
—— The Professor, 79, 83-9, 111, 127-9, 139-142, 145, 151

—— Villette, ix., 92, 96-7, 103, 111, 121, 128-9, 136-8, 143-5, 148-154, 161
—— Villette, 42, 86, 89, 92, 103, 118-9, 126, 128-9, 132-154

—— Charlotte Brontë's Method I., viii.-x., 23-4, 25-31, 38, 40, 47, 97-103
—— Charlotte Brontë's Method I., x., 23-4, 25-31, 97-103, 105

—— —— Method II., viii., 25-31, 38-9, 48-51, 53, 55
—— —— Method II., 25-31, 45, 48-51, 72, 74

Шерли.

Его связь с жизнью Шарлотты Бронте, vii., ix., 41, 43, 69, 75, 81, 83-4, 87-9, 120, 136, 146-153, 156-7, 159, 160, 163

In relation to Tabby Aykroyd, 43, 160

—— M. Héger, ix., 69, 81, 83-4, 120, 136, 146-153, 163

—— Taylor of Hunsworth, 83-9; Martha and Mary, 83-4

—— Rev. Patrick Brontë, 41, 75, 159-161; Mrs. Brontë, 41, 159-161; Emily Brontë, 69, 81, 156-7

—— Rev. A. B. Nicholls, 160; M. Sue, 163; Miss Wooler, 160

—— Charlotte Brontë's Poems, 136

—— Wuthering Heights. See Key Index for that work

—— Jane Eyre. See Key Index for that work

—— The Professor, 83-9, 150-3

—— Villette, 41, 86, 89, 136-142, 146-154, 160-1

The Professor.
Villette.

Its relation to Charlotte Brontë's life, vii., ix., 16, 18, 53-5, 63, 71, 79, 83-9, 111, 120-9, 138-9, 145, 150-2, 160
Its relation to Charlotte Brontë's life, vii., ix., 41, 47, 86, 89, 92, 97, 103, 107, 111, 118, 126, 128-9, 132-7, 140, 144-5, 148-154, 160-1, 166-7

In relation to M. Héger, ix., 16, 63, 83-9, 111, 120-9, 138-9, 145, 150-2, 160, 164
In relation to M. Héger, ix., 70, 86, 89, 92, 97, 103, 111, 118, 126, 128-9, 132-40, 145, 150-4, 166

—— Madame Héger, 16, 111, 122-8, 131-3
—— Madame Héger, 106, 118, 133

—— Taylor of Hunsworth, 83-9
—— Taylor of Hunsworth, 89

—— M. Sue, ix., 63, 84, 104, 107, 111, 120-9
—— M. Sue, ix., 103-4, 111, 118, 120-9, 130-5

—— Branwell Brontë, 79
—— Lady Ritchie, xi., 165-8

—— Montagu, 63, 71
—— Mr. George Smith, 69, 160-1, 166-8; Mrs. Smith, 161, 166-8

—— Charlotte Brontë's Poems, 63, 71, 128, 139, 151, 158
—— Thackeray, 70, 165-8

—— Wuthering Heights, Jane Eyre, and Shirley. See Key Index for those works
—— Rev. Patrick Brontë, 77, 136, 161

—— Rev. A. B. Nicholls, 69, 86, 161

—— Villette, ix., 86, 107, 111, 126-9, 139, 144-5, 149-151, 160
—— Charlotte Brontë's Poems, 128, 132-7, 140-5, 149-152

—— Charlotte Brontë's Method I., ix., 121, 127-8, 131
—— Wuthering Heights, Jane Eyre, Shirley, and The Professor. See Key Index for those works

Конец Ключевого указателя к произведениям Шарлотты Бронте.

Wuthering Heights.
Jane Eyre.

Brontë, Charlotte, her life:—37-53, 93-103, 138-9, 153, 169;

Frances and Catherine, 133-4;

throughout the work of, 18, 40;

drawn by her from Montagu, 22-36, 57-68, 141-2;

Tale of a Foundling, 33;

Alembert, 65;

as the younger Catherine, viii., 46, 161;

as the two Cathys, 16, 17, 34, 106-118, 161;

Authoritative evidence of her Methods I. and II.:—viii., 25-6, 98-103,

and of Key Index to the Brontë Works, 169, 170;

gives it Emily, 17, 18, 169;

offers it publishers, 17;

story of a sad Night, 17;

why she disavowed authorship of, 143-6;

unable to admit authorship of, 18, 146, 153, 169;

preface to, 142, 145;

rainy day in her childhood, 37-42;

fit of frenzy, 48-51;

spectral writing, 42;

phantom hag, 42;

her childhood reading, 41;

Rev. Jabez Bunting, 41;

her cold, wailing child apparition, 28-30, 52-6;

cloven tree, 96-7;

and Heathcliffe's hypochondria, 16, 55-6, 87-8, 144;

Isabella's rival, 106, 117-8;

as Catherine of Malham, 23, 57-68;

her mood in writing, 150-3;

fears publisher, 18-9, 153, 169

Brontë, Emily, unimportance of her corrected copy of, and implication, 17, 169, 170;

purporting to be by, 18, 138, 153, 169;

Wuthering Heights, no internal evidence of, viii., 169, 170

Brontë, Branwell, and authorship of, 40;

as Hindley, 18, 37-40, 52-3, 69;

carving knife incident, 39

Brontë, Rev. Patrick, as Mr. Linton, 49, 147, 161

Aykroyd, Tabitha, as Mrs. Dean, 43-51, 59, 69, 72, 78, 81, 160, 168;

her old songs, 46-7;

her fairy tales, 44-5;

as Joseph, 38, 40, 47-8

Héger, M., in, 16, 17, 34. Also, see Key Index for foregoing names

Earnshaw, Catherine, and Heathcliffe, as Jane and Rochester, 93-103, 139

Brontë, Charlotte, her life, 37-53, 69-103, 106-119, 123-155, 168, 169-170;

her second work based on Montagu, 23-36, 60-6, 68-72, 140-2;

Rivers family, 23, 69-82;

Burns, Helen, 23-4, 69-71, 80,

and Charles I., 64,

as Agnes Jones (death of), 106-110,

and M. Sue, 108-110.

"Rivers," origin of suggestion, 23, 71-2, 141-2,

Diana and Mary, 70-8, 81-2,

St. John as Mr. Brontë, 70-8, 81-2,

as Charlotte's Brussels priest, 77, 132, 136-7,

not Rev. Mr. Nussey, 77;

Hannah, and Bessie (Tabitha Aykroyd), 40, 43-53, 69-73, 78, 81;

fairy tales and old songs, 44-7;

Reed, name (and Keeldar), 23, 81;

aunt, 38, 70-1;

John (and Hindley), 37-40, 52-3, 71, 79, 113;

Eliza and Georgiana, 69, 79-82;

Severn Julia, 23, 81, 107;

Lowood school, 18, 21-2;

fever, etc., at, 106-110, 117;

Miss Temple of, 81, 110-1;

Brocklehurst, 21, 81, 115;

Morton (Haworth), Moor House, 70-82, 105;

Charlotte as Jane Eyre and Catherine Earnshaw (also see Key Index), 37-42, 93-103, 150-2;

rainy day in her childhood, 37-42;

fit of frenzy, 48-51;

spectral writing, 42;

phantom hag, 42;

cold, wailing child apparition, 28-30, 52-6, 151;

cloven tree, 96-7;

the Sidgwicks, 78;

Gateshead Hall, 37-9, 45;

her Thornfield, 72, 127-8;

as Jane Eyre and Lucia Snowe, 148-152;

as Jane Eyre, and Crimsworth of The Professor, ix.-x., 127-8;

as Janet Aire or Jane Eyre of Malham, 22-3, 60-6, 70-2, 142;

"Jane," a secondary adaptation, 71;

Fairy Janet, Queen of the Malhamdale Elves, 23, 60-4;

no views on lunacy, 34-6;

Rochester's song, 140-2;

the miraculous voice, 136-7;

nymph and satyr, 141-2;

missionary life and priest, 136-7;

the runaway, 93, 97-103, 129;

hen-killing figure in Wuthering Heights and, ix.-x.;

"Rydings," "Norton Conyers," and "Thornfield," 35, 159;

Wycollar Hall, 159

Heathcliffe, as Rochester, 89-92, 138-9, 153;

as "that ghoul," 140-6;

and Taylor, 83-9;

return of the runaway, 93, 97-103;

expression of eyes, 90-1;

the foundling, 22;

origin of name, 22, 142

Hareton, origin of name, 22-3, 60, 64, 66;

and M. Héger, viii.-x., 120-1

Joseph, original of, 23;

as Poole of Jane Eyre and Montagu's uncouth servant, 23-8, 30-1

Lockwood as Montagu, 23-32, 57-60, 66;

his boy guide, 60, 66

Newby, Mr. Thomas, publisher of, 19, 146, 153, 169

—— Rochester (see Key Index for M. Héger and the Taylors), x., 14, 145,

and Wildfell Hall, 161;

Jane Eyre the surpassing of all Brontë biographies, 82;

"Key to Jane Eyre" The, xi., 20, 68, 153

Malham as Gimmerton, and Gimmerden; Malhamdale as the valley of Gimmerton, 22-3, 57-68, 71;

Glens, 58, 66, 68;

Peniston Crags, 22-3, 59, 60, 65-6;

Fairy Cave, 22-3, 59-66;

Chapel, 22, 66-8, and Briar Chapel of Shirley, 41;

Kirk in the lonely valley, 22, 64, 66-8;

Fair, 22, 66-7;

mists, 68;

stream, 22, 68;

sough, 66-68;

Heights, 22, 66-7;

Catherine, of, 23, 71

Malham or Gimmerton, background of Jane Eyre, 22-3, 58-68;

source of river Aire or Ayre, 23, 60-71;

Jane of, 22-3, 60-6, 70-2;

see Fairy Janet Aire or Eyre of Malham

Montagu and, 20;

Airton, 22-3;

Airton, Robert, 60, 64, 71;

Mrs., 60;

lonely house of mystery and uncouth servant, 17, 23-32;

cuckoo story or foundling "plot," 22-3, 33-4, 87;

a night's repose and the candle-bearing bedside apparition, 21-32, 30-2

Brunty foundling controversy, 13;

the key chapter, 40;

origin of title, 56-7, 148-152;

Wuthering Heights and Thrushcross Grange, the abodes—originals not known, 159;

Lady Eastlake and Dobell, 138-9, 153-4

Published later than Jane Eyre, 118, 138, 169

Montagu, and opening of Jane Eyre, 21-2;

lonely house of mystery, and uncouth servant (Grace Poole and Joseph), 17, 23-32;

Jane Eyre's and Lockwood's two dreams in, 28-30;

a night's repose and candle-bearing apparition in, 21, 23-32;

origin of plot of insane lady, and of the white veil scene (Shelley), 24, 34-6;

insane lady a secondary suggestion; suggests names, Aire or Eyre, Burns, Rivers, Reed, Keeldar, Broughton, Eshton, Georgiana, Helen, Ingram, Lowood, Lynn, Mason, Millcote, Poole, recalling perhaps a Rev. Mr. Pool, and Currer Bell, 21, 23-4

Шерли.

Бронте, Шарлотта, как Ширли Килдар, 81, 120; как Кэролайн Хелстон (и Кэтрин Эрншо), 41, 146-8, 152; ее дом — пасторат, 159; чтение в детстве, 41-2; Килдар, имя, 23; Ширли как Эмили Бронте, 69, 156-7. Хелстон, мистер, 86; прототип, 75, 159-161; имя, 41; и преподобный Г. Роберсон, 86, 159-160. Эже, К., и Муры, 89, 146-8; Луи, 163; Роберт, 152. Картрайт, мистер, 89, 160. Мистер Макарти, 160. Миссис Прайор, 147-8; собирательный персонаж, 160; и миссис Дин и Табби, 43; мисс Вуллер, 160. Йорк (Тейлор), Хирам, 83-4; Мэтью, 83; Роуз, 83-4; Джесси, смерть, 84. Бирстолл, Батли, 159; «Брайармейнс», 83; «Филд-Хед», 159; Ред-Хаус, Гомерсолл, 83, 159; Оуквелл-Хаус, 159. Хартсхед, Бригхаус, 160; Наннвуд, Наннерли и церковь, Робин Гуд, Кирклис-Парк, Приорат, 160; Холлоус-Милл, 160; Уинбери (Дьюсбери), 160. Опубликовано в 1849 году

The Professor.
Villette.

Brontë, Charlotte, as Henri Frances Evans, 71, 122;

as Crimsworth, ix., 127-8;

Fairy Janet, 63, 71;

wailing child apparition, 53-5;

Lucia, 86, 151

Brontë, Charlotte, as Lucy Snowe, 86, 131, 144, 120, 148-152;

origin of name, 22, 56, 149, 151;

childhood reading, 41;

and Father Confessor, 77, 132, 136-7;

as Paulina, 47, 120,

and Cathy Linton, 161;

Paulina and Mr. Home—Charlotte and Rev. Patrick Brontë, 161;

final words in, 129

Bretton, Dr. John, Paulina's lover, 69, 161;

as Mr. George Smith and Rev. A. B. Nicholls, 69, 86, 145, 160-1.

Mrs. Bretton, 166

Héger, M., as Crimsworth, 63, 127, 138;

Hunsden, 83-9, 151;

origin of name, 84;

Pelet, 16, 84, 139, 145

Héger, M., as Paul Emanuel, 42, 96-7, 126, 131, 145;

his harshness, 85-6;

and Thackeray, 70

Héger, Madame, as Mdlle. Reuter, 111, 122

Héger, Madame, as Madame Beck, 118, 133

Offered to publishers, 17;

published, 160

Ritchie, Lady, and green dress, xi., 165-8

Villette as London and Brussels, 160-1

Published, 19;

inception, 166

Agnes Grey and Wildfell Hall, 17, 161.

ОБЩИЙ УКАЗАТЕЛЬ.

Эйр, или Эйр, Малхэм, источник, 23, 60-1, 71. Армитидж, баронет, сэр Джордж Дж., 160. Эйкройд, Табби. См. Слуги Бронте. Брэнуэлл, Мария, из Пензанса, выходит замуж за Патрика Бронте, 75; смерть, 14, 159-161. —— Тетя (Элизабет), и Эже, 113-4; Брэнуэлл Бронте — ее любимец, 37, 78-9; в трауре по нему, 72-3. —— Кузина Элиза, 68, 80. Бронте, Энни или Анна (Эктон Белль), как дублер Шарлотты, 17, 169; «Хроники Гондала», 17; «Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла», 17, 161; внешность и жизнь, 70-4, 77-8, 81-2; Стихотворения, 156-8; смерть, 161-5. —— Шарлотта, место рождения, 14; день рождения, 14, 106; внешность, 118, 131, 165, 168. Детство: дождливый день, 18, 37-42, 78; инцидент с занавеской, 38; Брэнуэлл как «тиран» вызывает у нее головную боль, 18, 37-42; «швыряние томами», 38-9, 78; методистская литература, 40-2; сочинения и миссис Гаскелл, 14; Табби, 38, 40-1, 43-51, 168 — ее проповедь, 40 — старые песни и сказки (любовь Шарлотты к шотландским балладам), 47, 149, 150; запертая комната, 48-51; страстность, 45-6, 48-51, 116. Эльфийское воображение, 23; школы, 14, 16, 18, 21-2, 81, 104, 106-117 — Школа дочерей духовенства, 18, 21-2, 81, 106-117, Ро-Хед, 14, 16, 83, пансион Эже, 16, 18, 72, 104; рисунки, 82; ее жизнь от детства до зрелости, 93-103; отсутствие психической взаимности с друзьями, 14; Вордсворт и ее легкость в написании романов, 17, 169; в Брюсселе (Эже), учитель и ученица, viii.-x., 63, 82, 120-2, 131, 138, уныние, 120-1, 124; Константин Эже, viii.-xi., 14-17, 93, 96-107, 111-2, 120-154, 162-8, и ее литературные секреты, 104, 162; Мадам Эже, 16, 104-7, 111-2, 117-9, 122-7, 133, запрещает переписку, 16; Шарлотта как мадемуазель, 105, как мадемуазель Лагранж и мисс Мэри Эжена Сю, ix., 82, 103-132, 163; «Подражание Христу», ix., 121-2; ее священник, 77, 132-8; отъезд из Брюсселя, 16, 127; бегство от искушения, 105, 141-2, 122-9, 151-2; огненное испытание, 154; расставание с Эже, 122-132; происхождение ее работ, vii., 15, 20-36, 138; Монтегю, см. Ключевой указатель для «Грозового перевала» и «Джейн Эйр»; Аламбер, 64-5; Каррер Белль, 17, 21-2; увековечивает драму своей жизни, vii., 15, 16, 154; Брэнуэлл, 18, и его тетя, 79; в пасторате Хауорта, 69-82; школьный проект заброшен, 16, 169. Публикация стихотворений, 17: «Апостасия» и «Сожаление», 96-7, 133-7; «Фрэнсис», 132, 134, 144, 150-1; «Гилберт», 139, 143-4; «Письмо», 105; «Сувениры», 150; «Апостасия», 133-7; «Предпочтение», 132; «Страсть», 157. Ее ипохондрия, 16, 87-8; «Бедная Мэри Ли», 45, 149, 150; буря, 16, 17, 130-154, 157-8; мстительность против Константина Эже, 16, 17, 143-6, 152; понятие о гуле и сатире, 140-6; Эже и ее герои (см. также Тейлоры, 83-9), 83-92; рай, нежеланный возлюбленным, 97, 133-4, 139; избирательное сродство, расщепленное дерево и «душа-близнец», 96-7, 147-8; сверхъестественный «путь» к возлюбленному «душе-близнецу» (и призрачный ветер), 55-6, 136-7, 140, 147-8; жуткий сигнал у решетки, 28-30, 53-6, 147-8; двойное портретирование, 69, 70, 77, 83-9, 120, 159, 160, 161; явление ледяного плачущего ребенка, 28-30, 52-6, 151; два ее сна — предисловие к «явлению у постели», 28-30; метод выбора имен, 22, 68; хронологические последовательности в ее работах, 161; характер ее переписки, 14, 15; портрет Эже, в Национальной портретной галерее, xi., 162-8; портрет Ричмонда в Н.П.Г., 168; осложнения с «Грозовым перевалом» (сговаривается аккредитовать и поддерживать Эмили как автора), 17, 146, 169; ее страх перед мистером Ньюби, 19, 153, 169; ограничения «Жизни» миссис Гаскелл, 15 — разочарование ею, 104; последняя выжившая из молодых Бронте, 19, 161; Введение к стихотворениям ее сестер, 156-7; мисс Остин, 15; преподобный А. Б. Николлс, брак с ним, 19, 96-7, 161 — Кэтрин Уинкворт о нем, 96; «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла», 17, 161; у Теккерея и Смитов, xi., 166-8; посвящает «Джейн Эйр» Теккерею, xi.; Гринвуд Дайсон и она, 164. Последние дни: отец и дочь, 161; место ее упокоения, 19; ее Послание и высокий ранг ее гения, 16, 155. Также см. Ключевой указатель к ее работам. —— Элизабет, 18, 71-2, 106-7. —— Эмили (Эллис Белль), как дублер Шарлотты, 17, 169; сговаривается с ней, чтобы поддерживать роль автора «Грозового перевала», 17, 138, 146, 169; никаких внутренних доказательств ее авторства в «Грозовом перевале», viii.; ее жизнь в контрасте с жизнью Шарлотты, 17, 18, 156-7; отношения с Брэнуэллом, 18, 39, 40, 139; внешность и жизнь, 17, 72-4, 78, 81-2, 156-7; Стихотворения, «Старый стоик», «Последние строки», 157; ее литературные ограничения, 17, 156-7; смерть, 161-5. См. Ключевой указатель «Шерли». —— Мария (Хелен Бернс), 18, 41, 71. См. Ключевой указатель; также Э. Сю. —— Патрик Брэнуэлл, внешность, 79; художник, 18, 165-6; его стихи, 158; наслаждается очагом, 37-8; знак беды для него, 52-3; злые дни, 39, 78-9, 158; и тетя Брэнуэлл, 78-9; и Э. Сю, 106, 110. Как Хиндли и Джон Рид, x., 18, 37-8, 52-3, 69, 78-9, 139. См. также Ключевой указатель для «Грозового перевала», «Джейн Эйр» и «Учителя». —— Преподобный Патрик, родители, Хью Бранти и Элис Макклори, 13; в Баллинаски и Друмбаллирони, 13; в Кембридже, 13, 74-5; Уэтерсфилд, 75, и Мэри Бердер; Дьюсбери, 75; викарий Хартсхеда, 160; женится на Марии Брэнуэлл, 18, 75, 159-161; викарий Торнтона, 14; Хауорта, 13; внешность и жизнь, 13, 70-7, 82, 147, 159-161, 167-8; стихи, 13, 158; и «Жизнь» миссис Гаскелл, 15. Также см. Ключевой указатель. —— Стихотворения, 156-8; Эйлотт и Джонс, 17, 105, 160. —— слуги: Эйкройд Табита, x.; как Нелли Дин и Бесси, 43-53, 168; не понимает Шарлотту Бронте, 43, 45-6; и старые песни, 45-7; также, 72, 77-8, 147-8, 160, 168; ее проповедь, 40; ее дар повествования и сказки, 44-5; смерть, 19, 96-7. Также см. Ключевой указатель для «Грозового перевала», «Джейн Эйр» и «Шерли». Браун, Марта, 47, 96, 161; Браун, Табита (миссис Рэтклифф), и замужняя жизнь Шарлотты Бронте, 96; Гаррс, Нэнси, и сестра, 47, 159. Брукфилд, миссис, 167-8. Карлайл, Уильям, 167. Карус-Уилсон, преподобный мистер, 115. Кастертон-Холл, 23; Школа дочерей духовенства, 18, 81, 106, 108-111, 114-117. Корнуолл, Барри, 34. Кортни, Уильям Леонард, xi., 104. Каст, Лайонел, 162. Девоншир, герцог, 20. Дьюсбери, 14, 83, 160; Хартсхед, 81, 160. Добелл, Сидни, 153-4, 169. Дайсон, Гринвуд, и Шарлотта Бронте, 164. Эльф из Крейвена, 60, 141-2. Эванс, мисс (мисс Темпл), 110, 114. Волшебная пещера и Волшебная Джанет: см. Малхэм. Гаскелл, миссис, и Константин Эже, 15, 96, 104; Мадам Эже, 163; тайна вест-индской девушки, 108. —— Мисс, 165. Хатерсейдж, 70-1, 77. Хауорт, 68, 70, 138, 164; Церковь, 13, 19, 164; Пасторат, 69, 72-82, 159, 161, 164. Эже, Константин, как ученик Шарлотты Бронте, viii.-x., 120, 122; прототип ее главных героев, 14, 16-17, 83-6, 89-93, 96-7 и т.д.; не скрытен, 111, 162; и Римско-католическая церковь, 16, 132, 138; великая и религиозная личность, 121, 124, 126-9, 132-3, 137-8, 154, 166; резкие изображения его Шарлоттой Бронте, 143-6; лицевые метаморфозы, 85; горечь его жизни, 128-9, 130-2; «Пол», 162-6; как М. де Морвиль, 82, 104-6, 120-9, 132, 163. См. Ключевой указатель для Константина Эже. —— Мадам, 16; ее ревность, 104, 112, 117-8, 122-3, 121-2; внешность, 106; как Мадам де Морвиль, 106-133. См. Ключевой указатель для Мадам Эже. Хоук, Э. Г., 163. Ходж, Гарольд, xi., 153. Холлоуэй, Лора К., 77. Холмс, профессор Чарльз Дж., 165. Холройд, баронет, сэр Чарльз, vii. Кендал, 106; Институт Кендалла, 114-7. Церковь Киркби-Малхэм, 64, 66-8. Рукопись Лагранж «Кэтрин Белл», 104-119. Семья Ламберт, 64. «Фарсалия» Лукана, 14. Литтон, лорд, 163. Макклори, Элис, 13. Малхэм, прототип Гиммертона из «Грозового перевала»: дом Кэтрин Эрншо и Джанет Эйр из «Джейн Эйр», 22-3, 57-68, 71; источник Эйр или Эйр, 71. См. Ключевой указатель «Грозового перевала» и «Джейн Эйр» для Малхэма в Монтегю. Малхэм, или Малам, происхождение семьи, 67. Малхэм и Калдерворт, 67. Малхэмдейл, зачарованная земля, 60, 71. Монтегю или Монтагю, адмирал, и Карл II, 20, 64; Де Рюйтер, 20. Монтегю, Бэзил, 20-1. Монтегю, Фредерик, его «Сбор в Крейвене» дает фон Малхэма, сюжеты «Грозового перевала» и «Джейн Эйр», и nom de guerre Шарлотты Бронте, Каррер Белль, 20-36, 57-68, 141-2, 145. См. Монтегю в Ключевом указателе для этих работ. Монтегю, Джон, четвертый граф Сэндвич, 20. Морвиль де, М., Альфонсина и Жерар, см. Константин Эже; Мадам, см. Мадам Эже. Национальная портретная галерея и портрет Эже Шарлотты Бронте, xi., 162-8; Томас Бэйлис, 163; и портрет Ричмонда, 168. Ньюби, Томас, 19, 153, 169. Николлс, преподобный А. Б., см. Шарлотта Бронте; также Ключевой указатель для «Вильетт». Насси, Эллен или Нелли, 14, 45, 71, 77, 160, 168; преподобный Генри, 77. Проктер, миссис, и мисс Перри, 167. Ригби, мисс (леди Истлейк), 138-9, 153, 169. Рипон, кавалер ордена Подвязки, маркиз, xii. Ричи, леди, xi., 165-8. Шортер, Клемент К., viii., 22, 77, 83, 147, 162, 164. Смит, Джордж, xi., 86, 160-1, 166-8; миссис Смит, 166-7. См. Ключевой указатель для «Вильетт»; Реджинальд Джон, королевский адвокат, 162; Смит Элдер и Ко., 161-2, 168. Сю, Эжен, ix., 16, 103-129. См. Ключевой указатель к произведениям Бронте. Семья Тейлор из Хансворта, 83-9 (см. Ключевой указатель); Мэри и Марта, 83-4. Теккерей, У. М., xi., 34, 167-8. См. Ключевой указатель, «Вильетт». Уэлч, Кэтрин Гэлбрейт, xi. Вест-индская девушка, тайна, 106-8, 112. Уинкворт, Кэтрин, 96. Уайз, Томас Дж., 64. Вуллер, Маргарет, 18, 160. Йейтс, У. У., 75.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ.

«Ключ к произведениям Бронте», Джон Малхэм-Дембли:— Его место и важность, vii.-xii., 15, 17-19, 25, 58, 64, 80-2, 104, 108, 146, 154. Важность его Ключевого указателя, 169-171. «Жизнь Шарлотты Бронте», миссис Гаскелл, 15, 22, 43-4, 52, 72, 83, 118, 123, 149, 161, 168; причина ее мрачности, 82; разочарование и ограничения, 15, 104; и Брэнуэлл Бронте, 121. Хауортское издание, 14, 17, 85, 121. «Жизнь Шарлотты Бронте», Огастин Биррелл, 75. «Бронте: Жизнь и письма», Клемент К. Шортер, 14, 73, 80, 87. «Шарлотта Бронте и ее круг», Клемент К. Шортер, 17, 135. «Шарлотта Бронте и ее сестры», Клемент К. Шортер, viii., 22, 77, 147, 159, 164. «Страна Бронте», доктор Эрскин Стюарт, 35. «Жизнь Эмили Бронте», мисс Мэри Робинсон, 39; характер работы, 57. «Семья Бронте», Фрэнсис Лейланд, 39-40, 158. «Бронте, факты и вымысел», преподобный Ангус Маккей, 13, 41, 132, 144. «Родина Бронте», Дж. Рамсден, 13. «Бронте в Ирландии», доктор Уильям Райт, 13. «Шарлотта Бронте: Монография», сэр Т. Уэмисс Рид, 14. «Отец Бронте», У. У. Йейтс, 75. «Собрание сочинений преподобного Патрика Бронте», Хорсфолл Тернер, 13, 158. «Торнтон и Бронте», Уильям Скрутон, 161. «Главы из некоторых воспоминаний», леди Ричи, 167. «Крейвенское нагорье», Гарри Спейт, 60. «Словарь национальной биографии», Лесли Стивен, 21, 159. «Словарь английских диалектов», доктор Джозеф Райт, 68, 149. «Сбор в Крейвене», Фредерик Монтегю, 20-36, 57-68, 141-2, 145; Лидс и Скиптон, 20; посвящено герцогу Девонширскому, напечатано А. Пикардом, опубликовано Симпкин, Маршалл и Ко., 20. Также см. под «Грозовым перевалом» и «Джейн Эйр» для Малхэма и Монтегю, и Ключевой указатель к этим работам. «Калдерворт, или Тайна адвоката Вавасора», Джон Малхэм-Дембли, фон Малхэма, 67; когда написано и происхождение названия, 67; опубликовано Джозефом Куком, сэром Эдвардом Расселом и А. Г. Джинсом, 67. «Мемориалы двух сестер: Сюзанна и Кэтрин Уинкворт», 96. «Мисс Мэри или Гувернантка», Эжен Сю, 82, 84, 105-6, 120, 126-7, 130, 163. См. Ключевой указатель для Э. Сю. «Миссис Брукфилд и ее круг», 167. «Жизнь и письма Сидни Добелла», 153-4. «Женский труд в английской литературе», Клара Х. Уитмор, магистр искусств, viii.

Журналы и т. д.

«Академия», 169. «Корнхилл Мэгэзин», 162. «Данди Адвертайзер», xi. «Фортнайтли Ревью», xi., 39, 70, 104, 125, 162-3. «Ливерпуль Пост», 67. «Лондон энд Пэрис Курьер», Дж. У. Макартур Рейнольдс и Э. Сю, 105. «Лондон Джорнал»; «Уикли Таймс», 105. «Нью-Йорк Таймс Сэтердей Ревью», xi. «Аутлук», xi. «Палладиум», 153-4, 169. «Куотерли Ревью», 138-9, 153, 169. «Сэтердей Ревью», xi., xii., 20, 68, 153. «Шеффилд Индепендент», 67. «Спектейтор», xi., 125. «Таймс», 162, 164. «Трибюн», 162-5.

ПОДПИСЧИКИ НА ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ.

Адрес, как правило, тот, с которого была оформлена подписка на книгу. Звездочка ставится, когда было заказано специальное издание в кожаном переплете.

* Его Светлость Лорд-архиепископ Йоркский, достопочтенный и преосвященнейший Космо Гордон Лэнг, доктор богословия, примас Англии и митрополит, Бишопторп, Йорк.

* Достопочтенный граф Крю, кавалер ордена Подвязки, член Тайного совета, лорд-хранитель Малой печати, государственный секретарь по делам Индии, бывший министр по делам колоний, Колониальное ведомство, Даунинг-стрит, Лондон, S.W.

* Его Светлость герцог Норфолк, кавалер ордена Подвязки, кавалер Большого креста Королевского Викторианского ордена, член Тайного совета, граф-маршал Англии, 1 Джон-стрит, Сент-Джеймс-сквер, Лондон, S.W.

* Его Светлость герцог Девонширский, член Тайного совета, Чатсуорт-хаус, Дербишир.

* His Grace the Duke of Fife, K.T., G.C.V.O., P.C., V.D., 15 Portman
square, London, S.W.

* Преподобнейший и достопочтенный маркиз Норманби, заместитель лейтенанта, мировой судья, замок Малгрейв, Уитби, Йоркшир.

* Most Hon. the Marquis of Ripon, K.G., deceased, ex-Viceroy of India,
9 Chelsea Embankment, London, S.W. Two copies.

* Rt. Hon. Earl of Lytton, J.P., 11 North Audley Street, London, W.

* Достопочтенный граф Мексборо, заместитель лейтенанта, мировой судья, Метли-парк, Лидс.

* Rt. Hon. Viscount Cobham, 15 Mansfield Street, London, W.

* Достопочтенный виконт Пил, член Тайного совета, Зе Лодж, Сэнди, Бедфордшир.

* Достопочтенный виконт Гладстон, генерал-губернатор Объединенной Южной Африки, бывший министр внутренних дел.

* Лорд-епископ Лондонский, преосвященный и достопочтенный А. Ф. Уиннингтон-Ингрэм, доктор богословия, доктор права, Лондон-хаус, Сент-Джеймс-сквер, Лондон, S.W.

* Лорд-епископ Даремский, преосвященный Хэндли Карр Глин Моул, доктор богословия, Оклендский замок, Дарем.

Лорд-епископ Уэйкфилдский, преосвященный Джордж Родни Иден, доктор богословия, Бишопгарт, Уэйкфилд, Йоркшир.

Лорд-епископ Линкольнский, преосвященный Эдвард Ли Хикс, доктор богословия, Олд-Пэлас, Линкольн.

* Лорд-епископ Ричмондский, преосвященный Джон Джеймс Пуллейн, доктор богословия, Ректорат, Стэнхоуп, Дарем.

* Достопочтенный лорд Рибблсдейл, член Тайного совета, Гисберн, Клитеро, Ланкашир. Две копии.

* Rt. Hon. Lord Grimthorpe, 80 Portland Place, London, W. Three
copies.

* Достопочтенный лорд Эйрдейл, член Тайного совета, Гледхоу-холл, Лидс. Две копии.

* Достопочтенный Ричард Бердон Холдейн, член парламента, доктор права, королевский адвокат, государственный секретарь по военным делам, Военное министерство, Уайтхолл, Лондон, S.W.

* Достопочтенный Артур Джеймс Бальфур, доктор гражданского права, член парламента (Лондон), бывший премьер-министр, лидер оппозиции в Палате общин, 4 Карлтон-гарденс, Пэлл-Мэлл, Лондон, S.W.

* Перси Холден Иллингворт, эсквайр, магистр искусств, бакалавр права, член парламента, младший лорд казначейства, 102 Ланкастер-гейт, Лондон, W. Три копии.

* Достопочтенный лорд-мэр Брэдфорда, олдермен Уильям Лэнд, мировой судья, кабинет лорд-мэра, Ратуша, Брэдфорд, Йоркшир.

* Сэр Уильям Рейнелл Энсон, баронет, доктор гражданского права, член парламента (Оксфордский университет), ректор Олл-Соулз, колледж Олл-Соулз, Оксфордский университет.

* Сэр Джордж Джон Армитидж, баронет, член Общества антикваров, председатель и один из основателей Харлианского общества, Кирклис-парк, Бригхаус, Йоркшир.

* Сэр Джон Казин Хорсфолл, баронет, мировой судья, председатель Совета графства Уэст-Райдинг, Йоркшир, Кросс-Хиллз, близ Кейли, Йоркшир. Две копии.

* Сэр Джозеф Рэдклифф, баронет, мировой судья, Раддинг-парк, Нерсборо, Йоркшир.

* Сэр Джеймс Робертс, баронет, мировой судья, Милнер-Филдс, Бингли, Йоркшир.

* Сэр Эдвард Брэбрук, рыцарь, кавалер ордена Бани, исполняющий обязанности президента Королевского литературного общества, 178 Бедфорд-хилл, Балхэм, Лондон, S.W.

* Сэр Джон Бригг, рыцарь, заместитель лейтенанта, член парламента, президент и один из основателей Общества Бронте, Килдвик-холл, близ Кейли, Йоркшир.

* Сэр Джозеф Комптон-Рикетт, рыцарь, заместитель лейтенанта, член парламента, соказначей Национального совета евангелических свободных церквей, 100 Ланкастер-гейт, Лондон, W.

* Сэр Артур Конан Дойл, рыцарь, доктор медицины, доктор права, заместитель лейтенанта, Уиндлшем, Кроуборо, Сассекс.

* Сэр Чарльз Холройд, рыцарь, доктор литературы, директор Национальной галереи, Национальная галерея, Лондон.

* Sir Gilbert Parker, Kt., D.C.L., M.P., 20 Carlton House Terrace,
London, S.W.

* Сэр Артур Уинг Пинеро, рыцарь, 15А Харли-стрит, Лондон, W.

* Сэр Альберт Кей Роллит, рыцарь, доктор гражданского права, доктор права, доктор литературы, Сент-Эннс-хилл, близ Чертси-он-Темз, Суррей.

* Сэр Дуглас Стрейт, рыцарь, доктор права, мировой судья, почетный казначей Института журналистов, 16А Нью-Кавендиш-стрит, Портленд-плейс, Лондон, W.

* Альфред Остин, эсквайр, поэт-лауреат, Суинфорд-Олд-Мэнор, Эшфорд, Кент.

Артур Кристофер Бенсон, эсквайр, кавалер ордена Виктории, магистр искусств, колледж Магдалины, Кембриджский университет.

* Сэмюэл Генри Бутчер, эсквайр, доктор литературы, член парламента (Кембриджский университет), президент Британской академии, 6 Тависток-сквер, Лондон, W.C.

* Уильям Леонард Кортни, эсквайр, магистр искусств, доктор права, редактор «Фортнайтли Ревью», 11 Генриетта-стрит, Ковент-Гарден, Лондон, W.C.

* Лайонел Каст, эсквайр, магистр искусств, кавалер ордена Виктории, член Общества антикваров, инспектор королевских картин и произведений искусства, Олифант-Кресент, Виндзор.

* Anthony Hope Hawkins, Esq., 41 Bedford Square, London, W.C.

* Эдвард Генри Пембер, эсквайр, магистр искусств, королевский адвокат, Викарс-хилл, Лимингтон, Гэмпшир.

Профессор Эрнест Де Селинкур, магистр искусств, доктор литературы, профессор английской литературы, Бирмингемский университет.

Преподобный профессор Арчибальд Дафф, доктор права, доктор богословия, профессор иврита и экзегетики Ветхого Завета, Йоркширский объединенный независимый колледж, Брэдфорд.

Профессор Джордж Чарльз Мур Смит, доктор литературы, профессор английской литературы, Шеффилдский университет.

* Викарий Брэдфорда и сельский декан, преподобный Герберт Гресфорд Джонс, магистр искусств, Викариат, Брэдфорд.

* Преподобный Джордж Фезер, Глейзбери-викариат, Манчестер.

* Олдермен У. Х. Бриттейн, мировой судья, член Королевского географического общества, президент Библиотечной ассоциации, Сторс-Оукс, Шеффилд.

* У. У. Йейтс, эсквайр, член Института журналистов, инициатор создания Общества Бронте и музея Бронте в Хауорте, Элмвуд-террас, Дьюсбери.

Доктор Дж. Коннал Уилсон, член Королевского колледжа врачей и хирургов, медицинский офицер района Хауорт, Айви-Бэнк, Хауорт, Йоркшир.

Томас Дж. Уайз, эсквайр, Киркстед, Хит-драйв, Хэмпстед, Лондон, N.W.

Дж. К. Райт, эсквайр, член Королевского литературного общества, Холмдин, Истборн, Суррей.

МИРОВЫЕ СУДЬИ.

* Б. С. Бригг, эсквайр, мировой судья, Берлингтон-хаус, Кейли, Йоркшир.

* Джон А. Брук, эсквайр, мировой судья, Феней-холл, Хаддерсфилд.

* Подполковник Уильям Басфилд, мировой судья, Черитон-хаус, Олресфорд, Гэмпшир.

* Уильям Ферранд, эсквайр, заместитель лейтенанта, мировой судья, Сент-Айвс, Бингли, Йоркшир.

Дж. У. Моркилл, эсквайр, магистр искусств, мировой судья, Ньюфилд-холл, Белл-Баск, Малхэмдейл, Йоркшир. Три копии.

* Walter Morrison, Esq., M.A., J.P., V.D., 77 Cromwell Road, London,
S.W. Four copies.

П. Х. Багенал, эсквайр, бакалавр искусств, бакалавр права, Кларенс-драйв, Харрогит.

У. де Уитт Блэксток, эсквайр, Адсвуд-Гроув, Стокпорт, Ланкашир.

Джон Вуд Бриггс, эсквайр, Марли-хаус, Уэст-Скоулз, Торнтон, Брэдфорд.

* Уильям Димблби, эсквайр, Хедингли, Лидс.

У. Грин-Эммотт, эсквайр, Эммотт-холл, Колн, Ланкашир.

* Льюис Хейнсворт, эсквайр, Оуквелл-коттедж, Фарсли, близ Лидса.

* Фред. Х. Харт, эсквайр, Куорн, Лафборо.

К. У. Хэтфилд, эсквайр, Першор, Вустершир.

* Джеймс Хезелвуд, эсквайр, Зе Гейблс, Литем, Ланкашир.

* Ф. Дж. Ливерсидж, эсквайр, Эпсли-Виллас, Маннингем, Брэдфорд.

Томас Престон, эсквайр, Рейвенс-Холм, Сент-Аннс-он-зе-Си, Ланкашир.

* Уильям Робертшо, эсквайр, Хазелмир, Вудвилл-роуд, Кейли.

* Р. Х. Радд, эсквайр, Сесил-авеню, Брэдфорд.

* Роберт Сагден, эсквайр, Блейк-хаус, Экклсхилл, Брэдфорд.

Чарльз У. Темпест, эсквайр, Каррингтон-стрит, Брэдфорд.

* Генри Уодсворт, эсквайр, Тернстедс, Клекхитон, Йоркшир.

Р. Уильямсон, эсквайр, Уэст-Хилл, Хаддерсфилд.

Джозеф Уилсон, эсквайр, Холмли, Болтон-Виллас, Брэдфорд.

Эрнест Вирт, эсквайр, Зе Шалетс, Андерклифф, Брэдфорд.

ДАМЫ.

* Леди Арнольд, Вудройд, Галифакс. Три копии.

* Леди Олдройд, Хирстлендс, Дьюсбери. Две копии.

* Lady Paget, 4 Eaton Square, London, S.W.

* Миссис Каррер Бриггс, Гледхоу-Грейндж, Лидс.

Миссис Блум, Шейди-Бауэр, Форнсетт, Солсбери.

Миссис С. Бервин, Сайкс-хаус, Окуорт, близ Кейли.

Миссис Эллис Х. Чедвик, Уэст-Брэ, Энфилд, Мидлсекс.

Мисс М. Д. Фергюсон, Роуз-Ли, Раттрей, Блэргоури, Пертшир.

* Миссис Джеймс Хезелвуд, Зе Гейблс, Литем, Ланкашир.

* Миссис Г. А. Хобсон, Ковердейл-Лодж, Кингс-роуд, Ричмонд, Суррей.

* Миссис Гарри Иллингворт, Уайдейл, Бромптон, Йоркшир.

Миссис Макколл, Барроуби-Брау, Паннал, Йоркшир.

* Миссис Мод Моф, Зе Ред-Хаус, Бексли-Хит, Лондон, S.E.

Миссис С. Рейнольдс Миллер, Веллингтон, Сомерсет.

* Миссис М. С. Митчелл, Мальтраверс-хаус, Арундел.

Миссис Джейн Тейлор, Оуквелл-Хаус, Бирстолл, близ Лидса. Две копии.

БИБЛИОТЕКИ.

Некоторые библиотеки заказали как кожаные, так и тканевые издания. Это различие не отмечено, как и количество копий в следующих списках:—

Великобритания и Ирландия.

Публичная библиотека Абердина. Дж. М. Фрейзер, эсквайр.

* Публичная библиотека Белфаста. Дж. Х. Эллиотт, эсквайр.

* Публичная библиотека Бутла. К. Х. Хант, эсквайр.

* Публичные библиотеки Бирмингема. А. Кейпел Шоу, эсквайр.

* Публичные библиотеки Брэдфорда. Батлер Вуд, эсквайр, член Королевского литературного общества.

* Механический институт Брэдфорда. Э. У. Робертс, эсквайр.

* Брэдфордская (абонементная) библиотека и литературное общество. Мисс Дж. Роудс.

Викторианская публичная библиотека Бригхауса, Йоркшир. Дж. А. Вро, эсквайр.

Муниципальные библиотеки Бристоля. Э. Р. Норрис Мэтьюз, эсквайр, член Королевского исторического общества, член Королевского литературного общества.

* Публичная библиотека Бери, Ланкашир. Гарри Тауненд, эсквайр.

Кембриджский университет, библиотека Тринити-колледжа. Преподобный доктор Роберт Синкер, магистр искусств, доктор богословия.

Публичная библиотека Колна, Ланкашир. У. Хигсон, эсквайр.

Корк: Публичная библиотека Карнеги, Ирландия. Джеймс Уилкинсон, эсквайр.

Публичные библиотеки Ковентри. Септимус А. Питт, эсквайр.

Дерби: Институт Мидлендской железной дороги. Б. Лонгботтом, эсквайр.

* Публичная библиотека Дьюсбери. У. Г. Смит, эсквайр.

Дублин: Национальная библиотека Ирландии. Томас У. Листер, эсквайр, магистр искусств.

Публичные библиотеки Дублина. Патрик Гроган, эсквайр.

Публичные библиотеки Данди. А. Х. Миллар, эсквайр, доктор права.

Эдинбургский философский институт. У. Аддис Миллер, эсквайр, магистр искусств.

Публичная библиотека Эрита, Кент. У. Бартон Янг, эсквайр.

Публичная библиотека Эксетера, Девон. Тапли Сопер, эсквайр, член Королевского исторического общества.

Эксетер — Девонское и Эксетерское учреждение. Джон Э. Кумбс, эсквайр.

Публичная библиотека Гейтсхеда. Г. Э. Джонстон, эсквайр.

Публичные библиотеки Глазго. Фрэнсис Т. Барретт, эсквайр.

Библиотека Университета Глазго. Джеймс Л. Гэлбрейт, эсквайр.

Публичная библиотека Грейвсенда, Кент. Алекс. Дж. Филип, эсквайр.

Гернси: Библиотека Гий-Алле, Нормандские острова. Дж. Линвуд Питтс, эсквайр, член Института журналистов, член Общества антикваров (Нормандия).

Публичные библиотеки Галифакса. Э. Грин, эсквайр.

Публичные библиотеки Хэндсворта, Стаффордшир. Арнольд Г. Берт, эсквайр.

Хауарден, библиотека Св. Дейниола, Уэльс. Преподобный д-р Г. К. Джойс, магистр искусств, доктор богословия.

Библиотека кооперативного общества Хебден-Бриджа, Йоркшир. Джон Томас, эсквайр.

Публичная библиотека Хаддерсфилда. Фред К. Коул, эсквайр.

* Публичные библиотеки Халла. Уильям Т. Лоутон, эсквайр.

Илкли: Библиотека Гроув, Йоркшир. Т. Р. Викерс, эсквайр.

Публичная библиотека Карнеги в Кейли, Йоркшир. Р. С. Кроссли, эсквайр.

Публичная библиотека Ланкастера. Т. М. Даубиггин, эсквайр.

Публичные библиотеки Лидса. Томас У. Хэнд, эсквайр, член Королевского исторического общества.

Институт науки, искусства и литературы Лидса. А. Тейт, эсквайр.

Лидская (абонементная) библиотека. Дэвид А. Круз, эсквайр, магистр искусств.

* Муниципальные библиотеки Лестера. К. Вернон Киркби, эсквайр.

Публичные библиотеки Лейтона, северо-восток. З. Мун, эсквайр.

Лондон — Лондонская библиотека, Сент-Джеймс-сквер, юго-запад. Д-р К. Т. Хагберг Райт, доктор права. См. также Вестминстер-Сити, Поплар, Патни, Уолтемстоу, Вулвич и др.

Библиотека Манчестерского атенеума. Джон Д. Диккенс, эсквайр.

Манчестер, библиотека Джона Райлендса. Г. Гаппи, эсквайр, магистр искусств.

Публичная библиотека Мидлсбро. Бейкер Хадсон, эсквайр.

Литературно-философское общество Ньюкасла-апон-Тайн. Генри Ричардсон, эсквайр.

* Публичные библиотеки Ноттингема. Дж. Поттер Бриско, эсквайр, член Королевского литературного общества, член Королевского исторического общества, член Библиотечной ассоциации.

Публичные библиотеки Поплара, Э. Г. Роулатт, эсквайр.

Публичные библиотеки Портсмута. Твид. Д. А. Джуэрс, эсквайр.

Публичная библиотека Патни (Ньюнс), юго-запад. У. Т. Брэдли, эсквайр.

Публичные библиотеки Сент-Хеленса, Ланкашир. Альфред Ланкастер, эсквайр.

* Публичные библиотеки Солфорда (Пил-парк), Ланкашир. Бен. Г. Маллен, эсквайр, магистр искусств.

Публичные библиотеки Сандерленда. Г. А. Чартон Дис, эсквайр.

* Публичная библиотека Тодмордена. Т. Сатклифф, эсквайр.

Публичные библиотеки Уолтемстоу. Г. Э. Робак, эсквайр.

Вестминстер, городские публичные библиотеки, Лондон, юго-запад. Фрэнк Пэси, эсквайр.

* Публичные библиотеки Уигана, Ланкашир. Г. Теннисон Фолкард, эсквайр, член Общества антикваров.

Публичные библиотеки Вулвича. Д-р Эрнест А. Бейкер, магистр искусств, доктор литературы.

Публичная библиотека Уоркингтона, Камберленд. Дж. У. К. Пёрвс, эсквайр.

* Публичная библиотека Грейт-Ярмута, Норфолк. Уильям Картер, эсквайр.

ЗА МОРЕМ.

Австралия.

* Публичная библиотека, музеи и Национальная галерея Виктории, Мельбурн. Ла Т. Армстронг, эсквайр, магистр искусств, бакалавр права.

* Публичная библиотека Нового Южного Уэльса, Сидней. Ф. М. Блейден, эсквайр.

Новая Зеландия.

* Публичная библиотека города Данидин. У. Б. Макьюэн, эсквайр.

* Публичная библиотека, Веллингтон. Герберт Бейлли, эсквайр.

Канада.

* Публичная библиотека города Торонто. Д-р Джордж Г. Лок, эсквайр, магистр искусств.

* Публичная библиотека, Виннипег, Манитоба. Дж. Г. Маккарти, эсквайр.

Южная Африка.

Публичная библиотека Южной Африки, Кейптаун. А. К. С. Ллойд, эсквайр.

КНИГОТОРГОВЦЫ.

Бирмингем: Корниш Бразерс, Лтд.

Бристоль: Джеймс Фон и сын.

Бери, Ланкашир: г-н Э. У. Б. Смит.

Дублин: Ходжес, Фиггис и Ко., Лтд.

Эксетер: Эленд Бразерс.

Глазго: Джеймс Маклехоуз и сыновья.

Хаддерсфилд: г-н Фред Блэкберн.

Кейли: Биллоуз и Ко.

Лидс: г-н Дж. Брирли.

Лондон: Джон и Эдвард Бампус, Лтд., Оксфорд-стрит, 350, запад. Джордж Робертсон и Ко., Проприетари, Лтд., Уорик-сквер, 17, восточный центр. Симпкин, Маршалл, Гамильтон, Кент и Ко., Лтд., Патерностер-роу, 31 и 32, Лондон, восточный центр. Траслов и Хэнсон, Лтд., Оксфорд-стрит, 153, запад.

Манчестер: Дж. Э. Корниш, Лтд.

Оксфорд: г-н Б. Г. Блэквелл.

ОТПЕЧАТАНО В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ «УОЛТЕР СКОТТ ПАБЛИШИНГ КО., ЛТД.», ФЕЛЛИНГ-ОН-ТАЙН.

СНОСКИ:

[1] Клемент Шортер в книге «Шарлотта Бронте и ее сестры», стр. 236; 1905.

[2] Клара Г. Уитмор, магистр искусств, в книге «Творчество женщин в английской художественной литературе»; 1910.

[3] «Saturday Review», 6 сентября 1902 г. Вслед за этим последовала переписка.

[4] «Fortnightly Review», март 1907 г.

[5] «Бронте в Ирландии», д-р Уильям Райт, 1893 г., и «Родина Бронте», Дж. Рамсден, 1897 г., хотя они и противоречат друг другу, интересно освещают связи Патрика Бранти, или Бронте. «Патрик... после работы льноткачом получил место учителя в школе Гласкар, Баллинаски, затем место учителя в Друмбаллирони». В конце концов он получил стипендию и поступил в колледж Св. Иоанна в Кембридже, где окончил курс и принял духовный сан. Его отцом был Хью Бранти, который женился на католичке Элис Макклори, или М'Клори. Говорят, что она стала протестанткой, как и ее муж. В этом браке родилось десять детей, старшим из которых был отец Шарлотты Бронте, который, по ирландским слухам, рано пристрастился к «ученью». Книга «Бронте в Ирландии» подверглась критике как содержащая множество утверждений, которые невозможно проверить. Утверждение о том, что ирландская история о подкидыше Бранти послужила основой для сюжета о подкидыше в «Грозовом перевале», вызвало резкую и обширную полемику. Преподобный Ангус Маккей в своей небольшой брошюре «Бронте — факты и вымысел», 1897 г., опровергал д-ра Райта, как и другие авторы в других местах. Суть дела кратко изложил г-н Хорсфолл Тернер, йоркширский генеалог, в «Собрании сочинений преподобного Патрика Бронте», 1898 г., где, говоря об ирландских Бронте и истории с подкидышем, он пишет: «Единственным человеком, который мог передать эту историю, был Хью Бранти, и никто из его потомков никогда не слышал о ней до выхода книги д-ра Райта, даже в виде самого смутного предания».

[6] «Дикие, странные писания» ее детства, которые приводили в трепет простую миссис Гаскелл, были лишь плохо, или, я бы сказал, по-детски усвоенными фрагментами из английских адаптаций, найденных в трудах Драйдена, Роу и других авторов, «Фарсалии» Лукана (кн. 1, 73) и других античных писателей.

[7] Ее переписка приведена в монографии сэра Уэмисса Рида «Шарлотта Бронте», в «Жизни Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл (Хауортское издание) и в книге г-на Клемента Шортера «Бронте: жизнь и письма», 1908 г.

[8] «Шарлотта Бронте и ее круг», Клемент Шортер.

[9] Шарлотта Бронте, с другой стороны, была весьма беглым прозаиком. В 1840 году она отправила Вордсворту рассказ и упоминала о своей легкости в написании романов. («Жизнь Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл, стр. 189-190, Хауортское издание). Говорят, что Эмили исправляла опечатки и т. д. в своем напечатанном томе «Грозового перевала»; но делала ли она это по наущению Шарлотты Бронте — вопрос малоинтересный и не имеющий значения в свете буквальных доказательств в «Ключе к произведениям Бронте». Возможно, Эмили стала переписчицей Шарлотты; и было бы несложно показать, что Энн Бронте также была дублером Шарлотты. См. мои замечания о «Незнакомке из Уайлдфелл-Холла» в Приложении.

[10] См. мои замечания на стр. 39.

[11] Когда короновали короля Карла II, Монтегю нес скипетр. Историк утверждает, что адмирал, который, должен заметить, был большим другом Ричарда Кромвеля, погиб в морском сражении с де Рюйтером, потому что из упрямого мужества не хотел покидать свой корабль, движимый мыслью, что он больше заботится о себе, чем о чести короля.

[12] О Бэзиле Монтегю см. «Национальный биографический словарь».

[13] На другой стороне той же страницы Монтегю завершил повествование о своем «Ночном покое», которое я разберу позже.

[14] «Шарлотта Бронте и ее сестры» Клемента Шортера, стр. 164.

[15] См. мои наблюдения об имени Люси Сноу.

[16] Имя «Хелен Бёрнс», этой святой сестры Шарлотты Бронте, возможно, было подсказано источником Св. Елены, который, как утверждает Монтегю, находился недалеко от дома мисс Каррер, Эштон-Холла.

[17] «Страна Бронте», д-р Эрскин Стюарт.

[18] Узнаваемая идиосинкразия гения Шарлотты Бронте — это яркая дотошность, с которой она описывает и фиксирует, казалось бы, неважные детали и события, связанные с ее ранним детством. (См. сноску на стр. 41).

[19] См. сноску на стр. 47.

[20] «Эмили Бронте», мисс Мэри Робинсон; 1883 г.

[21] Ангус Маккей в книге «Бронте: факты и вымысел» (1897) отождествляет мисс Бронте с Кэролайн Хелстоун. Мать Шарлотты Бронте была родом из Пензанса, недалеко от Хелстона.

[22] Дневник Кэтрин был написан на полях напечатанной проповеди преподобного Джабеса Брандерхэма. «Сон» Локвуда в этой связи был, очевидно, пародией на проповедь знаменитого преподобного Джабеса Бантинга, методиста-уэслианца, и рвение его слушателей; истории об этом проповеднике, возможно, были собраны Шарлоттой Бронте от старой Табиты, которая, несомненно, иногда выполняла роль старого, говорящего на диалекте Джозефа. Преподобный Джабес Бантинг был в Галифаксском округе в 1820-х годах, и его проповеди печатались в виде брошюр. Обратите внимание на отрывок, который я привел из «Вильет», о том, как Люси Сноу в детстве читала некоторые трактаты методистов-уэслианцев.

[23] «Ли» могло быть подсказано именем героини шотландской баллады «Бедная Мэри Ли», которая, как я обнаружил, сильно повлияла на Шарлотту Бронте, когда она начала писать «Грозовой перевал».

[24] Названа Нелли или Эллен Дин, возможно, из-за привязанности Шарлотты Бронте к своей подруге Нелли или Эллен Насси.

[25] Конечно, Табита Эйкройд была на двадцать лет моложе, когда Шарлотта была ребенком. Таким образом, ранние упоминания о более активных Эллен Дин и Бесси в основном подразумевают Табби в 1820-х годах; те, где она предстает как степенная и угрюмая миссис Дин и Ханна, — Табби в 1840-х годах. Мы видим Табби в карикатурном образе Джозефа в полушутливых упоминаниях Шарлотты о ней в дневниковых описаниях жизни у кухонного очага Бронте в ее детстве в 1829 году и т. д. — из которых так памятен эпизод с дождливым днем в детстве маленьких Кэтрин и Джейн, процитированный миссис Гаскелл в «Жизни» Бронте: —

«21 июня 1829 г.

«Однажды вечером, примерно в то время, когда холодная ноябрьская слякоть сменяется снежными бурями и высокими, пронзительными зимними ночными ветрами, мы все сидели вокруг теплого, пылающего кухонного очага, только что закончив ссору с Табби по поводу уместности зажигания свечи, из которой она вышла победительницей, так как свеча не была зажжена. Последовала долгая пауза, которую наконец прервал Брэнуэлл, лениво сказав: «Не знаю, что делать». Ему вторили Эмили и Энн.
«Табби: «Да идите вы спать».
«Шарлотта: «Почему ты сегодня такая угрюмая, Табби?»
Со временем Шарлотта Бронте стала более сентиментально относиться к ассоциациям своего раннего детства. Всякий раз, когда Табби была «Джозефом» из «Грозового перевала», Шарлотта юмористически карикатурила ее.

[26] См. сноску на стр. 37.

[27] Удивительно узнаваемая идиосинкразия этого ребенка-призрака из мозга Шарлотты Бронте — это роль, которую играют маленькие ручки ребенка. В ребенке-призраке Шарлотты Бронте в «Грозовом перевале», глава III, рука ребенка играет главную роль, как и в двух ее версиях выше.

[28] См. примечание о «руке» ребенка-призрака Шарлотты Бронте, стр. 53.

[29] См. главы о «Отдаче» (The Recoil) о происхождении названия «Грозовой перевал» и имени Люси Сноу; также мои замечания о стихотворении Шарлотты Бронте «Вероотступничество».

[30] «Бриз был сладок ароматом вереска и тростника... холмы совсем закрыли нас; ибо лощина к своему верховью извивалась к самому их ядру». — «Джейн Эйр», глава XXXIV.

[31] Я много лет знал жену и детей этого Роберта Эйртона. Его отец, я полагаю, был приходским клерком в Конистоне. Миссис Эйртон однажды сказала мне, что, когда она впервые встретила своего мужа, он играл на скрипке у входа в пещеру под скалой в Малхэмдейле.

[32] Можно заметить, что в главе XXIII «Учителя» Шарлотта Бронте практически называет Фрэнсис героиней, «Джейн». Конечно, она — эльф Джанет (см. главу XXV «Учителя»), и этот дух был также Джейн Эйр — самой Шарлоттой Бронте. Прочитайте стихи в главе XXIII в свете моих записей об «Эжене Сю и брюссельской жизни Шарлотты Бронте» и «Отдаче».

[33] Г-н Томас Дж. Уайз опубликовал и отредактировал ценное издание этого рассказа, 1896 г.

[34] «Мне нравится Карл Первый», — говорит Хелен Бёрнс в «Джейн Эйр», глава VI; «Я уважаю его — я жалею его, бедный убитый король! Да, его враги были худшими: они пролили кровь, которую не имели права проливать. Как они посмели убить его!» Монтегю, конечно, знал, что его собственный предок привез Карла Второго во время Реставрации. Отсюда его пыл. Теперь мы понимаем происхождение отдельного фрагмента в «Джейн Эйр».

[35] Примечательно совпадение, что Малхэм был фоном моего первого романа, произведения объемом в 160 000 слов, который я написал в подростковом возрасте. Он был опубликован по частям в «Шеффилд Индепендент» г-ном Джозефом Куком, начиная с мая 1896 года и до сентября, под названием «Калдерворт», имя, которое я составил из йоркширской реки Калдер. Впоследствии права на серийную публикацию были также выкуплены сэром Эдвардом Расселом и г-ном А. Г. Джинсом из «Ливерпуль Пост», где история выходила под названием «Секрет адвоката Вавасора». Я не выбирал Малхэм из-за того, что это, как есть, место, откуда произошла наша семья Малхэм, или Малам: я приехал на велосипеде в отдаленную деревню с отцом. Я не знал, что 15 октября был особенным днем в Малхэме, тем не менее я начал свою историю — «Калдерворт»: — «Вечером 15 октября, в конце восьмидесятых годов девятнадцатого века, когда солнце серовато опускалось за далекий горизонт тех диких холмов, которые тянутся от Малхэма и вдаль на север Йоркшира, одинокий всадник пробирался по твердой болотистой дороге к маленькой заброшенной деревушке, где жила только одна душа, и то карга, чья слава распространилась как о баловнице черной магией и озорными доктринами». Я не знал о книге Монтегю в то время; и из всех романов Бронте я читал только «Джейн Эйр». Я помню, как однажды размышлял — пока публиковался «Калдерворт» — что Шарлотта Бронте, должно быть, назвала свою героиню Джейн Эйр в честь реки Эйр, точно так же, как я назвал свою свободно составную деревню в Малхэмдейле Калдерворт, от реки Калдер; и я подумал, что Каррер Белль в своем выборе имени «Джейн Эйр» была поэтически побуждена фактом близости йоркширской реки Эйр, или Эйр, и изменила «А» в Эйр, точно так же, как я «С» в Калдер. И только спустя годы я узнал, что Шарлотта Бронте писала в «Шерли», глава XIX, о «Калдере или Эйре, гремящих в половодье».

[36] То, что Гиммертон в «Грозовом перевале» означает «деревня овец», было признано много лет назад. Этимология очень очевидна. Теперь у нас есть обстоятельства, при которых Шарлотта Бронте выбрала это имя.

[37] См. мою сноску на стр. 58.

[38] Таким образом, она поместила свою кузину Элизу Бранвелл под одну крышу с собой и Брэнуэллом Бронте в «Джейн Эйр».

[39] Стихотворения, подготовленные к публикации осенью 1845 года, свидетельствуют о влиянии работы Монтегю. Именно в это время работа Монтегю обеспечила Шарлотте Бронте псевдоним Каррер Белль. См. мою сноску о Фрэнсис из «Учителя» как о Фее Джейн, стр. 63.

[40] Копия этого завещания напечатана в «Бронте: жизнь и письма».

[41] Г-н Огастин Биррелл в своей «Жизни Шарлотты Бронте» (1887) дает очень интересное представление о любовном эпизоде г-на Бронте во время его первого викариатства в Уэтерсфилде, недалеко от Брейнтри, Эссекс. Г-н Бронте нашел приют у мисс Милдред Дэви, в племянницу которой, «пригожую девицу восемнадцати лет — мисс Мэри Милдред Дэви Бёрдер — с каштановыми кудрями и голубыми глазами», он влюбился. Однако интригующий дядя-опекун увез мисс Бёрдер и ошибочно перехватил все письма г-на Бронте. Впоследствии г-н Бронте женился на мисс Марии Бранвелл из Пензанса, гостившей в Йоркшире, с которой он обвенчался в церкви Св. Освальда в Гизли, недалеко от Лидса. После смерти жены г-н Бронте предложил мисс Бёрдер выйти за него замуж, но получил отказ. Она стала женой преподобного Питера Сибри из Уэтерсфилда. Книга г-на У. У. Йейтса «Отец Бронте», 1897 г., показывает нам г-на Бронте как викария в Дьюсбери. Г-н Йейтс, который является основателем Общества и музея Бронте, справедливо связал г-на Бронте с г-ном Хелстоуном из «Шерли», подкрепляя свое утверждение доказательствами.

[42] Для сюжета и других целей мисс Бронте заставляет Сент-Джона Риверса просить руки Джейн; и, конечно, поскольку предполагалось, что прообраз Мур-Хауса находится в Хэтерсейдже в Дербишире, и именно там жил преподобный Генри Насси — брат мисс Насси, — который предлагал Шарлотте Бронте выйти за него замуж, «Жизнь Бронте» миссис Гаскелл и последователи (включая даже недавний каталог музея Бронте, где упоминается портрет г-на Насси!) заявили, что г-н Насси был прообразом Сент-Джона Риверса — несмотря на то, что г-н Насси был женатым человеком, когда Шарлотта гостила в Хэтерсейдже. То, что г-н Насси и Сент-Джон Риверс совершенно не похожи, подробно доказывается в «Шарлотте Бронте и ее сестрах», стр. 166-170.

[43] «Бронте: жизнь и письма».

[44] Однако в любовных отношениях Шерли Килдар мы должны ожидать найти фазы обстоятельств, связанных с самой Шарлоттой Бронте. Таким образом, Шерли Килдар временами — Каррер Белль.

[45] Замечания г-на Рочестера в «Джейн Эйр», глава XII, о рисунках Джейн, по-видимому, показывают, что, хотя г-н Эже, прообраз этого персонажа, интересовался даром Шарлотты Бронте как художника (и мы знаем, что она отправила г-ну Эже свой рисунок еще в августе 1845 года), он отзывался о них пренебрежительно — факт, который сам по себе доказывает, что он превосходил ее в искусстве и разбирался в рисовании. Действительно, увидев различные акварельные и другие рисунки Шарлотты Бронте, около тридцати из которых, включая «карандашный рисунок Луи Филиппа Французского, сделанный Ш. Бронте во время ее пребывания в Брюсселе», включены в число реликвий Бронте, я могу сказать, что мы можем принять это как реальное выражение мнения г-на Эже о ее эскизах, когда г-н Рочестер замечает о попытках Джейн в рисовании: — «Вы запечатлели тень своей мысли, но, вероятно, не более того. У вас не было достаточно мастерства и знаний художника, чтобы воплотить ее в жизнь», ибо это правда относительно попыток Шарлотты Бронте такого рода. Тем не менее, я нахожу свидетельства брюссельской традиции 1850-х годов, что она была искусна как художник, причем г-н Сю приписывает способности своей мисс Мэри в этом направлении. Это более подчеркнуто в его фельетоне, чем в книжном изображении этой «институтки», в обоих произведениях, как мы увидим, представлены фазы мисс Бронте, какой ее знали. Отсюда мы читаем: «Eh bien! monsieur, trouvez-vous qu'elle sait un peu dessiner, MA Miss Mary?» Курсив и т. д. принадлежат г-ну Сю.

[46] «Шарлотта Бронте и ее сестры», стр. 181.

[47] Джеймс Тейлор из фирмы ее издателей, который переписывался с мисс Бронте, не был связан с этой семьей Хансворт.

[48] См. Мэтью Йорка, сына Хайрама Йорка, персонажа, который имеет несколько общих черт с Хитклиффом из «Грозового перевала». — «Шерли», гл. IX.

[49] «Жизнь Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл, Хауортское издание, стр. 230.

[50] Обратите внимание, что и в «Грозовом перевале», и в «Джейн Эйр» предполагается, что этот персонаж молчаливо ссылался на «черта»; хотя он никогда не произносил этого имени, его слова, казалось, «выражали» это чувство.

[51] «Бронте: жизнь и письма», стр. 340, том I.

[52] Муры из «Шерли» были в основном списаны с г-на Эже, и хотя предполагается, что г-н Картрайт, у которого, как полагают, была иностранная кровь в жилах, внес свой вклад в их создание, потому что его фабрика подверглась нападению бунтовщиков, я обнаруживаю, что йоркширский, или, скорее, «тейлоровский» элемент, как его представляла Шарлотта Бронте, также вошел в их состав.

[53] Печально осознавать, что Шарлотта Бронте призналась незадолго до своего замужества за преподобным г-ном Николлсом, что между ней и ее будущим мужем не было такой симпатии. См. письма мисс Кэтрин Уинкворт в «Мемориалах двух сестер: Сюзанна и Кэтрин Уинкворт» (1908). Мисс Уинкворт и мисс Бронте обсуждали этот вопрос лично. Мисс Кэтрин Уинкворт писала о г-не Николлсе и Шарлотте Бронте: — «Я уверена, что она будет действительно добра к нему. Но я догадываюсь, что настоящей любовью все-таки был Поль Эманюэль [из «Вильет»]... но я не знаю, и не думаю, что Лили [миссис Гаскелл] знает». Я должен сказать, что миссис Рэтклифф из Хауорта — Табита Браун: ее сестра, Марта Браун, была одной из служанок Бронте — в доме которой Табита Эйкройд испустила дух, заявила мне 21 февраля 1907 года, что, что касается «супружеской жизни Шарлотты Бронте, они жили счастливо вместе». Мы часто обнаруживаем ссылки на избирательное сродство в отношении г-на Эже и Шарлотты Бронте в произведениях Каррера Белля. Таким образом, нам не нужно было, чтобы Рочестер говорил в предпоследней главе «Джейн Эйр»: — «Я не лучше старого, пораженного молнией каштана», ибо мы поняли из трогательного апострофа в «Джейн Эйр», глава XXV, что подразумевались он и Джейн. Слова были: — «Расколотые половины не были оторваны друг от друга, ибо прочное основание и сильные корни удерживали их неразлучно внизу; ... их можно было назвать одним деревом — руиной, но цельной руиной. «Вы поступили правильно, держась друг за друга», — сказала я, как будто чудовищные осколки были живыми существами; ... «время удовольствия и любви прошло для вас; но ... у каждого из вас есть товарищ, чтобы сочувствовать». И Рочестер говорит Джейн: — «Вы — мое сочувствие — мое лучшее «я»; ... пылкая ... страсть ... окутывает мое существование вокруг вас — и разжигая ... мощное пламя, сплавляет вас и меня в одно». Г-н Эже как г-н Поль в «Вильет» берет ту же ноту, которую мы слышим в «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр»: — «Мы похожи — между нами есть сродство... Трепещите! ибо там, где это имеет место со смертными, нити их судеб трудно распутать».

[54] См. стихотворения Шарлотты Бронте «Сожаление» и «Вероотступничество».

[55] Я обнаружил эти самые замечательные параллели благодаря моему знанию и применению Метода I Шарлотты Бронте, факт, который окончательно объявляет ее автором как «Грозового перевала», так и «Джейн Эйр».

[56] Г-н Дж. У. Макартур Рейнольдс, редактор «Лондон Джорнал», выпускаемого из офиса «Уикли Таймс», где печатался фельетон г-на Сю, был хорошо известен во французских литературных кругах в 1840-х годах. Он основал в Париже «Лондон энд Пэрис Курьер» и, вполне вероятно, был другом г-на Сю. Возможно, действительно, между ним и Эженом Сю существовало некое соглашение представить миру интерпретацию «Джейн Эйр» с экстраординарной информацией, тайно дошедшей до г-на Сю. Через некоторое время после публикации г-н Рейнольдс заявил, что «основные инциденты в «Мэри Лоусон» были основаны на реальных фактах». Это мы обнаружим. Примечательным фактом в этих обстоятельствах является то, что «Лондон Джорнал» от 1 августа 1846 года — за год до публикации «Джейн Эйр» — напечатал на одной странице первый выпуск «Мартина-подкидыша» г-на Сю и стихотворение Шарлотты Бронте «Письмо» со сноской — «Из тома под названием «Стихотворения Кювье (sic), Эллис и Эктон Белль; Лондон, Эйлотт и Джонс». Читатель, возможно, узнает прообраз г-на Рочестера в лице того, кому пишется письмо.

[57] См. мою сноску на стр. 120.

[58] Возможно, это связано с тем фактом, что «Рукопись Лагранжа» не напечатана в сохранившемся французском издании «Мисс Мэри».

[59] В этом фельетоне г-н Сю делает большой упор на тот факт, что беда этой учительницы — ее распутный брат. См. мою сноску на стр. 24.

[60] См. мою сноску на стр. 37.

[61] Миссис Гаскелл много останавливалась на некрасивости Шарлотты Бронте в своей «Жизни», опубликованной через семь лет после вышеупомянутого.

[62] «Грозовой перевал» вместе с «Агнес Грей» были приняты г-ном Ньюби, их издателем, до того, как Смит, Элдер и Ко увидели рукопись «Джейн Эйр», но «Джейн Эйр» была опубликована первой.

[63] Этот прием представления более чем одной фазы персонажа в одном произведении эквивалентен приему, практикуемому художником-портретистом, который использует зеркальные эффекты, чтобы выявить какую-то черту своего объекта, не находящуюся в обычном поле зрения. Г-ну Сю было так же трудно представить полный портрет успешной, обласканной вниманием мисс Бронте в бедной Лагранж, как и Шарлотте Бронте представить полный портрет самой себя в несчастной Люси Сноу из «Вильет». Так что г-н Сю также использовал фазу мисс Мэри, а Шарлотта Бронте — фазу Паулины — точно так же, как она дала нам г-на Эже в образе Кримсворта и иногда в образе г-на Пеле из «Учителя», и точно так же, как она дала нам себя в «Шерли» в образе Кэролайн Хелстоун и снова (только в отношении ее отношений с г-ном Эже) в образе Шерли Килдар. Методы, которые были ответственны за то, что она сначала изобразила себя как старшую Кэтрин из «Грозового перевала», а затем как младшую Кэтрин, в котором произведении г-н Эже часто изображался ею как Хитклифф и, наконец, как Хэртон Эрншо. Однако у Шарлотты Бронте ее вторичные адаптации как изображения, возможно, из-за их импровизации, часто свидетельствуют о неподготовленности. Таким образом, детство Паулины из «Вильет» едва ли является детством Шарлотты Бронте; а Хэртон Эрншо из «Грозового перевала», за исключением фазы любовника и ученика, никогда не был г-ном Эже.

[64] «Жизнь Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл, Хауортское издание, стр. 55. См. мою ссылку на Кэтрин, обучающую Хэртона из «Грозового перевала», в Предисловии.

[65] Вместо «швейцарской» дочери пастора читайте «ирландской».

[66] «Жизнь Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл.

[67] Поскольку Рочестер называет Джейн своим благодетельным духом, интересно прочитать, что г-н де Морвиль говорит своей жене: — «Je crois aux bons génies, aux bons anges».
«Aux bons anges?»
«Miss Mary, par exemple.»
«Eh bien, Louise?»
«N'est-ce pas un bon génie, un bon ange, une bonne magicienne, enfin? Ne m'a-t-elle pas jeté un sort?»

[68] См. мою ссылку на Предисловие Шарлотты к «Грозовому перевалу» во второй главе «Отдачи».

[69] См. мои ссылки на стихотворение Шарлотты Бронте «Вероотступничество»; и на Сент-Джона Риверса как фазу брюссельского «Фенелона» Шарлотты.

[70] См. г-на Поля и Люси Сноу (г-н Эже и Шарлотта Бронте) в конце главы XXI «Вильет».

[71] Миссис Хамфри Уорд в своих «Введениях» к Хауортскому изданию романов Бронте привела этот отрывок как доказательство экстравагантной любви Эмили Бронте к пустошам, сделав вывод, что она предпочитала вереск небесам. Но миссис Уорд в этих же «Введениях» даже утверждала, что «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр» различаются по характеристике и стилю. Ссылка Кэтрин здесь, в «Грозовом перевале», на «сублиминальное» существование в возлюбленном и на представление о том, что отсутствие или потеря такой любви (и, следовательно, ограничение границ существования) сделало бы вселенную пустотой, не имеющей симпатии или связи — чужаком, совпадает с дальнейшими словами Шарлотты Бронте в ее стихотворении «Фрэнсис»: —

"Unloved—I love; unwept—I weep;

 .       .       .       .       .
Vain is this anguish—fixed and deep;

 .       .       .       .       .

"For me the universe is dumb,

Stone-deaf, and blank, and wholly blind;

Life I must bound, existence sum

In the strait limits of one mind;

"That mind my own. Oh! narrow cell;

Dark—imageless—a living tomb!"

[72] «Шарлотта Бронте и ее круг».

[73] Совет Ментора Телемаху, когда тот искушаем и несчастен на острове Калипсо, — это совет, данный духом матери Джейн Эйр: — «Беги искушения!» «Добродетель», — рассуждает Ментор, — «теперь зовет тебя обратно в твою страну ... и запрещает тебе отдавать свое сердце недостойной страсти... Лети, лети, ... ибо любовь побеждается только бегством ... в отступлении без раздумий, и ... не оглядываясь». «Ни Калипсо, ни Эвхарида не заботились о том, чтобы очаровать Ментора» («Шерли», глава XXVII). Очевидно, г-н Сю знал, что Шарлотта Бронте читала эту книгу в Брюсселе, ибо он обыгрывает ее в «Рукописи Лагранжа», где «Телемак» заменен на «Расселаса» в эквивалентной сцене в «Джейн Эйр».

[74] См. главу о йоркширском элементе в героях Шарлотты Бронте.

[75] «Религия звала——Ангелы манили!——--»

[76] См. мою ссылку на Кэтрин из «Грозового перевала» и Кэролайн из «Шерли» и их громкие крики, когда они больны и бредят, о «пути» к отсутствующему возлюбленному, стр. 147-8.

[77] См. упрек умирающей Кэтрин Хитклиффу, который я цитирую в следующей главе. См. также слова Кримсворта в начале главы XIX «Учителя».

[78] См. конец главы XXIV «Джейн Эйр».

[79] См. мою сноску о «протоптанном пути» на стр. 136.

[80] См. мою ссылку на «барьеры» в «Вероотступничестве».

[81] «Я называл себя вашим братом», — говорит г-н Поль Люси Сноу, прообразами которых были г-н Эже и Шарлотта Бронте. «... Я знаю, что думаю о вас — я чувствую, что желаю вам добра — но я должен сдерживать себя; вас следует опасаться. Мои лучшие друзья указывают на опасность и шепчут предостережение». — «Вильет», гл. XXXVI.

[82] Г-н Ангус Маккей в книге «Бронте: факты и вымысел» отождествляет Шарлотту Бронте как прообраз «Фрэнсис» из стихотворения Шарлотты.

[83] «Шарлотта Бронте и ее сестры», стр. 181-3.

[84] См. стр. 136 и 140.

[85] См. мои замечания о миссис Прайор в Приложении к «Шерли».

[86] «Жизнь Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл.

[87] См. сноску на стр. 97.

[88] «Сидни Добелл: жизнь и письма»; 1878 г.

[89] Конечно, г-н Добелл не знал, что по условиям соглашения с г-ном Ньюби, издателем «Грозового перевала», для Шарлотты Бронте после успеха «Джейн Эйр» было практически невозможно публично признать свое авторство «Грозового перевала». См. мои замечания по этому поводу в главе I.

[90] Об этом см. «Семью Бронте» Лейланда.

[91] См. сноску на стр. 13.

[92] «Шарлотта Бронте и ее сестры», стр. 162.

[93] «Жизнь Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл.

[94] Тот факт, что к концу жизни между преподобным Патриком Бронте и его единственной выжившей дочерью возникла большая привязанность, невозможно переоценить. Самое трогательное повествование о нем и умирающей Каррер Белль, рассказанное Мартой Браун, служанкой Бронте, которая сама была очевидцем, приведено г-ном Уильямом Скрутоном в книге «Торнтон и Бронте», стр. 133 (1898): — «Когда Шарлотта слышала, что отец поднимается к ней, она напрягала все силы, чтобы оказать ему приятный прием. Входя в комнату, она приветствовала его словами: «Смотри, папа, я выгляжу немного лучше». Г-н Хоум был «папой» для Паулины. Сравните легкомысленную Паулину с младшей Кэтрин из «Грозового перевала»; и смерть миссис Хоум («Вильет», гл. XXIV) со смертью миссис Хелстоун («Шерли», гл. IV).

[95] Письма в «Таймс» в конце 1906 и в начале 1907 года, атакующие подлинность портрета Эже, были написаны г-ном Шортером. Моя сноска в «Фортнайтли» гласила: — «Атакуя акварельный портрет Шарлотты Бронте, приобретенный попечителями Национальной портретной галереи, открытие которого, подписанного «Поль Эже, 1850», было враждебно утверждению г-на Клемента Шортера о том, что Шарлотта Бронте лишь отдаленно интересовала г-на Эже, г-н Шортер сказал: «Г-н Эже, безусловно, даже в 1850 году не знал, что мисс Бронте, его бывшая ученица, и Каррер Белль — одно и то же лицо», и в другом месте утверждал, что г-н Эже и Шарлотта Бронте никогда не встречались после 1844 года. Здесь мы, однако, увидим, что г-н Эже знал все литературные секреты мисс Бронте в 1850 году и что они должны были встречаться после 1844 года, ибо г-н Эже мог узнать эти секреты только в самой интимной беседе с самой Каррер Белль: никому другому она бы их не открыла».

[96] В этой связи интересно прочитать замечания одной из ревнивых женщин де Морвиль об этом портрете ирландской гувернантки: — «Patience! ... qui vivra verra. Je garde ce portrait de mademoiselle miss Mary, ça me fera souvent penser à elle—ça m'empêchera de l'oublier. Je vais la clouer à quatre épingles sur le papier de ma chambre».... Она угрожает воткнуть в него булавки.... «Oui, oui, la belle Anglais!» — восклицает она впоследствии; «ce n'est pas seulement ton portrait que je perce à coups d'épingle, c'est toi-même!» Что предполагает, что портрет Шарлотты Бронте мог оставаться в заведении Эже только под риском быть уничтоженным. Я могу заметить, что эти таинственные ссылки встречаются только в томе 1851 года; не в фельетоне 1850 года.

[97] См. мою сноску на стр. 82.

[98] Г-н Гринвуд Дайсон, родился в 1830 году в Фолд напротив отеля «Уайт Лайон», в доме, который сейчас является кузницей. «Я женился в 1850 году, — заявил он мне, — и жил примерно в двадцати ярдах от церкви Хауорта, когда Шарлотта Бронте подарила моей жене черное шелковое платье». Преподобный Патрик Бронте подписал рекомендательное письмо, в котором говорилось, что он хорошо знает г-на Дайсона как надежного и заслуживающего доверия человека, как и преподобный А. Б. Николлс, муж мисс Бронте. Я изучил этот документ. Интересный проблеск жизни Шарлотты Бронте, который я не видел ни в одной работе, — это одно из воспоминаний г-на Дайсона. Он говорит мне, что «на кухне дома священника был колодец, из которого мы, мальчики, брали воду для бытовых нужд». Он добавил, что часто набирал воду для Шарлотты Бронте или других членов семьи Бронте, прежде чем набрать для себя. «В одном из верхних окон, — однажды написал он мне, — вместо одного из стекол была помещена доска, в центре которой было просверлено отверстие, в которое мисс Бронте вставляла телескоп для наблюдений». Заметив в разговоре с ним искреннее удовольствие, которое вид портрета Шарлотты Бронте работы Эже доставил г-ну Дайсону, я позже переслал ему большую фотографию, сделанную непосредственно с оригинального рисунка Шарлотты Бронте работы Эже, находящегося в Национальной портретной галерее. Я печатаю его ответ мне, написанный 2 марта 1907 года: — «Дорогой сэр, — я получил сегодня утром изображение Шарлотты Бронте (которое вы были так любезны прислать мне), за что я хотел бы выразить свою признательность. Это действительно очень хороший портрет. Я думаю, он очень похож на нее. С искренней благодарностью, остаюсь, искренне ваш,

Дж. Малхэм-Демблби, эсквайр.

(Подпись) Г. ДАЙСОН».

[99] Благодаря любезности профессора Чарльза Дж. Холмса, нынешнего директора Национальной портретной галереи, я могу напечатать здесь ссылки Национальной портретной галереи на этот портрет.

Табличка Национальной портретной галереи на картине: —

Шарлотта Бронте (миссис Артур Белль Николлс). 1816-1855. Романист. Автор «Джейн Эйр» и других произведений. Написано в 1850 году «Полем Эже». Приобретено в июле 1906 г.

(1444)

Каталог Национальной портретной галереи: —
Написано акварелью в 1850 году, и, как утверждается, «Полем» (или Константином) Эже, по более раннему портрету ее брата Брэнуэлла Бронте.
Иллюстрированный каталог Национальной портретной галереи: —
Акварельный рисунок, как утверждается, «Поля» (или Константина) Эже, по Брэнуэллу Бронте.

(1444)

[100] Я могу добавить, что кавычки, использованные в отношении имени г-на Эже, употреблены потому, что «Поль» не было его обычным именем. Он был активным членом Общества Св. Викентия де Поля, и Шарлотта Бронте изобразила его как г-на Поля в своем романе «Вильет», начатом не позднее конца 1850 или начала 1851 года.

[101] Курсив мой.

[102] В «Главах из некоторых воспоминаний» Энн Теккерей Ричи.

[103] Под «вечеринкой миссис Брукфилд» леди Ричи подразумевает более позднюю выдающуюся вечеринку. В книге «Миссис Брукфилд и ее круг», стр. 305, том II (1905), о первом обеде, данном г-ном Теккереем для Шарлотты Бронте в ноябре 1849 года, миссис Брукфилд говорит как о не имевшем успеха; а вторая большая вечеринка, на которой присутствовали некоторые умные женщины, чтобы встретиться с мисс Бронте в 1851 году, упоминается вместе с фактом неуспеха вечеринки 1849 года на стр. 355-6. Все это теперь проясняет повод для частного семейного обеда 1850 года в доме г-на Теккерея, когда Шарлотта Бронте сидела рядом с леди Ричи в светло-зеленом платье.

[104] «Жизнь Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл.

[105] Там же.

[106] Римские цифры относятся к Предисловию.

 The Project Gutenberg eBook of The Key to the Brontë Works, by John Malham-Dembleby.