ПИСЬМА ГОРАЦИЯ УОЛПОЛА, ГРАФА ОРФОРДА:

ВКЛЮЧАЯ МНОГОЧИСЛЕННЫЕ ПИСЬМА, ВПЕРВЫЕ ОПУБЛИКОВАННЫЕ ПО ОРИГИНАЛЬНЫМ РУКОПИСЯМ.

В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ. ТОМ 1. 1735-1748.
СОДЕРЖАНИЕ ТОМА 1.

ПРЕДИСЛОВИЕ — 25

Объявление — 33

Второе объявление — 40

Письмо сэра Чарльза Грея, связывающее Уолпола с Юниусом — 41

Очерк жизни Горация Уолпола, графа Орфорда, лорда Дувра — 47

ВОСПОМИНАНИЯ О ДВОРАХ ГЕОРГА I И ГЕОРГА II.

ГЛАВА 1. — 67. Мотивы к написанию — Прецеденты — Царствование Георга I — Вступление к истории правящего Ганноверского дома — Знакомство автора воспоминаний с этим монархом — Его внешность и одежда — Герцогиня Кендал — Ее ревность к доверию короля к сэру Роберту Уолполу — Интриги с целью сместить его и сделать Болингброка министром
ГЛАВА 2. — 73. Брак Георга I, еще в бытность его наследным принцем, с принцессой Софией Доротеей — Убийство графа Кёнигсмарка — Разлука с принцессой — Леворучный брак — Благочестие герцогини Кендал — Заточение и смерть Софии Доротеи в замке Альден — Французская пророчица — Суеверие короля — Мадемуазель Шуленбург — Королевская непоследовательность — Графиня Платен — Анна Бретт — Внезапная смерть Георга I
ГЛАВА 3. — 79. Ссора между Георгом I и его сыном — Граф Сандерленд — Лорд Стэнхоуп — Компания Южных морей — Смерть Крэггса — Королевское примирение — Провал билля о пэрстве — Проект захвата принца Уэльского и отправки его в Америку — Герцог Ньюкасл — Королевские крестины — Открытый разрыв — Приказ принцу и принцессе Уэльским покинуть дворец
ГЛАВА 4. — 83. Билль о наказаниях против епископа Аттербери — Заговор с целью убийства сэра Роберта Уолпола — Возрождение ордена Бани — Пример добродушного присутствия духа Георга I
ГЛАВА 5. — 86. Воцарение Георга II — Сэр Спенсер Комптон — Ожидаемая смена администрации — Сохранение лорда Таунсенда и сэра Роберта Уолпола благодаря вмешательству королевы Каролины — Миссис Говард, впоследствии графиня Саффолк — Ее характер в описании Свифта и лорда Честерфилда
ГЛАВА 6. — 89. Уничтожение завещания Георга I.
ГЛАВА 7. — 91. История миссис Говард, впоследствии графини Саффолк — Мисс Белленден — Брак с полковником Джоном Кэмпбеллом, впоследствии четвертым герцогом Аргайлом — Анекдоты о королеве Каролине — Ее последняя болезнь и смерть — Анекдоты о Саре, герцогине Мальборо — Последние годы Георга II — Миссис Клейтон, впоследствии леди Сандон — Леди Диана Спенсер — Фредерик, принц Уэльский — Внезапный переезд принца и принцессы из Хэмптон-Корта в Сент-Джеймсский дворец — Рождение принцессы — Разрыв с королем — Анекдоты о леди Ярмут
ГЛАВА 8. — 101
Дочери Георга II — Анна, принцесса Оранская — Принцесса Амелия — Принцесса Каролина — Лорд Херви — Герцог Камберленд

ГЛАВА 9. — 103. Анекдоты о Саре, герцогине Мальборо, и о Кэтрин, герцогине Бекингем
ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ САРЫ, ГЕРЦОГИНИ МАЛЬБОРО, ГРАФУ СТЭРУ, ИЛЛЮСТРИРУЮЩИЕ «ВОСПОМИНАНИЯ». (ВПЕРВЫЕ ОПУБЛИКОВАНЫ) — 111

ПИСЬМА ГОРАЦИЯ УОЛПОЛА.

(Письма, впервые собранные здесь, помечены буквой N.)

 1735

1. Ричарду Уэсту, эсквайру. 9 ноября. — Описание университетской жизни. Кембриджские софисты. Юношеский «четверной союз» — 121

1736.

2. Джорджу Монтегю, эсквайру. 2 мая. — Брак Фредерика, принца Уэльского, с принцессой Августой Саксен-Готской — 122

3. Тому же, 6 мая. — Радости юности и юношеские воспоминания — 123

4. Тому же, 20 мая. — Поездка в Оксфорд. Рест-Хаус. Истон-Нестон. Олторп — 124

5. Тому же, 30 мая. — Петроний Арбитр. «Диалог между Филимоном и Гидаспом о ложной религии» Ковентри. Артемизия — 126

6. Ричарду Уэсту, эсквайру. 17 августа. — Грей и другие школьные товарищи. Воспоминания об Итоне. Курс обучения в университете — 127

1737.

7. Джорджу Монтегю, эсквайру. 20 марта. — Контраст между французскими и английскими нравами — 128

8. Тому же. — Чувства при посещении Итона — 129

1739.

9. Ричарду Уэсту, эсквайру. 21 апреля. — Парижское общество. Развлечения. Похороны герцога де Трема. Сен-Дени. Церковь целестинцев. Французская любовь к пышности. Вывески. Понятия о чести — 130

10. Тому же. — Описание Версаля. Монастырь картезианцев. История святого Бруно в картинах Лесюэра. Реликвии — 132

11. Тому же, 18 июня. — Реймс. «Густав Ваза» Брука — 134

12. Тому же, 20 июля. — Реймс. Компьень. Самопредставление — 134

13. Тому же, 28 сентября. — Савойские горы. Гранд-Шартрёз. Экс. Английские посетители. Эпиграмма — 136

14. Тому же, 11 ноября. — Переход через Мон-Сени. Жестокий случай. Шамбери. Надпись. Сузский проход. Турин. Итальянская комедия. «L'Anima Damnata». Светская беседа — 138

15. Тому же. — Болонья. Письма. Керл. Журнал Уитфилда. Звенящая эпитафия. Академические упражнения в церкви францисканцев. Церковь доминиканцев. Старые стихи в новом свете — 140

1740.

16. Тому же, 24 января. — Флоренция. Галерея великого герцога. Влияние путешествий. Контраст между английским и итальянским характером. История о принце и орехе — 142

17. Тому же, 27 февраля. — Флоренция. Карнавал. Характер флорентийцев. Их предрассудки о знатности. Мистер Мартин. Дело чести — 143

18. Достопочтенному Генри Сеймуру Конуэю, 6 марта. — Жалобы на то, что он не пишет. Привязанность к Флоренции — 145

19. Ричарду Уэсту, эсквайру. 22 марта. — Описание Сиены. Римские суеверия. Климат Италии. Итальянские обычаи. Радикофани. Купол Сиены. Надпись. Въезд в Рим — 146

20. Тому же, 16 апреля. — Рим. Руины храма Минервы Медики. Невежество и бедность нынешних римлян. Колизей. Реликвии — 148

21. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 23 апреля. — Общество в Риме. Московитка. Римские беседы. Конклав. Лорд Дескфорд — 150

22. Ричарду Уэсту, эсквайру, 7 мая. — Конклав. Древности Рима. Состояние общества через столетие — 152

23. Тому же, 14 июня. — Неаполь. Описание Геркуланума. Отрывок из Стация, описывающий этот скрытый город — 153

24. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 5 июля. — Причины отъезда из Рима. Малярия. Описание Радикофани. Реликвии из Иерусалима. Общество во Флоренции. Мистер Манн. Леди Помфрет. Принцесса Краон. «Призрак Хозиера». Конклав. Лорд-канцлер Хардвик — 155

25. Ричарду Уэсту, эсквайру. — Медали и надписи. Взятие Порто-Белло. Конклав. Леди Мэри Монтегю. Жизнь во Флоренции — 159

26. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 25 сентября. — Характер флорентийцев. Описание леди Мэри Уортли Монтегю. Вергилиевы гадания — 161

27. Ричарду Уэсту, эсквайру. 2 октября. — Влияние путешествий. Свадьба во Флоренции. «Италия» Аддисона. Доктор Кокки. Бондельмонти. Песня. Бронза и медали. Тартини. Леди Уолпол. Платоническая любовь — 163

28. Тому же, ноябрь. — Катастрофическое наводнение во Флоренции — 166

1741.

29. Преподобному Джозефу Спенсу, 21 февраля. — Надежда возобновить в Англии знакомство, начатое в Италии. Признает его своим учителем в античности — [N.] 168

30. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 25 марта. — Радуется выздоровлению Джорджа Селвина и результату предложения мистера Сэндиса об отстранении сэра Роберта Уолпола. «Жизнь Цицерона» Миддлтона — 169

31. Ричарду Уэсту, эсквайру, 10 мая. — Его мнение о первом акте трагедии Уэста «Павсаний». Описание Рима во время ярмарки — 170

32. Сэру Горацию Манну, сентябрь. — Кале по возвращении в Англию. Амореволи. Висконтина. Переправа в Дувр. Уют и комфорт англичан в сельских городках. Различие «вмешивающихся людей» — только в Англии. История о мистере Поупе и принце Уэльском — 172

33. Тому же, октябрь. — Корсика. Бьянка Колонна. Барон Стош и его мальтийские кошки — 174

34. Достопочтенному Г. С. Конуэю. — По возвращении в Англию. Перемены, вызванные путешествиями — 175

35. Сэру Горацию Манну, 8 октября. — Болезнь сэра Роберта Уолпола. Опера. Сэр Бенджамин Кин. «Мадонна с младенцем» Доменикино. Леди Дороти Бойл. Состояние партий — 176

36. Тому же, 13 октября — 178

37. Тому же, 19 октября. — Неблагоприятное состояние здоровья его отца — 178

38. Тому же, 22 октября. — Дуэль между Уиннингтоном и Огастесом Таунсендом. Высокий сэр Томас Робинсон. Миссис Уоффингтон. «Les Cours de l'Europe» — 179

39. Тому же, 2 ноября. — Бал сэра Томаса Робинсона. Юстонская ссора. Нейтралитет. «Балансирующий капитан», новая песня — 182

40. Тому же, 5 ноября. — Управление Оперным театром — 186

41. Тому же, 12 ноября. — Адмирал Вернон. Опера. Висконтина — 187

42. Тому же, 23 ноября. — Испанские планы на Ломбардию. Ухаживания сэра Эдварда Уолпола. Леди Помфрет. «Поход ко двору». Лорд Линкольн. Пол Уайтхед. «Нравы» — 189

43. Тому же, 26 ноября. — Могила его матери. Гемма с гладиатором — 191

44. Тому же, 3 декабря. — Адмирал Хэддок. Заседание парламента. Состояние партий. Колли Сиббер — 192

45. Тому же, 10 декабря. — Дебаты по тронной речи короля. Вестминстерская петиция. Триумф оппозиции. «Блестящий Бутл» — 194

46. Тому же, 16 декабря. — Председатель избирательных комитетов. Министерство в меньшинстве — 197

47. Тому же, 17 декабря. — Жаркие дебаты в Вестминстерском избирательном комитете. Странное самоубийство — 199

48. Тому же, 24 декабря. — Анекдот о Сэндисе. Победа министерства. Дебаты о Вестминстерских выборах. История о герцогине Бекингем. Мистер Ньюджент. Лорд Гейдж. Революция в России — 201

49. Тому же, 29 декабря. — Доменикино. Переход через Джого. Бабб Доддингтон. Глупости оппозиции — 206

1742.

50. Сэру Горацию Манну, 7 января. — Причины, по которым он не в моде. Отсутствие пристрастия к нему со стороны отца. Характер генерала Черчилля. Торговля голосами во время праздников. Музыкальный вечер. Три красавицы Фицрой. Лорд Херви. Поэт Хаммонд. Смерть леди Сандон. Анекдоты — 207

51. Тому же, 22 января. — Палата общин. Петиция купцов. Леонидас Гловер. Билль о должностях. Планируемые изменения. Послание короля принцу. Предложение Пултни о создании секретного комитета по расследованию поведения сэра Роберта Уолпола. Новая опера — 212

52. Тому же, 4 февраля. — Утренние приемы сэра Роберта. Его отставка. Получение титула графа Орфорда — 218

53. Тому же, 9 февраля. — Политические перемены. Встреча оппозиции в «Фонтане». Крики против сэра Роберта. Инструкции членам парламента. Лорд Уилмингтон — первый лорд казначейства. Новое министерство. «Диван» Кребийона — 220

54. Тому же, 18 февраля. — Слухи об импичментах. Настроения народа. «Несчастный фаворит». Министерство «широкой основы». Принц Уэльский на королевском приеме. Сэр Роберт занимает свое место в Палате лордов. Большой маскарад — 224

55. Тому же, 25 февраля. — Палата общин. Шиппен. Мюррей. История о сэре Р. Годшолле. Импичменты. Перемены. «Англия в 1741 году» сэра Ч. Х. Уильямса — 227

56. Тому же, 3 марта. — Петиция купцов. Леонидас Гловер. Новая история о лорд-мэре. Речь Доддингтона. Выборы в Хейдоне. «Широкая основа». Мемуары герцогини Мальборо. Распродажа имущества лорда Оксфорда. Новая опера. Сэр Роберт в Ричмонде — 229

57. Тому же, 10 марта. — Коалиция. Предложение о создании комитета по расследованию деятельности за последние двадцать лет отклонено. Герцог Аргайл уходит в отставку. Мемуары старой Сары — 234

58. Тому же, 22 марта. — Успехи королевы Венгрии. Распродажа имущества лорда Оксфорда — 237

59. Тому же, 24 марта. — Назначен Секретный комитет для расследования поведения графа Орфорда. Речь Горация Уолпола по этому случаю — 238

60. Тому же, 1 апреля. — Голосование по Секретному комитету. Списки двора и оппозиции. Билль об отмене Септенниального акта отклонен — 241

61. Тому же, 8 апреля. — Экстравагантные планы леди Уолпол. Субсидия для королевы Венгрии. Переполненные приемы лорда Орфорда. Ярость толпы против него. Билль о должностях отклонен лордами — 243

62. Тому же, 15 апреля. — Работа Секретного комитета. Арест Пэкстона — 246

63. Тому же, 22 апреля. — Секретный комитет. Допрос сэра Джона Роудона. Открытие садов Ренела — 247

64. Тому же, 29 апреля. — Подготовка к войне во Фландрии. Допросы в Секретном комитете. Стычка в опере — 249

65. Ричарду Уэсту, эсквайру, 4 мая. — Беспокойство о его здоровье и душевном состоянии. Эпоха крайне непоэтичная. Остроумие монополизировано политикой. Королевское примирение. Проповеди Эштона. (Смерть мистера Уэста) — 251

66. Сэру Горацию Манну, 6 мая. — Флорентийская знать. Отправка войск в Германию. Деятельность Секретного комитета. Опера — 252

67. Тому же, 13 мая. — Первый отчет Секретного комитета. Внесен билль об освобождении от ответственности свидетелей против лорда Орфорда — 254

68. Тому же, 20 мая. — Билль об освобождении от ответственности принят в Палате общин. Партийный обед в «Фонтане». Билль о должностях. Нападки мистера Ньюджента на епископов — 254

69. Тому же, 28 мая. — Ренела. Воксхолл. Миссис Клайв. «Мисс Люси в городе». Гаррик в Гудманс-Филдс: «очень хороший мимик, но в его игре нет ничего удивительного». Миссис Брейсгёрдл. Встреча в «Фонтане». Билль об освобождении от ответственности отклонен лордами. Эпиграмма на Пултни. Комитет по проверке государственных счетов. Эпиграмма на билль об освобождении от ответственности. Кент и симметрия. «Ирландский нищий» — 256

70. Тому же, 3 июня. — Эпиграмма на сад лорда Айлея на Хаунслоу-Хит — 260

71. Тому же, 10 июня. — Леди Уолпол и ее сын. Королевские смотры. Смерть Хаммонда. Процесс против герцогини Бофор — 261

72. Тому же, 14 июня. — Мир между Австрией и Пруссией. Перестановки в министерстве. Затруднения Секретного комитета. Поведение мистера Скроупа. Приключения леди Вейн — 263

73. Тому же, 25 июня. — Успехи королевы Венгрии. Мистер Пултни получил титул графа Бата — 265

74. Тому же, 30 июня. — Второй отчет Секретного комитета. Претендент. Перехваченные письма. Лорд Барримор — 267

75. Тому же. — Строки на смерть Ричарда Уэста, эсквайра. «Рецепт, как сделать лорда» — 269

76. Тому же, 7 июля. — Новый билль о должностях. Генерал Гиз. Монтичелли — 271

77. Тому же, 14 июля. — Нед и Уилл Финч. Лорд Сидни Боклер. Пултни получает патент графа Бата. Маскарад в Ренеле. Пожар на Даунинг-стрит — 273

78. Тому же. — Пророгация парламента. Конец Секретного комитета. Пэкстон освобожден из Ньюгейта. Черетези. Шокирующая сцена убийства. Записи из бухгалтерской книги его деда. Лорд Орфорд при дворе — 275

79. Тому же, 29 июля. — Собирается в Хоутон. Вечер в Ренеле с отцом. Растущая популярность лорда Орфорда. «Жена из Бата». Памфлет Сиббера против Поупа. «Сравнение старого и нового министерства» Доддингтона — 278

80. Тому же. — Новые баллады. Лорд Орфорд в Хоутоне — 279

81. Тому же, 20 августа — 280

82. Тому же, 28 августа. — Маршал Бель-Иль, кардинал Тенсен. «Уроки на день». «Почтенный человек» — 281

83. Тому же, 11 сентября. — Поездка в Вултертон. «Каталог новых французских книг» — 284

84. Тому же, 25 сентября. — Адмирал Мэтьюз. Поездка короля во Фландрию. Осада Праги. История принцессы Элеоноры Гуасталльской. «Тартюф» Мольера — 285

85. Тому же, 8 октября. — Осада Праги снята. Большая подготовка к поездке короля во Фландрию. Оды на Пултни. История о Пигвиггинах. Скандал в Кенсингтонском дворце — 287

86. Тому же, 18 октября. — Адмирал Мэтьюз. «Ярмутский рейд». Баллада лорда Херви — 289

87. Тому же, 23 октября — 293

88. Тому же, 1 ноября. — Описание королевского приема и аудиенции. Состояние партий. Рассеянность. Герцог д'Аремберг — 294

89. Тому же, 15 ноября. — Планы оппозиции. Прием лорда Орфорда на аудиенции. Революция при французском дворе. Опера. Лорд Тайроули. Женитьба Доддингтона — 296

90. Тому же, 2 декабря. — Палата общин. Предложение о создании нового секретного комитета отклонено. Объединение вигов — 298

91. Тому же, 9 декабря. — Дебаты о расформировании армии во Фландрии. «Ганновер» — слово зимы — 299

92. Тому же, 23 декабря. — Трудность писать ни о чем — 301

1743.

93. Сэру Горацию Манну, 6 января. — Адмирал Вернон. Ответ герцогини Куинсберри — 302

94. Тому же, 13 января. — Палата общин. Дело о «ганноверских войсках». Трудности с получением припасов. Популярность лорда Орфорда — 304

95. Тому же, 27 января. — Присоединение голландцев к мерам короля — 306

96. Тому же, 2 февраля. — Дебаты в Палате лордов о расформировании ганноверских войск — 308

97. Тому же, 18 февраля — 309

98. Тому же, 24 февраля. — Победа австрийцев над испанцами в Италии. Декларация короля Теодора. Гендель и опера — 309

99. Тому же, 3 марта. — Смерть курфюрстины. История о лорде Херви. Оратории — 310

100. Тому же, 14 марта. — Дуэль между его дядей Горацием и мистером Четвиндом. Смерть герцогини Бекингем — 311

101. Тому же, 25 марта. — Эпидемия. Смерть доктора Блэкберна, архиепископа Йоркского — 314

102. Тому же, 4 апреля. — Похороны герцогини Бекингем — 315

103. Тому же, 14 апреля. — Армия во Фландрии. Король Теодор. Опера, разоренная директорами-джентльменами. Клуб дилетантов. Лондон против деревни — 317

104. Тому же, 25 апреля. — Отъезд короля и герцога Камберленда из армии во Фландрии. Регентство. Принцесса Луиза и принц Датский. Лорд Стаффорд и мисс Кантиллон. Ирландский скандал. Сильвия и Филандер — 318

105. Тому же, 4 мая. — Король Теодор. Безумная речь адмирала Вернона. Черетези. Упадок оперы. Масонство — 320

106. Тому же, 12 мая. — Смерть герцогини Кендал. История о старой Саре. Фрейлины — 322

107. Тому же, 19 мая. — Мятеж горского полка — 323

108. Тому же, 4 июня. — Свадьбы, смерти и повышения. Продажа Корсики — 324

109. Тому же, 16 июня. — Ожидаемая битва во Фландрии. Тревоги за мистера Конуэя. Галерея Хоутона. Жизнь Теодора — 326

110. Тому же, 20 июня. — Поездка в Юстон. Кент. Анекдот о лорде Истоне. Леди Дороти Бойл — 328

111. Тому же, 28 июня. — Битва при Деттингене. Поведение короля. Анекдоты — 329

112. Тому же, 4 июля. — Дальнейшие анекдоты о битве. Народные гулянья. Строки о победе. Поэма Галифакса о битве при Бойне — 331

113. Тому же, 11 июля. — Ожидается еще одна битва — 333

114. Тому же, 19 июля. — Поведение генерала Илтона. «Кондитер» — 334

115. Тому же, 31 июля. — Выжидательное поведение Регентства. Острота Уиннингтона — 335

116. Тому же, 14 августа. — Прибытие Доменикино. Описание. Каламбур мадам де Севинье — 336

117. Джону Чуту, эсквайру, 20 августа. — Жизнь в Хоутоне. Одупляющие свойства говядины, эля и вина. Доменикино — [N.] 338

118. Сэру Горацию Манну, 29 августа. — Несомненная подлинность Доменикино. Мистер Пелэм — первый лорд казначейства — 340

119. Тому же, 7 сентября. — Выходящие замуж принцессы. Французские актеры в Клифдене. Наша вера в политику. История о герцоге Бекингеме. Необычайное чудо — 341

120. Тому же, 17 сентября. — Король и лорд Стэр — 343

121. Тому же, 3 октября. — Поездка в город. Описание Ньюмаркета. В деревне нет одиночества. Прелести лондонской жизни. Адмирал Мэтьюз и Папа. История о сэре Джеймсе из Пика. Коричневый парик миссис Уайт. Старый Саразин в два часа ночи. «Разоблаченная фракция» лорда Персеваля. Смерть герцога Аргайла — 344

122. Тому же, 12 октября. — Поведение отца сэра Горация. Армия во Фландрии на зимних квартирах. Расколотое состояние партий. Патапаниана. Имитация эпиграммы Марциала — 347

123. Тому же, 17 ноября. — Прибытие короля и его прием. Его холодное поведение по отношению к принцу Уэльскому. Голландская невеста лорда Холдернесса. Принц Датский. Опера — 349

124. Тому же, 30 ноября. — Заседание парламента. Сила оппозиции. Поведение лорда Картерета. Казначейские прихвостни. Дебаты об адресе — 351

125. Тому же, 15 декабря. — Дебаты о ганноверских войсках. Отставка лорда Гоуэра. Перестановки в министерстве. Сэндис стал пэром. Стихи, адресованные Палате лордов по случаю принятия нового пэра — 352

126. Тому же, 26 декабря — 354

1744.

127. Сэру Горацию Манну, 24 января. — Брестский флот в море. Предложение о сохранении ганноверских войск принято благодаря усилиям лорда Орфорда — 356

128. Тому же, 9 февраля. — Появление Брестской эскадры у Лэндс-Энда. Сын Претендента в Париже — 358

129. Тому же, 16 февраля. — Французская эскадра у Торбея. Послание короля о молодом Претенденте и планируемом вторжении. Активность и рвение лорда Орфорда — 359

130. Тому же, 23 февраля. — Уэльские выборы выиграны у сэра Уоткина Уильямса. Перспектива вторжения. Подготовка — 361

131. Тому же, 1 марта. — Французов ждут с минуты на минуту. Побег Брестской эскадры от сэра Джона Норриса. Вызваны голландские войска. Дух нации. Адреса. Лорд Барримор и полковник Сесил арестованы. Приостановка Habeas Corpus. Молодой Претендент — 361

132. Тому же, 5 марта. — Сильный шторм. Французские транспорты уничтожены, войска высажены — 363

133. Тому же, 15 марта. — Страхи перед вторжением развеяны. Сражение в Средиземном море. Адмирал Лесток — 364

134. Тому же, 22 марта. — Французское объявление войны. События в Средиземном море. Сэр Джон Норрис. Свадебные гимны. Лорд Картерет и леди София Фермор. Доддингтон и миссис Бехан — 365

135. Тому же, 2 апреля — 366

136. Тому же, 15 апреля. — Свадьба великого Дон Кихота и прекрасной Софии. Вторжение из Дюнкерка отменено — 367

137. Тому же, 8 мая. — Дебаты о Билле о переписке с Претендентом — 369

138. Тому же, 29 мая. — Передвижения армии во Фландрии. Болезнь его отца. Смерть Поупа. Тайный брак мистера Генри Фокса с леди Шарлоттой Ленокс. Епископ Беркли и дегтярная вода — 370

139. Тому же, 11 июня. — Успехи французской армии во Фландрии. Состояние объединенной армии. И наших морских сил — 372

140. Тому же, 18 июня. — Возвращение адмирала Ансона. Бал в Ренеле. Покупка коллекции доктора Миддлтона. Пенсия лорда Орфорда — 373

141. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 29 июня. — Воспоминания об Итоне. Строки из новой поэмы. Мнение о нынешних великих людях. Описание Ренела — [N.] 375

142. Сэру Горацию Манну, 29 июня. — Череда хороших новостей. К нашей армии присоединились голландцы. Успех короля Сардинии над испанцами. Рейн перейден принцем Чарльзом. Строки на смерть Поупа. Эпитафия ему, написанная Ролли — 377

143. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 20 июля. — Счастье от получения доверительного письма. Совет по поводу ранней привязанности. Аргументы за разрыв знакомства. Предложение немедленного использования его состояния — 379

144. Сэру Горацию Манну, 22 июля. — Письма — одна из первых обязанностей. Трудность поддерживать переписку после долгой разлуки. Написание истории. Карт и олдермены Сити. Надпись на портрете леди Юстон. Леди Картерет. Эпиграмма на нее — 381

145. Тому же, 6 августа. — Маркиз де ла Шетарди уволен императрицей России. Грифона. Сонеты лорда Суррея — 383

146. Тому же, 16 августа. — Подготовка к поездке в Хоутон. Правило победы над страстями. Сельская жизнь. Обращение короля Пруссии к народу Англии. Диалог о битве при Деттингене — 385

147. Тому же, 1 сентября. — Победа при Веллетри. Болезнь короля Франции. Эпиграмма на дегтярную воду епископа Беркли — 387

148. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 6 октября — 388

149. Сэру Горацию Манну, 6 октября. — Самоупрек. Неаполитанская экспедиция — 390

150. Тому же, 19 октября. — Поражение короля Сардинии. Потеря корабля «Виктория» вместе с сэром Джоном Балченом. Смерть Сары Мальборо, графини Гранвиль и лорда Бошана. Женитьба лорда Линкольна. Французский король увольняет мадам де Шатору. Благоразумие шотландского солдата — 391

151. Тому же, 9 ноября. — Свадьба лорда Миддлтона. Помфреты. Прием у леди Гранвиль. Завещание старой Мальборо. «Леонидас» Гловера — 393

152. Тому же, 26 ноября. — История отставки лорда Гранвиля. Voila le monde! Ухудшение здоровья его отца. Протесты против пантомим. Беспорядки в Друри-Лейн. Кулачные бойцы. Уолпол стал популярным оратором — 394

153. Тому же, 24 декабря. — Поведение короля. Продажность «патриотов». Список министерских перестановок. Мистер Питт отказывается от должности. Оппозиция продает себя ради выгоды. Сын Претендента признан во Франции — 397

1745.

154. Сэру Горацию Манну, 4 января. — Жалуется на нехватку новостей. Его чернила на исходе. Первоклассный парик лорда Сэндвича. Ассамблеи леди Гранвиль. Маршал в плену в Ганновере — 399

155. Тому же, 14 января. — История М. де Маньяна. Принц Лобковиц. Деятельность фракции Гранвиля. Анекдот о лорде Балтиморе. Болезнь лорда Орфорда. Средство миссис Стивенс. Шекспир сэра Томаса Хэнмера. Абсурдные изменения в нем — 400

156. Тому же, 1 февраля. — Разнообразие политики. Характеристика лорда Гранвиля. Ход коалиции — 402

157. Тому же, 28 февраля. — Тревожная болезнь лорда Орфорда. Успех коалиции. Положение Пелэмов. Маскарад у венецианского посла. Бал леди Таунсенд. Маршал Бель-Иль в Ноттингеме. Брачные дела на ковре — 404

158. Тому же, 29 марта. — Смерть лорда Орфорда. Расследование неудачи флота в сражении при Тулоне. Мэтьюз и Лесток. Нестабильность министерства. «Танкред и Сигизмунда» Томсона. «Леонидас» Гловера. «Времена года». Оды Экенсайда. Ссора между герцогинями Куинсберри и Ричмонд. Мода на загадки — 406

159. Тому же, 15 апреля. — Размышления о смерти отца. Комплименты его памяти. Средиземноморские неудачи — 410

160. Тому же, 29 апреля. — Недостатки переписки на расстоянии. Смерть мистера Фрэнсиса Чута и бедного Патапана. Перспектива битвы во Фландрии. Маршал Саксонский — 411

161. Тому же, 11 мая. — Битва при Фонтенуа. Храбрость герцога. Песня, написанная принцем Уэльским после известия о битве — 412

162. Джорджу Монтегю, эсквайру, 18 мая. — Соболезнование по поводу смерти брата мистера Монтегю при Фонтенуа — 415

163. Сэру Горацию Манну, 24 мая. — Популярность герцога Камберленда. Леди Уолпол. История о скупости лорда Бата — 415

164. Джорджу Монтегю, эсквайру, 25 мая. — Семья в Энглфилд-Грин. Сэр Эдвард Уолпол. Доктор Стьян Тирлби — 416

165. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 27 мая. — Отчаивается увидеть своего друга идеальным героем. Почему! — 417

166. Сэру Горацию Манну — Рекомендательное письмо для мистера Хобарта, впоследствии лорда Бакингемшира — 418

167. Тому же, 24 июня. — Ожидаемое прибытие из Италии сестры-графини. Сдача цитадели Турне. Поражение Карла Лотарингского. Революция при дворе принца Уэльского. Мисс Невилл. Леди Абергавенни — 419

168. Джорджу Монтегю, эсквайру, 25 июня. — Описание Мистли, поместья мистера Ригби. Модные приемы. Воскресные вечеринки леди Браун. Леди Арчибальд Гамильтон. Мисс Гранвиль. Ассамблея Джемми Ламли — 421

169. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 1 июля. — Турне и Фонтенуа. Закон об азартных играх — 422

170. Сэру Горацию Манну, 5 июля. — Захват Гента и Брюгге французами — 424

171. Тому же, 12 июля — 425

172. Джорджу Монтегю, эсквайру, 13 июля. — Успехи французов во Фландрии. Лорд Балтимор. Миссис Коминс — 427

173. Сэру Горацию Манну, 15 июля — 428

174. Тому же, 26 июля. — Планируемое вторжение. Поражения во Фландрии — 430

175. Джорджу Монтегю, эсквайру, 1 августа. — Портрет М. де Гриньона. Патавинство Ливия. Маршал Бель-Иль в Лондоне. Описание герцога Ньюкасла. Географическое решение герцогини Болтон — 431

176. Сэру Горацию Манну, 7 августа. — Слухи о вторжении. Прокламация об аресте сына Претендента — 432

177. Преподобному Томасу Берчу, 15 августа. — Относительно планируемой «Истории Георга II» — 434

178. Сэру Горацию Манну, 6 сентября. — Высадка и продвижение молодого Претендента. Его манифесты — 435

179. Тому же, 13 сентября. — Ход восстания. Речь герцога Ньюкасла перед Регентством — 436

179a. Джорджу Монтегю, эсквайру, 17 сентября. — (Примечание транскриптора: это письмо присутствует в тексте, но было пропущено в печатном оглавлении) — 438

180. Тому же, 20 сентября. — Эдинбург взят мятежниками. Наши силы на море. План формирования полков. Прием леди Орфорд в Англии — 439

181. Тому же, 27 сентября. — Успехи принца Чарльза в Шотландии — 441

182. Тому же, 4 октября. — Операции против мятежников. Решительное поведение архиепископа Йоркского — 443

183. Тому же, 11 октября. — Смерть леди Гранвиль — 445

184. Тому же, 21 октября. — Бесчинства мятежников в Эдинбурге. Заседания парламента — 446

185. Тому же, 4 ноября. — Состояние восстания. Дебаты о новых полках. Перестановки в министерстве — 447

186. Тому же, 15 ноября. — Волнения из-за новых полков. Продвижение мятежников в Англию. Их отчаянное положение. Лорд Кланкарти — 449

187. Тому же, 22 ноября. — Мятежники продвигаются к Пенриту. Героическое письмо мэра Карлайла и сдача города. Заседания парламента — 451

188. Тому же, 29 ноября. — Лжепретендент. Лорд Дервентуотер взят в плен. Мятежники в Престоне. Маршал Уэйд — 453

189. Тому же, 9 декабря. — Поведение мятежников в Дерби. Черная пятница. Подготовка к французскому вторжению. Растущий дух народа — 455

190. Тому же, 20 декабря. — Бегство мятежников из Дерби. Захват Мартиникского флота. Дебаты об использовании гессенских войск. Свадьба герцогини Бриджуотер и Дика Литтелтона. Хорошее ирландское письмо — 457

1746.

191. Сэру Горацию Манну, 3 января. — Взятие Карлайла. Генерал Хоули. Подготовка в Дюнкерке. Перестановки в министерстве — 460

192. Тому же, 17 января. — Мятежники укрепляются в Шотландии. Казни Хоули. Анекдоты о нем. Французское вторжение отменено — 461

193. Тому же, 28 января. — Битва при Фалкирке — 463

194. Тому же, 7 февраля. — Положение мятежников. Новые полки. Путаница при дворе — 464

195. Тому же, 14 февраля. — Интриги в кабинете. Пелэмы сдают печати. Примирение и возвращение на должности. История — 466

196. Тому же, 6 марта. — Воссоединение рассеянных кланов. Лорд Ловат — 469

197. Тому же, 21 марта. — Мятежники захватывают форт Огастас. Новая оппозиция принца Уэльского — 470

198. Тому же, 28 марта. — Мятежники пали духом. Леди Уолпол. Пегги Бэнкс. Опера. Шокирующее убийство — 471

199. Тому же, 15 апреля. — Мятеж при последнем издыхании. Захвачены припасы из Франции. Ганноверские войска. Суд над Хоули. Свадьба лорда Килдэра. Странное открытие. Необычайное событие — 473

200. Тому же, 25 апреля. — Битва при Каллодене. Побег молодого Претендента. Фейерверки и иллюминация. Смерть мистера Уиннингтона — 476

201. Тому же, 16 мая. — Конец мятежа. Старый Таллибардин. Лорды Килмарнок, Балмерино и Огилви в плену. Антверпен взят — 478

202. Джорджу Монтегю, эсквайру, 22 мая. — Визит в Лэнгли. «Бумаги Сидни». Защита сэром Филиппом графа Лестера — 479

203. Тому же, 6 июня. — Характер принца Гессенского. Слава Виолетты — 480

204. Сэру Горацию Манну, 6 июня. — Свадьба принцессы Марии и принца Гессенского — 482

205. Джорджу Монтегю, эсквайру, 12 июня. — Анекдоты о принце Гессенском. Леди Кэролайн Фицрой. Дик Эджкамб — 483

206. Тому же, 17 июня. — Перспективы мира. Смерть Огастеса Таунсенда — 484

207. Сэру Горацию Манну, 20 июня. — Битва при Пьяченце. Старый Таллибардин и лорд Кромарти в Тауэре. Смерть Джека Спенсера — 485

208. Джорджу Монтегю, эсквайру, 24 июня. — Перестановки в министерстве. Прибытие пленных мятежников. Завещание Джека Спенсера. Остроты леди Таунсенд. Анекдоты о лордах Бате и Сэндисе, а также о герцоге Камберлендском — 486

209. Тому же, 3 июля. — Назначения и свадьбы — 487

210. Сэру Горацию Манну, 7 июля. — Лорд Ловат и Мюррей, секретарь Претендента, схвачены — 488

211. Тому же, 1 августа. — Суды над лордами-мятежниками. Описание лордов Килмарнока, Кромарти и Балмерино. Ходатайства в их пользу. Признания Мюррея — 489

212. Джорджу Монтегю, эсквайру, 2 августа. — Суды над лордами-мятежниками. Анекдоты — 494

213. Тому же, 5 августа. — Разоблачения Мюррея. Прошение леди Кромарти. Анекдоты о лордах-мятежниках. Бал у герцога Камберлендского — 495

214. Джорджу Монтегю, эсквайру, 11 августа. — Помилование лорда Кромарти. Свадьба леди Кэролайн Фицрой — 497

215. Сэру Горацию Манну, 12 августа. — Оперные дрязги. Виолетта. Посольство лорда Сэндвича. Свадьба леди Шарлотты Фермор и принцессы Луизы с королем Дании. Скитания молодого Претендента. Поведение лордов-мятежников. История лорда Балмерино — 497

216. Джорджу Монтегю, эсквайру, 16 августа. — Анекдоты о лордах-мятежниках, ожидающих приговора — 500

217. Сэру Горацию Манну, 21 августа. — Отчет о казни лордов Балмерино и Килмарнока — 501

218. Тому же, 15 сентября. — Леди Орфорд и мистер Ширли — 504

219. Тому же, 2 октября. — Прибытие мистера Чута из Италии. Описание мистера Уайтхеда — 506

220. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 3 октября. — Прилагается ода Грея «На отдаленный вид Итонского колледжа» — 507

221. Сэру Горацию Манну, 14 октября. — Поражение союзников во Фландрии. Капитуляция Генуи. Оправдание Коупа. Приговор генералу Оглторпу — 508

222. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 24 октября. — Кампания в Шотландии — 509

223. Джорджу Монтегю, эсквайру, 3 ноября. — Его эпилог к «Тамерлану» — 510

224. Сэру Горацию Манну, 4 ноября. — Перестановки в министерстве. Лорд Честерфилд принимает государственную печать. Экспедиция в Киберон. Военно-полевой суд над адмиралом Мэтьюзом — 511

225. Тому же, 12 ноября — 513

226. Тому же, 5 декабря. — Свадьбы. Реформы в армии. Арест оратора Хенли. Театральные постановки — 514

227. Сэру Горацию Манну, 25 декабря. — Суд над лордом Ловатом. Копия Доменикино, принадлежащая мистеру Дэвису — 515

1747.

228. Сэру Горацию Манну, 27 января. — Новая оппозиция принца — 517

229. Тому же, 23 февраля. — Опера. Дебаты о должностях и пенсиях. Свадьба лорда Килдэра. Панчатичи. Анекдоты о лорде Холдернессе и лорде Херви — 519

230. Тому же, 20 марта. — Суд над лордом Ловатом. Анекдоты — 521

231. Тому же, 10 апреля. — Отчет о казни лорда Ловата. Индепенденты. Шаткое положение министерства. Гражданская война в доме Финчей — 522

232. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 16 апреля. — Изменчивость славы и популярности. Похороны лорда Ловата. История Джорджа Селвина. Дебаты о Билле о наследственных юрисдикциях — 525

233. Сэру Горацию Манну, 5 мая. — Новый статхаудер. Билль о шотландских кланах. Билль о предоставлении адвокатов обвиняемым по делам об импичменте за государственную измену. Отставки. Холланд-хаус — 526

234. Тому же, 19 мая. — Победа Ансона. Смерть капитана Гренвилла. Мистер Дэйроллс — 527

235. Тому же, 5 июня. — Внезапный роспуск парламента. Слухи о министерских перестановках. Покупка Строуберри-Хилл — 528

236. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 8 июня. — Описание Строуберри-Хилл. Роспуск парламента. Меры по проведению выборов — 530

237. Сэру Горацию Манну, 26 июня. — Предвыборные беспорядки. Пэрство сэра Джейкоба Бувери. Герцогиня Куинсберри при дворе. Пример английской причудливости — 531

238. Джорджу Монтегю, эсквайру, 2 июля. — Неудачи армии в Нидерландах. Битва при Лафельде. Доблестное поведение мистера Конуэя. Захваты на море — 533

239. Сэру Горацию Манну, 3 июля. — Битва при Лафельде. Захват флота Сан-Доминго. Ход выборов — 534

240. Тому же, 28 июля. — Победа пьемонтцев над французами. Смерть шевалье Бель-Иля — 535

241. Тому же, 1 сентября. — Берген-оп-Зом. Сэр Джеймс Грей. Панчатичи — 536

242. Джорджу Монтегю, эсквайру, 1 октября. — «Анти-Лукреций» кардинала Полиньяка. Джордж Селвин. Анекдоты — 537

243. Сэру Горацию Манну, 2 октября. — Взятие Берген-оп-Зома. Характер мистера Чута. Светская болтовня. Анекдот о лорде Бате — 537

244. Тому же, 10 ноября. — Победа адмирала Хоука. Заседание нового парламента. Музыкальные часы — 539

245. Тому же, 24 ноября. — Размышления о поездке во Флоренцию. Конгресс в Ахене. Вмешательство министерства в выборы в Сифорде. Мистер Поттер. «Эклоги» леди Мэри Уортли Монтегю — 539

1748.

246. Сэру Горацию Манну, 12 января. — Общая диспозиция к войне. Дипломатические перестановки. Лорд и леди Коук. Супружеский скандал — 541

247. Тому же, 26 января. — Посольство мистера Легга к королю Пруссии. Мистер Вильерс. Триумф министров в парламенте. Письма адмирала Вернона — 542

248. Тому же, 16 февраля. — Отставка лорда Честерфилда. Перестановки в министерстве. Заминка в посольстве мистера Легга. Недовольство в армии. Общественные развлечения. Комедия «Найденыш» — 544

249. Сэру Горацию Манну, 11 марта. — Распространение милиарной лихорадки. Смерть маркиза Поуиса. Любительские театральные постановки. Попытка провалить «Найденыша». Вражда в Палате общин. Ассизы в Букингеме. Маскарад герцогини Куинсберри — 545

250. Тому же, 29 апреля. — Ахенский мир. Маскарад в Хеймаркете — 547

251. Джорджу Монтегю, эсквайру, 18 мая. — Путешествие лорда Ансона с леди Элизабет Йорк. Его плавание. Анекдоты. Дом маршала Уэйда — 549

252. Тому же, 26 мая. — Ренела. Анекдоты. Сэр Томас Бутл. История принца Эдварда — 550

253. Тому же, 7 июня. — Поездка герцога Ньюкасла в Голландию. Строуберри-Хилл, старое название его дома — 551

254. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 27 июня. — Его сельские занятия. Лорд Коук. Дружеский совет из «Уайтса». Праздник в Воксхолле — 553

255. Сэру Горацию Манну, 14 июля. — Путешествия герцога Ньюкасла. Анекдот — 554

256. Тому же. — Плохое состояние здоровья лорда Орфорда. Размышления. Завершил свой труд «Aedes Walpolianae». Улучшения в Строуберри-Хилл — 555

257. Джорджу Монтегю, эсквайру, 25 июля. — Отчет о визите к Ньюдженту. Семья Обри де Веров, графов Оксфордских. Замок Хеннингем, Госфилд — 556

258. Тому же, 11 августа. — Анекдоты о доме Веров. Китти Клайв. Гаррик и Ли. Визит в Эшер. Клермонт-хаус. Миссис Причард — 558

259. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 29 августа. — Его успехи в садоводстве. Предвкушение будущих открытий — 561

260. Джорджу Монтегю, эсквайру, 3 сентября. — Острота герцога Камберлендского. «Новый свет». Уитфилд и методисты. Запах воров. История красавца Трейси. Грей — худшая компания в мире — 563

261. Сэру Горацию Манну, 12 сентября. — Смерть епископа Гибсона — 565

262. Джорджу Монтегю, эсквайру, 25 сентября. — Бескорыстная дружба. Отрывок из Чиллингворта. «Хеннины», или остроконечные головные уборы герцогини Ирландской — 566

263. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 4 октября. — Заседание парламента. Подготовка к провозглашению мира. Леди Кадоган — 567

264. Джорджу Монтегю, эсквайру, 20 октября — 568

265. Сэру Горацию Манну, 24 октября. — Приключение милорда Ричарда Онслоу. Характер лорда Уолпола. Непопулярность мира. Смерть старого Тома Уокера — 569

266. Тому же, 2 декабря. — Возвращение короля. Перспективы бурной сессии. Союз тори с партией принца. Остроты мистера Чута. Опера. Пертичи. Лорд Марчмонт и Хьюм Кэмпбелл. Измена в Оксфорде — 570

267. Тому же, 11 декабря. — Заключение молодого Претендента в Венсене. Смерть гордого герцога Сомерсета; его завещание. Острота Джона Стэнхоупа. Хогарт в Кале — 571

268. Тому же, 26 декабря. — Улучшения в Строуберри-Хилл. Дипломатические маневры. Завещание старого Сомерсета. Суд над вице-канцлером Оксфорда. История сэра Уильяма Бердетта — 574

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Письма Горация Уолпола, графа Орфорда, опубликованные до настоящего времени, состояли из:

1. Писем, вошедших в издание его сочинений в формате кварто, опубликованное в 1798 году.

2. Его писем к Джорджу Монтегю, эсквайру, с 1738 по 1770 год, которые составили один том в формате кварто, опубликованный в 1818 году.

3. Его писем к преподобному Уильяму Коулу и другим лицам с 1745 по 1782 год, опубликованных в том же формате и в том же году.

4. Его писем к графу Хартфорду во время посольства его светлости в Париже, а также к преподобному Генри Зучу, которые вышли в формате кварто в 1825 году.

И 5. Его писем к сэру Горацию Манну, британскому посланнику при дворе Тосканы, с 1741 по 1760 год, впервые опубликованных в 1833 году в трех томах в формате октаво по оригиналам, находившимся во владении графа Уолдегрейва; под редакцией лорда Дувра, с оригинальными мемуарами автора.

К вышеперечисленному теперь добавлены несколько сотен писем, которые до сих пор существовали только в рукописях или появлялись по отдельности и случайно в других работах. В этом новом собрании, помимо писем к мисс Берри, представлены некоторые письма к достопочтенному Г. С. Конуэю и Джону Чуту, эсквайру, пропущенные в предыдущих изданиях; а также многие письма к леди Саффолк, его зятю Чарльзу Черчиллю, эсквайру, капитану Джефсону, сэру Дэвиду Далримплу, лорду Хейлсу, графу Бьюкену, графу Шарлемонту, мистеру Гиббону, мистеру Питту, впоследствии графу Чатему, Джорджу Хардингу, эсквайру, мистеру Пинкертону и другим выдающимся личностям. Письма к преподобному Уильяму Коулу были тщательно сверены с оригиналами, и к ним добавлено множество пояснительных примечаний из рукописных коллекций этого неутомимого антиквария, хранящихся в Британском музее.

Помимо того, что это единственное полное издание несравненных писем этого «принца эпистолярного жанра», как его назвал один выдающийся критик, настоящее издание обладает дополнительным преимуществом: письма в нем расположены в хронологическом порядке. Таким образом, вся серия представляет собой живой и весьма интересный комментарий к событиям эпохи, а также хронику важнейших сделок, бесценную для историка и политика, охватывающую период с 1735 по 1797 год — более шестидесяти лет.

К описанию этих писем, данному лордом Дувром (1), мало что можно добавить. О Горации Уолполе можно без преувеличения сказать, что он знал о дворах Георга I, Георга II и Георга III в первые годы правления последнего монарха больше, чем кто-либо другой; и хотя он дожил до глубокой старости, вечная юность его нрава делала его столь же живым летописцем в преклонные годы, как и в начале его блестящей карьеры. Именно этому неиссякаемому источнику, этой неувядающей юности духа мир обязан яркими красками, которыми Уолпол наделяет все, к чему прикасается. Если неотразимые придворные красавицы — Ганнинги, Лепели и другие — были вынуждены после своих сотен побед уступить нерыцарскому времени и смерти, грубому разрушителю, то нам приятно знать, что их очарование обречено вечно цвести в искрящемся изяществе писем этого аристократа. В его посланиях можно увидеть, даже в более ярких тонах, чем у Ватто, этих великолепных созданий во всей гордости их красоты и их гардеробов, красующихся так, словно они никогда не постареют, и бросающих вокруг свои пронзительные взгляды и не менее колкие насмешки. Но Гораций Уолпол не ограничивается демонстрацией своего ослепительного сонма героинь; он раскрывает их в менее показные моменты и делает нас столь же знакомыми с их слабостями, как и с деспотической властью их красоты. Ничто из того, что происходило в большом мире, не ускользало от его внимания, и ничто не избегало разящих выпадов его остроумия, ставших еще более острыми благодаря его непревзойденному таланту рассказчика. Все, что он наблюдал, находило отражение в его письмах, и таким образом сформировалось более совершенное повествование о дворе — о его интригах, политических и иных, о маневрах государственных деятелей, партийных кликах и частной жизни среди прославленных и модных особ прошлого века, как на родине, так и на континенте, — чем можно получить где-либо еще. И как пикантны его откровения! Как много фактической правды они содержат! Как идеально в его анекдотах прослеживаются скрытые и зачастую тривиальные источники некоторых важнейших общественных событий! «Сэр Джошуа Рейнольдс, — пишут эдинбургские рецензенты, — имел обыкновение замечать, что, хотя никто и на мгновение не сравнил бы Клода с Рафаэлем, появится еще один Рафаэль, прежде чем появится еще один Клод; и мы признаем, что ожидаем увидеть новых Юмов и новых Берков, прежде чем снова встретимся с тем особым сочетанием моральных и интеллектуальных качеств, которым сочинения Горация Уолпола обязаны своей необычайной популярностью».

В качестве подходящего введения ко всему собранию писем служат восхитительные «Воспоминания о дворах Георга I и II» автора, которые были впервые рассказаны, а в 1788 году написаны для развлечения мисс Мэри и мисс Агнес Берри. Первой из этих дам публика обязана любопытным комментарием к «Воспоминаниям», содержащимся в выдержках из писем Сары, герцогини Мальборо, к графу Стэру, ныне впервые опубликованных по оригинальным рукописям. О самих «Воспоминаниях» было справедливо замечено, что как по манере, так и по содержанию они являются самим совершенством анекдотического письма и позволяют нам лучше узнать нравы Георга I и II и их дворов, чем мы могли бы узнать после прочтения сотни скучных историков.

История самой ценной из всей переписки Уолпола — его писем к сэру Горацию Манну — будет изложена в следующем предисловии к этой работе, написанном покойным редактором, лордом Дувром:

«В предисловии к "Мемуарам последних десяти лет правления Георга II, написанным Горацием Уолполом, графом Орфордом", опубликованным в 1822 году, содержится следующее утверждение:

"Среди бумаг, найденных в Строуберри-Хилл после смерти лорда Орфорда, была следующая записка, завернутая в конверт, на котором было написано: 'Не вскрывать до прочтения моего завещания'".

«"В моей библиотеке в Строуберри-Хилл есть два обшитых деревом сундука или ящика, больший помечен буквой А, меньший — буквой Б: я желаю, чтобы, как только я умру, мой душеприказчик и душеприказчица крепко перевязали веревками и продали больший ящик, помеченный буквой А, и доставили его достопочтенному Хью Конуэю Сеймуру, чтобы он хранил его невскрытым и незапечатанным до тех пор, пока старший сын леди Уолдегрейв, или любой из ее сыновей, будучи графом Уолдегрейвом, не достигнет возраста двадцати пяти лет; когда указанный сундук со всем, что в нем содержится, должен быть передан ему в личную собственность. И я прошу, чтобы достопочтенный Хью Конуэй Сеймур, когда он получит указанный сундук, дал письменное обещание, подписанное им, леди Уолдегрейв, что он или его представители передадут указанный сундук, невскрытым и незапечатанным, моим душеприказчиком и душеприказчицей первому сыну леди Уолдегрейв, который достигнет возраста двадцати пяти лет. Ключ от указанного сундука находится в одном из шкафчиков зеленого чулана, внутри синей комнаты для завтраков в Строуберри-Хилл; и этот ключ, я желаю, должен быть передан Лоре, леди Уолдегрейв, чтобы она хранила его до тех пор, пока ее сын не получит сундук". "21 марта 1790 года".»

(Подписано) ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ГОРАЦИЙ УОЛПОЛ, ГРАФ ОРФОРД. 19 августа 1796 г.

«Во исполнение этих указаний ящик, описанный в предыдущей записке, был перевязан веревками и запечатан печатями достопочтенной миссис Дамер и покойного лорда Фредерика Кэмпбелла, душеприказчицы и душеприказчика лорда Орфорда, и ими передан покойному лорду Хью Сеймуру, чьи представители передали его, невскрытым и незапечатанным, нынешнему графу Уолдегрейву, когда он достиг возраста двадцати пяти лет. При осмотре ящика в нем было обнаружено множество рукописных томов и других бумаг, среди которых были ныне опубликованные "Мемуары".»

«Переписка Горация Уолпола с сэром Горацием Манном, ныне впервые опубликованная, также содержалась в том же ящике. Оказывается, Уолпол после смерти сэра Горация снова стал обладателем своих собственных писем. Он велел очень тщательно переписать их в три тома и снабдил их краткими примечаниями с пояснениями о лицах, упомянутых в них, с явной целью их последующей публикации. Именно из этих томов взята настоящая публикация. Примечания автора также напечатаны дословно. Однако, поскольку за время, прошедшее после смерти Уолпола, многие из лиц, упомянутых в письмах, которых он, по-видимому, считал достаточно известными, чтобы не нуждаться в комментариях, были почти забыты, редактор счел необходимым добавить, насколько это возможно кратко, некоторые сведения о них; и он позаботился, всякий раз, когда делал это, отличать свои примечания от примечаний первоначального автора буквой D, помещенной в конце их.»

«Эта переписка, пожалуй, самая интересная из всех, что до сих пор появлялись у Уолпола; так как, в дополнение к его обычным достоинствам как автора писем и преимуществу большой легкости, которую придает его стилю крайняя близость с сэром Горацием Манном, письма к нему являются самой непрерывной серией, которая до сих пор была предложена вниманию публики. Это также единственные письма Уолпола, в которых дается отчет о том весьма любопытном периоде, когда его отец, сэр Роберт Уолпол, оставил свой пост. В его письмах, опубликованных до сих пор, существует большой пробел в эту эпоху; вероятно, вследствие того, что его другие корреспонденты в то время находились либо в Лондоне, либо поблизости от него. Одно письмо к мистеру Конуэю, датированное "Лондон, 1741", одно к мистеру Уэсту, датированное "4 мая 1742" (ни одного в 1743 году), и одно к мистеру Конуэю, датированное "Хоутон: 6 октября 1744" — это все, что появляется до "18 мая 1745", когда его письма к Джорджу Монтегю возобновляются после восьмилетнего перерыва. Тогда как в переписке, ныне опубликованной, за этот интервал содержится не менее ста семнадцати писем.»

Письма Уолпола к сэру Горацию Манну имеют также другое преимущество перед ранее опубликованными письмами того же автора, а именно то, что постоянное отсутствие сэра Горация дома и удаленность его резиденции от Британских островов делали любое происшествие, которое случалось, приемлемым для него в качестве новостей. Вследствие этого его корреспондент сообщает ему обо всем, что происходит, как при дворе, так и в обществе, — будь то анекдоты публичного или частного характера, — поэтому собрание писем к нему становится самой точной хроникой событий дня и очень забавно проясняет как нравы того времени, так и характеры людей, живших тогда. Однако в очерках характеров, которые Уолпол таким образом оставил нам, мы должны всегда помнить, что, хотя он был очень быстрым и точным наблюдателем, он был человеком многих предрассудков; и что, прежде всего, его враждебность была неизменной и безграничной по отношению к любому из его современников, которые были настроены против личности или администрации сэра Роберта Уолпола. Это, хотя и является понятным чувством, иногда заводит его слишком далеко в его инвективах и делает его несправедливым в своих суждениях.

«Ответы сэра Горация Манна также хранятся в Строуберри-Хилл: они очень объемны, но совершенно лишены интереса, так как написаны сухим тяжелым стилем и состоят почти исключительно из пустяковых подробностей забытого флорентийского общества, смешанных с небольшими порциями итальянских политических новостей дня, которые даже еще менее забавны, чем предыдущая тема. Однако они оказались полезными для обращения к ним время от времени, чтобы объяснить аллюзии в письмах Уолпола.»

«Сэр Гораций Манн был современником и ранним другом Горация Уолпола (2). Он был вторым сыном Роберта Манна из Линтона, графство Кент, эсквайра. В 1740 году он был назначен полномочным министром от Англии при дворе во Флоренции — пост, который он продолжал занимать в течение долгого периода в сорок шесть лет, до своей смерти в преклонном возрасте, 6 ноября 1786 года. В 1755 году он был возведен в достоинство баронета с переходом титула к потомству его брата Гальфридуса Манна, а в царствование Георга III стал рыцарем ордена Бани. Будет замечено, что Уолпол называет своего корреспондента мистером Манном, тогда как титульные листы этих томов и все примечания, добавленные редактором, обозначают его как сэра Горация Манна. Это последнее наименование, несомненно, в большей части переписки является анахронизмом, так как сэр Гораций Манн не был сделан баронетом до 1755 года; но, поскольку он лучше всего известен миру под этим обозначением, было сочтено лучшим позволить ему этот титул по вежливости на протяжении всей работы.»

«Поскольку следующие письма во многом касаются политики дня, а низкие и нестабильные правительства, которые последовали за правительством сэра Роберта Уолпола, ныне несколько забыты, читателю, возможно, будет небезынтересно получить краткий очерк политических изменений, которые произошли с 1742 года до смерти Георга II.»

«На всеобщих выборах 1741 года оппозицией администрации Уолпола были предприняты огромные усилия по укреплению своей фаланги — лидерами были потрачены огромные суммы на выборах, и в конце концов был достигнут союз между оппозицией, или "патриотами", возглавляемыми Палтни, и тори или якобитами, которые до сих пор, хотя и противостояли Уолполу, никогда не действовали сердечно с первыми.»

«Сэр Роберт, после созыва парламента, приложил почти более чем обычную энергию и талант, чтобы противостоять этой грозной группе противников; но шансы были против него. Робость его друзей и, если мы можем верить Горацию Уолполу, предательство некоторых его коллег, и, наконец, большинство в Палате общин против него, вынудили его в конце концов уйти в отставку; что он и сделал в начале февраля 1742 года. После того как этот шаг был предпринят, и, возможно, даже до него, герцог Ньюкасл и лорд Хардвик, два самых влиятельных члена кабинета сэра Роберта Уолпола, вступили в общение с мистером Палтни и лордом Картеретом, лидерами регулярной оппозиции, с целью формирования правительства, исключающего тори и якобитов, и даже части собственной партии мистера Палтни. Переговоры увенчались успехом; но это произошло ценой популярности, репутации и влияния Палтни, который так и не оправился от позора такого дезертирства своих прежних соратников.»

«Вследствие этих интриг король согласился послать за лордом Уилмингтоном и поставить его во главе министерства. Примечательно, что к этому человеку, который был сущим нулем, снова прибегли после его неудачи в формировании правительства в самом начале царствования Георга II, когда его явная неспособность и влияние королевы Каролины привели к тому, что его противник сэр Роберт Уолпол остался у власти. Вместе с лордом Уилмингтоном пришли лорд Харрингтон в качестве председателя совета; лорд Гоуэр — в качестве хранителя печати; лорд Уинчилси — в качестве первого лорда адмиралтейства; лорд Картерет — в качестве государственного секретаря; другим секретарем был герцог Ньюкасл, который был таковым при Уолполе; лорд Хардвик остался канцлером; а Сэмюэл Сэндис был назначен канцлером казначейства. Некоторые из креатур Палтни получили второстепенные должности: но он сам, стесненный своим отказом от многих своих прежних друзей, не занял никакой должности; а лишь получил обещание графского титула, когда бы он ни пожелал его.»

«Эти договоренности вызвали, как и следовало ожидать, большой раскол в различных партиях, который разразился на собрании в таверне "Фонтан" 12 февраля, где герцог Аргайл объявил себя в оппозиции к новому правительству на основании несправедливого исключения тори. Герцог Аргайл впоследствии смягчился и приложился к руке за пост генерального мастера артиллерии, при условии, что сэр Джон Хайнд Коттон, известный якобит, получит должность. Король отказал в этом; после чего герцог окончательно перешел в оппозицию. Лорд Стэир получил артиллерию, а лорд Кобэм был назначен фельдмаршалом и командующим силами в Англии. Это последнее событие произошло в конце сессии 1742 года, когда лорд Гоуэр и лорд Батерст, и один или два других якобита, были повышены в должности. Именно в этот период (июль 1742 года) король, по совету сэра Роберта Уолпола, который видел, что такой шаг завершит деградацию Палтни, настоял на том, чтобы он взял патент на свой графский титул и покинул Палату общин; что он и сделал с величайшим нежеланием.»

«После смерти лорда Уилмингтона в июле 1743 года мистер Пелэм был назначен первым лордом казначейства и канцлером казначейства (с этой должности был уволен Сэндис) по совету сэра Роберта Уолпола, а не лорда Бата, который теперь обнаружил, что его противник действительно повернул ключ на нем (3) и что дверь кабинета никогда не будет отперта для него. Министерство в это время, помимо своей естественной слабости, раздиралось внутренними разногласиями; ибо лорд Картерет, который в качестве государственного секретаря сопровождал короля за границу в 1743 году, приобрел большое влияние на своего королевского господина, — и, полагаясь на это, а также на превосходство своих талантов над коллегами, его дерзость по отношению к ним стала безграничной. Робкие и приспособленческие Пелэмы были вполне готовы унизиться перед ним; но лорд Картерет не был доволен этим: он не был доволен, если не показывал им и не заставлял их чувствовать все презрение, которое он питал к ним. В дополнение к этим трудностям лорд Гоуэр ушел в отставку с поста хранителя печати в декабре 1743 года под предлогом того, что больше не принимаются тори на должности; но, вероятно, скорее из-за осознания того, что администрация не может продолжаться. Лорд Кобэм также ушел в отставку и снова перешел в оппозицию.»

«Наконец, в ноябре 1744 года большая часть кабинета, предварительно договорившись с оппозицией, присоединилась к протесту королю против лорда Картерета и предложила, если он не будет уволен, свои собственные отставки. После некоторого сопротивления король, снова по совету лорда Орфорда, уступил. Лорд Картерет и его сторонники, а также сторонники лорда Бата были уволены, и было сформировано смешанное правительство вигов и тори. Мистер Пелэм остался первым министром; герцог Дорсет был назначен председателем совета; лорд Гоуэр снова взял хранителя печати, который удерживался в течение нескольких месяцев лордом Чолмондели; герцог Бедфорд стал первым лордом адмиралтейства; лорд Харрингтон — государственным секретарем; лорд Честерфилд, лорд Сэндвич, Джордж Гренвилл, Доддингтон и Литтелтон, а также сэр Джон Хайнд Коттон, сэр Джон Филиппс и некоторые другие тори получили должности. Но хотя король уволил лорда Картерета (ставшего теперь графом Гренвиллом) из своих советов, он не уволил его из своего доверия. Он относился к своим новым министрам с холодностью и нелюбезностью и тайно консультировался с лордом Гренвиллом по всем важным вопросам.»

«Наконец, в разгар мятежа, в августе 1746 года, министерство отправилось к королю и предоставило ему выбор: либо принять Питта на должность, от чего он ранее отказывался, либо принять их отставки. После того как король снова тщетно пытался сформировать администрацию посредством лорда Гренвилла и лорда Бата, он был вынужден согласиться на требования своих министров — и здесь можно сказать, что начинается свинцовое правление Пелэмов, которое продолжало влиять на советы этой страны, более или менее, в течение стольких лет. Питт занял низшую, но прибыльную должность казначея; и с этого времени не произошло никаких существенных изменений до смерти мистера Пелэма в марте 1754 года, если не считать допущения лорда Гренвилла в кабинет в 1751 году в качестве председателя совета; должность, которую он умудрился, с заинтересованной осторожностью, очень непохожей на его прежнее поведение, сохранить при всех последующих министерствах, — и избавления от герцога Бедфорда и лорда Сэндвича, к которым Пелэмы стали ревновать.»

Смерть Пелэма выявила скрытые разногласия и ненависть государственных мужей, которые до сих пор действовали сообща. Фокс и Питт были, очевидно, двумя лицами, на одного из которых должна была в конечном итоге пасть власть Пелэма. Но интриган герцог Ньюкасл ненавидел обоих и ревновал к ним. Поэтому он поместил сэра Томаса Робинсона в Палату общин в качестве государственного секретаря и лидера, а Генри Билсона Легга сделал канцлером казначейства, в то время как сам взял казначейство, оставив Фокса (4) и Питта на подчиненных должностях, которые они занимали до сих пор. Однако неспособность сэра Томаса Робинсона вскоре стала настолько очевидной, что перемена была неизбежна. Это было ускорено временной коалицией между Фоксом и Питтом, которая была вызвана, вполне естественно, дурным обращением, которое они оба получили от герцога Ньюкасла.

«Наконец, последний неохотно согласился допустить Фокса в кабинет в 1755 году. После этого Питт снова порвал с Фоксом и ушел со своими друзьями в оппозицию, за исключением сэра Джорджа Литтелтона, который стал канцлером казначейства. Новое правительство, однако, продержалось лишь одну сессию парламента — его собственные разногласия, таланты его противников и недовольство короля, которому помешали в его немецких субсидиарных договорах, способствовали его падению.»

«Герцог Девонширский, который был очень активен в предыдущих политических переговорах, был теперь уполномочен королем в 1756 году сформировать правительство. Герцог Ньюкасл и Фокс были изгнаны, и Питт стал господствующей фигурой. Но неприязнь короля к своим новым министрам была даже больше, чем к старым; и в феврале 1757 года он поручил лорду Уолдегрейву попытаться сформировать правительство с помощью Ньюкасла и Фокса. В этом начинании он потерпел неудачу, главным образом из-за нерешительности и ревности Ньюкасла. В таких обстоятельствах король, как бы неохотно, был вынужден сдаться в руки Питта, который (в июне 1757 года) преуспел в формировании той администрации, которой суждено было стать одной из самых славных, какие когда-либо видела Англия. Он поставил себя во главе ее, занимая положение государственного секретаря и лидера Палаты общин, оставив герцога Ньюкасла во главе казначейства и снова поместив Легга в казначейство. Эта администрация просуществовала до царствования следующего монарха.»

К своему изданию писем к сэру Горацию Манну лорд Дувр приложил иллюстративные примечания, которые сохранены в настоящем издании. О том, как его светлость исполнил обязанности редактора и комментатора, «Эдинбургское обозрение» так отзывается в блестящей статье об этих письмах, которая появилась в номере этого издания за январь 1834 года: «Редактирование этих томов было последней из полезных и скромных услуг, оказанных литературе дворянином с приятными манерами, с незапятнанной общественной и частной репутацией и с культурным умом. В этом, как и в других случаях, лорд Дувр исполнил свою роль прилежно, рассудительно и без малейшего тщеславия. Он обладал двумя достоинствами, которые редко встречаются вместе у комментатора: он довольствовался тем, что был просто комментатором, — оставаться на заднем плане и оставлять передний план автору, которого он взялся иллюстрировать. И все же, хотя он был готов быть помощником, он отнюдь не был рабом; и он не считал своей редакторской обязанностью не видеть недостатков у писателя, которому он верно и усердно оказывал скромнейшие литературные услуги».

Остается только добавить, что оригинальные примечания Горация Уолпола сохранены повсюду без каких-либо подписей; тогда как примечания различных редакторов обозначены характерным инициалом, который объясняется в ходе работы.

Январь 1840 г.

(1) Очерк жизни и т. д.

(2) Совпадение примечательных имен в двух семьях, Маннов и Уолполов, заставило бы предположить, что между ними также существовала какая-то родственная связь, — и все же никакой таковой не прослеживается в родословной ни одной из семей. У сэра Роберта Уолпола было два брата по имени Гораций и Гальфридус, а следующий брат сэра Горация Манна носил имя Гальфридус Манн. Если такое родство и существовало, то, вероятно, оно шло через Бервеллов, семью матери сэра Роберта Уолпола.

(3) «Выражение сэра Роберта Уолпола, когда он обнаружил, что Палтни согласился стать графом Батом».

(4) «Фокс был военным министром».

ОБЪЯВЛЕНИЕ.

К первому изданию сочинений лорда Орфорда, которое было опубликовано через год после его смерти, не было приложено никаких мемуаров о его жизни: его смерть была слишком недавней, его жизнь и характер были слишком хорошо известны, его работы слишком популярны, чтобы требовать этого. Его политические мемуары и собрания его писем, которые были опубликованы впоследствии, редактировались лицами, которые, хотя и были хорошо квалифицированы для своей задачи во всех других отношениях, потерпели неудачу в своем изложении его частной жизни и в своей оценке его индивидуального характера из-за отсутствия личного знакомства с их автором.

Жизнеописание, содержащееся в «Биографических очерках английских романистов» сэра Вальтера Скотта, страдает теми же недостатками. Он никогда не видел лорда Орфорда и даже не жил с теми из его близких друзей и современников в обществе, которые пережили его.

Лорд Дувр, который так восхитительно отредактировал первую часть его переписки с сэром Горацием Манном, знал лорда Орфорда только по тому, что его иногда, когда он был мальчиком, привозил его отец, лорд Клифден, в Строуберри-Хилл. Его редакторские труды над этими письмами были последним занятием его просвещенного ума и велись в то время, когда его тело быстро угасало под бременем болезни, которая так скоро после этого лишила общество одного из его самых выдающихся членов, искусства — просвещенного покровителя, а его близких друзей — любезного и привязчивого друга. О скудости и недостаточности своих мемуаров о жизни лорда Орфорда, приложенных к письмам, он сам знал и выразил автору этих страниц свою неспособность тогда улучшить их, а также свое сожаление о том, что обстоятельства лишили его, пока еще было время, помощи тех, кто мог бы предоставить ему лучшие материалы. Его отчет о последней части жизни лорда Орфорда страдает недостатком деталей и иногда ошибочен в датах. Он, по-видимому, также был незнаком с некоторыми из его сочинений, а также с обстоятельствами, которые привели к ним и сопровождали их. В настоящем издании эти недостатки восполнены примечаниями, находящимися в руках автора, оставленными лордом Орфордом, с датами основных событий его собственной жизни, а также написания и публикации всех его работ. Остается только сожалеть, что его автобиография так коротка и так полностью ограничена датами. Оценивая характер лорда Орфорда и мнение, которое он высказывает о его талантах, лорд Дувр проявил много искренности и хорошего вкуса. Он хвалит с разбором и не делает несправедливых выводов из особенностей характера, с которым он не был лично знаком.

Именно в рецензии на письма к сэру Горацию Манну было вынесено самое суровое осуждение и созданы самые несправедливые впечатления не только о гении и талантах, но и о сердце и характере лорда Орфорда. Ошибочные мнения красноречивого и талантливого автора (5) этой рецензии объясняются главным образом теми же причинами, которые сорвали намерения двух первых биографов. В его случае эти причины были усилены не только отсутствием знакомства с предметом, но и еще большим удалением от моды, социальных привычек, мелких подробностей эпохи, к которой принадлежит Гораций Уолпол, — эпохи, столь существенно отличающейся от дел, движения, важных сражений той эпохи, которая претендует на критика как на одно из своих самых выдающихся украшений. Убеждение в том, что эти причины привели к тому, что он составил, основываясь только на предполагаемых свидетельствах работ Уолпола, характер их автора, столь совершенно и оскорбительно непохожий на оригинал, заставило перо в слабую и дрожащую руку автора этих страниц, — возложило благочестивый долг попытаться спасти неопровержимыми фактами, приобретенными в долгой близости, память о старом и любимом друге от гигантской хватки автора и критика, от суждения которого, когда оно сформировано обдуманно, немногие могут надеяться апеллировать с успехом. Искренность, добродушие этого критика, неисчерпаемые запасы его литературных знаний, которые ставят его в первый ряд тех, кто наиболее выдается историческими познаниями и критической проницательностью, позволят ему, я уверен, простить эту апелляцию от его поспешного и общего мнения к суждению его более информированного ума об особенностях характера, часто удивительно непохожего на характер его работ.

Лорд Дувр справедливо и убедительно заметил, «что более всего делало честь и уму, и сердцу Горация Уолпола, так это дружба, которую он питал к маршалу Конуэю — человеку, который, согласно всем дошедшим до нас свидетельствам, был поистине достоин того, чтобы внушить столь глубокую привязанность». (6) Затем он цитирует характеристику, данную ему редактором сочинений лорда Орфорда в 1798 году. Эта характеристика маршала Конуэя была портретом, написанным с натуры, и, поскольку она вышла из-под того же пера, что сейчас выводит эти строки, она имеет полное право быть здесь помещенной. «Только те, кто имел возможность проникнуть в самые тайные побуждения его общественной деятельности и в сокровенные уголки его частной жизни, могут по-настоящему воздать должное незапятнанной чистоте его характера; те, кто видел и знал его на закате дней, когда он отошел от почетной деятельности солдата и государственного мужа к спокойным радостям частной жизни; счастливый в богатстве собственного ума и в занятиях полезными науками, в лоне домашнего мира — не обогащенный пенсиями или должностями, не отмеченный титулами или орденскими лентами, не испорченный общественной жизнью и не утомленный уединением».

Привязанность лорда Орфорда к этому человеку, длившаяся с их мальчишеских лет в Итонской школе до самой смерти маршала Конуэя в 1795 году, — обстоятельство достаточно редкое среди людей света. Мог ли такой человек, о котором приведенные выше строки являются беспристрастным наброском, чьей отличительной чертой была простота, — мог ли такой человек вынести близость с тем, кого рецензент описывает как лорда Орфорда? Могло ли общение, основанное на непрерывной дружбе и неизменном доверии, существовать между ними на протяжении почти шестидесяти лет, не будучи нарушенным делами и суетой зрелой жизни, столь склонной охлаждать, а зачастую и прекращать юношескую дружбу? Могло ли такое общение когда-либо существовать при предполагаемом эгоистичном безразличии, искусственной холодности и тщеславии, приписываемых характеру лорда Орфорда?

Последняя переписка, включенная в настоящее издание, как предполагается, послужит не менее убедительным доказательством того, что теплота его чувств и способность к искренней привязанности оставались не ослабленными возрастом. Именно с этой целью, и только с ней, упомянутая переписка впервые предается гласности. Она ничего не может добавить к уже сложившейся эпистолярной славе лорда Орфорда, и публика вряд ли может интересоваться его чувствами к двум адресатам. Но, составляя справедливое суждение о его характере, читатель не сможет не заметить, что эти чувства были проявлены в том возрасте, когда сердце по большей части уже не способно открываться новым привязанностям. Весь тон этих писем должен доказать неизменную теплоту его чувств и составить разительный контраст с холодной суровостью, в которой его обвиняли в связи с мадам дю Деффан в более ранний период жизни. Эта суровость, как отмечал редактор писем мадам дю Деффан в предисловии к той публикации, проистекала исключительно из страха перед насмешкой, что составляло главную черту характера мистера Уолпола и что, доведенное, как в его случае, до крайности, должно быть названо главной слабостью. «Это объясняет нелюбезный тон, которым он так часто отвечает на настойчивость ее тревожной привязанности; тон, столь чуждый его сердцу и столь противоречащий его собственным привычкам в дружбе». (7)

Неужели это и есть тот человек, которого считают «самым эксцентричным, самым искусственным, самым привередливым, самым капризным из смертных? Его ум — связка противоречивых причуд и аффектаций; его лицо скрыто маской за маской, и когда внешняя личина явной аффектации была снята, вы все равно оставались так же далеки от того, чтобы увидеть настоящего человека». — «Аффектация — суть этого человека. Она пронизывает все его мысли и все его выражения. Если ее убрать, ничего не останется». (8)

Он ничего не изображал; он не играл никакой роли; он был тем, кем казался. Осознавая, что он мало пригоден для политики, для общественной жизни, для парламентских дел или, по правде говоря, для каких-либо дел вообще, весь уклад его жизни соответствовал этому мнению о себе. Если бы он попытался совершить то, что под силу лишь людям иного склада — если бы он стремился занять лидирующее положение в Палате общин, если бы он искал места, достоинства или должности, если бы он стремился к интригам или пытался стать орудием в руках других, — тогда, действительно, он мог бы заслужить прозвища искусственного, эксцентричного и капризного.

После отставки отца, случившейся через год после того, как он стал членом парламента, единственным реальным интересом, который он проявлял к политике, было то, когда ее события непосредственно затрагивали интересы его личных дружеских связей. Он занимался тем, что его действительно забавляло. Если бы он что-то и изображал, то это, конечно, не был бы вкус к тем пустяковым занятиям, в которых его упрекают. Ни о ком нельзя сказать менее справедливо, что «аффектация была сутью человека». Какой мужчина или даже какая женщина когда-либо притворялись тем легкомысленным существом, каким его описывают? Когда его критик говорит, что у него была «душа джентльмена-привратника», он не подозревал, что лишь повторяет то, что лорд Орфорд часто говорил о самом себе — что, исходя из своих знаний старинных церемониалов и этикета, он был уверен, что в прошлой жизни он, должно быть, был джентльменом-привратником, примерно во времена Елизаветы.

В политике он был тем, кем себя называл, — вигом в том смысле, который это название имело в его молодые годы, — но никогда не республиканцем.

В старости и немощи ужасы первой французской революции сделали его тори; при этом он всегда сетовал, как на одно из худших последствий ее крайностей, на то, что они неизбежно должны надолго задержать прогресс и утверждение гражданской свободы. Но почему мы должны верить, что его презрение к коронованным особам должно было помешать ему написать мемуары о «Королевских и знатных авторах»? Их литературные труды, когда все они были собраны им самим, полагаю, не способствовали бы тому, чтобы сильно поднять или сильно изменить его мнение о них.

В его письмах из Парижа, написанных в 1765, 1766, 1767 и 1771 годах, будет видно, что он был вовсе не «гораздо больше занят модой и сплетнями Версаля и Марли, чем великой моральной революцией, происходившей на его глазах», а был по-настоящему осведомлен о состоянии умов общества и предвидел все, что приближалось.

О Руссо он доказал, что знал больше и судил о нем точнее, чем мистер Юм и многие другие, кто тогда был одурачен его безумной гордыней и расстроенным рассудком.

Вольтер сам себя изобличил в самой низкой и тщеславной лжи в общении, к которому стремился с мистером Уолполом. Подробности этой сделки и письма, которыми они обменивались в то время, уже напечатаны в кварто-издании его сочинений. В кратких заметках о своей жизни, оставленных им самим и из которых взяты все даты в этом примечании, об этом упоминается так:

«Хотя Вольтер, с которым я никогда не был знаком, добровольно написал мне первым и попросил мою книгу, он написал письмо герцогине де Шуазель, в котором, не сказав ни слова о том, что сам написал мне первым, сообщил ей, что я назойливо прислал ему свои работы и объявил ему войну в защиту "de ce bouffon de Shakspeare" (этого шута Шекспира), которым в своем ответе мне он притворялся, что так восхищается. Герцогиня прислала мне письмо Вольтера; это вызвало у меня такое презрение к его неискренности, что я прекратил с ним всякую переписку».

Когда он говорил с презрением о д'Аламбере, это касалось не его способностей, судить о которых он никогда не претендовал. Профессор Сондерсон задолго до этого, когда он был еще юношей в Кембридже, заверил его, что было бы грабежом с его стороны делать вид, что он обучает его математике, к которой его ум был совершенно неспособен, так что любое сравнение интеллектуальных сил этих двух людей было бы действительно столь же «изысканно нелепым», как заявляет критик. Но лорд Орфорд, говоря о д'Аламбере, жалуется на чрезмерную важность, которую он и все литераторы тех дней во Франции приписывали своим склокам и спорам. Праздность, к которой абсолютное правительство неизбежно приговаривает девять десятых своих подданных, достаточно объясняет преувеличенную важность, придаваемую французскими писателями самим себе, даже до того, как они стали, по выражению рецензента, «переводчиками между Англией и человечеством»: он утверждает, «что все великие открытия в физике, в метафизике, в политической науке — наши, но ни одна иностранная нация, кроме Франции, не получила их от нас путем прямого общения: изолированные в своем положении, изолированные своими нравами, мы находили истину, но не распространяли ее». (9) Можно, безусловно, спросить, подпишется ли Франция под этим утверждением о превосходстве во всей области науки! Если подпишется, то ее характер претерпел даже большие изменения, чем любые, которые она уже испытала в ходе всех своих революций.

Критик лорда Орфорда полагает, что он «насмехался» над всеми. Насмешка не была его способом выражения неприязни. У него были очень сильные предрассудки, иногда принятые на весьма недостаточных основаниях, и поэтому он часто совершал большие ошибки в оценке характера; но, находясь под влиянием таких впечатлений, он всегда выражал свое мнение прямо, а зачастую и слишком резко.

Привязанности его сердца были отданы немногим; ибо в ранней жизни они никогда не культивировались, но они были необычайно теплыми, чистыми и постоянными; характеризующимися не пылом страсти, а постоянной поглощенностью искренней привязанностью. Он рано потерял мать, к которой был нежно привязан; а с отцом, человеком грубых чувств и шумных манер, у него было мало общего. Всегда слабый здоровьем, он был неспособен к полевым видам спорта и к попойкам, которые тогда их сопровождали, так что во время пребывания отца в Хоутон-холле, как бы он ни уважал его способности и ни был предан его славе, он мало разделял его вкусы и не находил удовольствия в его обществе. Своим избранным друзьям он был предан не только на словах: во всех случаях трудностей, какого бы рода они ни были, его деятельная привязанность выступала на защиту их чести или на помощь в их делах.

Когда его друг Конуэй, будучи вторым в командовании под началом сэра Джона Мордонта в экспедиции к Сен-Мало, в некоторой степени разделил общественное порицание, вызванное провалом этих неоднократных неудачных попыток на побережье Франции, перо Уолпола было немедленно пущено в ход, чтобы опровергнуть обвинения популярного памфлета того времени по этому поводу и доказать, что его друг не несет никакой ответственности за провал. Когда в более важном случае мистер Конуэй был не только уволен с должности шталмейстера короля Георга III, но и лишен командования своим полком за свое конституционное поведение и голосование в Палате общин по памятному делу о законности генеральных ордеров на арест лиц и изъятие бумаг, Уолпол немедленно выступил вперед — не с холодными похвалами прямому и решительному поведению своего друга, а со всей уверенностью давно проверенной привязанности и со всей надежностью благородных умов, неспособных неправильно понять друг друга, он настоял на том, чтобы ему позволили в будущем разделить свое состояние с другом и тем самым более чем возместить понесенные им денежные потери. Мистер Конуэй в письме к своему брату, лорду Хертфорду, того периода говорит: «Гораций Уолпол в этом случае проявил такую теплоту дружбы, на которую, как вы знаете, он способен, так сильно, что мне не хватает слов, чтобы выразить свое чувство по этому поводу»; (10) тем самым доказывая, насколько справедливо он оценил чувства и намерения Уолпола.

В случае с близким родством и близостью генерала Конуэя с самого детства, дело, в котором страдали его финансы, могло бы согреть более холодное сердце и открыть более скупую руку, чем у мистера Уолпола: но мадам дю Деффан была недавней знакомой, которая не имела к нему никаких претензий, кроме удовольствия, которое он получал от ее общества, и его желания, чтобы ее слепая и беспомощная старость не была лишена никаких удобств и облегчений, на которые она была способна. Когда из-за финансовых мер французского правительства при беспринципной администрации аббата Терре доходы государственных кредиторов были значительно сокращены, мистер Уолпол самым настойчивым образом просил предотвратить неприятность, связанную с тем, что его старый друг будет вынуждена раскрыть свои нужды и просить помощи у тогдашнего министра, позволив ему восполнить дефицит ее доходов в качестве займа или любым другим способом, который был бы для нее наиболее приемлемым. Потеря, в конечном счете, не пришлась на тот капитал, из которого она получала доход, и помощь не была принята; но доверие мадам дю Деффан к этому предложению и ее мнение о нем мы видим в ее письмах.

В течение всей его последующей жизни, хотя он и не был показным жертвователем на общественные благотворительные цели и проекты улучшения, друзьям, в чьем мнении он, как он знал, мог быть уверен, всегда было труднее сдерживать, чем возбуждать его щедрость.

То, что он желал, чтобы его друг Конуэй был задействован в качестве командира в военных экспедициях, которых тот, как солдат, любящий свою профессию, естественно жаждал, хотя мистер Уолпол мог не одобрять политику министра по отправке таких экспедиций, безусловно, не подразумевает ни притворства, ни противоречия в его взглядах.

Страх, который, как полагает рецензент, он испытывал, боясь потерять касту джентльмена, став в один ряд с остроумцами и авторами, был слишком тонким чувством для такого джентльмена, чтобы он мог поверить в возможность его существования. Он знал, что никогда не учился с тех пор, как покинул колледж; он знал, что вовсе не был ученым человеком: но репутация, которую он приобрел своим остроумием и своими сочинениями не только среди светских джентльменов, но и в обществе в целом, заставляла его не упускать ни одной возможности для ее укрепления. Рассказ, который он дал о праздности своей жизни сэру Горацию Манну, когда он отказывается от титула «ученого джентльмена», был буквально правдив; и нелегко представить причину, почему человек в возрасте сорока трех лет, который признает, что он бездельничает, и который отказывается быть ни ученым человеком, ни политиком, должен «стыдиться» играть в лу в хорошей компании до двух или трех часов ночи, если он не разоряет ни себя, ни других. (11) Он писал свои письма так быстро, как только позволяли его больные пальцы выводить буквы удивительно разборчивым почерком. Никаких черновиков или набросков личных писем не было найдено среди его бумаг в Строуберри-Хилл: но он имел привычку записывать на обороте писем или на клочках бумаги заметки о фактах, новостях, остротах или о чем-либо, что он хотел не забыть для развлечения своих корреспондентов.

Прочитав «Таинственную мать», кто согласится с мнением, что его произведения «лишены всякого очарования, которое проистекает из возвышенности или нежности чувств»? (12)

Но к мнениям о гении, вкусе или талантах лорда Орфорда эта небольшая заметка не имеет отношения. Она направлена исключительно на то, чтобы избавить его индивидуальный характер от заблуждений. Средствами, необходимыми для этой цели, ее автор, в силу «болезненного превосходства» возраста, остается единственным хранителем и, будучи таковым, взял на себя задачу опровергнуть такие заблуждения. Это делается с неохотой, которую всегда испытываешь, расходясь во мнениях или ставя под сомнение суждения человека, к которому питаешь все восхищение и уважение, причитающиеся выдающимся способностям, и всю благодарную гордость и нежное уважение, внушенные личной дружбой.

М. Б. Октябрь 1840 г.

(5) Т. Бэбингтон Маколей.

(6) Очерк жизни Горация Уолпола, лорда Дувра. См. том I.

(7) См. Предисловие к письмам мадам дю Деффан, стр. xi; и том II этого собрания.

(8) См. Edinburgh Review, том LVIII, стр. 233.

(9) Edinburgh Review, том LVIII, стр. 233.

(10) См. том III.

(11) См. Edinburgh Review, том LVIII, стр. 232.

(12) Там же, стр. 237.

Второе объявление

В последнем томе содержится более ста писем, не включенных ни в одно из предыдущих изданий переписки Горация Уолпола. Большая их часть была написана в период между 1789 и 1797 годами и адресована мисс Берри во время их пребывания в Италии. Они охватывают большинство главных событий первых пяти лет Французской революции; и везде, где факты, изложенные в письмах, требовали разъяснения или подтверждения, редактор обычно обращался к полезной «Истории» этого великого события М. Тьера, которая недавно появилась в английском переводе, сопровождаемая примечаниями и иллюстрациями, взятыми из самых достоверных источников.

Пока последний том находился в печати, редактор получил письмо от достопочтенного сэра Чарльза Грея относительно того участия, которое, по его мнению, мистер Уолпол принимал в сочинении и публикации «Писем Юниуса».

Олбани-стрит, Риджентс-парк, 28 октября 1840 г.

РЕДАКТОРУ ПИСЕМ ГОРАЦИЯ УОЛПОЛА, ГРАФА ОРФОРДА.

Сэр,

1. Прежде чем ваш последний том будет опубликован, я желаю изложить вам некоторые соображения, которые более семнадцати лет назад привели меня к убеждению, которое я разделяю до сих пор, что Уолпол принимал главное участие в сочинении и публикации «Писем Юниуса»: хотя я думаю, что вполне вероятно, что Мейсон или какой-либо другой друг исправлял стиль и придавал точность и силу наиболее ярким отрывкам.

2. Это было в 1823 году, когда я жил в Индии, что издание лорда Холланда «Мемуаров Уолпола о последних десяти годах правления Георга II» навело меня на эту мысль; и вскоре после этого она была сообщена нескольким моим друзьям. Издание Юниуса, которое было у меня с собой, было изданием младшего мистера Вудфолла в трех томах; и я в настоящее время отнюдь не уверен, что все письма, которые редактор приписывает Юниусу, были написаны им: но в этой поспешной заметке я должен исходить из предположения, что это так.

3. Следует помнить, что «Мемуары» были составлены Уолполом в тайне и что он оставил их в запечатанном ящике, который, согласно его завещанию, было запрещено открывать в течение многих лет после его смерти. Письма, из которых ниже приведены соответствующие отрывки, все опубликованы как «Письма Юниуса» мистером Вудфоллом и датированы позже того времени, когда Уолпол написал свои «Мемуары», но на полвека раньше того времени, когда они были напечатаны.

Примечание переписчика: далее следует таблица, в которой письма Юниуса представлены для сравнения рядом с сочинениями Уолпола. Я изменил формат, чтобы представить их последовательно. Возврат к тексту.

Юниус: Признаюсь, милорд, что ваш характер не является необычным. Женщины и мужчины, подобные женщинам, робки, мстительны и нерешительны. Вудфолл, «Юниус», том II, стр. 168.

Уолпол: Поскольку замечено, что робкие натуры, подобные женским, обычно жестоки, лорд Мэнсфилд мог легко скатиться к суровости и т. д. — «Мемуары Уолпола», том II, стр. 175.

Юниус: Не поддерживая открыто этого человека, вы (лорд Мэнсфилд) оказали существенную услугу делу; и утешили себя потерей любимой семьи, возродив и установив максимы их правления. — Том II, стр. 182.

Уолпол: Обстоятельства времени заставили его (лорда Мэнсфилда) отойти от принципов, которые благоприятствовали деспотичному королю, — он все еще склонялся к деспотичному правительству. — Том II, стр. 266.

Юниус: Вы (лорд Мэнсфилд) хотели бы, чтобы думали, что вы не принимаете участия в управлении, в то время как в действительности вы являетесь главной пружиной машины. — Том II, стр. 179.

Уолпол: Питту нравилось достоинство деспотизма; лорду Мэнсфилду — реальность. — Том II, стр. 274.

Юниус: Вы тайно присваиваете себе власть, в то время как отказываетесь от титула министра. — Том II, стр. 179.

Уолпол: Он сам был робок и всегда отказывался от того, к чему всегда стремился. — Том II, стр. 336.

Юниус: В совете он обычно делает вид, что занимает умеренную позицию. — Том II, стр. 354. В настоящее время есть что-то оракульское в изложении моего мнения. Я говорю из убежища, которое не может проникнуть никакое человеческое любопытство. — Том I, стр. 314.

Уолпол: Поведение было искусным, новым и грандиозным: скрытые от всех глаз, его (лорда Чатема) приказы принимались как оракулы. — Том II, стр. 347.

Юниус: Наши враги обращаются с нами так же, как хитрый торговец с неискусным индейцем. Они преувеличивают свою щедрость, когда дают нам безделушки несоразмерной ценности за слоновую кость и золото. — Том II, стр. 359.

Уолпол: Они совершили законную покупку на вечные времена империй и потомства у кучки голых дикарей за горсть стеклянных бус и безделушек. — Том I, стр. 343.

Юниус: Если вы откажете ему в чаше, его не удержать в рамках министерства. — Том II, стр. 249.

Уолпол: Где, я полагаю, духовенство не отказывает мирянам в чаше. — Письмо к Монтегю. Он позаботился о том, чтобы регулировать пыл своего покровителя в рамках собственной выгоды. — «Мемуары», том II, стр. 197. Переходите в лоно лояльности. — Том I, стр. 282.

Юниус: Честь и справедливость не должны быть отвергнуты, даже если тысяча способов добра и зла будут занимать степени морали между Зеноном и Эпикуром. Фундаментальные принципы христианства могут быть сохранены. — Том II, стр. 346.

Уолпол: Способы христианства были исчерпаны. — Том II, стр. 282. Отметить, насколько меняются способы мышления и что сами основы не могут произвести никакого впечатления. — Том II, стр. 265.

Юниус: Он (герцог Бедфорд) не проявил бы такого невежества или такого презрения к конституции, чтобы открыто признать в суде покупку и продажу избирательного округа. Примечание: В ответе в канцелярии по иску против него о взыскании крупной суммы, выплаченной ему лицом, которое он обязался вернуть в парламент за один из округов его светлости. Он был вынужден вернуть деньги. — Том I, стр. 576.

Уолпол: Коррупция преобладала в Палате общин. В наши суды приводились примеры того, насколько она преобладала на наших выборах. Примечание: Герцог Бедфорд получил 1500 фунтов за избрание Джеффри Френча в одном из своих округов на западе; но так как тот немедленно умер, его наследник подал в суд на герцога за деньги, и тот заплатил их, чтобы не допустить слушания дела.

Юниус: Принцесса-вдова поставила своей первой заботой внушить сыну ужас перед ересью и уважение к церкви. Его мать приложила больше усилий для формирования его убеждений, чем его морали или его понимания. — Том III, стр. 408.

Уолпол: Со дня смерти принца целью принцессы-вдовы было управление своим сыном; и ее внимание оправдалось. Она научила его великой набожности, и она позаботилась о том, чтобы его не учили ничему другому. — Том I, стр. 396.

Юниус: Этот принц обладал сильными природными задатками и часто краснел за свое невежество и отсутствие образования, которыми намеренно пренебрегли его мать и ее миньон.

Уолпол: Мартин высказался за этот пункт и сказал: «Король не может иметь интересов, отличных от интересов своего народа, принцесса может; свидетельствуют королева Изабелла и ее миньон Мортимер». — Том I, стр. 118.

Примечание переписчика: следующий абзац окружен звездочками. По-видимому, это комментарий автора письма, сэра Чарльза Грея, а не Юниуса или Уолпола.

Наш великий Эдуард тоже в раннем возрасте имел достаточно ума, чтобы понять природу связи между его распутной матерью и ненавистным Мортимером.

Юниус: Когда было предложено устроить двор нынешнего короля в бытность его принцем Уэльским, хорошо известно, что граф Бьют был навязан ему в прямое противоречие с желанием покойного короля. Том II.

Уолпол: Фокс был на аудиенции. Монарх был кисел, но старался сдерживаться, однако не сделал никаких уступок; никакой просьбы к уходящему министру остаться. Наконец он проговорился об истинной причине своего негодования: «Вы, — сказал он, — заставили меня сделать этого щенка Бьюта камергером». — Том II, стр. 92.

Хотя они слишком длинны, чтобы приводить их в этих поспешных заметках, есть несколько других отрывков, в которых совпадение чувств и выражений, а также порядка, в котором расположены мысли и аргументы, весьма примечательно: и трудность иного объяснения таких совпадений между «Письмами Юниуса» и неопубликованными и секретными «Мемуарами» Уолпола впервые заставила меня заподозрить, что два имени могут принадлежать одному и тому же лицу — Горацию Уолполу-младшему.

4. Будучи приведенным этой догадкой к изучению других работ Уолпола, я обнаружил в них также много эхо, так сказать, голоса Юниуса, что удивительно, что это не было замечено ранее. Никто, я думаю, не может сопоставить заключительную часть письма Уолпола к лорду Бьюту от 15 февраля 1762 года и последнюю часть панегирика Юниуса лорду Чатему, не будучи пораженным сходством манеры и тона; и идентичностью того чувства, которое в обоих случаях побуждает автора, в то время как он вырабатывает комплименты, ревниво защищать себя от всякого подозрения в лести или корыстных мотивах.

Примечание переписчика: далее следует сравнение материала из Юниуса и Уолпола, изложенное в параллельных колонках. Я изменил их на последовательное расположение.

Юниус: Я не намеревался делать публичное заявление об уважении, которое я питаю к лорду Чатему. Я хорошо знал, какие недостойные выводы будут из этого сделаны. Но меня призывают высказать свое мнение, и, конечно, не мелкая цензура мистера Хоума может удержать меня от того, чтобы воздать должное человеку, который, признаюсь, вырос в моем уважении. Что касается обычных, низменных взглядов на алчность или каких-либо целей вульгарного честолюбия, я сомневаюсь, что аплодисменты Юниуса были бы полезны лорду Чатему. Мой голос вряд ли порекомендует его к увеличению его пенсии или к месту в кабинете министров. Но если его честолюбие находится на уровне его понимания; если он судит о том, что действительно почетно для него самого, с тем же превосходным гением, который оживляет и направляет его к красноречию в дебатах, к мудрости в решениях, даже перо Юниуса внесет свой вклад в его вознаграждение. Записанная честь соберется вокруг его памятника и сгустится над ним. Это прочное сооружение, и оно поддержит лавры, которые его украшают. Я не сведущ в языке панегириков. Эти похвалы исторгнуты из меня; но они будут хорошо носиться, ибо они были дорого заработаны. — Том II, стр. 310.

УОЛПОЛ. Я не намеревался снова испытывать терпение человечества. Но дело обстоит совсем иначе в отношении моих хлопот. Все мое состояние — от щедрости Короны и от общества: мне было бы не к лицу жалеть сил для славы Короля или для чести и удовлетворения моей страны; и позвольте мне добавить, милорд, это был бы неблагодарный ответ на отличие, которым ваша светлость соизволили почтить меня, если бы я удержал такую пустяковую помощь, как моя, когда она могла бы хоть в малейшей степени способствовать украшению администрации вашей светлости. От меня, милорд, позвольте сказать, это не слова по привычке или комплимента, это не язык лести: ваша светлость знает, что у меня нет никаких видов; возможно, знает, что, как бы ничтожна она ни была, моя похвала никогда не отделена от моего уважения: и когда вы воздвигнете, как я верю, вы воздвигнете, реальные памятники славы, самыми презренными персонажами в надписи, посвященной вашей страной, могут оказаться не свидетельства, милорд, вашего покорного слуги. — «Письма», том III.

У меня нет ни времени, ни места, чтобы идти гораздо дальше в этой части предмета; но есть одно обстоятельство, которое в своем применении к предположению, что Фрэнсис был Юниусом, слишком примечательно, чтобы его пропустить. Сэр Филип Фрэнсис снабдил мистера Алмона отчетами о двух речах лорда Чатема, в одной из которых есть такой отрывок: «Американцы купили свою свободу дорогой ценой, так как они покинули свою родную страну и отправились на поиски свободы в пустыню». Юниус примерно за три недели до этого сказал: «Они покинули свою родную землю в поисках свободы и нашли ее в пустыне»; и из этого был сделан вывод, что слова в речи принадлежали не лорду Чатему, а репортеру, и что сэр Филип Фрэнсис был Юниусом. Но так случилось, что Уолпол в своих «Королевских и знатных авторах» за несколько лет до письма Юниуса или речи лорда Чатема сказал о лорде Бруке, что он был на грани «поиска свободы в лесах Америки».

5. Если мы перейдем от воспоминания слов к рассмотрению особенностей стиля Юниуса, я думаю, будет признано, что самая замечательная из всех — это тот вид иронии, который состоит в двусмысленном комплименте. Уолпол также преуспел в этом; и гордился тем, что делает это. Разве мы не оправданы, говоря, что из всех, кто в восемнадцатом веке облекал свои мысли об общественных событиях в форму писем, Юниус и Уолпол — самые выдающиеся! что работы ни одного другого прозаика их времени не демонстрируют такого вкуса к политической сатире, равного тому, который проявлен в «Письмах Юниуса» и в «Мемуарах» и политических письмах Уолпола; и что сарказм двусмысленной похвалы был любимым оружием в арсенале каждого, хотя он, безусловно, кажется, был закален, отточен и отполирован с дополнительной тщательностью для руки Юниуса? Когда Фрэнсис когда-либо прибегал к комплиментам или двусмысленности? В его поношениях всегда было больше ярости, чем злобы: но Юниус и Уолпол были жестоки. Мадам дю Деффан говорит последнему: «Votre plume est de fer trempée dans de fiel» (Ваше перо из железа, окунутого в желчь). Я иногда думал, что эта умная старуха либо знала, либо подозревала, что он — Юниус. Она использует в одном месте необычное выражение: «Votre écrit de Junius» (Ваше сочинение Юниуса): и если Уолпол был Юниусом, некоторые из самых тщательно составленных писем в 1769 и 1771 годах были написаны в Париже; где, действительно, казалось бы, Юниус, кем бы он ни был, собрал материалы для обвинения, которым он угрожал герцогу Бедфорду и которое, как он явно знал, было неправдой.

6. Иногда говорили, что «Письма Юниуса» должны были быть написаны юристом, и одно время их приписывали даже мистеру Даннингу. Ошибки, которые я собираюсь отметить, какими бы пустяковыми они ни были, делают невозможным, чтобы автором был какой-либо юрист; и мне кажется, что не только существует значительное сходство в тех ошибках Уолпола, которые я привожу, но и что аффектация в обоих использовать юридические термины, с которыми они не были знакомы и смысл которых они не понимали отчетливо, весьма примечательна. Юниус считал эссе Де Лольма «глубоким» (13) и говорит о собственности, которая «отдает реальностью» (14): он неправильно применяет это избитое выражение судов, bona fide (добросовестно) (15): неправильно понимает mortmain (мертвая рука) (16) и предполагает, что inquisitio post mortem (расследование после смерти) было запросом о том, как умерший пришел к своей смерти. (17) Уолпол говорит о «purparty (доле) земель жены»; о «владениях, против которых, из всех прочих, quo warrantos (приказы о праве владения) обязательно имеют место»; (18) о «днях soccage (сокажа)», которые он считает устаревшими; и о fera naturae (дикой природе).

Примечание переписчика: Опять же, есть несколько отрывков из Юниуса и Уолпола, сравненных в параллельных колонках, которые я представляю ниже последовательно.

Юниус: Вы говорите, что факты, на которых вы рассуждаете, общепризнаны: gratis dictum (голословное утверждение), которое я категорически отрицаю. — Том II, стр. 143.

Уолпол: Это обстоятельство приводится против них как инцидент, придуманный для того, чтобы вызвать веру, как если бы они были в опасности для своей жизни. Аргумент — gratis dictum. — «Сочинения», том II, стр. 568.

Юниус: Они — доверенные лица, а не владельцы поместья. Fee simple (полное право собственности) — у нас. — Том I, стр. 345.

Уолпол: Вы думаете, мы купим у него fee simple на столько лет? — «Письма», том II.

7. Возраст Уолпола, его положение в обществе, средства получения информации и привычка много писать, анонимно и скрытно, — все это совпадает с предположением о том, что он — Юниус. То же самое касается и мест его проживания, если тщательно изучить эту часть предмета.

8. Странное обстоятельство, что Уолпол, который делает замечания обо всем, не делает никаких замечаний о Юниусе. Если он когда-либо высказывал мнение о нем в своих письмах кому-либо из своих многочисленных корреспондентов, эти письма были уничтожены. В годы, когда писал Юниус, его писем меньше, чем в любые другие.

9. Ссора Уолпола с герцогом и герцогиней Бедфорд и партией, которую он называет «Бедфордским двором», а Юниус — «Блумсберийской бандой», объяснила бы злобу писем последнего к герцогу.

10. Неприязнь Уолпола и его мнение о герцоге Графтоне, которые нигде не выражены более примечательно, чем в письме, впервые опубликованном в вашем третьем томе, в сочетании с его дружбой с первой герцогиней Графтон, совпадают с нападками Юниуса на герцога.

11. «Мемуары» Уолпола показывают враждебность к лорду Мэнсфилду, почти равную враждебности Юниуса.

12. Переходя от них к человеку в ином положении, мы находим со стороны Уолпола (и, кстати, Мейсона тоже) своего рода злобу против доктора Джонсона; и в работах Уолпола, отобранных им самим для публикации после его смерти, есть тщательно проработанная критика и осуждение стиля Джонсона, которые я не могу не считать задуманными в отместку за хорошо известную расправу Юниуса в памфлете Джонсона о Фолклендских островах. «Пусть неразумное восхищение не принимает яд жала за силу лука», — говорит Джонсон о Юниусе: а Уолпол говорит о Джонсоне, что «он уничтожает больше врагов весом своего щита, чем острием своего копья».

13. Существует множество мелких фактов, которые можно привести в поддержку того, что я выдвинул. Любой, у кого есть досуг изучить объемные труды Уолпола и кто может уделить внимание этому исследованию, обнаружит, что они нагромождаются на него. Позвольте мне упомянуть один хорошо известный случай.

Юниус говорит в постскриптуме к частной записке мистеру Вудфоллу: «Остерегайтесь Дэвида Гаррика. Его послали выкачивать из вас информацию, и он отправился прямо в Ричмонд, чтобы сказать Королю, что я больше не буду писать». Затем он приказал Вудфоллу отправить следующую записку Гаррику, но не почерком Юниуса: «Я очень точно осведомлен о ваших дерзких расспросах и об информации, которую вы так усердно отправили в Ричмонд, и с каким триумфом и ликованием она была принята. Я знал каждую ее подробность на следующий день. А теперь заметьте, бродяга! Придерживайтесь своих пантомим, или будьте уверены, что вы услышите об этом. Не вмешивайтесь больше, ты, суетливый осведомитель! В моей власти заставить вас проклинать час, в который вы осмелились вмешаться в дела Юниуса». (19)

Мистер Вудфолл замечает по этому поводу, что Гаррик получил письмо от Вудфолла (редактора газеты, в которой впервые появились письма Юниуса) до того, как вышеупомянутая записка Юниуса была отправлена печатнику, в котором Гаррику конфиденциально сообщалось, что есть некоторые сомнения, будет ли Юниус продолжать писать еще долго. Гаррик полетел с этой новостью к мистеру Ремусу, одному из пажей Короля, который немедленно передал ее Его Величеству, в то время проживавшему в Ричмонде; и благодаря особым источникам информации, которые были открыты этому необычайному писателю, Юниус был извещен обо всей сделке на следующее утро и написал вышеупомянутый постскриптум и письмо, которое следует за ним, в результате. Теперь все, что кажется младшему мистеру Вудфоллу таким удивительным в этих обстоятельствах, очень легко объясняется, если мы предположим, что Уолпол был Юниусом. Строуберри-Хилл находится очень близко к Ричмонд-парку, и у Уолпола было много знакомых среди тех, кто был при Короле; в то время как его подруга, актриса миссис Клайв, которая жила в соседнем доме с его собственным, и ее брат, мистер Рафтор, который часто навещал ее, оба принадлежали к труппе Гаррика.

Но я слишком затянул это письмо. Моей целью было лишь привлечь ваше внимание к предмету, представляющему некоторый литературный интерес, который у вас есть особые возможности изучить; и дать вам возможность, если вы сочтете нужным, привлечь к нему и внимание публики. Я, сэр, ваш покорный слуга, ЧАС. ЭДВ. ГРЕЙ. 20. Албемарл-стрит, 24 октября 1840 г.

(13) Вудфолл, «Юниус», том I, стр. 385.

(14) Там же, стр. 312.

(15) Там же, стр. 311.

(16) Там же, том II, стр. 131.

(17) Там же, том I, стр. 454.

(18) «Сочинения Уолпола», том IV, стр. 361.

(19) Юниус, том I, стр. 228.

ОЧЕРК ЖИЗНИ ГОРАЦИЯ УОЛПОЛА, ГРАФА ОРФОРДА: ЛОРДОМ ДУВРОМ. (20)

Любой, кто пытается стать биографом Горация Уолпола, должен работать в невыгодном положении, следуя за великим мастером в этом искусстве, а именно сэром Вальтером Скоттом, чей живой и приятный рассказ об этом авторе, содержащийся в его «Жизнях романистов», хорошо известен и заслуженно восхищает. Поскольку, однако, большая часть страниц Вальтера Скотта посвящена очень умелой критике единственного художественного произведения, созданного Уолполом, «Замка Отранто», было решено, что более общий очерк его жизни и сочинений может оказаться нелишним для читателя.

Гораций Уолпол был третьим и младшим сыном (21) того выдающегося министра, сэра Роберта Уолпола — славы вигов, хранителя трона этих королевств для нынешней Королевской семьи, под чьим покровительственным правлением и руководством страна процветала в мире более двадцати лет. Старшими братьями Горация были Роберт, лорд Уолпол, получивший этот титул в 1723 году, который наследовал своему отцу в графстве Орфорд в 1745 году и умер в 1751 году; и сэр Эдвард Уолпол, рыцарь Бани, чьими тремя внебрачными дочерьми были миссис Кеппел, жена достопочтенного Фредерика Кеппела, епископа Эксетерского; графиня Уолдегрейв, впоследствии герцогиня Глостерская; и графиня Дайсарт. Сэр Эдвард Уолпол умер в 1784 году. Его сестрами были Кэтрин, умершая от чахотки в возрасте девятнадцати лет; и Мэри, вышедшая замуж за Джорджа, виконта Малпаса, впоследствии третьего графа Чолмондели: она умерла в 1732 году. Матерью Горация и его братьев и сестер, упомянутых здесь, была Кэтрин Шортер, дочь Джона Шортера, эсквайра из Байбрука в Кенте, и внучка сэра Джона Шортера, лорд-мэра Лондона в 1688 году. (22) Она умерла в 1736 году; и ее младший сын, который всегда выражал величайшее почтение к ее памяти, воздвиг ей памятник в Вестминстерском аббатстве, в одном из боковых нефов часовни Генриха VII. У Горация Уолпола была также сводная сестра, внебрачная дочь его отца от его любовницы Марии Скеррет, на которой он впоследствии женился. Ее также звали Мэри Уолпол, и она вышла замуж за полковника Чарльза Черчилля, внебрачного сына генерала Черчилля, который сам был внебрачным сыном старшего брата великого герцога Мальборо.

Гораций Уолпол родился 5 октября 1717 года (23) и получил образование в Итонском колледже и Королевском колледже в Кембридже. Покинув последний, он отправился в путешествие по континенту в компании поэта Грея, с которым подружился еще в школе. Они начали свое путешествие в марте 1739 года и провели за границей более двух лет. Почти все это время было проведено в Италии, причем около года — во Флоренции, где Уолпола удерживало общество его друзей: мистера Манна, мистера Чута и мистера Уитхеда. Именно в этих классических местах его любовь к искусству и вкус к изящной и антикварной литературе получили дальнейшее развитие; они настолько всецело овладели им, что занимали всю его последующую жизнь, разнообразясь лишь эпизодическими политическими увлечениями или светскими развлечениями. К несчастью, дружба Уолпола и его спутника не выдержала двух лет постоянного общения: они поссорились и расстались в Реджо в июле 1741 года, после чего продолжили путь домой разными маршрутами. (24)

Уолпол прибыл в Англию в сентябре 1741 года, и именно в это время начинается его переписка с сэром Горацием Манном. Он был избран членом парламента от Каллингтона, созванного в июне того же года, и прибыл в Палату общин как раз вовремя, чтобы стать свидетелем бурных дискуссий, которые предшествовали падению администрации его отца и сопровождали его. Он сразу же погрузился в азарт политической борьбы со всем пылом юности и всем рвением, которое внушала ему сыновняя любовь к отцу. Его чувства в этот период лучше всего объясняются ссылками на его письма в настоящем сборнике. По-видимому, государственные дела и посещение Палаты общин, за исключением случаев, связанных с особыми вопросами, его никогда не привлекали. Вследствие этого он принимал очень мало участия как в дебатах, так и в комитетах. В марте 1742 года, когда было внесено предложение о расследовании деятельности сэра Роберта Уолпола за предыдущие десять лет, он произнес свою первую речь; (25) за которую удостоился похвалы от такого знатока ораторского искусства, как Питт. Эту речь он сохранил в своем письме к сэру Горацию Манну от 24 марта 1742 года. В 1751 году он внес предложение о представлении адреса, а в 1756 году выступил с речью по вопросу об использовании швейцарских полков в колониях. Эту речь он также сохранил во втором томе своих «Мемуаров». В 1757 году он активно пытался спасти несчастного адмирала Бинга. О своем поведении в этом случае он оставил подробный отчет в своих «Мемуарах». Этим исчерпывается все, что можно собрать о его общественной деятельности, и на всеобщих выборах 1768 года (26) он окончательно ушел из парламента.

По этому случаю он пишет Джорджу Монтегю: «Поскольку мое сенаторское достоинство улетучилось, я не стану подвергать вас расходам на конверт; и надеюсь, что это объявление не будет облагаться налогом, так как я приклеил его к бумаге. Короче говоря, я сохранил столько порочности от последнего позорного парламента, что, как видите, все еще готов обмануть публику. Утешение, которое я испытываю, спокойно сидя здесь, вместо того чтобы находиться в Линне в разгар лихорадки предвыборной борьбы, которая в лучшем случае закончилась бы тем, что меня носили бы по всему этому большому городу, как фигуру папы на костре, — очень велико. Не думаю, что когда эта функция закончится, я буду сожалеть о своем решении. Что я мог бы увидеть, кроме сыновей и внуков, разыгрывающих те же плутни, что я видел в исполнении их отцов и дедов? Мог ли я услышать ораторское искусство выше, чем у лорда Чатема? Будут ли когда-нибудь способности, равные способностям Чарльза Тауншенда? Перестанет ли Джордж Гренвилл быть самым утомительным из существ?» (27)

С этого времени Уолпол посвятил себя более чем когда-либо своим литературным и антикварным занятиям; хотя интерес, который он все еще проявлял к политике, по крайней мере в обществе, очевиден из частых упоминаний этой темы в его письмах.

В течение жизни его политические взгляды, по-видимому, претерпели большие изменения. В юности, да и вплоть до преклонных лет, он был не только убежденным вигом, но порой почти республиканцем. Насколько сильны были его убеждения в этом смысле, можно судить как по частым признаниям в его политических взглядах, встречающимся в письмах, так и по его благоговению перед смертным приговором Карлу I: гравюру с этим документом он повесил в своей спальне и собственноручно написал на ней слова «Великая хартия» (Major Charta). Ужасы Французской революции подтолкнули его в последний период жизни к иным политическим взглядам, и он, по-видимому, стал, по крайней мере в теории, тори, хотя, вероятно, с негодованием отверг бы это название, если бы оно было применено к нему.

Даже в начале своей карьеры его политические взгляды довольно сильно варьировались (впрочем, у кого они не меняются за долгую жизнь?); но в его случае причина перемен была самой благородной. Его преданная привязанность к маршалу Конуэю, которая побудила его, когда этого выдающегося человека в 1764 году (28) лишили командования полком и придворной должности, с большой искренностью предложить разделить с ним свое состояние, заставляла его также благосклонно смотреть на правительство того времени всякий раз, когда Конуэй был при деле, и следовать за ним в своих голосованиях в Палате общин. По этому поводу он пишет Конуэю, который не предупредил его заранее о своей речи по Биллю о квалификации, из-за чего Уолпол отсутствовал в Палате общин по этому случаю: «Я не подозреваю вас в какой-либо скрытности по отношению ко мне; я упоминаю об этом сейчас лишь как о поводе сказать вам, что мне не нравится, когда кто-то думает, будто я не сделаю того же, что и вы. Я не имею никакого веса, но, по крайней мере, это придало бы мне его, если бы я действовал неизменно вместе с вами, и я, безусловно, всегда буду готов это делать». (29) В другом случае он снова пишет в том же духе: «Моя единственная причина писать — повторить вам, что, что бы вы ни делали, я буду действовать вместе с вами. Я воспринимаю все, что сделано по отношению к вам, как по отношению к себе. Мои судьбы никогда не будут отделены от ваших, за исключением того, что когда-нибудь, надеюсь, ваша судьба будет великой, а я довольствуюсь своей». (30)

По одному политическому вопросу Гораций Уолпол, по-видимому, с самого начала придерживался самых справедливых взглядов, даже в то время, когда они не были санкционированы общим мнением нации. С самого начала он выступал против той катастрофической кампании — Американской войны, которая, начавшись в невежественном и самонадеянном безумии, была затянута ради удовлетворения порочного упрямства отдельных лиц и закончилась, как и предсказывал Уолпол, поражением ее инициаторов, а также национальным позором и деградацией после расточительной и бесполезной траты крови и сокровищ. Не следует забывать и о его чувствах по поводу работорговли — чувствах, которые он разделял в эпоху, когда, в отличие от нынешней, договор Асьенто и другие подобные ужасы считались не только оправданными, но и похвальными. «Мы заседаем, — пишет он 25 февраля 1750 года, — уже две недели по поводу Африканской компании. Мы, британский Сенат, этот храм Свободы и оплот протестантского христианства, две недели рассматриваем методы, как сделать более эффективной эту ужасную торговлю продажей негров. Нам стало известно, что сорок шесть тысяч этих несчастных продаются каждый год только на наши плантации! Кровь стынет в жилах — я бы не хотел сказать, что голосовал за это, даже ради всего американского континента! Истребление несчастных жителей испанцами было лишь минутным несчастьем, вытекавшим из открытия Нового Света, по сравнению с этим длительным опустошением, которое оно принесло Африке. Мы упрекаем Испанию, и при этом даже не притворяемся, что несем чушь об убийстве бедных созданий ради спасения их душ». (31)

Одним из самых любимых занятий Уолпола было строительство и украшение его готической виллы Строуберри-Хилл. Она расположена в конце деревни Туикенем, в сторону Теддингтона, на склоне, с которого открывается прекрасный вид на излучину Темзы и противоположный лесистый холм Ричмонд-парка. Он купил ее в 1747 году у миссис Ченевикс, владелицы знаменитого магазина игрушек. Он описывает ее в письме того же года мистеру Конуэю: «Вы заметите по моей дате, что я попал в новый лагерь и оставил свою бочку в Виндзоре. Это маленький игрушечный домик, который я достал из лавки миссис Ченевикс, и это самая прелестная безделушка, которую вы когда-либо видели. Он расположен среди эмалированных лугов с филигранными изгородями:—

«Малый Евфрат течет через этот участок, и маленькие зяблики машут своими золотыми крыльями».

Две восхитительные дороги, которые вы назвали бы пыльными, постоянно снабжают меня каретами и шарабанами; баржи, солидные, как бароны казначейства, движутся под моим окном; Ричмонд-Хилл и Хэм-Уолкс ограничивают мои виды; но, слава Богу, Темза находится между мной и герцогиней Куинсберри. (32) Вдовствующие леди, которых здесь полно, как камбалы, обитают повсюду; а призрак Поупа прямо сейчас скользит под моим окном при самом поэтичном лунном свете». (33)

Почти сразу же он начал расширять дом и придавать ему готический вид, пользуясь вкусом и проектами своего друга мистера Бентли; пока в конце концов коттедж миссис Ченевикс не превратился в ту замковую резиденцию, которую мы видим сейчас. Он также наполнил его коллекциями самого разного рода — книгами, гравюрами, картинами, портретами, эмалями и миниатюрами, древностями и диковинами всех видов. Среди этих разнородных запасов можно найти несколько прекрасных произведений искусства и множество вещей, весьма ценных с исторической и антикварной точек зрения. На эти разнообразные расходы он тратил свой годовой доход, который складывался из трех патентных должностей, дарованных ему отцом, а именно: пристав казначейства, контролер труб и клерк выписок. Уже к 1744 году эти синекуры приносили ему, по его собственным словам, почти две тысячи фунтов в год; а несколько позже одна должность пристава казначейства выросла в цене вдвое. Этот доход при разумном управлении был достаточен для удовлетворения его дорогостоящих вкусов к строительству и коллекционированию, которым была посвящена его долгая жизнь.

Что касается достоинств Строуберри-Хилл как здания, то, возможно, несправедливо в нынешний век, когда принципы готической архитектуры так глубоко изучены и так часто применяются на практике, критиковать его слишком сурово. Сам Уолпол, который в начале своей жизни, по-видимому, испытывал безграничное восхищение творениями своих рук, в более поздние времена, кажется, осознавал недостатки стиля, в которых был повинен; ибо в письме к мистеру Барретту в 1788 году он говорит: «Если мистер Мэтьюз был действительно развлечен» (осмотром Строуберри-Хилл), «я рад. Но мистер Уайатт сделал его слишком правильным готом, чтобы он не увидел всех несовершенств и плохого исполнения моих попыток; ибо ни мистер Бентли, ни мои рабочие не изучали эту науку, а я всегда был слишком непоследователен и нетерпелив, чтобы подумать, что доставлю себе больше удовольствия, если дам время, чем если буду спешить с исполнением своих планов, прежде чем они созреют. Мой дом, следовательно, лишь набросок для начинающих; ваш (34) закончен великим мастером; и если мистеру Мэтьюзу понравился мой, то это было en virtuose, который любит зачатки искусства или мерцание его возрождения». (35)

На самом деле строительство Строуберри-Хилл было «мерцанием возрождения» готической архитектуры, которой до этого более века пренебрегали настолько, что сами ее принципы казались утраченными. Если мы сравним готику Строуберри-Хилл с готикой зданий того же периода или чуть более ранних, мы увидим, насколько она значительно превосходит их как по вкусу, так и по декору. Если мы посмотрим на некоторые реставрации наших церквей начала XVIII века, мы обнаружим в них варварское смешение готических форм с греческими и римскими орнаментами. Таковы западные башни Вестминстерского аббатства, спроектированные Реном; попытки готики того же архитектора в одной или двух его лондонских церквях; четырехугольник колледжа Олл-Соулз в Оксфорде работы Гиббса; и здания в том же стиле Кента, Батти, Лэнгли и других. Строуберри значительно превосходит их: и следует заметить, что сам Уолпол в своем прогрессивном строительстве продолжал совершенствовать и очищать свой вкус. Так, галерея и круглая башня в Строуберри-Хилл, которые были одними из его последних работ, несравненно лучшая часть дома; и в их внутреннем убранстве почти не к чему придраться, и многое вызывает восхищение.

Действительно, хотелось бы, чтобы поспешность Уолпола в завершении строительства, на которую он намекает в только что процитированном письме, а возможно, в некоторой степени и экономия, не заставили его построить свой замок, который, при всех его недостатках, является любопытной реликвией умного и изобретательного человека, с такой малой прочностью, что он почти уже находится в состоянии разрушения. Дранка, штукатурка и дерево, по-видимому, были его любимыми материалами для строительства; что заставило его друга Уильямса (36) сказать о нем под конец жизни, «что он пережил три комплекта собственных зубцов». Несколько любопытно, как доказательство непоследовательности человеческого разума, что, построив свой замок с таким малым расчетом на долговечность, Уолпол установил на это скоропортящееся владение майорат с такой строгостью, которая была бы более уместна для баронского поместья. И это после того, как он написал басню под названием «Майорат» (The Entail) в ответ на вопрос кого-то о том, не собирается ли он установить майорат на Строуберри-Хилл, и в насмешку над такой процедурой.

Принес ли Гораций Уолпол пользу обществу, введя моду на применение готического стиля архитектуры в бытовых целях, может быть сомнительным; настолько сильно пример, который он подал, был искажен на практике с тех пор. Но, во всяком случае, он тем самым побудил профессоров архитектуры с точностью изучать принципы этого искусства, что привело к реставрации и сохранению столь замечательным образом многих наших прекрасных соборов, колледжей и древних готических и монастырских зданий. Это, по крайней мере, должно быть признано счастливым результатом повального увлечения готикой, которое последовало за строительством Строуберри-Хилл. В течение многих лет после этого события каждое новое здание было увенчано шпилями и башенками со всех сторон, как бы мало его положение, размер или назначение ни казались подходящими для таких украшений. Затем, поскольку мода никогда не бывает постоянной в течение долгого времени, вкус публики внезапно бросился к замкам; и бойницы, зубцы, тяжелые арки и контрфорсы появились во всех направлениях. Сейчас причуда времени так же безумно повернулась к тому бастардному виду архитектуры, который, обладая, однако, многими красотами, составлен из готического, замкового и греческого или римского стилей и называется елизаветинским, или староанглийским. Ни одна вилла, ни один загородный дом, ни один домик на окраине Лондона, ни одна лачуга вышедшего на покой лавочника теперь не строятся иначе, как в какой-либо модификации этого стиля. Самые нелепые ситуации и самые неподходящие назначения не останавливают никого от заострения фронтонов и придания квадратной формы эркерным окнам в самом одобренном елизаветинском стиле. И эта вульгаризация и принижение староанглийской архитектуры из-за чрезмерного использования рано или поздно обязательно приведет к потере популярности и заставит презирать и пренебрегать ею, как и ее предшественниками. Все эти различные стили, если их правильно применять, имеют свои особые достоинства. В старых английских загородных домах, которые ранее были монастырскими зданиями, готический стиль может быть введен с большой уместностью. На высотах Белвуар или в подобных местах ничто не могло бы быть более подходящим, чем замковый стиль; а при пристройках или реновациях старых поместий с равным успехом может быть принят елизаветинский. Именно неразумное применение всех трех стилей было и обязательно будет причиной их падения в общественном мнении.

Следующее занятие Уолпола, на которое теперь желательно обратить внимание, — это его литературные труды и различные публикации, которыми он в разные периоды своей жизни одаривал мир. Его первой попыткой, по-видимому, были стихи, написанные в Кембридже. Его поэзия в целом не очень высокого уровня; живая, с удачными оборотами и выражениями, но часто испорченная своего рода вычурностью и несколько негармоничным ритмом. Однако ее достоинства точно соответствовали цели, для которой она по большей части предназначалась, а именно как то, что называют «светскими стихами» (vers de societe). (37) Среди лучших его стихов можно упомянуть те, что «На заброшенную колонну на площади Святого Марка во Флоренции», которые содержат несколько прекрасных строк; его «Туикенемский реестр» и «Три Вернона».

В 1752 году он опубликовал свои «Edes Walpolianae», или описание фамильного поместья Хоутон-холл в Норфолке, где его отец построил дворец и собрал прекрасную коллекцию картин, которые были проданы его внуком Джорджем, третьим графом Орфордом, императрице Екатерине Российской. Эта работа, которая, по сути, является лишь каталогом картин, впервые показала особый талант Горация Уолпола оживлять сухой предмет анекдотами и легкостью стиля. Впоследствии это было еще более ярко продемонстрировано в его «Анекдотах о живописи в Англии», различные тома которых были опубликованы в 1761, 1763 и 1771 годах, и в «Каталоге граверов», опубликованном в 1763 году. Эти работы были составлены на основе бумаг гравера Вертью, но Уолпол, благодаря запасам собственных исторических знаний, вкусу к изобразительному искусству и счастливому умению набрасывать характеры, сделал их по-своему уникальными. Но его шедевром в этом жанре стал «Каталог королевских и знатных авторов», первоначально опубликованный в 1758 году. Совершенно верно, как отмечает Вальтер Скотт, что «было бы трудно, при любом процессе или принципе подразделения, выбрать список столь многих плебейских авторов, содержащий так мало тех, чей гений был достоин увековечения». (38) Но это обстоятельство лишь увеличивает заслугу Уолпола в том, что из таких материалов он составил произведение, которое будут читать с удовольствием и интересом до тех пор, пока живость слога и удачность анекдота считаются составляющими развлечения в литературе.

В 1757 году Уолпол основал частную типографию в Строуберри-Хилл, и первой работой, которую он в ней напечатал, были «Оды» Грея с гравюрами и виньетками Бентли. Среди самых красивых и ценных томов, которые впоследствии вышли из этой типографии, в дополнение к собственным «Анекдотам о живописи» Уолпола и его описанию Строуберри-Хилл, следует упомянуть «Лукана» в формате кварто с примечаниями Гроция и Бентли; «Жизнь лорда Герберта Чербери» в его собственном изложении, «Путешествия» Хентцнера и отчет лорда Уитворта о России. Всех их он напечатал в очень ограниченном количестве. Однако не похоже, как утверждается в «Биографическом словаре», (39) что он приберег все экземпляры в качестве подарков; напротив, кажется, что в большинстве случаев он продавал определенную часть экземпляров книготорговцам, вероятно, с целью покрытия расходов на свое печатное заведение. Поскольку, однако, предложение изданий Строуберри-Хилл на книжном рынке было очень малым, они обычно продавались по высоким ценам, и к ним возник большой интерес.

В 1764 году Уолпол опубликовал одну из самых замечательных своих работ — «Замок Отранто», а в 1768 году — еще более примечательное произведение, «Таинственная мать». (40) Говоря об этом последнем усилии его гения (ибо оно, несомненно, заслуживает этого названия), выдающийся знаток литературного мастерства сделал следующие замечания: «Модно недооценивать Горация Уолпола, во-первых, потому что он был дворянином, а во-вторых, потому что он был джентльменом: но, не говоря уже о сочинении его несравненных писем и «Замка Отранто», он — Ultimus Romanorum, автор «Таинственной матери», трагедии высочайшего порядка, а не плаксивой любовной пьесы: он отец первого романа и последней трагедии на нашем языке, и, безусловно, достоин более высокого места, чем любой из ныне живущих авторов, кем бы он ни был». (41)

Говоря о «Замке Отранто», можно отметить как странное совпадение в жизни Уолпола, что, будучи первым человеком, который побудил современную публику искать свою архитектуру в готическом стиле и эпохе, он также открыл для их литературы великий склад сказаний готических времен. «Замок Отранто» примечателен, — отмечает выдающийся критик, — не только диким интересом своего сюжета, но и как первая современная попытка основать занимательный художественный рассказ на фундаменте древних рыцарских романов». (42) «Этот роман, — продолжает он, — справедливо считается не только оригиналом и моделью особого вида сочинения, к которому прибег и успешно исполнил человек великого гения, но и одним из классических произведений нашей литературы». (43)

Отчет, который сам Уолпол дает об обстоятельствах, приведших к сочинению «Замка Отранто», о его фантазии о портрете лорда-наместника Фолкленда в галерее Строуберри-Хилл, сходящем со своей рамы; и о его сне о гигантской руке в доспехах на перилах большой лестницы, хорошо известны. Возможно, ему можно возразить, что он слишком часто использует сверхъестественные механизмы в своем романе; но в то время, когда он был написан, эта часть его работы была особенно приемлема для публики. С тех пор мы, благодаря трудам огромного племени его последователей и подражателей разной степени одаренности, «наелись ужасов досыта», что стали более привередливы в этих вопросах; и даже, возможно, несправедливо, так как в настоящий момент стиль сверхъестественных романов в целом снова впал в пренебрежение и немилость. «Если, — заключает Вальтер Скотт в своей критике этого произведения (а выраженные им чувства настолько справедливы и верны, что невозможно удержаться от их цитирования), — Гораций Уолпол, который проложил путь в этом новом виде литературного сочинения, был превзойден некоторыми из своих последователей в расплывчатом блеске композиции, а возможно, и в искусстве удерживать ум читателя в состоянии лихорадочного и тревожного ожидания на протяжении затянутого и сложного повествования, за ним все же останется нечто большее, чем единственная заслуга оригинальности и изобретательности. Аплодисменты, причитающиеся за чистоту стиля — за счастливое сочетание сверхъестественного воздействия с человеческим интересом — за тон феодальных нравов и языка, поддерживаемый сильно выраженными и хорошо дифференцированными персонажами, — и за единство действия, создающее сцены, попеременно вызывающие интерес и величие, — аплодисменты, в конечном счете, которые нельзя отказать тому, кто может возбудить страсти страха и жалости, должны быть присуждены автору «Замка Отранто»». (44)

«Таинственная мать» — это произведение более высокого таланта и более мощного гения, чем любое другое, которым мы обязаны перу Горация Уолпола; хотя из-за природы его сюжета и суровости характера оно вряд ли когда-либо сможет конкурировать по популярности со многими другими его сочинениями. Сюжет почти слишком ужасен для трагедии. Он, как отмечает сам Уолпол, «более истинно ужасен, чем даже сюжет Эдипа». Он взял его из истории, которую ему рассказали и которую он пересказывает так: «Я слышал, когда был очень молод, что одна дворянка, находясь в необычайной душевной муке, пришла к архиепископу Тиллотсону и умоляла его о совете. Много лет назад девица, которая ей служила, сообщила ей, что ее домогается сын этой дворянки, чтобы она предоставила ему тайное свидание. Мать приказала девице назначить встречу, когда, по ее словам, она откроется и отчитает его за его преступную страсть: но, будучи сама увлечена гораздо более преступной страстью, она пришла на свидание, не открываясь. Плодом этой ужасной уловки стала дочь, которую дворянка заставила воспитывать очень скрытно в деревне: но, оказавшись очень прелестной и будучи случайно встреченной своим отцом-братом, который никогда не имел ни малейшего подозрения об истине, он влюбился в нее и фактически женился на ней. Несчастная, виновная мать, узнав, что произошло, и обезумев от последствий своего преступления, теперь обратилась к архиепископу, чтобы узнать, как ей следует поступить. Прелат велел ей никогда не позволять сыну или дочери узнать, что произошло, так как они были невиновны в каком-либо преступном умысле. Что касается ее самой, он велел ей почти отчаяться». (45) Впоследствии Уолпол обнаружил, что подобная история существует в «Сказках королевы Наваррской», а также в трудах епископа Холла. В этой трагедии ужасный интерес хорошо выдержан на протяжении всего произведения, марш белого стиха грандиозен и внушителен, а некоторые сцены проработаны с такой энергией и пафосом, что делают ее одним из самых мощных драматических усилий, которыми может похвастаться наш язык.

Следующей публикацией Уолпола стали его «Исторические сомнения о жизни и правлении короля Ричарда III», одна из самых остроумных исторических и антикварных диссертаций, когда-либо выходивших из печати. Он собрал свои факты с таким усердием и делает из них аргументы и выводы с таким мастерством, что если он и не убедил публику в полной невиновности Ричарда, то, во всяком случае, уменьшил число его преступлений и бросил тень сомнения на всю его историю, а также на достоверность его обвинителей, что в целом благоприятно для его репутации. Эта работа вызвала большой резонанс в литературном мире и породила несколько ответов от Ф. Гайдикенса, эсквайра, декана Миллса, преподобного мистера Мастерса и других. Эти работы, однако, теперь собраны в «скуку древних дней»; в то время как книга, которую они должны были разоблачить и уничтожить, остается поучительным и занимательным томом; и, по меньшей мере, весьма достойным памятником изобретательности своего автора.

Остальные работы Уолпола, опубликованные или напечатанные при его жизни, состоят из второстепенных, или, как он их называет, «беглых произведений» (Fugitive pieces). Из них наиболее примечательны его статьи в «Мире» (The World) и других периодических изданиях; «Письмо от Хо Хо, китайского философа в Лондоне» о политике того времени; «Эссе о современном садоводстве»; памфлет под названием «Контрадрес» об увольнении маршала Конуэя с должности командира полка; причудливые, но живые «Иероглифические сказки»; и «Воспоминания» (Reminiscences), или сборник придворных и политических анекдотов; последнее он написал для развлечения мисс Берри. Все они отмечены теми особенностями и теми изяществами стиля, которые были ему присущи; и их до сих пор можно читать, как бы ни были разнообразны их темы, с интересом и пользой. «Воспоминания» особенно любопытны; и, возможно, можно утверждать, что они являются, как по форме, так и по содержанию, самым совершенством анекдотического письма. Мы действительно можем сказать в отношении Уолпола то, что можно утверждать лишь о немногих таких плодовитых авторах, что невозможно открыть любую часть его работ, не получив от них развлечения; настолько чары и живость его манеры письма влияют на все темы, которые он затрагивает.

После смерти Уолпола была опубликована часть его политических «Мемуаров», включающая историю последних десяти лет правления Георга II, и она стала весьма примечательным дополнением к исторической информации того периода. В то же время следует признать, что эта работа не полностью оправдала ожидания, которые возлагала на нее публика. Хотя она полна любопытных и интересных деталей, ее вряд ли можно назвать очень интересным целым; в то время как ни в одной другой публикации автора его предрассудки и неприязнь не проявляются в столь сильном и необоснованном свете. Его сатира, и мы могли бы даже назвать ее более сильным словом — оскорбление, слишком обща и тем самым теряет свой эффект. Многие персонажи, вероятно, нарисованы не слишком сурово; но некоторые — очевидно, и это обстоятельство подрывает нашу веру в остальное. Мы должны, однако, помнить, что эпоха, которую он описывает, была временем особого разложения; и когда добродетель и характер общественных деятелей были, возможно, на более низком уровне, чем в любой другой период со времен Карла II. Восхитительно графичный стиль Уолпола в описании конкретных сцен и моментов проявляется во многих частях «Мемуаров»: и это, в сочетании с тем, что он был участником многих событий, которые он описывает, и близким наблюдателем всех, навсегда сделает его книгу чрезвычайно ценной для политика и историка.

Но посмертные работы Уолпола, на которых, вероятно, будет покоиться его непреходящая слава у потомков, — это его «несравненные ПИСЬМА». (46) Значительная часть их была опубликована в издании его работ в формате кварто в 1798 году: с тех пор были представлены миру два тома кварто, содержащие его письма к Джорджу Монтегю, эсквайру, и преподобному Уильяму Коулу; и еще один, содержащий письма к лорду Хертфорду и преподобному Генри Зучу; а настоящая публикация его переписки с сэром Горацием Манном завершает серию, которая охватывает период с 1735 года до начала 1797 года, за шесть недель до его смерти — период не менее пятидесяти семи лет.

Друг мистера Уолпола заметил, что «его эпистолярные таланты показали, что наш язык способен на всю грацию и все очарование французского языка мадам де Севинье»; (47) и это замечание верно, ибо он, несомненно, автор, который первым доказал пригодность нашего языка для того легкого и веселого эпистолярного стиля, который ранее считался принадлежащим исключительно нашим галльским соседям. В нашей литературе могут быть письма более высокого порядка, чем письма Уолпола. Письма Грея и, возможно, Купера могут служить примерами этого; но где мы найдем такое сочетание вкуса, юмора и почти драматической силы описания и повествования, как в переписке Уолпола? Где такие удачные штрихи к нравам и характерам того времени? Где мы можем найти такие графичные сцены, как похороны Георга II; как вечеринка в Воксхолле с леди Харрингтон; как бал у мисс Чадли в уже опубликованных письмах; или как некоторые дебаты в Палате общин и многие анекдоты из жизни общества в тех, что предлагаются сейчас миру? Стиль Уолпола в письмах временами вычурен, а иногда немного натужен; но по большей части ему удавалось придать им большое проявление легкости, как будто он писал быстро и без предварительного обдумывания. Это, однако, было отнюдь не так, поскольку он очень старался над своими письмами и даже собирал и записывал заранее анекдоты с целью их последующего включения. Некоторые из этих запасов были обнаружены среди бумаг в Строуберри-Хилл. Отчет о письмах Уолпола естественным образом ведет к некоторому упоминанию его друзей, которым они были адресованы. Это были поэт Грей, маршал Конуэй, его старший брат лорд Хертфорд, Джордж Монтегю, эсквайр, преподобный Уильям Коул, лорд Страффорд, Ричард Бентли, эсквайр, Джон Чут, эсквайр, сэр Гораций Манн, леди Херви, а в более поздние годы — миссис Ханна Мор, миссис Дамер и две мисс Берри. Его переписка с тремя последними дамами никогда не публиковалась; но известно, что его уважение к ним и близость с ними были очень велики. По отношению к миссис Дамер, единственному ребенку друга его сердца, маршала Конуэя, он испытывал наследственное чувство привязанности; и ей он завещал Строуберри-Хилл. Мисс Берри он оставил, совместно с их отцом, большую часть своих бумаг и обязанность по сбору и публикации своих работ — задачу, которую они выполнили с большой тщательностью и рассудительностью. К этим друзьям следует добавить имя Ричарда Уэста, эсквайра, молодого человека больших надежд (единственного сына Ричарда Уэста, лорда-канцлера Ирландии, от дочери епископа Бернета), который умер в 1742 году в безвременном возрасте двадцати шести лет.

Грей был школьным другом Уолпола, как упоминалось ранее, они путешествовали вместе и поссорились во время поездки. Вальтер Скотт предполагает в качестве причины их разногласий, «что юношеская живость и, возможно, аристократическая самоуверенность Уолпола не сочетались с несколько формальными взглядами и привычками профессионального литератора». (48) Это предположение вполне может быть верным; но у нас нет ключа, который с уверенностью указал бы нам на причины их разрыва. В более поздние годы они помирились, хотя близость ранней дружбы, по-видимому, так и не была восстановлена между ними. (49) Скотт говорит об Уолполе, что «его характер был неустойчивым»; и мы, возможно, можем утверждать то же самое о Грее. Во всяком случае, они были людьми настолько разных характеров, что их несогласие не могло быть удивительным. Что могло быть более противоположным, чем «самоизолированный, меланхоличный Грей» и пылкий, изменчивый Уолпол, о котором леди Тауншенд сказала, когда кто-то заговорил о его хорошем настроении: «О, мистер Уолпол — это нашатырный спирт». Когда Мейсон писал биографию Грея, Уолпол велел ему возложить всю вину за ссору на него. Это могло быть просто великодушием, так как Грей тогда уже умер; что заставляет больше всего думать, что это была правда, так это факт, что Грей был не единственным близким другом Уолпола, с которым он поссорился. Он сделал это с Бентли, что, возможно, можно объяснить эксцентричным поведением этого талантливого человека. Но что мы скажем о его ссоре с добродушным, смеющимся Джорджем Монтегю, с которым в последние годы жизни последнего он не поддерживал никаких отношений? Правда, в письме к мистеру Коулу Уолпол возлагает вину на Монтегю и говорит, что «он стал таким чудаком»; но следует помнить, что мы не знаем версии истории Монтегю; и что, несомненно, три ссоры с тремя близкими друзьями скорее подтверждают обвинение, выдвинутое Скоттом против Уолпола, в том, что он имел «неустойчивый характер».

Дружба, однако, которая делает честь как уму, так и сердцу Горация Уолпола, была той, которую он питал к маршалу Конуэю; человеку, который, согласно всем дошедшим до нас отзывам о нем, был поистине достоин того, чтобы внушить такую степень привязанности. Панегирик Берка (50) его общественному характеру и поведению хорошо известен; в то время как редактор «Сочинений лорда Орфорда» так справедливо восхваляет его частную жизнь: «Только те, кто имел возможность проникнуть в самые тайные мотивы его общественного поведения и самые сокровенные уголки его частной жизни, могут воздать должное незапятнанной чистоте его характера — те, кто видел и знал его на закате его дней, удалившегося от почетной деятельности солдата и государственного деятеля к спокойным наслаждениям частной жизни, счастливого в ресурсах собственного ума и в культивировании полезной науки, в лоне домашнего мира — необогащенного пенсиями или должностями, не отмеченного титулами или лентами, неиспорченного общественной жизнью и неутомимого в уединении». Предложение Уолпола разделить свое состояние с Конуэем, когда последнего лишили должностей, — предложение, столь похвальное для обеих сторон, — уже упоминалось; и если мы хотим иметь верное представление об уважении, в котором маршал Конуэй пользовался у своих современников, достаточно упомянуть, что по тому же случаю подобные предложения настойчиво делались ему его братом лордом Хертфордом и герцогом Девонширским, без какого-либо сговора между ними.

Об остальных друзьях и корреспондентах Уолпола вряд ли стоит подробно останавливаться; многие из них уже хорошо известны публике по разным причинам. Однако можно заметить, что они были по большей части людьми, отличавшимися либо своим вкусом к изобразительному искусству, любовью к древностям, литературными достижениями, либо талантами к беседе. К уже упомянутым друзьям, с которыми Уолпол не переписывался постоянно, следует добавить поэта Мейсона, Джорджа Селвина, Ричарда, второго лорда Эджкамба, Джорджа Джеймса Уильямса, эсквайра, леди Саффолк и миссис Клайв, актрису.

С маркизой дю Деффан, старой, слепой, но умной предводительницей французского общества, он познакомился в Париже уже в конце ее жизни. Ее преданность ему, по-видимому, была очень велика и иногда выражается в ее письмах с такой теплотой и нежностью, что Уолпол, который был очень чувствителен к насмешкам, считал это настолько абсурдным для человека ее лет и немощей, что часто очень резко упрекал ее за это; настолько, что это создает впечатление отсутствия у него добрых чувств к ней, в чем его общее поведение по отношению к ней и сожаления, выраженные им после ее смерти, не дают нам права обвинять его. (51)

Завершая литературную часть характеристики Уолпола, естественно упомянуть сделки, которые имели место между ним и несчастным Чаттертоном; тема, на которую было вышито столько клеветы и искажений. Периодические издания того времени и племя тех, «кто ежедневно пишет ради своего ежедневного хлеба», и к которым Уолпол, возможно, неразумно, часто выражал свое презрение, яростно нападали на него за его бесчеловечность к гению и даже обвиняли его как автора последующих несчастий и безвременной смерти этого заблудшего сына гения; более того, даже автор «Поисков литературы», который писал много лет спустя после того, как сделка состоялась, и который должен был знать лучше, поддался преобладающей теме оскорблений. (52) Поэтому становится необходимым кратко изложить, что действительно произошло по этому случаю, задача, которая облегчается ясным взглядом на сделку, принятым как Вальтером Скоттом в его «Жизнях романистов», так и Чалмерсом в его «Биографическом словаре», что также полностью подтверждается повествованием, составленным самим Уолполом и сопровождаемым перепиской.

Оказывается, в марте 1769 года Уолпол получил письмо от Чаттертона, содержащее несколько образцов мнимых стихов Роули и объявляющее о его открытии серии древних художников в Бристоле. На это сообщение Уолпол, вполне естественно, дал очень вежливый ответ. Вскоре после этого в его уме возникли сомнения относительно подлинности стихов; они были подтверждены мнениями некоторых друзей, которым он их показал; и тогда он написал выражение этих сомнений Чаттертону. Это, по-видимому, вызвало гнев Чаттертона, который после одной или двух коротких записок написал Уолполу очень дерзкую, в которой потребовал вернуть свои рукописи. На это последнее письмо Уолпол намеревался ответить с некоторой резкостью; но не сделал этого. Он лишь вернул образцы 4 августа 1769 года; и этим закончилось общение между ними, и, как отмечает Уолпол, «я никогда не видел его ни тогда, ни до, ни после». Впоследствии, после этой сделки, Чаттертон приобрел других покровителей, более доверчивых, чем Уолпол, и продолжил свои подделки. В апреле 1770 года он приехал в Лондон и покончил с собой в августе того же года; судьба, которая постигла его, как можно опасаться, скорее вследствие его собственных распутных и невоздержанных привычек, чем из-за какого-либо недостатка покровительства. Как бы то ни было, Уолпол явно не имел к этому никакого отношения.

В дополнение к обвинению в подавлении, вместо поощрения его гения, Уолпола также обвиняли в жестокости за то, что он не помог ему деньгами. На это он сам очень верно говорит: «Чаттертон не был ни нуждающимся, ни бедствующим во время своей переписки со мной. Его содержала мать, и он жил у юриста. Его единственными доводами для моей помощи были отвращение к своей профессии, склонность к поэзии и сообщение некоторых подозрительных рукописей. Его бедствие было следствием ухода от своего хозяина, приезда в Лондон и других его экстравагантностей. Он зависел от импульса талантов, которые чувствовал в себе, чтобы произвести впечатление и поднять его к богатству, почестям и славе. Я уже сказал, что был бы виноват перед его матерью и обществом, если бы соблазнил ученика уйти от своего хозяина, чтобы выдать его замуж за девять муз; и я поощрял бы склонность к подделке, которая не является талантом, наиболее нуждающимся в культуре в нынешний век». (53) Такова и столь незначительна была сделка с Чаттертоном, которая принесла столько позора Уолполу и, кажется, действительно доставляла ему в разное время большое раздражение.

Осталось рассказать немногое о жизни Уолпола. Его старость протекала мирно и, за исключением его тяжелых страданий от подагры, по-видимому, довольствовалась преследованием его любимых занятий и дел. В 1791 году он унаследовал от своего несчастного племянника Джорджа, третьего графа Орфорда, который в разные периоды своей жизни был безумен, фамильное поместье и графский титул. Принятие этого последнего достоинства, кажется, скорее раздражало его, чем что-либо другое. Он никогда не занимал своего места в Палате лордов, и его нежелание принять свой титул было показано в его попытках избежать использования его в своей подписи. Он нередко подписывался: «Дядя покойного графа Орфорда». (54)

Он сохранил свои способности до самого конца, но его конечности стали беспомощными из-за частых приступов подагры: как он сам выражается,

«Фортуна, что дары свои не вовремя раздает, хоть к конечностям моим неласкова, но разум мой мне сохранила». (55)

Поскольку друг его, который знал его только в последние годы жизни, говорит о «его беседе как о столь же блестящей, сколь и оригинальной», (56) мы можем заключить, что живость никогда не покидала его; что его талант к письмам не исчез, у нас есть доказательство в письме, написанном всего за шесть недель до его смерти, в котором со всей своей привычной грацией манер он умоляет знакомую даму не показывать «праздные записки ее древнего слуги». Лорд Орфорд умер на восьмидесятом году жизни в своем доме на Беркли-сквер 2 марта 1797 года и был похоронен со своей семьей в церкви в Хоутоне, и с ним завершилась мужская линия потомков сэра Роберта Уолпола.

(20) Первоначально предисловие к изданию писем Уолпола к сэру Горацию Манну, впервые опубликованному в 1833 году.

(21) В рукописной заметке Уолпола в его собственном экземпляре «Пэрства» Коллинза указано, что сэр Роберт Уолпол имел от своей первой жены «еще одного сына, Уильяма, который умер молодым, и дочь Кэтрин, которая умерла от чахотки в Бате в возрасте девятнадцати лет». — Ред.

(22) Случай смерти сэра Джона Шортера был любопытным. Он так описан в «Переписке Эллиса»: «Сэр Джон Шортер, нынешний лорд-мэр, очень болен из-за падения с лошади под Ньюгейтом, когда он направлялся провозглашать ярмарку Святого Варфоломея. Городской обычай, по-видимому, состоит в том, чтобы всегда пить под Ньюгейтом, когда лорд-мэр проезжает этим путем; и в этот раз лошадь лорда-мэра, будучи несколько пугливой, испугалась при виде большой блестящей кружки, которую протянули его светлости». Письмо от 30 августа 1688 года.

«В прошлый вторник скончался лорд-мэр сэр Джон Шортер: причиной его недуга стало падение под Ньюгейтом, которое немного ушибло его и вызвало лихорадку». Письмо от 6 сентября 1688 года.

(23) Дата рождения. В «Биографическом словаре» Чалмерса указано, что Гораций Уолпол родился в 1718 году; а сэр Вальтер Скотт утверждает, что он родился в 1716–1717 годах, что по новому стилю означало бы, что он родился в один из трех первых месяцев 1717 года. Оба эти утверждения, однако, ошибочны, так как он сам называет день своего рождения в письме к мистеру Конуэю от 5 октября 1764 года, где пишет: «Что толку от того, что происходит, когда тебе сорок семь, как мне сегодня? Мне говорят, что это мой день рождения». И снова в письме к тому же корреспонденту от 5 октября 1777 года он говорит: «Мне сегодня шестьдесят».

(24) «Точная причина этой ссоры, — говорит мистер Митфорд в своей «Жизни Грея», — была обойдена молчанием из деликатности его биографа, поскольку Гораций Уолпол был жив, когда писались «Мемуары Грея». Первый, однако, взял главную вину на себя и сетовал, что не уделял должного внимания и уважения превосходящему суждению и благоразумию Грея». См. «Сочинения Грея», том I, стр. 9, издание Пикеринга 1836 года. В «Walpoliana» приводится следующий отрывок: «Ссора между Греем и мной возникла из-за того, что он был слишком серьезным компаньоном. Я только что вырвался из оков университета с таким количеством денег, сколько мог потратить, и был готов потакать себе. Грей был увлечен древностями и т. д., в то время как я был за бесконечные балы и спектакли: вина была моя». — Э.

(25) Сэр Вальтер Скотт говорит, что Уолпол однажды «с большим достоинством и красноречием защищал память своего отца» в Палате общин; но, поскольку я не могу найти никаких следов речи такого рода, произнесенной им после смерти сэра Роберта Уолпола, я склонен думать, что сэр Вальтер, должно быть, ошибся относительно времени произнесения речи, упомянутой в тексте. [Секер, бывший в то время епископом Оксфордским, говорит, что Уолпол «хорошо говорил против этого предложения». См. далее письмо к сэру Горацию Манну от 24 марта 1742 года.]

(26) Сэр Вальтер Скотт ошибается, когда говорит, что Уолпол ушел из Палаты общин в 1758 году, «в активном возрасте сорока одного года». Это событие произошло, как здесь указано, в марте 1768 года, когда Уолполу, следовательно, шел пятьдесят первый год.

(27) Письмо, датированное Арлингтон-стрит, 12 марта 1768 года. Справедливо будет упомянуть, в противовес мнению относительно Джорджа Гренвилла, высказанному здесь Уолполом, мнение не менее авторитетного Берка, который говорит: «Мистер Гренвиль был фигурой первостепенной важности в этой стране».

(28) Он также предлагал разделить свое состояние с мистером Конуэем в 1744 году (см. письмо от 20 июля того же года), чтобы дать мистеру Конуэю возможность жениться на даме, в которую он был тогда влюблен. Он заканчивает свои весьма настойчивые просьбы словами: «По этим причинам не отказывай мне в том, на что я положил сердце — в том, чтобы сделать твое состояние обеспеченным». И это были не единственные примеры щедрости к другу, которые мы находим в жизни Уолпола. В 1770 году, когда аббат Терре управлял финансами Франции (или, пользуясь более выразительным языком Вольтера, «Quand Terrai nous mangeait»), его экономические сокращения привели к потере части пенсии мадам дю Деффан в размере трех тысяч ливров. По этому случаю Уолпол написал своей старой слепой подруге, которая представила прошение о своем деле г-ну де Сен-Флорантену, — поступок, который Уолпол не одобрил: «Имейте ко мне достаточно дружбы, чтобы принять три тысячи ливров от меня. Я хотел бы, чтобы эта сумма была для меня не столь безразлична, как она есть, но клянусь вам, что она ничего не отнимет, даже от моих развлечений. Приняли бы вы их из рук вельможи, а от меня откажетесь? Вы меня знаете: принесите эту жертву моей гордости, которая была бы счастлива помешать вам унизиться до просьб. Ваша записка ранит меня. Что! Вы, вы, дошли до того, что представляете свои несчастья! Даруйте мне, я умоляю вас, милость, о которой я прошу вас на коленях, и наслаждайтесь удовлетворением, говоря себе: «У меня есть друг, который никогда не позволит мне броситься к ногам великих». Моя Petite, я настаиваю. Посмотрите, что вам больше нравится: доставить мне самое чувствительное удовольствие или быть обязанной милостью, которая, будучи выпрошенной, всегда приходит слишком поздно, чтобы удовлетворить дружбу. Позвольте мне вкусить чистейшую радость от того, что я обеспечил ваш покой, и пусть эта радость будет глубокой тайной между нами двумя». См. «Письма маркизы дю Деффан достопочтенному Горацию Уолполу». Невозможно было сделать денежное предложение с большей искренностью или большей деликатностью; и то, что мадам дю Деффан впоследствии не сочла нужным принять его, ни в малейшей степени не умаляет достоинства предложенного дара.

(29) См. письмо, датированное понедельником, пять часов, февраль 1761 года.

(30) См. письмо от 19 апреля 1764 года.

(31) См. письмо к сэру Горацию Манну от 25 февраля 1750 года.

(32) Кэтрин Хайд, эксцентричная подруга Поупа и Гея. В то время она жила в небольшом доме в Хэм-Уолкс. Уолпол, однажды застав ее на прогулке в карете, когда он зашел к ней, посвятил ей следующие строки:

«Любовь свою карету Китти
Готова дать на день,
Но Китти Прайора, прекрасна,
Хранит ее века».

(33) Письмо от 8 июня 1747 года.

(34) Ли, в Кенте.

(35) Письмо от 5 июня 1788 года.

(36) Джордж Джеймс Уильямс, эсквайр.

(37) В его светских стихах (vers de société) мы постоянно обнаруживаем кропотливую попытку привнести легкость французского бадинажа в мужественный и несколько грубоватый язык». — Quart. Rev., том XIX, стр. 122.

(38) «Жизни романистов», прозаические сочинения, том III, стр. 304, изд. 1834 г.

(39) «Биографический словарь» Чалмерса, статья «Уолпол».

(40) «Таинственная мать» была напечатана в том году, но не публиковалась до смерти Уолпола.

(41) Лорд Байрон, предисловие к «Марино Фальеро».

(42) «Жизни романистов», сэр Вальтер Скотт; прозаические сочинения, том III, стр. 313.

(43) Вскоре после появления этого романа епископ Уорбертон дал ему следующую высокую оценку: «Нас недавно развлекли тем, что я рискну назвать шедевром в жанре басни, причем нового вида. Произведение, которое я имею в виду, основано на готическом рыцарстве, где прекрасное воображение, подкрепленное силой суждения, позволило автору выйти за пределы своего сюжета и достичь полной цели античной трагедии; то есть очистить страсти через жалость и ужас, в красках столь же великих и гармоничных, как у любого из лучших драматических писателей». — Э.

(44) «Жизни романистов»; прозаические сочинения, том III, стр. 323.

(45) Постскриптум к «Таинственной матери».

(46) Лорд Байрон.

(47) «Светская жизнь в Англии и Франции», мисс Берри.

(48) «Жизни романистов»; прозаические сочинения, том III, стр. 301.

(49) «В 1744 году разногласия между Уолполом и Греем были улажены при посредничестве дамы, желавшей добра обеим сторонам. Прошедшие три года, вероятно, были достаточными, чтобы в некоторой степени смягчить, хотя и не полностью стереть, память о предполагаемых несправедливостях с обеих сторон; естественная доброта характера взяла свое, и мы видим, что их переписка снова ведется в дружеских и доверительных тонах». Митфорд, «Грей», том I, стр. XXIII; см. также том II, стр. 174. — Э.

(50) Речь о налогообложении Америки, 19 апреля 1774 года.

(51) «Тщеславие, когда оно, к несчастью, овладевает головой мудрого человека, столь же остро чувствует насмешку, сколь невосприимчиво к ее стрелам, когда оно более подобающим образом гнездится в голове дурака. К чувствительности, возникающей из этого изъяна, Уолпол, по-видимому, был весьма склонен, и именно она, безусловно, диктовала те бессердечные упреки, которые отталкивали теплые излияния дружбы, с которыми обращалась к нему бедная мадам дю Деффан (ныне старая и слепая), и на которые он жаловался с крайним негодованием, просто потому, что если бы ее письма были вскрыты клерком на почте, такие выражения доброты могли бы подвергнуть его насмешкам, которых он так неоправданно боялся». — Quart. Rev., том XIX, стр. 119. — Э.

(52) См. «Pursuits of Literature», второй диалог:

«Мальчик, чьи перья патриции когда-то украшали,
Сначала низко льстил, а затем столь же низко презирал».

В примечании к этим строкам указано, что они относятся к Уолполу. См. также первый диалог, где Чаттертон назван «этим ярким плутом». Примечание к этому отрывку гласит: «Я самый отъявленный плут, который когда-либо жевал», — говорит Фальстаф в «Генрихе IV», часть 1, акт 2. Мистер Гораций Уолпол, ныне лорд Орфорд, однако, не считал необходимым, чтобы этот плут Чаттертон вообще что-то жевал. См. «Акт о голодании», датированный Строуберри-Хилл».

(53) Письмо редактору «Смеси» Чаттертона. Сочинения, том IV.

(54) У герцога Бедфорда есть письмо Уолпола с этой подписью.

(55) «Epitaphium vivi auctoris». — 1792.

(56) «Светская жизнь в Англии и Франции».

ВОСПОМИНАНИЯ О ДВОРАХ ГЕОРГА ПЕРВОГО И ВТОРОГО: НАПИСАНЫ В 1788 ГОДУ ДЛЯ РАЗВЛЕЧЕНИЯ МИСС МЭРИ И МИСС АГНЕС БЕРРИ.

Не нужно большого ума, чтобы заниматься старыми событиями. — Вольтер.

ГЛАВА 1.

Мотивы предприятия — Прецеденты — Царствование Георга I как пролог к истории правящего Ганноверского дома — Мемуарист представлен этому монарху — Его внешность и одежда — Герцогиня Кендалл — Ее ревность к доверию короля к сэру Роберту Уолполу — и интриги с целью сместить его и сделать Болингброка министром.

Вы обе были так развлечены старыми историями, которые я рассказывал вам однажды вечером, о том, что я помнил, видя и слыша с детства при дворах короля Георга I и его сына, принца Уэльского, впоследствии Георга II, и принцессы последнего, ставшей королевой Каролиной; и вы выразили такое желание, чтобы я изложил эти отрывки (ибо они едва ли заслуживают даже названия анекдотов) на бумаге, что, не имея большего удовольствия, чем радовать вас обеих, и не имея более важного или похвального занятия, я начну удовлетворять ваше любопытство. Но заметьте, я обещаю только начать; ибо я не только не могу ручаться, что у меня хватит терпения продолжать, но моя память все еще так свежа, или, скорее, так цепко держит пустяки, которые впервые произвели на нее впечатление, что очень возможно, что моя жизнь (мне за семьдесят один) может закончиться раньше, чем мой запас воспоминаний; особенно потому, что я осознаю болтливость старости и ее стремление рассказывать все, что она помнит, важно это или нет. Таким образом, воображая, что я уступаю вам, я могу лишь потакать себе и, следовательно, могу уйти в сторону во многие отступления, до которых вам не будет никакого дела, и которые могут помешать завершению моего замысла. Терпения, поэтому, юные леди; и если вы превращаете старого джентльмена в рассказчика, вы должны ожидать изрядной доли примеси. Я не обещаю ни метода, ни регулярности, ни лоска. Мое повествование, вероятно, будет напоминать осадные монеты, которые чеканились из любых подручных металлов; и хотя они несут оттиск имени какого-то суверена, они служат лишь для того, чтобы успокоить гарнизон на мгновение, а впоследствии просто накапливаются коллекционерами и любителями вирту, которые считают свою серию неполной, если у них нет даже монет из неблагородного металла каждого правления. Поскольку я веду отсчет со своего несовершеннолетия, я не мог накопить никаких государственных тайн. Большинство фактов, которые я собираюсь вам рассказать, хотя и новы для вас и для большинства людей нынешнего века, были, возможно, известны в то время моей няне и моим наставникам. Таким образом, мои истории не будут иметь ничего общего с историей.

К счастью, за последние три месяца появились две публикации, которые послужат прецедентами для всего, что я собираюсь сказать: я имею в виду «Фрагменты переписки герцогини Орлеанской» (57) и «Мемуары герцога де Сен-Симона» (58). Ничего более бессвязного, чем оба: они говорят вам то, что им угодно; или, скорее, то, что их редакторы сочли нужным им позволить сказать. В одном отношении я буду менее удовлетворительным. Они знали и были хорошо знакомы, или думали, что знакомы, со своими персонажами. Я в десять лет не проникал в характеры; и поскольку Георг I умер в тот период, когда начинаются мои воспоминания, и был скорее «добрым малым», чем блистательным королем; и поскольку герцогиня Кендалл не была гением, я очень мало слышал о них обоих, когда его и ее власть ушли в прошлое. Фактически, правление Георга I было немногим более чем прологом к истории Англии при Ганноверском доме. Эта семья утвердилась здесь, преодолев восстание; чему, возможно, способствовало безумие «Компании Южных морей», отвлекшее внимание нации от игры фракций к бреду биржевой игры; и даже фракция была расколота на части ссорой между королем и наследником престола — еще одна интерлюдия, которая дает мне право назвать правление Георга I прологом к истории правящего Ганноверского дома, столь последовательно раздираемого параллельными распрями.

Commençons.

Поскольку мой первый герой собирался покинуть сцену до того, как я должен был на нее выйти, необходимо рассказать вам, почему упомянутые две особы встретились как раз за две ночи до того, как им предстояло расстаться навсегда; встреча, которая едва позволяет мне дать вам общее представление о внешности первого и его любовницы — или, как предполагалось, его жены.

Поскольку я был самым младшим из детей сэра Роберта Уолпола от его первой жены, одиннадцать лет разницы, и был чрезвычайно слаб и болезнен, каким вы видите меня и сейчас, хотя и не имел никаких конституционных жалоб, пока у меня не появилась подагра после сорока, а мои две сестры были чахоточными и умерли от чахотки, предполагаемая необходимая забота обо мне (и я подслушивал, как люди говорили: «Этот ребенок не может выжить») так поглотила внимание моей матери, что сострадание и нежность вскоре переросли в крайнюю любовь; и поскольку бесконечное добродушие моего отца никогда не препятствовало ни одному из его детей, он позволил мне слишком много потакать себе и разрешил ей удовлетворить первое сильное желание, которое я когда-либо выразил, и которое, поскольку с тех пор я никогда не испытывал энтузиазма к королевским особам, я должен предположить, что женская прислуга в семье должна была вложить мне в голову, — страстное желание увидеть короля. Этот детский каприз был так силен, что моя мать попросила герцогиню Кендалл добиться для меня чести поцеловать руку Его Величества перед тем, как он отправится в Ганновер. Услуга, столь необычная для мальчика десяти лет, была все же слишком незначительной, чтобы отказать в ней жене первого министра для ее любимого ребенка; однако, чтобы не создавать прецедента, было решено, что это произойдет в частном порядке и ночью.

Соответственно, за ночь до того, как король начал свое последнее путешествие, моя мать отвела меня в десять часов вечера в апартаменты графини Уолсингем (59) на первом этаже, выходящие в сад Сент-Джеймса, которые открывались в сад ее тети, герцогини Кендалл: апартаменты, занимаемые Георгом II после смерти его королевы, и его последующими любовницами, графинями Саффолк и Ярмут.

Когда было объявлено, что король спустился к ужину, леди Уолсингем отвела меня одну в прихожую герцогини, где мы нашли только короля и ее. Я опустился на колени и поцеловал его руку. Он сказал мне несколько слов, и моя провожатая отвела меня обратно к матери (60).

Внешность короля так же совершенна в моей памяти, как если бы я видел его только вчера. Это был пожилой человек, довольно бледный, в точности как на его портретах и монетах; невысокий; с видом скорее добрым, чем величественным; в темном парике с лентой, простом сюртуке, жилете и бриджах из ткани цвета табака, с чулками того же цвета и синей лентой поверх всего. Настолько он был моим объектом, что я не верю, что хоть раз посмотрел на герцогиню; но так как я не мог избежать того, чтобы не увидеть ее при входе в комнату, я помню, что чуть поодаль от Его Величества стояла очень высокая, худая, некрасивая пожилая дама, но я не сохранил ни малейшего представления о ее чертах лица, и не знаю, какого цвета было ее платье.

Моя детская преданность и снисходительность в ее удовлетворении, я полагаю, были причинами, которые способствовали очень скоро после этого тому, что я пролил поток слез из-за смерти этого суверена, когда вместе с другими учениками Итонского колледжа я шел в процессии на провозглашение преемника; и которые (хотя я думаю, что они отчасти чувствовали, потому что я вообразил, что сыну премьер-министра подобает быть более обеспокоенным, чем другим мальчикам) были, без сомнения, приписаны многими зрителями, которые были политиками, страхам перед весьма вероятным падением моего отца, но о чем я не имел ни малейшего представления, и не встретил бы с большим беспокойством, чем я сделал, когда это действительно произошло в 1742 году; к тому времени я потерял всякий вкус к дворам, принцам и власти, как это было естественно для того, кто никогда не испытывал честолюбивых мыслей для себя.

Из того, что она добилась для меня этой милости, не следует делать вывод, что герцогиня Кендалл была другом моего отца; напротив, в тот момент она трудилась, чтобы сместить его и ввести лорда Болингброка (61) в администрацию; о чем я скажу подробнее позже.

Это был пример исключительной удачи сэра Роберта или свидетельство его талантов, что он не только сохранил свою власть при двух последовательных монархах, но и вопреки усилиям обеих их любовниц (62) сместить его. Было, пожалуй, еще более примечательно и беспрецедентно, что сэр Роберт управлял Георгом I на латыни, так как король не говорил по-английски (63), а его министр — по-немецки и даже по-французски (64). Много говорили о том, что сэр Роберт, обнаружив одного из ганноверских министров в каком-то трюке или лжи перед лицом короля, имел твердость сказать немцу: «Mentiris, impudentissime!» Добродушный монарх только смеялся, как он часто делал, когда сэр Роберт жаловался ему на то, что его ганноверцы продают должности, и его нельзя было убедить, что это не практика английского двора; и что инцидент должен был посеять в его уме неблагоприятное впечатление об английской бескорыстности. «Это странная страна!» — сказал Его Величество. — «В первое утро после моего прибытия в Сент-Джеймс я выглянул в окно и увидел парк с аллеями, канал и т. д., которые, как мне сказали, были моими. На следующий день лорд Четвинд, смотритель моего парка, прислал мне прекрасную пару карпов из моего канала; и мне сказали, что я должен дать пять гиней слуге лорда Четвинда за то, что он принес мне моих собственных карпов из моего собственного канала в моем собственном парке!» Я сказал, что герцогиня Кендалл не была другом сэра Роберта и хотела сделать лорда Болингброка министром на его месте. Я был слишком молод, чтобы знать что-либо об этом правлении, и не был знаком с политическими кликами двора, о которых, однако, мог бы узнать от отца за три года после его отставки; но, будучи слишком легкомысленным в то время и не имея вашего похвального любопытства, я пренебрег тем, чтобы узнать о многих отрывках и обстоятельствах, о которых с тех пор часто сожалел из-за своего досадного невежества.

Насколько я могу сейчас припомнить, герцогиня, по-видимому, ревновала к доверию короля к сэру Роберту, которое он приобрел не ухаживаниями, а своими превосходными способностями в Палате общин и знаниями в финансах, в которых лорд Сандерленд и Крэггс выдали свое невежество, поддерживая схему «Южных морей»; и которые, хотя и были более приятны королю, были вынуждены уступить Уолполу как единственному человеку, способному исправить это зло. Герцогиня также могла быть встревожена его привязанностью к принцессе Уэльской; от которой в случае смерти короля ее светлость не могла ожидать никакой милости. О ее ревности я знаю следующий пример: королева Анна пожаловала смотрительство Ричмонд-парка своим родственникам Хайдам на три жизни, одна из которых истекла. Король Георг, любивший охоту, выкупил срок последнего графа Кларендона и его сына лорда Корнбери и часто охотился там; назначив моего старшего брата, лорда Уолпола, смотрителем номинально, но моего отца — реально, он хотел охотиться там раз или два в неделю. Парк пришел в большой упадок при Хайдах, и не было там никакого особняка (65), кроме обычных домиков смотрителей. Король приказал возвести для себя каменный домик, спроектированный Генри, графом Пембруком, но лишь как банкетный зал (66), с большой столовой, кухней и необходимыми службами, где он мог бы обедать после охоты. Сэр Роберт начал строить другой, из кирпича, для себя и помощника смотрителя, который постепенно значительно расширил; обычно удаляясь туда от дел, или, скорее, как он сам говорил, чтобы делать больше дел, чем мог в городе, по субботам и воскресеньям. На это здание, на соломенный дом и другие улучшения он потратил четырнадцать тысяч фунтов собственных денег. Тем временем он нанял для себя небольшой дом на холме за пределами парка; и в этом небольшом жилище король оказывал ему честь, обедая с ним не раз после охоты. Его Величество, любивший частное веселье (67), был доволен пуншем после обеда и предавался ему свободно. Герцогиня, встревоженная преимуществом, которое министр мог извлечь из открытости сердца короля в те застольные, беззащитные часы, и в кризис, когда она знала, что сэр Роберт осведомлен о ее враждебных махинациях в пользу лорда Болингброка, приказала немногим немцам, сопровождавшим короля на этих обедах, не давать Его Величеству пить слишком свободно. Ее шпионы повиновались слишком пунктуально и без всякого такта. Король был оскорблен и заставил замолчать инструменты самыми грубыми эпитетами на немецком языке. Он даже перед своим отъездом приказал сэру Роберту закончить каменный домик к его возвращению: никакой признак падающего министра, как с тех пор предполагалось, что сэр Роберт тогда был, и что лорд Болингброк должен был заменить его, если бы король дожил до возвращения. Но мое предположение об обратном более сильно подкрепляется тем, что недавно произошло: герцогиня фактически убедила короля тайно встретиться с Болингброком в его кабинете. Этот интригующий Протей, зная, что он может не получить аудиенцию достаточно долго, чтобы стереть прежние предрассудки и произвести достаточное впечатление на короля против сэра Роберта и в свою пользу, пришел, снабженный меморандумом, который он оставил в кабинете, и умолял Его Величество спокойно прочитать его на досуге. Король сохранил бумагу, но не дольше, чем до тех пор, пока не увидел сэра Роберта, которому он передал отравленное послание. Если это сообщение предвещало падение министра, то я не знаю, что такое знак доверия.

И это открытие было не первым намеком, который Уолпол получил о мере благодарности Болингброка. Министр, вопреки настойчивым представлениям своей семьи и самых близких друзей, согласился на отзыв этого подстрекателя из изгнания (68), исключая только его повторный допуск в Палату лордов, чтобы каждое поле для раздражения не было открыто для его вредоносной турбулентности. Болингброк, по-видимому, считал, что эмбарго, наложенное на его язык, даст право его руке метать каждую отравленную стрелу в своего благодетеля, который, ограничивая его, сделал ему комплимент, признав, что его красноречие не было полностью безобидным. «Craftsman», памфлеты, пасквили, комбинации — все это годами обрушивалось на премьер-министра или использовалось против него, не поколебав его власти и не потревожив его темперамента; и Болингброк испытал унижение, обнаружив, что у его соперника хватило способностей поддерживать свое влияние против любовниц двух королей, с которыми его антагонист тщетно замышлял свергнуть его (69).

(57) Шарлотта Елизавета, дочь курфюрста Баварского. В 1671 году она стала второй женой (его первая была отравлена) брата Людовика XIV, от которого была матерью регента, герцога Орлеанского. Она умерла в 1722 году. Сборник ее писем, адресованных принцу Ульриху Брауншвейгскому и принцессе Уэльской, впоследствии королеве Каролине, был опубликован в Париже в 1788 году. — Э.

(58) Эти знаменитые «Мемуары двора Людовика XIV» были впервые опубликованы в искаженном виде в 1788 году. Полное издание в тринадцати томах появилось в 1791 году. — Э.

(59) Мелюзина Шуленбург, племянница герцогини Кендалл, получившая титул графини Уолсингем и впоследствии вышедшая замуж за знаменитого Филипа Стенхоупа, графа Честерфилда.

(60) Вот отчет об этом представлении, приведенный в «Walpoliana»: «Я помню кое-что о Георге I. Мой отец взял меня в Сент-Джеймс, когда я был совсем маленьким мальчиком; после того как мы подождали некоторое время в прихожей, вошел джентльмен, весь одетый в коричневое, даже чулки, с лентой и звездой. Он взял меня на руки, поцеловал и немного поболтал». — Э.

(61) Хорошо известный Генри Сент-Джон, виконт Болингброк, государственный секретарь при королеве Анне; после смерти которой он бежал и был лишен прав состояния. [«У нас есть авторитет самого сэра Роберта Уолпола, — говорит Кокс, — что восстановление лорда Болингброка было делом рук герцогини Кендалл. Он приобрел герцогиню подарком в одиннадцать тысяч фунтов и получил обещание использовать ее влияние на короля с целью содействия его полному восстановлению».]

(62) Герцогиня Кендалл и леди Саффолк.

(63) Сэра Роберта часто слышали говорящим, что во время правления первого Георга он управлял королевством с помощью плохой латыни: удивительно, что при таких недостатках король находил удовольствие в ведении дел с ним: обстоятельство, которое в основном объяснялось методом и ясностью его расчетов, а также крайней легкостью, с которой он организовывал и объяснял самые запутанные и сложные комбинации финансов». Кокс. — Э.

(64) Принц Уильям, впоследствии герцог Камберленд, тогда еще ребенок, будучи принесенным к своему деду в день его рождения, король спросил его, в котором часу он встает. Принц ответил: «Когда ходят трубочисты». «Vat is de chimney-sweeper?» — сказал король. «Вы так долго в Англии, — сказал мальчик, — и не знаете, что такое трубочист? Ну, они как тот человек там», — указывая на лорда Финча, впоследствии графа Уинчилси и Ноттингема, из семьи необычайно смуглой и темной — «черные похоронные Финчи». — Ода сэра Чарльза Уильямса к ряду великих людей, 1742.

(65) Граф Рочестер, унаследовавший титул Кларендона после угасания старшей ветви, имел виллу вплотную к парку; но она сгорела, и осталось только одно крыло. У. Стенхоуп, граф Харрингтон, купил руины и построил дом, впоследствии купленный лордом Камелфордом.

(66) Впоследствии он был расширен принцессой Амелией, которой ее отец, Георг II, пожаловал реверсию смотрительства после лорда Уолпола. Ее Королевское Высочество продала его Георгу III за пенсию в Ирландии в двенадцать сотен фунтов в год, и Его Величество назначил лорда Бьюта смотрителем пожизненно.

(67) Король ненавидел парад королевской власти. Когда он ходил в оперу, это было без всякого блеска; и он не сидел в ложе у сцены, ни впереди, а позади герцогини Кендалл и леди Уолсингем, во второй ложе, ныне отведенной фрейлинам.

(68) Болингброк по возвращении не мог избежать визита к сэру Роберту, чтобы поблагодарить его, и был приглашен обедать с ним в Челси; но, то ли мучимый, видя безмятежную откровенность и счастье Уолпола, то ли задыхаясь от негодования и замешательства из-за того, что был вынужден быть обязанным тому, кого ненавидел и кому завидовал, первый же кусок, который он положил в рот, чуть не задушил его, и он был вынужден встать из-за стола и выйти из комнаты на несколько минут. Я никогда не слышал об их встрече снова.

(69) Георг II расстался с леди Саффолк после того, как принцесса Амелия сообщила королеве Каролине из Бата, что любовница имела там свидания с лордом Болингброком. Леди Саффолк более двадцати лет спустя уверяла меня, что она ни разу не видела его светлость там; и я должен верить, что она не видела, ибо она была женщиной правдивой: но ее большая близость и связь с Поупом и Свифтом, близкими друзьями Болингброка, еще до смерти Георга I, и то, что она была каналом, через который эта фракция льстила себе, что они завоюют ухо нового короля, не оставляет сомнений в поддержке леди Саффолк этой партии. Ее самым дорогим другом до самой смерти был Уильям, впоследствии лорд Четвинд, известный и самый доверенный конфидент лорда Болингброка. Об этих политических интригах я скажу больше в этих «Воспоминаниях».

ГЛАВА II

Брак Георга I, будучи наследным принцем, с принцессой Софией Доротеей — Убийство графа Кенигсмарка — Разлука с принцессой — Леворучный брак — Благочестие герцогини Кендалл — Заточение и смерть Софии Доротеи в замке Альден — Французская пророчица — Суеверие короля — Мадемуазель Шуленбург — Королевское непостоянство — Графиня Платен — Анна Бретт — Внезапная смерть Георга I.

Георг I, будучи наследным принцем, женился на своей кузине, принцессе Доротее (70), единственной дочери герцога Целльского; брак по расчету для воссоединения владений семьи. Хотя она была очень красива, принц, который был чрезвычайно влюбчив, имел несколько любовниц; что, а также его отсутствие в армии союзников, вероятно, расположило принцессу к некоторой степени кокетства. В тот момент в Ганновер прибыл знаменитый и красивый граф Кенигсмарк (71), чьи прелести внешности не должны были стереть память о его гнусном убийстве мистера Тинна (72). Его тщеславие, красота наследной принцессы и пренебрежение, в котором он нашел ее, поощрили его дерзость ухаживать за ней, не скрываясь; и она, хотя считается, что не преступила своего долга, принимала их слишком неосмотрительно. Старый курфюрст вспыхнул от наглости столь заклейменного претендента и приказал ему покинуть свои владения на следующий день. Принцесса, окруженная женщинами, слишком тесно связанными с ее мужем и, следовательно, врагами дамы, которую они обидели, была убеждена ими позволить графу поцеловать ее руку перед его внезапным отъездом, и он был фактически введен ими в ее спальню на следующее утро, прежде чем она встала. С того момента он исчез, и не было известно, что с ним стало, пока после смерти Георга I, во время первой поездки его сына, нового короля, в Ганновер, по его приказу были проведены некоторые изменения во дворце, тело Кенигсмарка было обнаружено под полом гардеробной наследной принцессы — граф, вероятно, был задушен там в тот момент, когда покинул ее, а его тело спрятано. Открытие было замято; Георг II доверил тайну своей жене, королеве Каролине, которая рассказала ее моему отцу: но король был слишком нежен к чести своей матери, чтобы произнести это при своей любовнице; и леди Саффолк никогда не слышала об этом, пока я не сообщил ей об этом несколько лет спустя. Исчезновение графа вызвало подозрения в его убийстве, и в последние годы распространялись различные сообщения об обнаружении его тела, но не с достоверными обстоятельствами. Второй Георг любил свою мать так же сильно, как ненавидел своего отца, и намеревался, как говорили, если бы первая выжила, привезти ее и объявить королевой-матерью (73). Леди Саффолк рассказывала мне о своем удивлении, когда на следующее утро после известия о смерти Георга I она пришла к новой королеве и увидела в гардеробной королевы портрет дамы в полный рост в королевских одеждах; а в спальне — портрет той же особы по пояс, ни одного из которых леди Саффолк никогда раньше не видела. Принц держал их скрытыми, не осмеливаясь выставить их при жизни отца. Портрет в полный рост он, вероятно, отправил в Ганновер (74): портрет по пояс я часто и часто видел в библиотеке принцессы Амелии, которая сказала мне, что это портрет ее бабушки. Она завещала его вместе с другими картинами своей семьи своему племяннику, ландграфу Гессенскому.

Об обстоятельствах, последовавших за исчезновением Кенигсмарка, я не знаю; я также не знаком с законами Германии, касающимися развода или раздельного проживания: я также не знаю и не предполагаю, что деспотизм и гордость позволяют закону настаивать на большой формальности, когда суверен имеет причину или желание избавиться от своей жены. Возможно, слишком большая трудность развязывания гордиева узла брака, брошенная на пути абсолютного принца, не была бы добротой к дамам, а могла бы побудить его использовать более острое оружие, как тот муж-мясник, наш Генрих VIII. Суверены, которые сужают или расширяют закон Божий в соответствии со своими предрассудками и страстями, несомненно, формируют свои собственные законы по стандарту своего удобства. Генеалогическая чистота крови — преобладающее безумие Германии; и кодекс Мальты, кажется, имеет больше силы в империи, чем десять заповедей. Отсюда была введена та самая абсурдная уловка нерасторжимости брака — обручение левой рукой, как будто Всевышний ограничил свое постановление одной половиной человеческой личности и позволил большую широту своей левой стороне, чем правой, или провозгласил первую более низкородной, чем вторую. Совесть как княжеских, так и благородных особ в Германии успокаивается, если более плебейская сторона выходит замуж за того, кто унизил бы более прославленную половину, — но, как будто законы брака не имеют отношения к детям, которые должны быть от них рождены, дети леворучного союза не имеют права наследовать. Шокирующее следствие бессмысленной двусмысленности, которая удовлетворяет только гордость, а не справедливость; и рассчитана на оправдание в Геральдической палате, а не на последнем суде.

Разлучена принцесса Доротея, безусловно, была и никогда не допускалась даже к номинальным почестям своего ранга, с тех пор всегда называясь герцогиней Галле. Была ли она разведена (75) — проблематично, по крайней мере для меня; я также не могу утверждать, так как, хотя это было общепринято, я не уверен, что Георг обвенчался с герцогиней Кендалл левой рукой. Поскольку принцесса Доротея умерла всего за несколько месяцев до него, эта нелепая церемония вряд ли была отложена до тех пор; и крайнее внешнее благочестие герцогини, которая каждое воскресенье семь раз ходила в лютеранские часовни, казалось, объявляло ее настоящей женой. Поскольку законная жена всегда удерживалась во власти своего мужа, он, по-видимому, не полностью расторг их союз; ибо, когда французская армия приближалась к Ганноверу во время правления королевы Анны, герцогиня Галле была отправлена домой к своему отцу и матери, которые души не чаяли в своем единственном ребенке, и удерживали ее целый год, и умоляли, хотя и тщетно, чтобы она могла продолжать жить с ними. Поскольку ее сын, Георг II, также подумывал о том, чтобы привезти ее и объявить королевой-матерью, трудно поверить, что состоялся церемониальный развод, существование которого бросалось бы в глаза ее королевскому достоинству. Но хотя немецкая казуистика могла позволить ее мужу взять другую жену левой рукой, потому что его законная жена позволила своему правому руке быть поцелованной в постели любовником, даже вестфальские или аулические советники не могли бы провозгласить, что такое минутное прощание составляет пре adultery; и поэтому в формальном разводе я должен сомневаться — и на этом я должен оставить этот вопрос совести нерешенным, пока будущие поиски в Ганноверской канцелярии не прояснят момент, имеющий мало реального значения.

Я сказал, что опальная принцесса умерла незадолго до короля (76). Известно, что во времена королевы Анны было много шума вокруг французских пророков. Женщина этого призвания (ибо мы знаем из Писания, что дар пророчества не ограничен одним полом) предупредила Георга I беречь свою жену, так как он не переживет ее и на год. Этот оракул, вероятно, был продиктован французской Деборе герцогом и герцогиней Целльскими, которые могли опасаться, как бы герцогиня Кендалл не соблазнилась полностью устранить препятствие для своего добросовестного союза с их зятем. Большинство немцев суеверны, даже те, у кого мало других впечатлений от религии. Георг придал такое доверие этому обличению, что накануне своего последнего отъезда он прощался со своим сыном и принцессой Уэльской со слезами, говоря им, что он никогда больше их не увидит. Это, безусловно, его собственная приближающаяся судьба растопила его, а не мысль о том, чтобы навсегда покинуть двух людей, которых он ненавидел. Он иногда отдавал должное своему сыну, говоря: «Il est fougueux, mais il a de l'honneur». Что касается королевы Каролины, то своим доверенным лицам он называл ее «cette diablesse Madame la Princesse».

Я не знаю, было ли это примерно в тот же период, когда в нежном настроении он пообещал герцогине Кендалл, что если она переживет его и если усопшие смогут вернуться в этот мир, он нанесет ей визит. Герцогиня после его смерти так ожидала исполнения этого обязательства, что когда большой ворон или какая-то черная птица влетела в одно из окон ее виллы в Айлуорте, она была убеждена, что это душа ее усопшего монарха в таком обличье, и приняла и относилась к ней со всем уважением и нежностью долга, пока королевская птица или она не совершили свой последний полет.

Георг II, не более склонный, чем его отец, к чрезмерной религиозной доверчивости, все же имел безоговорочную веру в немецкое представление о вампирах и не раз сердился на моего отца за то, что тот непочтительно отзывался об этих воображаемых кровопийцах.

Герцогиня Кендалл, о которой я так много сказал, была, когда была мадемуазель Шуленбург, фрейлиной курфюрстины Софии, матери короля Георга I, и предназначенной королем Вильгельмом и Актом о престолонаследии сменить королеву Анну. Георг влюбился в мадемуазель Шуленбург, хотя отнюдь не в привлекательный объект — настолько, что однажды вечером, когда она была в ожидании за креслом курфюрстины на балу, принцесса София, которая овладела языком своих будущих подданных, сказала по-английски миссис Говард, впоследствии графине Саффолк, тогда находившейся при ее дворе: «Посмотрите на это пугало и подумайте о том, что она — страсть моего сына!» Миссис Говард, которая рассказала мне эту историю, уверяла, что она была в ужасе, забыв, что мадемуазель Шуленбург не понимала по-английски.

Младшая мадемуазель Шуленбург, которая приехала с ней и получила титул графини Уолсингем, сошла за ее племянницу; но была так похожа на короля, что не очень верится, что герцогиня, которая притворялась жестокой, ждала леворучного брака.

Герцогиня, под каким бы именем она ни была, достигла и сохранила до конца свое влияние над королем: но, несмотря на это влияние, он был не более постоянен к ней, чем к своей признанной жене; ибо другой признанной любовницей, которую он также привез с собой, была мадам Кильмансегге, графиня Платен, которая получила титул графини Дарлингтон и от которой он был, несомненно, отцом Шарлотты, вышедшей замуж за лорда виконта Хоу и матери нынешнего графа (77). Леди Хоу никогда публично не признавалась дочерью короля; но принцесса Амелия (78) относилась к ее дочери, миссис Хоу (79), на этой ноге, и однажды вечером, когда я присутствовал, подарила ей кольцо с маленьким портретом Георга I с бриллиантовой короной.

Леди Дарлингтон, которую я видел у своей матери в младенчестве и которую помню, потому что был в ужасе от ее огромной фигуры, была такой же тучной и дородной, как герцогиня была длинной и изможденной. Два свирепых черных глаза, большие и вращающиеся под двумя высокими дугообразными бровями, два акра щек, раскрашенных малиновым, океан шеи, который переливался и не отличался от нижней части ее тела, и ни одна часть не была ограничена корсетом (80) — неудивительно, что ребенок боялся такого людоеда, и что чернь Лондона была в высшей степени развлечена импортом столь необычного сераля! Они были пищей для всего яда якобитов; и, действительно, ничто не могло быть грубее, чем сквернословие, которое извергалось в пасквилях, либелях и по всем каналам злоупотреблений против суверена и нового двора, и распевалось даже в их присутствии на публичных улицах (81).

С другой стороны, лишь в последние год или два своего правления их иностранный монарх оказал нации честь, открыто заведя английскую любовницу. Этой особой была Энн Бретт, старшая дочь от второго брака отвергнутой жены графа Маклсфилда, той самой нерадивой матери поэта Сэвиджа. Мисс Бретт была очень хороша собой, но ее глаза, цвет лица и волосы придавали ей сходство с испанской красавицей. Ависаг поселили во дворце под присмотром Вирсавии, которая, по-видимому, сохраняла свое влияние, как и другие фаворитки-султанши, позволяя делить с собой привязанность монарха. Когда Его Величество должен был вернуться в Англию, коронет графини должен был вознаградить уступчивость молодой леди и обозначить ее второстепенный статус. Однако она могла оказаться опасной соперницей, поскольку казалась столь уверенной в силе своего обаяния, что, какое бы преобладающее влияние ни сохраняла герцогиня, она полагала, что ее собственная власть во дворце не должна уступать никому другому. Георг I, когда его сын, принц Уэльский, и принцесса покинули Сент-Джеймсский дворец из-за ссоры с ним, оставил у себя трех их старших дочерей, которые жили с ним до самой его смерти, даже после того, как между королем и принцем внешне наступило примирение. Мисс Бретт, когда король отправился в путь, приказала пробить дверь из своих покоев в королевский сад. Анна, старшая из принцесс, оскорбленная такой вольностью и не желая видеть такую спутницу на своих прогулках, приказала заложить дверь кирпичом. Мисс Бретт столь же властно отменила этот приказ. Король внезапно скончался, и империя новой любовницы вместе с обещанным ей коронетом исчезли. Впоследствии она вышла замуж за сэра Уильяма Лемана и была забыта еще до того, как ее правление вышло за пределы Вестминстера!

Рересби утверждает, что леди Огл сразу после свадьбы, «раскаявшись в этом браке, бежала от него в Голландию, прежде чем они разделили супружеское ложе». Это обстоятельство в сочетании с тем фактом, что мистер Тинн ранее соблазнил мисс Тревор, одну из фрейлин Екатерины Португальской, жены Карла II, породило следующие строки:

«Здесь лежит Том Тинн из Лонглит-холла, / Который никогда бы не оступился, / Если бы женился на той, с кем спал, / Или спал бы с той, на ком женился».

30 мая того же года леди Огл вышла замуж за Чарльза Сеймура, герцога Сомерсета. — Ред.

Леди Саффолк полагала, что он скорее хотел бы видеть ее регентом Ганновера; она также рассказала мне, что Георг I предлагал своей жене снова жить вместе, но она отказалась, потребовав публичного извинения. Она сказала, что больше всего ее беспокоил позор, который падет на ее детей, и если бы ее просто помиловали, это бы его не смыло. Леди Саффолк считала, что тогда они были разведены, хотя развод так и не был обнародован; и что старый курфюрст дал согласие на то, чтобы его сын женился на герцогине Кендал «левой рукой» — но кажется странным, что Георг I мог предлагать жене снова жить вместе, будучи при этом разведенным с ней. Возможно, Георг II, желая оправдать свою мать, выдумал это предложение и ее решительный отказ.

Георг II был до крайности щепетилен в том, чтобы разделять и хранить в каждой стране то, что принадлежало Англии или Ганноверу. Леди Саффолк рассказывала мне, что по восшествии на престол он не смог найти золотые нож, вилку и ложку, которые принадлежали королеве Анне и которые он помнил, видя здесь по своем первом прибытии. Он нашел их в Ганновере во время своей первой поездки туда после того, как стал королем, и привез обратно в Англию. Он не мог вспомнить ничего более ценного; ибо после смерти королевы Анны и в период до прибытия новой семьи был произведен такой «зачистка» драгоценностей Ее Величества, или же новый король так мгновенно раздал то, что нашел, своим немецким фаворитам, что, как говорила мне леди С., королева Каролина получила из драгоценностей покойной королевы только одно жемчужное ожерелье.

Георг I, пишет Кокс, который никогда не любил свою жену, безоговорочно поверил рассказу о ее неверности, изложенному его отцом; дал согласие на ее заключение и получил от церковной консистории развод, который был оформлен 28 декабря 1694 года. — «Мемуары Уолпола». — Ред.

«Несчастная София была заточена в замке Альден, расположенном на небольшой реке Аллер в герцогстве Целле. Она закончила свое жалкое существование после долгого тридцатидвухлетнего заточения 13 ноября 1726 года, всего за семь месяцев до смерти Георга I; в «Газетт» о ней было объявлено под титулом вдовствующей курфюрстины Ганноверской. В течение всего своего заключения она вела себя с не меньшей кротостью, чем достоинством; и, принимая причастие каждую неделю, никогда не упускала случая принести самые торжественные заверения в том, что не виновна в преступлении, в котором ее обвиняли». — Кокс, том I, стр. 268. — Ред.

Адмирал лорд Хау, а также сэр Уильям, впоследствии виконт Хау. — Ред.

Вторая дочь Георга II; родилась в 1711 году, умерла 31 октября 1786 года.

Каролина, старшая из детей леди Хау, вышла замуж за джентльмена с той же фамилией, Джона Хау, эсквайра, из Хонслопа, графство Бакс.

Согласно Коксу, в молодости она была женщиной редкой красоты, но с годами стала чрезвычайно тучной. «Ее власть над королем, — добавляет он, — не была равна власти герцогини Кендал, но ее репутация алчной особы была не меньшей». После смерти мужа в 1721 году она была пожалована титулами графини Ленстер в королевстве Ирландия, баронессы Брентфорд и графини Дарлингтон. — Ред.

Одна из немецких дам, подвергшись оскорблениям со стороны толпы, как говорят, высунула голову из кареты и закричала на ломаном английском: «Добрые люди, почему вы нас оскорбляете? Мы приехали ради всех ваших товаров». — «Да, черт возьми, — ответил кто-то из толпы, — и ради всего нашего имущества тоже». Я упоминаю об этом потому, что после смерти принцессы Амелии газеты воскресили эту историю и приписали ее ей, хотя я слышал ее еще шестьдесят лет назад об одной из любовниц ее деда.

Полковник Бретт, компаньон Уичерли, Стила, Давенанта и других, о котором Спенс со слов доктора Юнга записал следующие подробности: «Полковник был удивительно красивым мужчиной. Графиня, выглянув из окна во время большого беспорядка на улице, увидела, как на него напали судебные приставы, собиравшиеся его арестовать. Она выплатила его долг, избавила его от преследования и вскоре после этого вышла за него замуж. Когда она умерла, то оставила ему больше, чем он ожидал; на эти деньги он купил поместье в деревне, построил на нем очень красивый дом и обставил его с высочайшим вкусом; поехал туда, чтобы проследить за отделкой, вернулся в Лондон в жаркую погоду и в большой спешке; из-за этого простудился, слег с лихорадкой и умер. Никто лучше него не знал, что может понравиться городу, и его мнение высоко ценилось актерами и драматургами». — «Анекдоты», стр. 355. — Ред.

ГЛАВА III.

Ссора между Георгом I и его сыном — Граф Сандерленд — Лорд Стэнхоуп — Компания Южных морей — Смерть Крэггса — Королевское примирение — Провал билля о пэрстве — Проект захвата принца Уэльского и отправки его в Америку — Герцог Ньюкасл — Королевские крестины — Открытый разрыв — Принцу и принцессе Уэльским приказано покинуть дворец.

Одним из самых примечательных событий правления Георга I была открытая ссора между ним и его сыном, принцем Уэльским. Откуда возникли разногласия; была ли привязанность принца к матери причиной его ожесточения против отца, или же ненависть к отцу вызвала его преданность ей, я не берусь судить. Я подозреваю, исходя из обстоятельств, что наследственная вражда в Ганноверском доме между родителями и их старшими сыновьями началась раньше, чем раздоры между первыми двумя Георгам. Принцесса София была женщиной незаурядной и очень живой: в молодости она выказывала большое рвение к низложенному дому Стюартов, что видно из ее опубликованного письма, адресованного кавалеру де Сен-Жоржу. Вполне естественно для всех принцев, у которых нет надежды получить выгоду от низложения коронованной особы, считать королевский статус чем-то неизгладимым. Королева Пруссии, дочь Георга I, жила и умерла убежденной якобиткой. Принцесса София, младшая дочь королевы Богемии, была, следовательно, наиболее далека от каких-либо притязаний на британскую корону, но как только король Вильгельм добился закрепления ее за ее электоральным высочеством после королевы Анны, никто не стал более ярым вигом, чем принцесса София, и никто не мог быть более нетерпеливым, чтобы взойти на трон изгнанных Стюартов. Несомненно, что во время правления Анны курфюрст Георг склонялся к тори, хотя после смерти матери и собственного воцарения он перешел на сторону противоположной партии. Но если он и его мать поддерживали разные фракции, София нашла готового сторонника в лице своего внука, наследного принца; и это правда, что требование принца о выдаче ему повестки в Палату лордов в качестве герцога Кембриджского, что, неудивительно, было столь оскорбительно для королевы Анны, было сделано по согласованию с его бабушкой, без ведома курфюрста, его отца. Если верно, как полагали, что Болингброк и якобиты убедили королеву дать согласие на тайный приезд ее брата в Англию и на встречу с ним в ее кабинете, то она могла быть побуждена к этому шагу, будучи спровоцированной попыткой навязать ей, пока она была еще жива, далекого и иностранного наследника. Королева и ее наследница скончались, новый король и его сын прибыли в страну в видимом согласии; и во время первого визита Его Величества в свои электоральные владения принц Уэльский даже был оставлен регентом; но поскольку впоследствии ему больше не доверяли эту должность в подобных случаях, вероятно, сын проявил слишком большое рвение к исполнению королевских обязанностей, или же отец начал ревновать к тому, что сын это делал. Несомненно, что по возвращении короля при дворе возникли большие разногласия; и виги разделились — одни посвятили себя носителю короны, другие — ожидающему ее. Я не буду вдаваться в детали этих распрей, о которых осведомлен лишь поверхностно. Преобладающими министрами были графы Сандерленд и Стэнхоуп. Зятья, виконт Таунсенд и мистер Роберт Уолпол, примкнули к принцу. Говорят, что лорд Сандерленд как политик слишком напоминал своего отца-графа, который был столь важным действующим лицом в правление Якова II и в осуществлении Революции. Между упомянутым графом и принцем Уэльским возникла смертельная антипатия; в чем не оставит сомнений анекдот, рассказанный мне самим моим отцом. Когда примирение между двумя дворами было кое-как достигнуто и мой отец во второй раз стал первым лордом казначейства, лорд Сандерленд в беседе с глазу на глаз сказал ему: «Что ж, мистер Уолпол, мы уладили дела на данный момент; но мы должны подумать, кто будет следующим» (имея в виду случай кончины короля). Уолпол ответил: «Ваша светлость можете думать как угодно, но мой выбор сделан», имея в виду поддержку установленного порядка престолонаследия.

Граф Стэнхоуп был человеком сильных и бурных страстей, посвятившим себя армии; он был настолько далек от мысли о каком-либо другом поприще, что когда Уолпол, первым подавший идею назначить его государственным секретарем, предложил это ему, он пришел в ярость и был на грани прямой ссоры, считая себя совершенно некомпетентным для этой должности и подозревая в этом план насмешки над ним. Он умер в одном из таких бурных приступов, будучи припертым к стенке в Палате лордов после краха компании Южных морей. Это нечестное дело, которое Уолпол разоблачил еще на ранней стадии и для исправления последствий которого только он один считался подходящим, вернуло его во главе дел и вынудило Сандерленда согласиться быть лишь соратником администрации. Младший Крэггс, эффектный, хвастливый человек, был выдвинут министрами, чтобы противостоять Уолполу, но вскоре был вынужден просить его о помощи в одном из их способов изыскания средств. Крэггс нашел свою смерть, заехав к воротам леди Марч, которая была больна оспой; узнав об этом от швейцара, он сразу поехал домой, слег с той же болезнью и умер. Его отец, старший Крэггс, чей здравый смысл сэр Р. Уолпол очень ценил, вскоре последовал за сыном, и его внезапную смерть приписали горю; но поскольку он был глубоко замешан в махинациях Южных морей и желал предотвратить конфискацию и спасти свое неправедно нажитое богатство для дочерей, не было сомнений, что он покончил с собой. Когда его смерть стала достоянием гласности, сэр Роберт признался, что несчастный человек косвенно намекал ему на свое решение. Примирение королевской семьи было настолько неискренним, что я сомневаюсь, не был ли принц недоволен возвращением сэра Роберта Уолпола на королевскую службу. И все же Уолпол сорвал план Сандерленда, который в будущем чрезвычайно стеснил бы преемника, как это и было задумано; и я не претендую на то, чтобы приписывать победу сэра Роберта прямому рвению к принцу: личные и справедливые взгляды побудили его к оппозиции, и общины Англии были обязаны ему не меньше, чем принц. Сандерленд разработал билль, ограничивающий право короны когда-либо добавлять более шести пэров к установленному числу. Действующие пэры были далеки от того, чтобы не одобрять эту меру; но Уолпол, вспыхнув, немедленно сообщил о своем недовольстве всем великим общинникам, которые могли навсегда оказаться исключенными из пэрства. Он говорил, он писал, он убеждал, и билль был с презрением отвергнут Палатой общин после того, как прошел Палату лордов.

Но ненависть некоторых членов хунты при дворе зашла дальше, ужасающе дальше. После смерти Георга I королева Каролина нашла в его кабинете предложение графа Беркли, тогда, кажется, первого лорда адмиралтейства, схватить принца Уэльского и отправить его в Америку, откуда о нем больше никогда не услышали бы. Этот отвратительный проект, скопированный, вероятно, с предложения графа Фалмута Карлу II в отношении его королевы, был написан рукой Чарльза Стэнхоупа, старшего брата графа Харрингтона; и столь глубокое впечатление, заслуженно произведенное на Георга II этой гнусной бумагой, что вся милость лорда Харрингтона, когда он был государственным секретарем, никогда не могла добиться ни малейшего одолжения для его брата, хотя тот был лишь второстепенным переписчиком. Георг I был слишком гуманен, чтобы прислушаться к такому чудовищному деянию. Было не очень любезно по отношению к заговорщикам оставлять такой документ после себя; и если добродетель и совесть не удержат смелых дурных людей от заискивания с помощью отвратительных предложений, то небрежность или безразличие короля в таком случае должны предупредить их о том, как мало благодарности могут вдохновить или ожидать подобные махинации.

Среди тех, кто предпочел службу королю службе наследнику, был герцог Ньюкасл, который, выдав свою сестру за лорда Таунсенда, ожидал, что и его королевское высочество, и виконт будут придерживаться этой связи — и никто не простил ему его дезертирства. Я осознаю беспорядочность, с которой я изложил свою историю, упомянув о примирении короля и принца до того, как дал какой-либо отчет об их публичном разрыве. Цепь моих мыслей привела меня к предыдущим деталям, и, если я себе не льщу, это позволит вам понять мотивы моих dramatis personae лучше, чем если бы я более точно соблюдал хронологию. И поскольку я не пишу регулярную трагедию и претендую лишь на то, чтобы излагать факты по мере того, как их вспоминаю; или (если вы позволите мне подражать французским авторам трагедий), не могу ли я оправдаться тем, что развернул свою пьесу так, как это делают они, представив двух придворных, чтобы познакомить друг друга, а через них и аудиторию, с тем, что происходило в тайных покоях до начала трагедии?

Вступление таким образом должным образом подготовлено, вы должны предположить, дамы, что второй акт открывается королевскими крестинами. Принцесса Уэльская родила второго сына. Принц намеревался, чтобы его дядя, герцог Йоркский, епископ Оснабрюкский, был вместе с Его Величеством крестным отцом. Ничто не могло сравниться с негодованием его королевского высочества, когда король назвал герцога Ньюкасла вторым восприемником и не хотел слышать ни о ком другом. Крестины состоялись, как обычно, в спальне принцессы. Леди Саффолк, тогда находившаяся в ожидании в качестве камерной дамы и обладавшая самой точной памятью, нарисовала мне эту сцену в точности. По одну сторону кровати стояли крестные отцы и крестная мать; по другую — принц и дамы принцессы. Как только епископ завершил церемонию, принц, пересекая в ярости изножье кровати, подошел к герцогу Ньюкаслу и, подняв руку с указательным пальцем в угрожающей позе, сказал: «Вы негодяй, но я вас найду», имея в виду на ломаном английском: «Я найду время отомстить». — «Каково же было мое изумление, — продолжала леди Саффолк, — когда на следующее утро, направляясь в покои принцессы, я увидела, что йомены в караульном помещении направили свои алебарды мне в грудь и сказали, что я не должна проходить! Я настаивала, что мой долг — сопровождать принцессу. Они ответили: «Неважно; вы не должны проходить этим путем».

Одним словом, король был настолько спровоцирован выходкой принца в его присутствии, что было решено нанести Его Королевскому Высочеству еще большее оскорбление. Его угрозу герцогу притворились понятой как вызов; и чтобы предотвратить дуэль, он был фактически взят под арест — как будто принц Уэльский мог опуститься до драки с подданным. Арест вскоре был снят; но ночью принцу и принцессе было приказано покинуть дворец, и они удалились в дом ее камергера, графа Грэнтэма, на Албемарл-стрит.

Примечательно, что либо слабая склонность Стюартов к папизму, либо видимая связь между королевской и церковной властью оказали такое влияние на многие ветви этой семьи, которые находились вдали от английской короны, для ношения которой необходимо быть протестантом, что две или три дочери короля и королевы Богемии, хотя их родители потеряли все в борьбе между двумя религиями, перешли в католичество; так же поступили один или несколько сыновей принцессы Софии, братьев протестантского кандидата, Георга I.

Впоследствии Георг II.

Я полагаю, это был факт, что бедная слабая королева, будучи склонной даже уступить корону своему брату, консультировалась с епископом Уилкинсом, называемым Пророком, чтобы узнать, каковы будут последствия такого шага. Он ответил: «Мадам, через месяц вы будете в Тауэре, а через три — мертвы». Эту фразу, продиктованную здравым смыслом, Ее Величество приняла за вдохновение и оставила все мысли об отречении от короны.

Джеймс Крэггс-младший, похоронен в Вестминстерском аббатстве с эпитафией Поупа. [Крэггс умер 16 февраля 1721 года. Его памятник был выполнен Гуэльфи, которого лорд Берлингтон пригласил в королевство. Уолпол считал его изящным и простым, но что художник был посредственным скульптором. Доктор Джонсон возражает против надписи Поупа, что она частично на латыни, а частично на английском. «Если какой-либо язык, — говорит он, — предпочтительнее другого, пусть используется только он; ибо нельзя привести ни одной причины, почему часть информации должна быть дана на одном языке, а часть на другом, на гробнице больше, чем в любом другом месте или по любому другому случаю: такая эпитафия напоминает разговор иностранца, который сообщает часть своего смысла словами, а часть передает знаками».]

Я думаю, это был шестипенсовый налог на должности.

Сара Кадоган, впоследствии герцогиня Ричмонд.

Создание королевой Анной двенадцати пэров одновременно, чтобы получить большинство в Палате лордов, послужило явным предлогом для ограничений.

Сэр Роберт опубликовал памфлет против билля под названием «Мысли члена Нижней палаты в отношении проекта по ограничению полномочий Короны в будущем создании пэров». С другой стороны, перо Аддисона было использовано для защиты этой меры в статье под названием «Старый виг» против Стила, который атаковал ее в памфлете под названием «Плебей». — Ред.

«Эффект речи сэра Роберта в Палате, — говорит Кокс, — превзошел самые смелые ожидания: она закрепила тех, кто до этого был колеблющимся и нерешительным, привлекла многих, кто был искушен благовидностью меры, чтобы поддержать ее введение, и обеспечила ее отклонение триумфальным большинством в 269 голосов против 177». — «Мемуары», том I. — Ред.

Джеймс, третий граф Беркли, кавалер ордена Подвязки и т. д. В марте 1718 года он был назначен первым лордом адмиралтейства, на посту которого оставался все правление Георга I. Он умер в замке Обиньи во Франции в 1736 году.]

Уильям Стэнхоуп, первый граф Харрингтон из этого рода.

Кокс утверждает, что таково было негодование, которое вызвало прочтение этой бумаги, что, когда сэр Роберт поддержал интересы Чарльза Стэнхоупа, король отклонил прошение с некоторыми выражениями негодования и заявил, что никакие соображения не заставят его назначить его на какую-либо должность, требующую доверия или чести. — Ред.

Томас Холлс Пелэм, герцог Ньюкасл, лорд-камергер, затем государственный секретарь и, наконец, первый лорд казначейства при Георге II; тот самый король, которому он был так неприятен в предыдущее правление. Он был вынужден Георгом III уйти в отставку.

«Также было официально объявлено, что лица, выражающие почтение принцу и принцессе Уэльским, не будут приняты при дворе; они были лишены охраны и всех других знаков отличия». — Кокс, том I, стр. 132. — Ред.

ГЛАВА IV.

Билль о наказаниях против епископа Аттербери — Запланированное покушение на сэра Роберта Уолпола — Возрождение ордена Бани — Пример добродушного присутствия духа Георга I.

Поскольку этот пустяковый труд представляет собой сборник разрозненных воспоминаний, я, прежде чем оставить статью о Георге I, упомяну два предмета весьма неравного значения, которые принадлежат исключительно его правлению. Первым было лишение сана Аттербери, епископа Рочестерского. Ничего более оскорбительного для людей священнических принципов не могло легко произойти: однако, поскольку в стране, конституция которой была основана на рациональных и либеральных началах и где мыслящие люди так недавно приложили усилия, чтобы развеять предрассудки, связанные с особами королей и церковников, было невозможно защитить измену епископа, кроме как отрицая ее; или осудить его осуждение, кроме как предполагая незаконность процесса: и то, и другое яростно отстаивалось его фракцией, так же как он сам настаивал на своей невиновности. То, что наказание и изгнание из страны могут поколебать добродетель даже хорошего человека и озлобить его против своей страны, возможно, естественно, и человечность должна сочувствовать этому. Но каковы бы ни были предубеждения его друзей в его пользу, милосердие должно теперь верить, что Аттербери всегда был амбициозным, беспокойным священником, привязанным к дому Стюартов и, следовательно, не был другом гражданских и религиозных свобод своей страны; или же должно быть признано, что крушение его амбиций из-за смерти королевы и проскрипция его министерских соратников подтолкнули его к попыткам восстановить изгнанную семью в надежде реализовать свои честолюбивые виды. Его письма, опубликованные Николсом, дышат бурным духом его юности. Его восклицание после смерти королевы, когда он предложил провозгласить Претендента на Чаринг-Кросс в полном облачении и поклялся, не получив поддержки, что там было потеряно лучшее дело в Англии из-за отсутствия духа, теперь также считается правдой. Его бумаги, переданные вместе с бумагами короля Якова в Шотландскую коллегию в Париже, провозгласили, с какими чувствами он умер; а факсимиле его писем, опубликованные сэром Дэвидом Далримплом, не оставляют сомнений в том, что в изгнании он поступил на службу к Претенденту. Сколь бы виновен он ни был, кто не пожалеет, что столь классический ум принял лишь столь элегантный и милый облик, какой он принял после крушения своих перспектив и надежд? Его письмо в защиту подлинности «Истории» лорда Кларендона — один из самых красивых и трогательных образцов красноречия в нашем языке.

Не для того, чтобы отягощать характер епископа, и не для того, чтобы выказать беспристрастие, восхваляя его таланты, я ввел упоминание о нем, и тем более не для того, чтобы приписать ему какое-либо знание о задуманном преступлении, о котором я собираюсь рассказать. Человек, против которого, как предполагалось, замышлялся удар, никогда, даже в самой отдаленной степени, не подозревал епископа в причастности к заговору. Нет: партийная вражда и злоба к поборникам Ганноверского дома, несомненно, подсказали некоторым слепым фанатикам совершение преступления, которое неизбежно повредило бы делу епископа и никоим образом не могло предотвратить его позор.

Мистер Джонстон, пожилой джентльмен, который был государственным секретарем по делам Шотландии, своей страны, в правление короля Вильгельма, был ревностным другом моего отца, сэра Роберта, и который в тот период заговоров с целью убийства впитал в себя такую долю подозрительности, что постоянно уведомлял моего отца о подобных махинациях и предупреждал его быть начеку. Сэр Роберт, бесстрашный и не склонный к подозрениям, имел обыкновение подшучивать над своим добрым наставником; а когда становился серьезным, говорил ему, что его жизнь слишком постоянно подвергается опасности со стороны врагов, чтобы было полезно проявлять бдительность в каком-то конкретном случае; и хотя Джонстон часто спешил к нему с известиями о таких замыслах, он никогда не видел причин, кроме одного раза, верить в обоснованность информации. Этот случай произошел так: за день или два до того, как билль о наказаниях должен был пройти Палату общин против епископа Рочестерского, мистер Джонстон посоветовал сэру Роберту быть осмотрительным, ибо три или четыре человека замышляли убить его, когда он будет выходить из Палаты ночью. Сэр Роберт рассмеялся и забыл об этом предупреждении. На следующее утро после дебатов Джонстон пришел к сэру Роберту с чем-то вроде добродушного оскорбления, сказав ему, что, хотя он и посмеялся над его советом, он на этот раз последовал ему и тем самым спас свою жизнь. Сэр Роберт не понял, что он имеет в виду, и протестовал, что не придал его предупреждению большего значения, чем обычно. «Да, — сказал Джонстон, — но вы придали; ибо вы не вышли из Палаты прошлой ночью в своей собственной карете». Уолпол утверждал, что выходил; но его друг, настаивая на своем, сэр Роберт позвал одного из лакеев, который ответил: «Я подозвал карету вашей чести; но поскольку полковник Черчилль был с вами, и его карета подъехала первой, ваша честь сели в нее, а ваша собственная приехала домой пустой». Джонстон, торжествуя по поводу своей правдивости и продолжая допрос, сэр Роберт вспомнил, что, когда он покидал Палас-ярд, трое мужчин, сильно закутанных, заглянули в пустую карету. Тайна так и не была прояснена; и мой отец часто говорил, что это был единственный случай такого рода, в котором он видел хоть какое-то проявление реального замысла.

Второй предмет, который я обещал упомянуть, и сделаю это очень кратко, — это возрождение ордена Бани. Это была мера сэра Роберта Уолпола, и это был хитрый банк из тридцати шести лент, чтобы создать фонд милостей вместо должностей. Он также намеревался отсрочить спрос на ордена Подвязки и хотел, чтобы красный стал ступенью к синему, и, соответственно, сам взял один из первых. Он предложил новый орден старой Саре, герцогине Мальборо, для ее внука, герцога, и для герцога Бедфорда, который женился на одной из ее внучек. Она надменно ответила, что они не возьмут ничего, кроме Подвязки. «Мадам, — холодно сказал сэр Роберт, — те, кто возьмет Баню, скорее получат Подвязку». На следующий год он сам принял последнюю вместе с герцогом Ричмондом, будучи предварительно посвященным в рыцари возрожденного института.

Прежде чем я оставлю короля Георга I, я расскажу историю, очень выразительную для его добродушного присутствия духа.

Во время одной из его поездок в Ганновер его карета сломалась. Вдали виднелся замок значительного немецкого дворянина. Король послал просить помощи. Владелец приехал, отвез короля в свой дом и попросил чести принять обед у Его Величества, пока его карета ремонтировалась; и пока готовился обед, попросил позволения развлечь Его Величество коллекцией картин, которую он собрал во время нескольких поездок в Италию. Но что же увидел король в одной из комнат, как не неизвестный портрет человека в одеждах и с регалиями суверенов Великобритании! Георг спросил, кого он изображает. Дворянин ответил с большим сдержанным, но приличным уважением, что во время различных поездок в Рим он был знаком с кавалером де Сен-Жоржем, который оказал ему честь, прислав этот портрет. «Честное слово, — мгновенно сказал король, — он очень похож на семью». Невозможно было рассеять смущение владельца с большей воспитанностью.

Во время восстания в Престоне якобит, который иногда снабжал сэра Роберта информацией, сидя однажды ночью наедине с ним, внезапно сунув руку за пазуху и встав, сказал: «Почему бы мне не убить вас сейчас?» Уолпол, вскочив, ответил: «Потому что я моложе и сильнее». Они снова сели и обсудили информацию этого человека. Но сэр Роберт впоследствии имел основания полагать, что у шпиона не было намерения совершить убийство, а он надеялся, запугав, вымогать у него деньги. И все же, если реальной попытки покушения на его жизнь не было, то не из-за отсутствия предложений к этому: один из еженедельных журналов указывал на то, что сэр Роберт часто проезжает через мост Патни поздно ночью, в сопровождении лишь одного или двух слуг, по пути в Нью-Парк, как на подходящее место; а после смерти сэра Роберта второй граф Эгмонт рассказал мне, что он однажды был на совещании оппозиции, на котором предлагалось убить сэра Роберта руками толпы, чему граф выразил свое отвращение. Такая попытка была действительно предпринята в 1733 году, во время знаменитого билля об акцизах. Когда министр спускался по лестнице Палаты общин в ночь, когда он провел билль, его охраняли с одной стороны его второй сын Эдвард, а с другой — генерал Чарльз Черчилль; но толпа позади пыталась свалить его, так как он был крупным мужчиной, и затоптать до смерти; и когда это не удалось, они пытались задушить его, затянув его красный плащ — но, к счастью, завязки порвались от силы рывка.

Вриосли, герцог Бедфорд, был женат на леди Анне Эгертон, единственной дочери Скрупа, герцога Бриджуотерского, от леди Элизабет Черчилль, дочери Джона, герцога Мальборо. См. ТОМ I, 8.

ГЛАВА V.

Воцарение Георга II — Сэр Спенсер Комптон — Ожидаемая смена администрации — Сохранение лорда Таунсенда — и сэра Роберта Уолпола благодаря вмешательству королевы Каролины — Миссис Говард, впоследствии графиня Саффолк — Ее характер по Свифту — и по лорду Честерфилду.

О неожиданной смерти Георга I по пути в Ганновер было немедленно уведомлено лордом Таунсендом, государственным секретарем, сопровождавшим Его Величество, его брату сэру Роберту Уолполу, который столь же оперативно первым доставил новость преемнику и приветствовал его как короля. Следующим шагом было спросить, кому Его Величество пожелает составить его речь для Совета. «Сэру Спенсеру Комптону», — ответил новый монарх. Ответ был решающим и подразумевал отставку сэра Роберта. Сэр Спенсер Комптон был спикером Палаты общин и, кажется, казначеем в то время при Его Королевском Высочестве, который этим первым приказом подразумевал свое намерение сделать сэра Спенсера своим премьер-министром. Он был достойным человеком, чрезвычайно серьезной формальности, но без способностей, как немедленно доказало его поведение. Бедный джентльмен был настолько мало квалифицирован, чтобы приспособиться к величию момента и понять, как новый суверен должен обращаться к своим министрам, и он был также настолько далек от мысли вытеснить премьера, что в своем отчаянии он обратился к самому сэру Роберту, которого умолял составить для него проект речи короля. Новая королева, лучший судья, чем ее муж, способностей двух кандидатов, и которая молчаливо выжидала момент, подходящий для опрокидывания новых назначений, не потеряла ни минуты, заметив королю, насколько вредно будет для его дел предпочесть министру, находящемуся у власти, человека, который по собственному суждению считал своего предшественника наиболее подходящим лицом для исполнения его обязанностей. С того момента о сэре Спенсере Комптоне как о премьер-министре больше не было речи. Он был пожалован титулом графа, вскоре получил Подвязку и стал президентом того совета, во главе которого он был гораздо более пригоден сидеть, чем руководить. Четырнадцать лет спустя он снова был номинирован тем же принцем, чтобы заменить сэра Роберта в качестве первого лорда казначейства после вынужденной отставки последнего, но не как премьер-министр; управление делами вскоре было вырвано у него тем блестящим гением, графом Гранвиллем, который свел его к нулю на тот короткий год, в который он пережил его и в который его неспособность была очевидна.

Королева, нетерпеливая уничтожить все надежды на перемены, воспользовалась первой же возможностью, чтобы заявить о своих собственных настроениях. Пример, который я приведу, будет правдивой картиной придворных. Их Величества переехали из Ричмонда в свой временный дворец в Лестер-филдс в тот же вечер, когда получили известие о своем восшествии на престол, и на следующий день вся знать и джентри в городе толпились, чтобы поцеловать им руки; моя мать среди прочих, которая, зная о назначении сэра Спенсера Комптона, а не о его испарении, не могла пробиться между презрительными спинами и локтями своих недавних преданных поклонников, и не могла подойти к королеве ближе, чем на третий или четвертый ряд; но как только она была замечена Ее Величеством, королева громко сказала: «Там, я уверена, я вижу друга!» Поток разделился и отхлынул в обе стороны; «и когда я уходила, — сказала моя мать, — я могла бы пройти по их головам, если бы захотела».

Предубеждение королевы в пользу Уолпола должно быть объяснено. Он рано обнаружил, что какими бы галантными похождениями ни увлекался или ни притворялся Георг, принц Уэльский, даже особа его принцессы была ему дороже, чем любые чары его любовниц; и хотя миссис Говард (впоследствии леди Саффолк) была открыто его объявленной фавориткой, столь же откровенно, как герцогиня Кендал была фавориткой его отца, проницательность сэра Роберта распознала, что власть будет сосредоточена в руках жены, а не любовницы; и он не только посвятил себя принцессе, но и полностью воздерживался даже от посещений миссис Говард; в то время как неразумное множество заключало, что последуют обычные последствия страсти непостоянного мужа к своей наложнице, и, соответственно, более теплые, если не публичные клятвы приносились предполагаемой фаворитке, чем супруге принца. Те, особенно, кто в прошлое правление был не в фаворе при дворе, чтобы проложить свой будущий путь к милости и обеспечить падение сэра Роберта Уолпола, усердно и, несомненно, ревностно посвятили себя любовнице: Болингброк тайно, его друг Свифт открыто и столь же амбициозно культивировали миссис Говард; а соседство виллы Поупа с Ричмондом облегчало их общение, хотя его религия запрещала ему иметь виды, выходящие за рамки служения своим друзьям. Лорд Батерст, другой из этой связи, и лорд Честерфилд, слишком рано для своих интересов, основывали свои надежды на влиянии миссис Говард; но, удивленные и разочарованные тем, что Уолпол не был сдвинут со своего места, они решились на эксперимент, который должен был стать пробным камнем кредита миссис Говард. Они убедили ее потребовать у нового короля коронет графа для лорда Батерста. Она сделала это — королева наложила вето, и Свифт в отчаянии вернулся в Ирландию, чтобы оплакивать королеву Анну и проклинать королеву Каролину под маской патриотизма в стране, которую он ненавидел и презирал.

По отношению к миссис Говард неблагодарность Свифта была подлой. Она, несомненно, не только приложила все свои интересы, чтобы поддержать интересы его и его фракции, но и любила королеву Каролину и министра не больше, чем они; однако, когда Свифт умер, он оставил после себя «Характеристику миссис Говард», отнюдь не лестную, которая была опубликована в его посмертных трудах.

При ее появлении миссис Говард (ставшая леди Саффолк) сказала мне в своей спокойной, бесстрастной манере: «Все, что я могу сказать, это то, что она сильно отличается от той, которую он составил обо мне и прислал мне много лет назад, и которая у меня есть, написанная его собственной рукой».

Лорд Честерфилд, более искренний — поскольку его характеристика ее, но под вымышленным именем, была напечатана при его жизни, хотя и в газете, автором которой он, как известно, не был, — был не более последователен. Евдоксия, описанная в еженедельном журнале под названием «Common Sense» за 10 сентября 1737 года, предназначалась для леди Саффолк: однако не ее вина, что он был проскрибирован при дворе; и она, возможно, никогда не знала, как и он сам до года перед своей смертью, когда я сообщил ему об этом через его друга сэра Джона Ирвина, почему он был внесен в «Index expurgatorius» королевы. У королевы было темное окно в Сент-Джеймсе, которое выходило в темный коридор, освещаемый ночью только одной лампой, которое смотрело на покои миссис Говард. Лорд Честерфилд однажды в праздник Двенадцатой ночи при дворе выиграл такую большую сумму денег, что счел неосмотрительным нести ее домой в темноте, и оставил ее у любовницы. Отсюда королева сделала вывод о большой близости, и с тех пор лорд Честерфилд не мог получить никакой милости от двора — и, найдя себя в отчаянном положении, ушел в оппозицию. Мой отец сам долгое время спустя рассказал мне эту историю и стал главным объектом сатирического остроумия пэра, хотя он и не был инициатором его опалы. Тяжесть этого гнева пала более позорно на короля, как я упомяну в следующей главе.

Я прерву здесь изложение того, что я слышал о начале того правления, и дальнейшие анекдоты о королеве и любовнице, пока не расскажу о втором весьма памятном событии той эпохи; и которое выглядело бы неловко, если бы его отложили до тех пор, пока я не закончу со многими последующими подробностями.

Сэр Спенсер Комптон, впоследствии граф Уилмингтон, был настолько далек от того, чтобы обижаться на превосходные таланты сэра Роберта, что оставался стойко привязанным к нему; и когда знаменитое предложение об отстранении сэра Роберта было внесено в обе Палаты, лорд Уилмингтон, хотя и прикованный к постели и с волдырями на голове, встал и отправился в Палату лордов, чтобы проголосовать против меры, которая признавала свою собственную несправедливость, будучи основанной только на народном шуме.

Это была городская резиденция Сидни, графов Лестер, у которых она была арендована, как это было впоследствии Фредериком, принцем Уэльским, во время аналогичной ссоры с отцом. Он добавил к ней Сэвил-хаус, принадлежавший сэру Джорджу Сэвилу, для своих детей.

Мистер Крокер в своей биографической заметке о леди Саффолк, предпосланной к изданию ее «Писем», так удовлетворительно опровергает этот анекдот: «На это следует заметить, что Георг II был провозглашен 14 июня 1727 года, что Свифт вернулся в Ирландию в сентябре того же года и что первое создание пэров в том правлении не происходило до 28 мая 1728 года. Достоверно ли, что миссис Говард должна была сделать такую просьбу новому королю и потерпеть столь решительный отказ за десять или одиннадцать месяцев до того, как были созданы какие-либо пэры? Но, опять же, при этом первом создании пэров брат миссис Говард стоит вторым именем. Вероятно ли, что, имея в виду столь великую цель для своей собственной семьи, она рискнула просить за лорда Батерста? Но то, что кажется наиболее убедительным, — это собственная переписка Свифта. В письме к миссис [Говард] от 9 июля 1727 года, в котором, подшучивая над ней по поводу просьб, которым будет подвержен новый король, он говорит: «Что касается меня, вы можете быть уверены, что я никогда не рискну рекомендовать даже мышь кошке миссис Коул или чистильщика обуви вашему самому ничтожному слуге»». — Том I, стр. xxv. — Ред.

«Это, — говорит ее биограф, — полнейшее заблуждение, если не называть вещи своими именами. Характеристика, которую оставил Свифт и которая была опубликована в его посмертных трудах, — это та самая, что была у леди Саффолк. Если она и не льстивая, то делает честь Свифту, что он «не снизошел до лести ей в дни ее наивысшего расположения; а обвинение в том, что он написал другую, менее благоприятную, совершенно ложно». Там же, том I, стр. xxxviii. — Ред.

«Безусловно, было бы странно, — замечает г-н Крокер, — если бы лорд Честерфилд в 1737 году, когда он состоял в самых близких дружеских отношениях с леди Саффолк, опубликовал уничижительную характеристику ее, да еще и в отместку за опалу при дворе, — при том, что леди Саффолк в то же время сама находилась в опале. Но, к несчастью для догадки Уолпола, характеристика Эвдосии (ученой дамы, как следует из имени) не имеет ни малейшего сходства с леди Саффолк и не содержит никаких намеков на дворы или придворных». Там же, том II, стр. xxxiii. — Ред.

ГЛАВА VI.

Уничтожение завещания Георга I.

На первом совете, созванном новым государем, доктор Уэйк, архиепископ Кентерберийский, предъявил завещание покойного короля и передал его преемнику, ожидая, что оно будет вскрыто и зачитано на совете. Напротив, Его Величество положил его в карман и вышел из комнаты, не проронив ни слова по этому поводу. Бедный прелат был ошеломлен и не нашел в себе ни присутствия духа, ни мужества потребовать вскрытия завещания или хотя бы его регистрации. Никто из присутствующих не пожелал быть более решительным, чем тот, кому был доверен этот вклад, — возможно, никто из них сразу не осознал возможность нарушения столь торжественного акта, существование которого было столь общеизвестно; тем не менее, поскольку король больше никогда не упоминал о завещании, лишь шепот постепенно донес до публики, что завещание было сожжено; по крайней мере, его предписания так и не были исполнены.

Что именно содержалось в завещании, так и не было установлено. Поговаривали, что сорок тысяч фунтов стерлингов были завещаны герцогине Кендал; ходили и более смутные слухи о крупном наследстве королеве Пруссии, дочери покойного короля. Позже говорили, что ее сын, великий король Пруссии, между которым и его дядей существовала глубокая неприязнь, часто и в грубой форме требовал исполнения этого завещания.

Некоторое время спустя наследство герцогини было на грани открытого судебного разбирательства. Лорд Честерфилд, женившись на ее племяннице и наследнице, графине Уолсингем, и будучи уязвлен собственной опалой при дворе, как полагали, начал или, по крайней мере, пригрозил начать судебный процесс о взыскании наследства герцогини, на которое он к тому времени получил право; и столь же уверенно верили, что его успокоили выплатой двадцати тысяч фунтов.

Но если архиепископ слишком робко предал доверенное ему из слабости и недостатка духа, то были и другие двое, у которых не было такого оправдания в виде немощности, и которые, будучи независимыми и не боясь давления, подло пожертвовали своей честью и порядочностью ради прямой корыстной выгоды. Георг I передал дубликаты своего завещания двум суверенным немецким князьям: я не стану называть их, потому что по прошествии стольких лет не вполне помню их титулы; но несколько лет назад мне действительно показали копию письма одного из наших послов за границей к тогдашнему государственному секретарю, в котором посол сообщал, что один из упомянутых князей примет предложенную субсидию и передал или передаст дубликат завещания короля. Другой доверенный, без сомнения, был столь же недобросовестен и продажен. Жаль, что покойный король Пруссии не узнал об их позорном предательстве.

Однажды, беседуя с леди Саффолк об этом подавленном завещании, она привела единственное правдоподобное подобие оправдания, которое можно было найти для Георга II. Она рассказала мне, что Георг I сжег два завещания, составленные в пользу его сына. Вероятно, это были завещания герцога и герцогини Целльских; или одно из них могло быть завещанием его матери, принцессы Софии. Преступление первого Георга могло лишь смягчить, но не оправдать преступность второго; ибо второй наказывал не виновных, а невиновных. Но дурные прецеденты всегда опасны и слишком легко копируются. (104)

(104) Относительно королевского завещания Уолпол в своих «Мемуарах» (том II, стр. 458) приводит следующий анекдот: «На следующее утро после смерти Георга II лорд Уолгрейв показал герцогу Камберлендскому необычный документ: он был помечен как «весьма секретная бумага» и представлял собой письмо герцога Ньюкасла первому графу Уолгрейву, в котором его светлость сообщал графу, бывшему тогда нашим послом во Франции, что получил с курьером копию завещания и кодицила Георга I; что он передал их Его Величеству, который бросил их в огонь, не вскрывая: «Таким образом, — добавляет герцог, — мы не знаем, подтверждает ли оно другое или нет»; и он продолжает: «Отправьте курьера к герцогу Вольфенбюттельскому с договором, в котором ему предоставлено все, что он желал; и мы ожидаем с возвращением курьера оригинал завещания от него». Георг I оставил два завещания: одно в руках доктора Уэйка, архиепископа Кентерберийского, другое — у герцога Вольфенбюттельского. Он был прав, приняв такие меры предосторожности: он сам сжег завещание своей жены, а также ее и ее отца, герцога Целльского; оба они сделали Георга II своим наследником — что является смягчающим обстоятельством для нечестности последнего, если бы справедливость могла допустить какое-либо нарушение». Из следующего отрывка в «Жизни Джонсона» Босуэлла видно, что доктор верил в историю с завещанием: «Том Дэвис привел в пример Карла II; Джонсон, вспыхнув при нападках на этого принца, воскликнул: «Карл II был распутен в своих поступках, но он всегда питал почтение к тому, что хорошо; Карл II не был таким человеком, как Георг II; он не уничтожил завещание своего отца; он не предал тех, кем правил; он не позволил французскому флоту обойти наш». Он с невероятной яростью обрушился на Георга II. Когда он умолк, Муди с ирландским акцентом и комичным видом вставил: «Ах! Бедный Георг II!» См. том V, стр. 284, изд. 1835 г. — Ред.

ГЛАВА VII.

История миссис Говард, впоследствии графини Саффолк — мисс Белленден — ее брак с полковником Джоном Кэмпбеллом, впоследствии четвертым герцогом Аргайлом — анекдоты о королеве Каролине — ее последняя болезнь и смерть — анекдот о Саре, герцогине Мальборо — последние годы Георга II — миссис Клейтон, впоследствии леди Сандон — леди Диана Спенсер — Фредерик, принц Уэльский — внезапный переезд принца и принцессы из Хэмптон-Корта в Сент-Джеймс — рождение принцессы — разрыв с королем — анекдоты о леди Ярмут.

Теперь я возобновлю рассказ о леди Саффолк, чья история, хотя она и не имела того влияния на дела кабинета, которого ожидали, все же, вероятно, будет более занимательной для двух юных леди, чем официальное изложение политических событий, следы которых, по крайней мере, можно найти в журналах и кратких хрониках того времени. Внутренняя жизнь дворов и менее значительные черты истории — это именно то, с чем мы меньше всего знакомы, — я имею в виду эпоху, предшествующую нашей. Такие анекдоты забываются в массе последующих или живут лишь в памяти праздных стариков, или еще не вышли в свет из портфелей таких болтливых Брантомов, как я. Пустяковым я себя не назову; ибо, пока у меня есть такие очаровательные ученицы, как вы двое, чтобы просвещать; и хотя проницательные или усердные политики, для которых они не предназначены, могут осудить эти страницы; что предпочтительнее: труд историка, который трудится ради славы и аплодисментов от неизвестно кого, или мое небрежное перенесение на бумагу, возможно, незначительных эпизодов, которые я помню, но написанных для развлечения пары столь разумных и образованных умов, каких я никогда не встречал в столь раннем возрасте, и чьи прекрасные глаза, я знаю, прочтут меня с пониманием и даруют мне ту крупицу славы, к которой я стремлюсь, — их одобрение моих попыток развлечь их вечера в деревне? О Гвиччардини! Так ли ценна посмертная слава, как удовлетворение от чтения этих придворных историй прелестным Берри?

Генриетта Хобарт была дочерью сэра Генри и сестрой сэра Джона Хобарта, кавалера ордена Бани при его возрождении, а впоследствии благодаря ее влиянию ставшего бароном, а затем возведенного в графское достоинство Бакингемшира.

Она была первым браком замужем за мистером Говардом, младшим братом более чем одного графа Саффолка; к этому титулу он в конце концов пришел сам и оставил от нее сына, который был последним графом этой ветви. У нее было лишь скромное состояние дочери старинного баронета; а обстоятельства мистера Говарда были далеки от богатства. Это был конец правления королевы Анны: молодая чета не нашла ничего более разумного, чем отправиться в Ганновер и попытаться снискать расположение будущих суверенов Англии. Все же их состояние было столь скудным, что мистер Говард, сочтя необходимым дать обед для ганноверских министров, как говорят, пожертвовал прекрасными волосами миссис Говард, чтобы оплатить расходы. Следует помнить, что в тот период были в моде те огромные парики с широким основанием, которые часто стоили двадцать и тридцать гиней. Миссис Говард была чрезвычайно приятна умной принцессе Софии; но в то время не произвела на наследного принца иного впечатления, кроме того, что после восшествия его отца на престол она была назначена одной из камеристок новой принцессы Уэльской.

Старшие политики-виги стали министрами короля. Самые многообещающие из молодых лордов и джентльменов этой партии, а также самые красивые и оживленные из молодых дам составили новый двор принца и принцессы Уэльских. Покои дежурной камеристки стали модным вечерним местом встреч самых выдающихся остроумцев и красавиц. Лорд Честерфилд, тогда лорд Стэнхоуп, лорд Скарборо, Карр лорд Херви, старший брат более известного Джона лорда Херви, считавшийся человеком превосходящих способностей, генерал (в то время еще полковник) Чарльз Черчилль и другие, перечислять которых нет нужды, были постоянными посетителями: мисс Лепель, впоследствии леди Херви, моя мать, леди Уолпол, миссис Селвин, мать знаменитого Джорджа, сама весьма живая и хорошенькая, миссис Говард и, превыше всех, вызывавшая всеобщее восхищение, мисс Белленден, одна из фрейлин. Ее лицо и фигура были очаровательны; она была жива почти до безрассудства (105); и была настолько приятна, что я никогда не слышал, чтобы кто-либо из ее современников упоминал ее иначе, как самую совершенную из всех, кого они знали. Принц часто бывал в приемной и вскоре почувствовал к ней более сильную склонность, чем когда-либо испытывал к кому-либо, кроме своей принцессы. Мисс Белленден отнюдь не чувствовала взаимной страсти. Галантность принца была отнюдь не деликатной; а его скупость вызывала у нее отвращение. Однажды вечером, сидя рядом с ней, он вынул кошелек и пересчитал деньги. Он повторил счет: легкомысленная Белленден потеряла терпение и воскликнула: «Сэр, я не могу этого выносить! Если вы еще раз пересчитаете свои деньги, я выйду из комнаты». Звон золота не искусил ее больше, чем особа Его Королевского Высочества. На самом деле ее сердце было занято; и принц, обнаружив, что его любовь бесплодна, начал подозревать. Он был даже настолько великодушен, что пообещал ей: если она откроет объект своего выбора и даст обязательство не выходить замуж без его ведома, он даст согласие на брак и будет добр к ее мужу. Она дала ему требуемое обещание, но не назвав имени; а затем, опасаясь, что Его Высочество создаст какие-либо препятствия, вышла замуж без его ведома за полковника Кэмпбелла, одного из камердинеров его спальни, который долгое время спустя унаследовал титул Аргайла после смерти герцога Арчибальда (106). Принц никогда не прощал ей нарушения слова; и всякий раз, когда она приходила в гостиную, как она была обязана делать в силу положения своего мужа, хотя и дрожа от того, что, как она знала, ей предстоит пережить, принц всегда подходил к ней и шептал на ухо какой-нибудь резкий упрек. Миссис Говард была близкой подругой мисс Белленден; была доверенным лицом страсти принца; и после того, как миссис Кэмпбелл отошла на второй план, заняла место своей подруги в качестве фаворитки, но не унаследовала ее сопротивления.

Судя по неизменному благопристойности миссис Говард, я бы заключил, что она предпочла бы преимущества своего положения его показному блеску: но на пути к полной скрытности стояло много препятствий; и я не думаю, что любовь имела какое-либо отношение к жертве, которую она принесла своей добродетелью. Она познала бедность и была далека от того, чтобы не любить власть. Мистер Говард, вероятно, был ей так же мало приятен, как оказался никчемен. Король, хотя и очень влюбчивый, был, безусловно, больше привлечен глупой идеей о том, что галантность подобает ему, чем любовью к разнообразию; и он добавил к этому еще более вопиющую глупость, вообразив, что непостоянство доказывает, что им не управляют; но он так неловко управлялся с этой хитростью, что она лишь нагляднее демонстрировала влияние королевы. При таком характере скрытность отнюдь не отвечала видам Его Величества; однако публичность интриги была особенно обязана мистеру Говарду, который, вместо того чтобы тихо уступить жену, однажды ночью вошел во двор Сент-Джеймса и громогласно потребовал вернуть ее ему перед гвардейцами и другими слушателями. Будучи выдворенным, он послал ей письмо через архиепископа Кентерберийского, требуя ее возвращения, а архиепископ по его инструкции передал требование королеве, которая получила злорадное удовольствие, вручив письмо своей сопернице (107).

Столь несдержанные действия отнюдь не побуждали новую любовницу покинуть убежище Сент-Джеймса. Она была в безопасности, находясь под королевской крышей: даже после разрыва между королем и принцем (ибо дело началось в правление первого Георга), и хотя принц, покинув Сент-Джеймс, жил в частном доме, было слишком серьезным предприятием пытаться силой забрать жену из дворца принца Уэльского. Положение изменилось, когда с наступлением лета их Королевские Высочества должны были переехать в Ричмонд. Будучи лишь камеристкой, миссис Говард по этикету не имела права на место в карете с принцессой. Она опасалась, что мистер Говард может схватить ее в дороге. Чтобы предотвратить такую попытку, ее друзья, Джон, герцог Аргайл, и его брат, граф Айлей, заехали за ней в карете одного из них к восьми часам утра в тот день, в полдень которого принц и принцесса должны были переехать, и благополучно поместили ее в своем доме в Ричмонде. В течение лета начались переговоры с шумным мужем, и он продал свою собственную шумную честь и обладание женой за пенсию в двенадцать сотен в год (108).

Эти ныне малоизвестные анекдоты о поведении мистера Говарда я получил между двадцатью и тридцатью годами позже из уст самой леди Саффолк. Она покинула двор около 1735 года и проводила лето на своей вилле Марбл-Хилл в Туикенеме, живя очень уединенно как там, так и в Лондоне. Я приобрел Строуберри-Хилл в 1747 году; и, будучи хорошо знаком с домами Дорсетов, Веров и других близких друзей леди Саффолк, стал известен ей; хотя она и мой отец стояли во главе двух столь враждебных фракций при дворе. Став соседями и оба, после смерти ее второго мужа, живя одиноко, наше знакомство переросло в близость. Она была чрезвычайно глуха (109) и, следовательно, получала больше удовлетворения от рассказов, чем от слушания; ее память как о далеких, так и о самых недавних фактах была невероятно точной. Я, как и вы, был снисходителен к старым анекдотам и любил их. Каждый из нас знал разные части многих придворных историй, и каждый стремился узнать то, что мог рассказать другой; и таким образом, сравнивая записи, мы иногда могли делать открытия о третьем обстоятельстве (110), ранее неизвестном обоим. Те вечера, а у меня их было много в осенние ночи, были чрезвычайно приятны; и если эта цепь мелочей окажется таковой для вас, вы, возможно, обязаны этими беседами верности моей памяти, которую те повторения воскресили и запечатлели столь прочно.

Будет ли неуместным в этом повествовании, если я добавлю верный портрет героини этой части? Леди Саффолк была правильного роста, хорошо сложена, чрезвычайно белокожа, с прекрасными светло-каштановыми волосами; была удивительно благородна и всегда хорошо одета со вкусом и простотой. Таковы были ее личные прелести, ибо лицо ее было скорее правильным и приятным, чем красивым, и эти прелести она сохранила почти без изменений до своей смерти в возрасте семидесяти девяти лет (111). Ее умственные качества отнюдь не были блестящими; ее глаза и выражение лица отражали ее характер, который был серьезным и мягким. Ее строгая любовь к истине и точная память всегда были в согласии и делали ее слишком обстоятельной в мелочах. Она была осмотрительна, не будучи скрытной; и, не имея дурных качеств и будучи постоянной в своих связях, она сохранила необычайное уважение до конца своей жизни; и благодаря приличию и достойности своего поведения всегда была принимаема так, как если бы ее добродетель никогда не подвергалась сомнению; ее друзья даже делали вид, что предполагают, будто ее связь с королем ограничивалась чистой дружбой. К сожалению, страсти Его Величества были слишком недиликатны, чтобы ограничиться платонической любовью к женщине, которая была глуха (112), — чувства, которые он выразил в письме к королеве, которая, однако, будучи ревнивой к леди Саффолк, в последнее время опасалась, что король заведет новую привязанность к более молодой сопернице, и не давала леди Саффолк покинуть двор так рано, как она того желала. «Я не знаю, — сказал Его Величество, — почему вы не позволяете мне расстаться со старой глухой женщиной, от которой я устал».

Ее влияние всегда было крайне ограничено превосходящим влиянием королевы и преданностью министра Ее Величеству. За исключением баронства, красной ленты и хорошего места для своего брата, леди Саффолк могла преуспеть лишь в очень второстепенных рекомендациях. Ее собственные приобретения были настолько умеренными, что, помимо Марбл-Хилл, который обошелся королю в десять или двенадцать тысяч фунтов, ее уступчивость была куплена не слишком дорого. Она покинула двор с доходом, которому мало кто мог позавидовать, так что, будучи экономной и не расточительной, из-за истечения некоторых аннуитетов на жизни, не столь продолжительные, как ее собственная, она оказалась в стесненных обстоятельствах; и, помимо Марбл-Хилл, оставила своей семье самое большее двадцать тысяч фунтов. Покинув двор, она вышла замуж за мистера Джорджа Беркли и пережила его (113).

Ни одна официальная любовница суверена никогда не наслаждалась меньшим блеском своего положения, чем леди Саффолк. Преследуемая и сдерживаемая королевой, отвергаемая министром, она была обязана достоинству своего собственного поведения и противоречиям их врагов главному уважению, которое ей оказывалось, и которое плохо компенсировало рабство ее службы и унижения, которые она терпела. Она была элегантна; ее любовник — наоборот, крайне неинтересен и лишен доверия к ней. Его движения также были измерены этикетом и часами. Он навещал ее каждый вечер в девять; но с такой скучной пунктуальностью, что часто ходил по своей комнате десять минут с часами в руках, если назначенная минута еще не наступила.

Но от королевы она испытывала еще более явные неприятности. Пока она не стала графиней Саффолк, она постоянно одевала королеву, которая любила подвергать ее таким рабским обязанностям, хотя всегда извинялась перед своей «доброй Говард». Часто Ее Величество одерживала более полную победу. Случалось не раз, что король, входя в комнату, когда королева одевалась, срывал платок и, грубо поворачиваясь к миссис Говард, кричал: «Потому что у тебя самой некрасивая шея, ты прячешь шею королевы».

Несомненно, король всегда предпочитал особу королевы любой другой женщине; и никогда не описывал своего представления о красоте, не рисуя портрет своей жены.

Говорят, что королева Каролина была очень красива во время своего замужества, вскоре после которого она переболела оспой; но она почти не оставила следов, и она сохранила самое приятное лицо. Оно было полно величия или мягкости, как ей было угодно, и ее проницательные глаза выражали все, что она хотела. Ее голос также был пленителен, а руки — прекрасно маленькие, пухлые и изящные. Ее ум был необычайно силен; как и ее решимость. С самого начала их связи она решила управлять королем и заслуживала этого; ибо ее покорность его воле была безгранична, ее ум — намного превосходящим, а его честь и интересы всегда стояли выше ее собственных: так что ее любовь к власти, которая была доминирующей, была дорого куплена и редко плохо использована. Она также жаждала славы; но, скованная своей преданностью королю, она редко могла преследовать эту цель. Она хотела быть покровительницей ученых людей, но Георг не питал уважения ни к ним, ни к их трудам; и вкус Ее Величества не был очень изысканным, и он не давал ей времени заниматься какими-либо исследованиями. Ее щедрость проявилась бы, ибо она ценила деньги лишь как инструмент своих благих целей: но он ограничивал ее во всех ее страстях; и хотя она не желала ничего больше, чем быть щедрой, она несла на себе бремя его скупости, как и других его недостатков. Часто, когда она давала разумные и надлежащие обещания о повышении и не могла убедить короля выполнить их, она позволяла вине за нарушение слова пасть на себя, а не на него. Хотя его привязанность и доверие к ней были безоговорочными, он жил в страхе, что его сочтут управляемым ею; и этот глупый парад распространялся даже на самые частные моменты дел с моим отцом. Всякий раз, когда он входил, королева вставала, делала реверанс и удалялась или предлагала удалиться. Иногда король снисходил до того, чтобы приказать ей остаться — в обоих случаях она и сэр Роберт заранее улаживали обсуждаемое дело. Иногда король отменял обсуждаемое предложение и уступал после повторного обсуждения с ней — но затем хвастался сэру Роберту, что сам лучше обдумал его.

Одним из удовольствий королевы было благоустройство сада в Ричмонде; и король верил, что она платит за все своими собственными деньгами — и никогда не хотел смотреть на ее предполагаемые планы, говоря, что ему все равно, как она тратит свой собственный доход. Он не подозревал о помощи, которую сэр Роберт оказывал ей из казны. Когда она умерла, она была должна королю двадцать тысяч фунтов.

Ее образование, как я уже сказал, было поверхностным; ее знание языков — столь же неточным. Король, с резким вестфальским акцентом, говорил по-английски правильно. Главным занятием королевы было богословие, и она скорее ослабила свою веру, чем просветила ее. Она, по крайней мере, не была ортодоксальной; и ее доверенное лицо, леди Сандон, абсурдная и напыщенная простушка, склоняла ее симпатии к менее верующему духовенству. Королева, однако, была настолько искренна при смерти, что, когда архиепископ Поттер должен был совершить над ней таинство, она отказалась принять его, так как в комнате было очень мало людей. Когда прелат удалился, придворные в приемной окружили его, восклицая: «Милорд, причастилась ли королева?» Его светлость хитро уклонился от ответа, лишь благоговейно сказав: «Ее Величество была в небесном расположении духа» — и правда ускользнула от публики.

Она пострадала более несправедливо, отказавшись видеть своего сына, принца Уэльского, которому она послала свое благословение и прощение; но, осознавая крайнее огорчение, которое это причинило бы королю, если бы он был вынужден простить столь нераскаявшегося сына или снова изгнать его, если бы тот был однажды отозван, она героически предпочла достойного мужа никчемному ребенку.

Величайшей ошибкой королевы было слишком высокое мнение о своей собственной ловкости и искусстве; она воображала, что все, кто не осмеливался противоречить ей, были обмануты; и у нее была дополнительная слабость — думать, что она может манипулировать любыми людьми, не будучи раскрытой. Это ошибочное настроение, а в другое время ее склонность высказывать очень оскорбительные истины, нажили ей много врагов; и ее двуличность в разжигании ревности между министрами, чтобы каждый был более зависим от нее, не была здравой мудростью. Именно королева раздула пламя вражды между сэром Робертом Уолполом и его зятем, лордом Таунсендом. Однако, хотя она не любила некоторых членов кабинета, она никогда не позволяла своим собственным предрассудкам мешать делам короля, при условии, что неприятные ей лица не оказывали знаков внимания любовнице. Лорд Айлей был единственным человеком, который, управляя Шотландией для сэра Роберта Уолпола, поддерживался им вопреки своей привязанности к леди Саффолк.

Великим секретом королевы была ее собственная грыжа, о которой до ее последней болезни никто не знал, кроме короля, ее немецкой няни миссис Мэйлборн и еще одного человека. Чтобы предотвратить всякие подозрения, Ее Величество часто стояла несколько минут в одной сорочке, разговаривая со своими дамами (114), и, хотя страдала от столь опасного недуга, она сделала неизменным правилом никогда не отказывать в желании короля, так что каждое утро в Ричмонде она проходила с ним несколько миль; и не раз, когда у нее была подагра в ноге, она окунала всю ногу в холодную воду, чтобы быть готовой сопровождать его. Боль, ее полнота и физические упражнения вызывали у нее такие приступы потоотделения, которые выводили подагру; но эти усилия ускоряли кризис ее болезни. Большой проницательностью обладал сэр Роберт Уолпол, который еще до того, как ее болезнь проявилась, раскрыл ее секрет. После смерти моей матери, которая была ровесницей королевы, Ее Величество задала сэру Роберту много медицинских вопросов; но он заметил, что она чаще всего возвращается к грыже, которая не была болезнью его жены. Когда он пришел домой, он сказал мне: «Теперь, Гораций, я знаю, обладанием каким секретом леди Сандон (115) сохранила такое влияние над королевой». Он был прав. Как леди Сандон проникла в эту тайну, так и осталось неизвестным. Поскольку сэр Роберт поддерживал свое влияние на духовенство через Гибсона, епископа Лондонского, он часто встречал досадные препятствия со стороны леди Сандон, которая поддерживала, как я уже сказал, неортодоксальное духовенство; и сэр Роберт никогда не мог поколебать ее авторитет.

Тем не менее королева была постоянна в своей защите сэра Роберта, и за день до смерти дала сильный знак своей убежденности в том, что он был самым твердым сторонником короля. Когда они вдвоем стояли у постели королевы, она трогательно рекомендовала не министра суверену, а господина слуге. Сэр Роберт был встревожен и опасался, что рекомендация оставит роковое впечатление; но вскоре после этого король, читая с сэром Робертом перехваченные письма из Германии, в которых говорилось, что теперь, когда королевы «не стало», сэр Роберт не будет иметь никакой защиты, сказал: «Напротив, вы знаете, она рекомендовала меня вам». Это отметило внимание, которое он уделил этому выражению; и это было единственное внимание, которое он когда-либо уделял ему: более того, горе Его Величества было столь чрезмерным и столь искренним, что его доброта к своему министру, казалось, возросла ради королевы.

Страх королевы перед соперницей был женской слабостью; поведение ее старшего сына было настоящим шипом. Он рано проявил свою неприязнь к матери, которая, возможно, поначалу брала на себя слишком много; однако несомненно, что ее здравый смысл и интересы ее семьи предотвратили бы, если бы это было возможно, взаимную неприязнь отца и сына и их взаимное презрение. Поскольку оппозиция предавалась всяческой лести в адрес принца, его неуравновешенная голова и тщеславие поглощали весь их фимиам. Он даже вскоре после своего прибытия прислушался к акту высокого неповиновения. Деньги ему вскоре понадобились: старую Сару, герцогиню Мальборо (116), вечно гордую и вечно злобную, убедили предложить свою любимую внучку, леди Диану Спенсер, впоследствии герцогиню Бедфорд, принцу Уэльскому с состоянием в сто тысяч фунтов. Он принял предложение, и день был назначен для их тайного бракосочетания в домике герцогини в Большом парке в Виндзоре. Сэр Роберт Уолпол получил сведения об этом проекте, предотвратил его, и тайна была погребена в молчании.

Молодость, глупость и неблагоразумие, красота молодой леди и крупная сумма наличных денег могли бы предложить некое подобие оправдания для столь опрометчивого брака, если бы он состоялся; но что могло оправдать, что, в самом деле, могло спровоцировать бессмысленное и варварское оскорбление, нанесенное королю и королеве Фредериком, который увез свою жену из дворца Хэмптон-Корт посреди ночи, когда она была в настоящих родах, и повез ее, с неминуемым риском для жизни ее и ребенка, в непроветренный дворец и постель в Сент-Джеймсе? Неужели у него не было другого способа оскорбить своих родителей, кроме как рискнуть убить свою жену и наследника короны? Младенец, который ранит себя, чтобы досадить своей няне, не более лишен рассудка. Сцена, начавшаяся с бесчувственного идиотизма, завершилась жалким лицемерием. Королева при первом же известии о подвигах своего сына отправилась в Сент-Джеймс, чтобы навестить принцессу в семь часов утра. Любезный принц, вместо того чтобы попытаться извиниться, не сказал ни слова своей матери; но при ее отступлении подал ей руку, проводил ее на улицу к карете — все еще молча! — но, поскольку у ворот собралась толпа, он опустился на колени в грязь и смиренно поцеловал руку Ее Величества. Ее негодование должно было смениться презрением.

После смерти королевы приехала леди Ярмут (117), которая была любовницей короля в Ганновере во время его последних поездок — и с ведома королевы, ибо он всегда делал ее посвященной в свои амуры; что заставило миссис Селвин однажды сказать ему, что он должен быть последним человеком, с которым она завела бы интрижку, ибо она знала, что он расскажет королеве. В своих письмах к последней из Ганновера он писал: «Ты должна любить Вальмоден, ибо она любит меня». Она была возведена в графское достоинство и имела большой вес у него; но никогда не использовала свое влияние, кроме как для помощи его министрам или для обращения некоторых почестей и милостей в свою пользу. У нее было два сына, которые оба носили имя ее мужа; но младший, хотя и никогда не признанный, считался сыном короля и, следовательно, не упускал возможности получить дополнительное почтение от придворных. Этот фимиам, будучи одной из рекомендаций к расположению леди Ярмут, вверг лорда Честерфилда в нелепое затруднение. Став государственным секретарем, он обнаружил в приемной в Сент-Джеймсе красивого юношу, который казался очень непринужденным, и граф, решив, что это сын любовницы, был щедр на внимание к мальчику и еще более расточителен в своем огромном уважении к его маменьке. Проницательный мальчик принял все клятвы его светлости с снисхождением и не выдав себя: наконец он сказал: «Полагаю, ваша светлость принимает меня за мастера Луи; но я всего лишь сэр Уильям Рассел, один из пажей».

Последние годы короля проходили так же регулярно, как часы. В девять вечера он играл в карты в покоях своих дочерей, принцесс Амелии и Каролины, с леди Ярмут, двумя или тремя дамами покойной королевы и столькими же наиболее приближенными офицерами его собственного двора. Каждую субботу летом он возил эту однообразную компанию, но без дочерей, обедать в Ричмонд: они ехали в каретах, запряженных шестерками, посреди дня, с тяжелой конной гвардией, поднимающей пыль перед ними, — обедали, гуляли час в саду, возвращались в той же пыльной процессии; и Его Величество воображал себя самым галантным и живым принцем в Европе.

Его последний год был славным и триумфальным сверх всякой меры; и его смерть была самой счастливой для него самого, будучи без мук, без вкуса к неудачам, и когда его зрение и слух были почти угасли, так что любое продление могло лишь обернуться бедствиями (118).

(105) Она так описана в балладе, написанной по поводу ссоры между Георгом I и принцем Уэльским на крестинах, упомянутых на стр. 83, когда принцу и всему его двору было приказано покинуть Сент-Джеймс: —

«Но Белленден мы должны восхвалить, / Которая, прыгая вниз по лестнице, / Поет «за холмами и далеко», / Презирая унылую хандру». — Ред.

(106) Полковник Джон Кэмпбелл унаследовал герцогство в 1761 году: миссис Кэмпбелл умерла в 1736 году. Она была матерью пятого герцога Аргайла и трех других сыновей, а также леди Кэролайн, которая вышла замуж сначала за графа Эйлсбери, а во-вторых, за близкого друга Уолпола, маршала Конуэя. — Ред.

(107) «Письмо, на которое намекает Уолпол, — говорит г-н Крокер, — существует. Это не письмо от мистера Говарда к его жене, а от архиепископа к принцессе; и хотя его светлость настаивает на выполнении требования мистера Говарда о возвращении его жены, он рассматривает это не как дело между ними, а как нападку на саму принцессу, которую архиепископ считает прямой покровительницей миссис Говард и непосредственной причиной ее сопротивления. Так что, по крайней мере, в этом письме нет оснований приписывать миссис Говард какое-либо соперничество с принцессой или принцессе — какую-либо злобную ревность к миссис Говард». Том I, стр. xiv. — Ред.

(108) Г-н Крокер утверждает, что «ни в переписке миссис Говард с королем, ни в записях ее разговоров с королевой, ни в каких-либо ее самых конфиденциальных бумагах он не нашел ни единого следа чувства, которое Уолпол столь уверенно приписывает». По поводу этого утверждения сэр Вальтер Скотт в обзоре «Переписки Саффолк» приятно замечает: «Мы сожалеем, что исследования редактора не позволили ему установить, правда ли, что строптивый муж продал свою собственную шумную честь и обладание своей женой за пенсию в двенадцать сотен в год. Что касается нас, не веря всем деталям Уолпола, мы в основном согласны с его мнением, что дружба короля была отнюдь не платонической или утонченной; но что королева и миссис Говард, благодаря взаимной терпимости, здравому смыслу и приличию, умудрялись уменьшить скандал: в конце концов, вопрос не представляет большого интереса для нынешнего поколения, поскольку скандал ценится только тогда, когда он свеж, а у публики обычно достаточно этого острого блюда, не вороша слабости своих бабушек». Сэр Вальтер подытоживает свое замечание о неточностях, встречающихся в этих «Воспоминаниях», следующим справедливым и вдумчивым размышлением: «Когда вспоминают, что благородный владелец Строуберри-Хилл говорил об очень отдаленных событиях, которые он передавал по слухам, и слухам давним, таким ошибкам едва ли стоит удивляться, особенно когда они соответствуют пристрастиям и предрассудкам рассказчика. Они, усиливаясь с возрастом, постепенно искажают или, по крайней мере, изменяют точность наших воспоминаний, пока не уподобляют их нашим чувствам, в то время как,

«Как лучи теплого воображения играют, / Слабые следы памяти тают». См. «Прозаические произведения», том XIX, стр. 201. — Ред.

(109) Поуп намекает на этот физический недостаток в своих строках «Об одной леди при дворе»:

«Я знаю вещь, что очень необычна; / (Зависть, молчи и слушай!) / Я знаю разумную женщину, / Красивую и остроумную, и все же друга. / Не искаженную страстью, не напуганную слухами; / Не серьезную из-за гордости, или веселую из-за глупости — / Равная смесь хорошего настроения / И разумной, мягкой меланхолии. / «Разве у нее нет недостатков?» (говорит Зависть), «Сэр?» / «Да, у нее есть один, должен признаться; / Когда весь мир сговаривается хвалить ее — / Женщина глуха и не слышит». — Ред.

(110) То же самое случалось со мной и с книгами. Недавно прочитанный отрывок напоминал о других, ранее изученных; и оба вместе открывали мне или проясняли какой-то третий факт, который ни один из них по отдельности не объяснил бы.

(111) Леди Саффолк умерла в июле 1767 года. — Ред.

(112) Леди Саффолк рано начала страдать глухотой. Чеселден, хирург, тогда пользовавшийся расположением при дворе, убедил ее, что у него есть надежда вылечить глухоту с помощью какой-то операции на барабанной перепонке, и предложил провести эксперимент на приговоренном преступнике, находившемся тогда в Ньюгейте, который был глух. Если человека можно помиловать, он попробует это; и, если преуспеет, применит то же лечение к ее светлости. Она добилась помилования человека, который был кузеном Чеселдена, который выдумал это мнимое открытие, чтобы спасти своего родственника — и об эксперименте больше не слышали. Человек тоже спас свое ухо — но Чеселден был опозорен при дворе.

(113) Леди Саффолк официально удалилась от двора в 1734 году, а в следующем году вышла замуж за достопочтенного Джорджа Беркли, младшего сына второго графа Беркли. Он был магистром Сент-Кэтрин в Тауэре и служил в двух парламентах как член от Дувра. Он умер в 1746 году. — Ред.

(114) Пока королева одевалась, молитвы обычно читались во внешней комнате, где висела обнаженная Венера. Миссис Селвин, дежурной камеристке, однажды было приказано велеть капеллану, доктору Мэддоксу, впоследствии епископу Вустерскому, начать службу. Он лукаво сказал: «А здесь очень подходящий алтарный образ, мадам!» У королевы Анны был тот же обычай; и однажды, приказав закрыть дверь, пока она переодевалась, капеллан остановился. Королева послала спросить, почему он не продолжает. Он ответил: «Он не будет свистеть слово Божье через замочную скважину».

(115) Миссис Клейтон, жена Роберта Клейтона, эсквайра из Казначейства, камеристка королевы. Эта дама, обладавшая искусством добиться того, чтобы ее муж был возведен в достоинство лорда Сандона, обладала над своей королевской госпожой влиянием, которому завидовал даже сэр Роберт Уолпол. — Ред.

(116) Та женщина, которая поднялась до величия и независимого богатства благодаря слабости другой королевы, забыла, подобно герцогу д'Эпернону, свое собственное незаслуженное возвышение и пыталась бросить вызов сменяющимся дворам, хотя сама вышла из отбросов одного из них. Когда принц Оранский приехал, чтобы жениться на королевской принцессе Анне, для процессии из окон большой гостиной в Сент-Джеймсе через сад к лютеранской часовне в монастыре была возведена крытая галерея с односкатной крышей. Принц был нездоров и уехал в Бат, свадьба была отложена на несколько недель, и крытая галерея осталась, затеняя окна Мальборо-хауса. Герцогиня воскликнула: «Интересно, когда мой сосед Георг уберет свой апельсиновый ящик!» — на который она была похожа. Ей не хватало того рода остроумия*, которое дурной характер, долгое знание мира и наглость могут обострить — и, завидуя расположению, которым она больше не обладала, сэр Р. Уолпол часто становился объектом ее сатиры. Однако ее великий друг, лорд Годолфин, казначей, наказал ей придерживаться совсем иных взглядов. Герцогиня, мой отец и мать стояли у постели графа в Сент-Олбансе, когда он умирал. Взяв сэра Роберта за руку, лорд Годолфин повернулся к герцогине и сказал: «Мадам, если вы когда-нибудь покинете этого молодого человека и будет возможность вернуться из могилы, я обязательно явлюсь вам». Ее светлость не верила в привидения.

* Барон Глейкен, министр Дании во Франции, будучи в Париже вскоре после того, как король, его господин, был там, и французская дама была настолько невоспитанна, что начала критиковать короля при нем, говоря: «Ах! Месье, c'est une tête!» — «Couronnée», — ответил он мгновенно, остановив ее столь мягким намеком.

(117) Амелия София, жена барона де Вальмодена, возведенная в достоинство графини Ярмут в 1739 году.

(118) Интересный отчет о смерти Георга II 24 октября 1760 года, а также о его похоронах в Вестминстерском аббатстве см. в письмах Уолпола к г-ну Монтегю от 25-го числа того же месяца и от 13 ноября. — Ред.

ГЛАВА VIII.

Дочери Георга II — Анна, принцесса Оранская — принцесса Амелия — принцесса Кэролайн — лорд Херви — герцог Камберлендский.

У меня есть искушение вытряхнуть из памяти весь ее хлам, и я запишу еще несколько своих воспоминаний, но с меньшим методом, чем я использовал на предыдущих страницах.

Я мало или ничего не сказал о двух незамужних дочерях короля. Хотя они жили во дворце с ним, он никогда не допускал их к участию в своей политике; и если кто-либо из министров оказывал им комплимент, делая вид, что привязан к ним, это было больше для вида, чем по реальности. Королевская принцесса Анна, вышедшая замуж в Голландии, была самого властного и амбициозного характера; и после смерти матери, надеясь унаследовать ее влияние, приехала в Голландию под предлогом плохого здоровья; но король, осведомленный о ее плане, был настолько оскорблен, что отправил ее в Бат, как только она прибыла, и столь же категорично обратно в Голландию — я думаю, не позволив ей провести две ночи в Лондоне.

Принцесса Амелия, столь же склонная вмешиваться, была ограничена приемом знаков внимания от герцога Ньюкасла, который делал вид, что влюблен в нее; и от герцога Графтона, в чьей связи с ней было больше реальности.

Принцесса Кэролайн, одна из самых замечательных женщин, была предана королеве, которая, как и король, имела такое доверие к ее правдивости, что при любых разногласиях среди их детей они говорили: «Подождите, позовите Кэролайн, и тогда мы узнаем правду».

Памятный лорд Херви посвятил себя королеве и, безусловно, к моменту ее смерти приобрел над ней большое влияние. Она сделала его хранителем печати; и поскольку он заботился о том, чтобы оставаться в хороших отношениях с сэром Робертом Уолполом, ни один человек не находился в более процветающем свете.

Однако лорд Херви, владевший всеми приемами придворной борьбы, произвел глубокое впечатление на сердце добродетельной принцессы Каролины; а поскольку между герцогом Графтоном и лордом Херви существовала смертельная антипатия, двор часто оказывался на грани потрясений из-за вражды фаворитов двух принцесс. Смерть королевы глубоко потрясла ее дочь Каролину, а смена министерства четыре года спустя привела к отставке лорда Херви, которого король, ради королевы, готов был пощадить и который в ответ крайне неблагодарно высмеял короля в балладе, словно тот принес его в жертву добровольно. Разочарование, ярость и болезненное состояние свели лорда Херви в могилу и сокрушили его принцессу — после смерти королевы она никогда не появлялась на публике; страдая от ужасного ревматизма, она не покидала своих покоев и радовалась собственной кончине, наступившей за несколько лет до смерти отца.

Ее сестра Амелия в последние годы жизни отца примкнула к фракции Бедфорда. После его смерти она устроила свою жизнь достойно, но, не пользуясь расположением племянника и питая ненависть к вдовствующей принцессе, она воспользовалась своей глухотой как предлогом и вскоре полностью перестала бывать в Сент-Джеймсском дворце.

Герцог Камберленд никогда, или крайне редко, не вмешивался в политику. Власть ему была бы по душе, но он, казалось, никогда не стремился к ней. Его страстью было командование армией, и я опасаюсь, что он был бы слишком склонен возвеличивать с ее помощью корону: однако череда разочарований отвратила его от любых стремлений, а величие его ума и философия сделали его равнодушным к миру, который обманул все его ожидания. Непопулярность, которую шотландцы и якобиты распространяли против него за его заслуги в подавлении восстания, ревность брата, собственное презрение к принцу, его неудачи в зарубежных походах, предательское жертвоприношение его отцом при заключении Клостерсевенской конвенции, отступничество двух его политических друзей, лорда Холланда и лорда Сэндвича, и пренебрежительная злоба вдовствующей принцессы — все эти унижения, сосредоточившиеся на организме, который явно стремился к распаду, заставили его полностью пренебречь собой и быть готовым стряхнуть с себя жизнь как обузу, не стоящую внимания высшего разума.

С того времени, как герцог впервые появился на общественной арене, все министры его отца были слепы к способностям Его Королевского Высочества или боялись их. Лорд Гранвиль, сам слишком легкомысленный, чтобы оценить молодого принца, обошелся с ним высокомерно, когда король и граф планировали его брак с принцессой Датской. Герцог, приученный королевой и своим наставником мистером Пойнцем почитать мудрость сэра Роберта Уолпола, тогда уже находившегося на смертном одре, за день до кончины сэра Роберта послал мистера Пойнца посоветоваться с ним, как избежать этого брака. Сэр Роберт посоветовал Его Королевскому Высочеству потребовать щедрого обеспечения. Герцог последовал мудрому совету и больше не слышал о своей предполагаемой невесте.

Низменное честолюбие лорда Хардвика, ребяческая страсть к власти герцога Ньюкасла и сварливая ревность мистера Пелхэма объединились после смерти принца Уэльского, чтобы исключить герцога Камберлендского из регентства (в случае несовершеннолетия короля) и позволить им тешить себя надеждой, что они завоюют расположение вдовствующей принцессы, обманув ее видимостью власти. Герцог был возмущен этим пренебрежением, но счел ниже своего достоинства предъявлять какие-либо претензии. Принцесса никогда не прощала этого коварного почтения и, действуя заодно с лордом Бьютом, полностью отвратила чувства молодого короля от его дяди, не позволив тому иметь даже тени влияния.

(119) Он порвал с Фредериком, принцем Уэльским, разделив с ним благосклонность его любовницы, мисс Вэйн, одной из фрейлин королевы. Когда у нее начались роды в Сент-Джеймсском дворце и она родила сына, которого приписала принцу, лорд Херви и лорд Харрингтон каждый по отдельности признались сэру Роберту Уолполу, что считают себя отцом ребенка.

(120) Герцог еще в детстве проявил свой ум и твердость. Он чем-то не угодил королеве, и она отправила его в его комнату. Когда он появился снова, он был угрюм. «Уильям, — спросила королева, — что ты делал?» — «Читал». — «Что читал?» — «Библию». — «И что ты там вычитал?» — «Про Иисуса и Марию». — «И что про них?» — «Ну, что Иисус сказал Марии: Жено! что Мне и Тебе?»

ГЛАВА IX.

Анекдоты о Саре, герцогине Мальборо, и о Кэтрин, герцогине Бекингем.

С королевскими особами я покончил: стоит ли мне добавить кодицил о некоторых примечательных персонажах, которых я помню? Поскольку я пишу для юных леди, я в основном останавливался на героинях вашего пола; они и составят мою последнюю главу: встречайте герцогинь Мальборо и Бекингем.

Эти две женщины были значительными фигурами в свое время. Первую вознесли на вершину власти ее собственная красота, выдающиеся таланты ее мужа в военном деле и капризы слабой принцессы; а колоссальное богатство, завещанное ей супругом и накопленное в согласии с ней, придавало ей вес в свободной стране. Другая, гордясь своим королевским, хотя и незаконнорожденным происхождением, была из тщеславия, связанного с этим рождением, столь ревностно предана своему изгнанному брату, Претенденту, что никогда не переставала трудиться ради его реставрации; а поскольку оппозиция дому Брауншвейгов состояла отчасти из идейных якобитов — из тори, которые либо не знали, каковы их собственные принципы, либо скрывали их от самих себя, — и из вигов, которые из ненависти к министру действовали заодно с якобитами и радовались их помощи, то две женщины с таким богатством, положением и враждебностью к двору были обеспечены большим вниманием со стороны всех недовольных.

Красота герцогини Мальборо всегда была презрительного и властного рода, и ее черты лица и манеры не предвещали ничего, чего не подтверждал бы ее нрав; и то, и другое — ее красота и нрав — поработили ее героического супруга. Одним из ее главных достоинств была поразительная густота прекрасных светлых волос. Однажды во время туалета, в гневе на него, она отрезала эти повелевающие локоны и швырнула ему в лицо. И ее дерзость на этом не остановилась, и не прекращалась, пока полностью не отвратила от нее и не истощила терпение бедной королевы, ее госпожи. Герцогиню часто видели подающей Ее Величеству веер и перчатки, при этом она отворачивала голову, словно от королевы исходили неприятные запахи.

Неспособная к должному уважению к вышестоящим, она, неудивительно, относилась к своим детям и подчиненным с высокомерным презрением. Ее старшая дочь (121) и она долго были в ссоре и так и не примирились. Когда молодая герцогиня скомпрометировала себя, установив в Вестминстерском аббатстве памятник и глупую эпитафию собственного сочинения с плохой орфографией в честь Конгрива, ее мать, цитируя эти слова, сказала: «Не знаю, какое удовольствие она могла находить в его обществе, но уверена, что чести в этом не было» (122). Со своей младшей дочерью, герцогиней Монтегю, старая Сара ладила так же плохо. «Удивляюсь, — говорил им герцог Мальборо, — что вы не можете поладить, вы ведь так похожи!» О своей внучке, герцогине Манчестер, дочери герцогини Монтегю, она делала вид, что заботится. Однажды она сказала ей: «Герцогиня Манчестер, вы добрая душа, и я вас очень люблю, но у вас есть мать!» — «А у нее есть мать!» — ответила герцогиня Манчестер, которая была полна духа, справедливости и чести и не могла сдержать внезапную правду.

Одно из главных унижений старой Мальборо исходило от внучки. Самая красивая из четырех ее очаровательных дочерей, леди Сандерленд (123), оставила двух сыновей (124), второго герцога Мальборо и Джона Спенсера, который стал ее наследником, а также Энн, леди Бейтман, и леди Диану Спенсер, о которой я упоминал и которая стала герцогиней Бедфорд. Герцог и его брат, чтобы угодить бабушке, были в оппозиции, хотя старшего она никогда не любила. Он обладал здравым смыслом, бесконечной щедростью и не большей бережливостью, чем можно было ожидать от молодого человека с пылким нравом и такими огромными ожиданиями. Он был также скромен и застенчив, но не мог переварить полную зависимость от капризной и алчной бабушки. Его сестра, леди Бейтман, обладала интриганским духом своего отца и деда, графов Сандерленд. Она была связана с Генри Фоксом, первым лордом Холландом, и оба имели большое влияние на герцога Мальборо. Какая это была бы цель для Фокса — обратить ко двору такого важного подданного, как герцог! И не менее важно было для его сестры выдать его замуж за жену, которая, не имея оснований ожидать столь блестящего состояния, была бы обязана этим ей. Леди Бейтман нанесла первый удар и убедила брата жениться на красивой молодой леди, которая, к несчастью, была дочерью лорда Тревора, бывшего заклятым врагом его деда, победоносного герцога. Ярость бабушки не знала границ. Имея портрет леди Бейтман, она зачернила лицо и написала на нем: «Теперь ее внешность так же черна, как ее нутро». Герцога она выгнала из маленького домика в Виндзорском парке; а затем, притворившись, что новая герцогиня и ее кузины (восемь Треворов) обобрали дом и сад, она устроила кукольное представление с восковыми фигурами, изображающими Треворов, вырывающих кустарники, и герцогиню, уносящую под мышкой курятник.

Ее ярость только возросла, когда мистеру Фоксу удалось склонить герцога перейти на сторону двора. Со своим грубым несдержанным юмором она сказала, «что это был тот самый Лис (Fox), который украл ее гуся». Повторяющиеся обиды в конце концов заставили герцога судиться с ней. Опасаясь, что даже ни один адвокат не сравнится с той бранью, которой она сама была одушевлена, она появилась в суде и с некоторым остроумием и бесконечными оскорблениями представила смеющейся публике зрелище женщины, которая держала бразды правления империей, превратившись во вдову Блэк-Эйкр. Ее внук в своем иске потребовал меч, украшенный бриллиантами, подаренный его деду императором. «Я удержала его, — сказала эта ведьма, — чтобы он не выковырял бриллианты и не заложил их».

Я повторю лишь еще один пример ее дерзкой язвительности, который вызвал восхитительный ответ знаменитой леди Мэри Уортли Монтегю. Леди Сандон получила пару бриллиантовых серег в качестве взятки за получение значительного поста в свите королевы Каролины для одного пэра; и, украшенная этими драгоценностями, нанесла визит старой герцогине, которая, как только та ушла, сказала: «Какая наглая тварь, прийти сюда со своей взяткой в ушах!» — «Мадам, — ответила присутствовавшая при этом леди Мэри Уортли, — откуда людям знать, где продают вино, если не вывешен куст?»

Герцогиня Бекингем была так же вознесена тем, что обязана своим рождением Якову II (125), как Мальборо — благосклонностью его дочери. Леди Дорчестер (126), мать первой, пыталась обуздать эту гордыню и, как можно было подумать, применила действенный метод, хотя немногие матери стали бы так поступать. «Тебе не нужно быть такой тщеславной, — сказала старая распутница, — ибо ты не дочь короля, а полковника Грэма». Грэм был модным человеком тех дней и славился сухим юмором. Его законная дочь, графиня Беркшир, была чрезвычайно похожа на герцогиню Бекингем: «Ну что ж! — сказал Грэм. — Короли всемогущи, и жаловаться нельзя; но, безусловно, один и тот же человек породил этих двух женщин». Чтобы дискредитировать остроумие обоих родителей, герцогиня никогда не переставала трудиться ради восстановления дома Стюартов и подчеркивать свою сыновнюю преданность ему. Частыми были ее поездки на континент с этой целью. Она всегда останавливалась в Париже, посещала церковь, где лежало непогребенное тело Якова, и плакала над ним. Бедный бенедиктинец из монастыря, наблюдая ее сыновнюю набожность, заметил ее светлости, что бархатный покров, покрывавший гроб, стал потертым — так он и остался.

Обнаружив, что все ее усилия тщетны, и, возможно, осознавая, что ее заговоры не остались незамеченными сэром Робертом Уолполом, который славился своей осведомленностью, она совершила искусный маневр и решила попробовать, что можно сделать через него самого. Я забыл, как она с ним познакомилась: я помню, что не раз он получал письма от самого Претендента, которые, вероятно, передавались через нее. Сэр Роберт всегда относил их Георгу II, который их визировал и возвращал. Эта попытка не удалась, и герцогиня предприняла более решительный шаг. Узнав о его крайней любви к дочери (впоследствии леди Мэри Черчилль), она послала за сэром Робертом и спросила его, помнит ли он, что не считалось слишком большой наградой лорду Кларендону за восстановление королевской семьи? Он притворился, что не понимает ее. «Разве ему не позволили, — настаивала ревностная герцогиня, — выдать свою дочь за герцога Йоркского?» Сэр Роберт улыбнулся и оставил ее.

Когда сэра Роберта вынудили уйти со двора, герцогиня сочла момент (127) благоприятным и предприняла новую поездку в Рим; но, осознавая опасность разоблачения, она передала свое имение знаменитому мистеру Палтни (впоследствии графу Бату) и оставила документ на хранение у него. Каково же было ее изумление, когда по возвращении она потребовала документ обратно! — Он затерялся — он не мог его найти — он никогда не мог его найти! Герцогиня подняла шум. Наконец его друг лорд Мэнсфилд сказал ему прямо: он никогда не сможет показаться на людях, если не удовлетворит герцогиню. Лорд Бат тогда подписал ей отказ от ее имения. Эта сделка была зафиксирована в печати сэром Чарльзом Хэнбери Уильямсом в памфлете, который имел большой успех, под названием «Поздравительное письмо», с множеством других анекдотов о той же особе, и был не менее острым, чем оды сэра Чарльза о том же герое. Герцогиня скончалась вскоре после вступления сэра Роберта в Палату лордов, и лорд Оксфорд, один из ее душеприказчиков, сказал ему там, что герцогиня вычеркнула лорда Бата из своего завещания и сделала его, сэра Роберта, одним из своих попечителей вместо него. «Тогда, — сказал сэр Роберт, смеясь, — я вижу, милорд, что я занял место лорда Бата раньше, чем он занял мое». Сэр Роберт искусно предотвратил последнее. Прежде чем покинуть короля, он убедил Его Величество настоять, в качестве предварительного условия перемен, чтобы мистер Палтни перешел в Палату пэров, так как его огромное влияние заключалось в другой палате; и я помню жест моего отца, когда он вернулся со двора и рассказал мне, что сделал: «Я повернул ключ от кабинета на нем», — сделав это движение рукой. Палтни ухватился за предложенное графство, но понял свою ошибку, когда было слишком поздно; и был так разъярен собственным недосмотром, что, когда пошел приносить присягу в Палату лордов, швырнул свой патент на пол и поклялся, что никогда его не поднимет — но он уже поцеловал руку короля за него, и отступать было поздно.

Но хотя мадам Бекингем не смогла добиться коронации по своему желанию, она тешила свой помпезный ум кукольными представлениями, подобающими ее рангу. Она устроила похороны своему мужу, столь же пышные, как у великого Мальборо: она повторила это зрелище для своего единственного сына, слабого юноши, умершего в несовершеннолетии; и для себя; и приготовила и украсила восковых кукол его и себя, чтобы выставить их в стеклянных шкафах в Вестминстерском аббатстве. Именно для процессии на похоронах сына она написала старой Саре Мальборо, чтобы одолжить триумфальную колесницу, которая перевозила тело герцога. «Она возила моего лорда Мальборо, — ответила та, — и никогда не будет использована ни для кого другого». — «Я проконсультировалась с гробовщиком, — ответила Бекингем, — и он говорит мне, что я могу получить более красивую за двадцать фунтов».

Одним из последних актов жизни Бекингем была женитьба ее внука на дочери лорда Херви. Тот интриган, уязвленный, как я сказал, своей опалой, бросал взгляды повсюду, чтобы отомстить или возвыситься. Заявления или отречения от любых принципов ничего ему не стоили: по крайней мере, освященный день, назначенный для его первой встречи с герцогиней, заставил предположить, что, чтобы получить ее богатство, выдав ее внука за свою дочь, он должен был присягнуть на верность дому Стюартов. Это было в день мученичества ее деда: она приняла его в большом салоне Бекингем-хауса, сидя в парадном кресле, в глубоком трауре, в окружении своих женщин в таких же нарядах, в память о королевском мученике.

Подходящим завершением истории этих любопытных дам будет упоминание анекдота о Поупе, связанного с ними. Нарисовав свой знаменитый портрет Атоссы, он показал его каждой из герцогинь, притворяясь, что он направлен против другой. Бекингем поверила ему: у Мальборо было больше ума, она узнала себя и дала ему тысячу фунтов, чтобы он его уничтожил, — и все же он оставил копию после себя! (128)

Епископ Бернет, из-за рассеянности, нарисовал столь же сильный портрет самой герцогини Мальборо, как Поуп под прикрытием другой дамы. Обедая с герцогиней после опалы герцога, Бернет сравнивал его с Велизарием: «Но как, — сказала она, — мог столь великий полководец быть так брошен?» — «О, мадам, — сказал епископ, — разве вы не знаете, какая дьявольская жена у него была!»

Возможно, вы знаете этот анекдот, и, возможно, несколько других, которые я рассказывал. Неважно; они пойдут под рубрикой моего слабоумия — и вполне уместно — я начал со сказок моей детской и доказываю, что пишу во втором детстве.

Г. У. 13 января 1789 г.

(121) Леди Генриетта, вышедшая замуж за лорда Годольфина, который по акту парламента унаследовал титул герцога Мальборо. Она умерла в 1738 году бездетной, и потомство ее следующей сестры, леди Сандерленд, унаследовало герцогство Мальборо. — Ред.

(122) «По причинам, — говорит доктор Джонсон, — либо не известным, либо не упомянутым, Конгрив завещал герцогине около десяти тысяч фунтов; накопление внимательной бережливости, которое, хотя для нее было излишним и бесполезным, могло бы оказать огромную помощь древнему роду, из которого он происходил, в то время, из-за неосторожности его родственника, доведенному до трудностей и бедствия». — Ред.

(123) Леди Сандерленд была великим политиком; и, имея, как и ее мать, прекраснейшую копну волос, имела обыкновение, расчесывая их во время туалета, принимать мужчин, на чьи голоса или интересы она хотела повлиять.

(124) У нее был старший сын, который умер молодым, будучи еще графом Сандерленд. Он обладал способностями и всем честолюбием своих родителей и своей семьи (чего не было у его младшего брата); но Георг II питал такую неприязнь к его отцу, что не хотел его нанимать. Молодой граф в конце концов попросил у сэра Роберта Уолпола чин прапорщика в гвардии. Министр, удивленный столь скромной просьбой человека такого значения, выразил свое удивление. «Я прошу об этом, — сказал молодой лорд, — чтобы убедиться, решено ли, что у меня никогда ничего не будет». Вскоре после этого он умер в Париже.

(125) Кэтрин Седли, пожалованной ее королевским любовником титулом графини Дорчестер пожизненно. — Ред.

(126) Леди Дорчестер хорошо известна своим остроумием и тем, что говорила, что удивляется, почему Яков выбирал своих любовниц: «Ни одна из нас не красива, — говорила она, — а если у нас есть ум, то у него недостаточно, чтобы его обнаружить». Но я не знаю, известно ли так же широко, что ее стиль был грубым и бесстыдным. Встретив герцогиню Портсмут и леди Оркни, фаворитку короля Вильгельма, в приемной Георга Первого, она сказала: «Боже! Кто бы мог подумать, что мы, три шлюхи, встретимся здесь?» Выйдя после отречения короля замуж за сэра Дэвида Коллиера, от которого у нее было два сына, она сказала им: «Если кто-нибудь назовет вас сыновьями шлюхи, вы должны это стерпеть, ибо вы таковы: но если они назовут вас бастардами, деритесь до смерти, ибо вы сыновья честного человека». Сьюзен, леди Белласис, другая любовница короля Якова, тоже была остроумна и некрасива. У миссис Годфри не было ни того, ни другого. Граммон записал, почему ее выбрали.

(127) Я не совсем уверен, что, записывая по памяти спустя пятьдесят лет, я помещаю это путешествие точно в правильный период, и не произошло ли оно до падения сэра Роберта. Ничего существенного от точного периода не зависит.

(128) История рассказывается доктором Уортоном так: «Эти строки были показаны ее светлости, как если бы они предназначались для портрета герцогини Бекингем; но она вскоре остановила человека, который читал их ей, как сообщила мне герцогиня Портленд, и громко воскликнула: «Я не могу быть так обманута; я ясно вижу, для кого они предназначены»; и вдоволь обругала Поупа по этому поводу: хотя впоследствии она примирилась с ним, ухаживала за ним и дала ему тысячу фунтов, чтобы он уничтожил этот портрет, что он принял, как говорят, по убеждению миссис М. Блаунт; и после смерти герцогини он был напечатан на фолиантном листе в 1746 году, а затем включен в его «Моральные эссе». Это величайшее пятно на моральном облике нашего поэта». — Ред.

Следующие выдержки из писем Сары, герцогини Мальборо, были скопированы мной с оригиналов писем, адресованных графу Стэру, оставленных им своему близкому родственнику сэру Дэвиду Далримплу и одолженных мне братом сэра Дэвида, мистером Александром Далримплом, долгое время служившим географом на службе Ост-Индской компании. Они составляли часть большого тома рукописных писем, в основном от того же лица.

Ядовитость герцогини Мальборо, ее предрассудки, ее стиль письма уже хорошо известны, и каждая строка этих выдержек лишь послужит подтверждением того же мнения обо всех трех. Но, вероятно, покажется любопытным иметь возможность сравнить заметки противоположных политических партий и их различные отчеты об одних и тех же пустяковых фактах, преувеличенных предрассудками обеих сторон до дел государственной важности.

January, 1840

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ САРЫ, ГЕРЦОГИНИ МАЛЬБОРО, ГРАФУ СТЭРУ, ИЛЛЮСТРИРУЮЩИЕ «ВОСПОМИНАНИЯ». (ПУБЛИКУЮТСЯ ВПЕРВЫЕ.)

(См. «Воспоминания», стр. 97.)

Лондон, 24 февраля 1738 г. ...Что касается Норфолк-хауса (129), я слышала, что там бывает много гостей и что принцесса Уэльская, несмотря на свою молодость, ведет себя так, что нравится всем; и я думаю, что ее манера вести беседу гораздо более подобающая и приличная для приемной, чем была у мудрой королевы Каролины, которая никогда не проводила и получаса, не сказав чего-то шокирующего кому-либо, даже когда намеревалась сделать приятное, и, как правило, вела весьма неуместные для публичного зала разговоры.

[См. стр. 98. «Воспоминания», глава VII]

Лондон, 24 декабря 1737 г. Милорд, вчера я получила любезное письмо от 17 декабря. С момента моего последнего письма мне нечего сообщить вам существенного. Его Величество сначала принял прислугу королевы, что было весьма скорбным зрелищем, ибо все они горько плакали; и Его Величество был так потрясен, что начал говорить, но вышел из комнаты, чтобы прийти в себя. А вчера он принял иностранных министров и своих лошадей, о которых, как я помню, декан Свифт очень хорошо отзывался; и очень сожалел, что оставил их ради общения со своими соотечественниками в Англии; и я думаю, он был во многом прав.

[См. стр. 98. «Воспоминания», глава VII]

Мальборо-хаус, 15 ноября 1737 г. Прошло не так много дней с тех пор, как я писала вашей светлости по почте, но нельзя быть уверенной, что эти письма дошли. Однако мне хочется дать вам отчет о том, что, возможно, вы не получите так подробно из других рук. В этот день, неделю назад, королева сильно заболела; были посланы за врачами, и, судя по отчету, они лечили ее так, словно у нее была подагра в желудке: но после тщательного обследования хирург попросил ее положить руку туда, где она чувствовала боль, на которую жаловалась, что она и сделала; и хирург, следуя ее рукой за своей, обнаружил, что это была очень большая грыжа, которая долго скрывалась. После этого они немедленно прооперировали ее, и некоторая небольшая часть кишки была обесцвечена. Немногие из знающих людей имели надежду в течение многих дней; ибо они все еще опасались гангрены, и она не может спастись, если врачи не смогут сделать так, чтобы что-то прошло через нее, чего они не смогли сделать за столько дней. Король и королевская семья прощались с ней не раз; и Его Величество дал ей разрешение составить завещание, что она и сделала; но я полагаю, что оно будет составлено таким образом, что немногие, если вообще кто-то, узнают, какова сумма ее денег. Сэр Роберт Уолпол был в Норфолке и приехал в Лондон только вчера вечером. Не могу не думать, что он должен быть крайне обеспокоен этим несчастьем; ибо у меня есть мнение, что многие из его сторонников сильно ослабнут, если не совсем покинут его, когда увидят, что он потерял свою надежную опору. Но здесь так много глупости, подлой коррупции и т. д.

Лондон, 1 декабря 1737 г. ...Что касается того, что произошло во время болезни королевы и после ее смерти, нельзя полагаться на многое из того, что слышишь; и это вещи, не имеющие большого значения, правдивы они или ложны. Но одно было странно: по глупости или по какой другой причине, не могу сказать, но герцог Ньюкасл не сообщил сэру Роберту Уолполу новости о ее болезни, ни о ее опасности, так скоро, как мог бы; и после того, как он приехал в город, что было всего за несколько дней до ее смерти, и когда она могла жить не больше, чем сейчас может выйти из своего гроба, врачам и всем, кто ее обслуживал, было приказано говорить, что ей лучше и что есть некоторые надежды. В чем был смысл этого, я не могу понять. И причина ее смерти до сих пор притворно считается секретом: однако известно, что у нее была грыжа, и она была у нее много лет; что у нее были нарывы, которые прорвались, и что некоторые кишки были поражены гангреной. Это еще одна тайна, которую я не постигаю; ибо что значит, от чего умирают, кроме боли, которую это причиняет больше, чем обычная кончина? и т. д.

[См. стр. 100. «Воспоминания», глава VII]

Я придерживаюсь мнения, основанного на печальном опыте, что из-за лести и недостатка понимания большинство монархов похожи друг на друга; и поэтому нет смысла спорить против их страстей, а нужно защищаться, во что бы то ни стало, от них.

[См. стр. 100. «Воспоминания», глава VII]

Уимблдон, 17 августа 1737 г. При дворе произошла весьма необычная ссора, о которой, я полагаю, никто не даст вам столь точного отчета, как я. 31-го числа прошлого месяца у принцессы начались роды. Король и королева знали, что она должна рожать в Сент-Джеймсском дворце, где все было подготовлено. Это был ее первый ребенок, и до Лондона было так близко, что она сочла меньшим риском немедленно уехать из Хэмптон-Корта в Лондон, где у нее была вся возможная помощь и все подготовлено, чем оставаться в Хэмптон-Корте, где у нее ничего не было и она могла быть вынуждена воспользоваться услугами деревенской повитухи. Нельзя было терять ни минуты на обсуждение этого вопроса, ни на церемонии; принцесса настойчиво умоляла принца отвезти ее в Сент-Джеймс, в такой спешке, что джентльмены ехали позади кареты, как лакеи. Они благополучно добрались до Сент-Джеймса, и через час она родила. Ее Величество последовала за ними, как только могла, но не успела до того, как все закончилось. Однако она выразила принцу большое негодование за то, что он увез ее, хотя она и ребенок были в полном порядке. Я бы подумала, что для бабушки было бы естественнее сказать, что она сильно испугалась, но рада, что все так хорошо закончилось. Принц сказал ей и королю все мыслимые почтительные и сыновние слова, прося Ее Величество поддержать причины, по которым он уехал так, как сделал, не уведомив об этом Его Величество: и, я полагаю, все люди признают, что это было естественно — для человека не обсуждать дело такого рода и не терять ни минуты на церемонии, которые были совершенно бесполезны, учитывая, что король уже давно не разговаривал с ним и не обращал на него ни малейшего внимания. Принц сказал Ее Величеству, что намерен в то утро пойти засвидетельствовать свое почтение королю, но она посоветовала ему этого не делать. Это было в понедельник утром, и она сказала, что среды будет достаточно; и, действительно, в этом, я думаю, Ее Величество была права. Принц подчинился ее совету и лишь написал Его Величеству самое покорное и почтительное письмо, объяснив причины своего поступка. И этот разговор закончился тем, что он выразил надежду, что Его Величество окажет ему честь стать крестным отцом его дочери, и что он будет доволен назвать крестных матерей; и что он оставляет все распоряжения о крестинах на усмотрение Его Величества. Королева ответила, что просьба к королю стать крестным отцом будет сочтена слишком большой вольностью, и посоветовала ему этого не делать. Когда принц провожал королеву до ее кареты, чего она не хотела, собралась большая толпа людей; и, несмотря на все, что было раньше, она выразила столько доброты, что обняла и поцеловала его с большой страстью. Король после этого прислал сообщение в письменном виде через лорда Эссекса следующего содержания: что Его Величество рассматривает поступок принца, увезшего принцессу в Лондон таким образом, как преднамеренное оскорбление, нанесенное ему самому и королеве, возмущен этим в высшей степени и запрещает ему появляться при дворе. Должна признаться, я оправдала сэра Роберта в своих мыслях от этого совета, думая, что его не было в городе: но оказалось иначе, ибо он был в городе; и сообщение составлено таким образом, что никто не сомневается, что это сделано сэром Робертом. Все подхалимы и агенты двора распространяли миллионы лжи по этому поводу; и все разговоры там сводились к тому, что это такое преступление, что даже те, кто поехал с принцем, должны быть изгнаны. Чем это закончится, никто пока не знает; по крайней мере, я уверена, что не знаю; но я знаю, что сегодня в Хэмптон-Корте состоялся совет. Я еще не слышала о назначении крестин, но по этому поводу я нисколько не беспокоюсь: ибо, если ее никогда не крестят, я думаю, она в лучшем состоянии, чем многие набожные люди, которых я знаю. Некоторые говорят, будто они намерены забрать ребенка у принцессы, чтобы он был под присмотром Ее Величества, которая выражает огромную доброту к принцессе; а весь гнев направлен на принца. Среди простых подданных, я думаю, закон таков, что никто, имеющий интерес в имении, не должен иметь ничего общего с лицом, которое является его наследником. Какой вред этот сосущий ребенок может причинить короне, я не вижу; но, конечно, Ее Величество будет очень заботиться о нем. Больше всего я опасаюсь, что корона будет потеряна задолго до того, как эта маленькая принцесса сможет ею насладиться; и если то, что я слышала сегодня, правда, я думаю, план Франции начинает раскрываться; ибо мне сказали, что должен приехать посол из Франции, чьи товары были выгружены в Англии, и что они были отправлены обратно. Но я не ручаюсь за правдивость этого, как ручаюсь за все остальное в этом письме.

[См. стр. 100. «Воспоминания», глава VII]

20 июня 1738 г. Милорд, я пишу вам с этой почтой, чтобы дать отчет о том, что, я полагаю, никто другой не даст так подробно, что мадам Вальмонд (130) была представлена в приемной Его Величеству в четверг. Поскольку она прибыла за несколько дней до этого, не может быть сомнений, что это была не первая встреча, хотя манера ее приема имела вид таковой; ибо Его Величество подошел к ней и поцеловал ее с обеих сторон, что является честью, которой, я полагаю, ни одна леди никогда не удостаивалась от короля публично. А когда Его Величество ушел, лорд Харрингтон представил великих людей министерства и иностранных министров в приемной; первые из которых исполнили свою роль с величайшим уважением и покорностью. Это также совершенно ново; ибо, хотя у всех королей были любовницы, их посещали на их собственных квартирах, а не таким публичным образом. Я заключаю, что они исполнили эту церемонию тоже; но они не могли упустить первую возможность засвидетельствовать свое почтение, хотя бы и столь неуместно.

Этими великими людьми были герцог Ньюкасл, сэр Роберт Уолпол, мой лорд Уилмингтон, мой лорд Харрингтон и мистер Пелхэм. Мой лорд Херви не имел чести быть на положении министра...

Мне больше нечего сказать, кроме того, что эта мадам Вальмонд в настоящее время находится в очень жалком грязном жилье на Сент-Джеймс-стрит. Ее муж приехал с ней, но он уезжает; и тот дом, который был мистера Сеймура, в Гайд-парке, который выходит в королевский сад, обустраивается для нее; и покои герцогини Кендал готовятся для нее в Сент-Джеймсе. В настоящее время ничего больше не известно относительно обеспечения, кроме того, что даны указания для одного на основании ирландского штата. Возможно, это не превысит обеспечение герцогини Кендал, которое составляло три тысячи фунтов в год. Но первому министру легко увеличить это, как ей угодно.

[См. стр. 101.]

Лондон, 3 декабря 1737 г. Я видела вчера одного, кто обедал с моим лордом Фанни (131), который, как только пообедал, был вызван к Его Величеству, и есть все признаки величайшего расположения к его светлости. Я упоминала его в своем последнем письме, и теперь я дам вам отчет о некоторых вещах, касающихся его характера, которые, я полагаю, вы не знаете. То, что я собираюсь сказать, я уверена, так же верно, как если бы я сама была участником этого. И я начну рассказ с того, что мистер Лепелль, отец жены моего лорда Фанни, сделал ее корнетом в своем полку, как только она родилась, что не более неправильно по отношению к замыслу армии, чем если бы она была сыном: и ей платили много лет после того, как она стала фрейлиной. Она была крайне дерзкой и нахальной; и мой лорд Сандерленд выхлопотал ей пенсию от покойного короля, так как было слишком смешно продолжать держать ее офицером в армии. И в придачу она должна была быть шпионкой; но что она могла рассказать, чтобы заслужить пенсию, я не могу постичь. Однако король Георг Первый имел обыкновение очень много разговаривать с ней; и это побудило моего лорда Фанни и ее предпринять весьма необычный проект: и она ходила в приемную каждую ночь и публично нападала на Его Величество самым яростным образом, до такой степени, что это было развлечением всего города; что встревожило герцогиню Кендал и министерство, которое управляло ею, до такой степени, из страха, что король может попасть в руки оппозиционеров, что они решили откупиться от моей леди Х.; и они дали ей 4000 фунтов, чтобы она прекратила, что она и сделала, и мой лорд Фанни купил на них хороший дом и очень хорошо его обставил.

[См. стр. 106. «Воспоминания», глава IX]

Лондон, 19 марта 1738 г. Милорд, я получила любезное письмо от 11-го по почте, но не то, о котором вы упоминаете, из других рук. И поскольку вам могут нравиться такие отчеты, какие я могу вам дать, я буду продолжать это делать. Я думаю, теперь совершенно ясно, что сэр Роберт не считает нужным делать какие-либо предложения там, где когда-то подозревали, что он сделает. И его свадьба праздновалась так, как если бы он был королем Франции, а покои обставлены самым богатым образом: толпы людей первого качества были представлены невесте, которая является дочерью клерка, певшего псалмы в церкви, где был доктор Сашеверелл. После борьбы среди придворных дам, кто удостоится чести представить ее, которую получила герцогиня Ньюкасл, было сочтено более приличным, чтобы ее представил кто-то из ее собственной семьи; иначе выглядело бы так, будто у нее нет родни: и поэтому эта церемония была исполнена женой Горация Уолпола, которая была дочерью моего портного, Ламбара. Я недавно читала в печати, что один старый джентльмен, очень богатый, женился на девице с двумя детьми без отца, но печатник тогда не знал имени джентльмена.

27 марта 1738 г. Кажется, я не говорила вам, что герцог Дорсет посетил мою леди Уолпол, чтобы поздравить ее с бракосочетанием, с той же церемонией, как если бы она была из королевской семьи, со своим белым жезлом, который не использовался много лет, кроме как когда они сопровождают Корону. Но такой мерзавец, как он, мне едва ли известен; и его жена, чья страсть — только деньги, помогает ему в его гнусном деле с леди Бетти Джермин, которая имеет много чем распоряжаться; которая, несмотря на огромную гордость семьи Беркли, вышла замуж за сына трактирщика. Но, правда, для этого была причина; ибо она была уродлива, без приданого, и в юности у нее был неудачный случай с одним из слуг ее отца; и этим браком она получила деньги, чтобы развлекаться всеми возможными способами. Я рассказываю вам эти вещи, которые не происходили в ваше время знания, что является печальной картиной того, к чему пришел мир; ибо эта странная женщина имела огромное влияние на многих.

24 февраля 1738 г. Следующий понедельник назначен для представления миссис Скеррит при дворе: и было много ходатайств от придворных дам, кто должен это сделать, в чем преуспела герцогиня Ньюкасл, и все покои приготовлены для леди сэра Роберта, в его доме в Кокпите (132). Я никогда в жизни не видела ее, кроме как на аукционах; но помню, что она мне очень понравилась по поведению, и я верю, что у нее много ума: и я не из числа тех, кто так сильно удивляется этому браку; ибо король Франции женился на мадам де Ментенон, и многие мужчины делали то же самое. Но что касается публики, я верю, что никогда не было человека, который был бы таким злодеем, как сэр Роберт.

Среда, 16 февраля 1741 г. ...Некоторые изменения сделаны в должностях; но очень немногие привлечены, кроме тех, кем легко управлять и которых можно заставить действовать так, чтобы сохранить свои места. Я часто спрашивала о вашей светлости, кого я еще не слышала названным в этой перестановке. И мне сказали, что лорды Честерфилд и Гауэр не должны иметь ничего в правительстве, что я считаю очень плохим признаком того, что задумано; потому что это может быть не по какой другой причине, кроме как потому, что вы все такие люди, которые неспособны быть склоненными никакими искусствами к тому, чтобы совершить что-либо вопреки чести и истинным интересам нашей страны.

(129) Где тогда проживали принц и принцесса Уэльские.

(130) Вельмоден.

(131) Джон, лорд Херви, так названный Поупом.

(132) Где тогда проживали принц и принцесса Уэльские.

Переписка Горация Уолпола, графа Орфорда

121 Письмо 1 Ричарду Уэсту, эсквайру (133) Королевский колледж, 9 ноября 1735 г.

Дорогой Уэст, вы ожидаете от меня длинного письма и сказали в стихах все, что я намеревался сказать в гораздо более слабой прозе. Я намеревался заполнить три или четыре страницы восклицаниями против университетской жизни; но вы показали мне, как сильно они могут быть выражены в трех или четырех строках. Я не могу строить без соломы; и у меня нет изобретательности паука, чтобы прясть тонкие нити из грязи: глава колледжа выглядел бы жалко в качестве героя поэмы, а кембриджские софисты слишком низки, чтобы вводить их в письмо, которое не претендует на каламбуры:

Haud equidem invideo vati, quem pulpita pascunt.

Но почему бы нам не поддерживать классическую переписку? Я никогда не смогу забыть многие приятные часы, которые мы провели за чтением Горация и Вергилия; и я думаю, что это темы, которые никогда не устареют. Давайте расширим Римскую империю и облагородим два варварских города, захваченных деревенщиной и математикой. Существа так привыкли к кругу, что плетутся по одному и тому же вечному кругу, с их общим видом, ограниченным punctum, cujus nulla est pars: «Их время — момент, а их пространство — точка».

Orabunt causas melius, coelique meatus Describent radio, et surgentia sidera dicent Tu coluisse novem Musas, Romane, memento; Hae tibi erunt artes...

У нас здесь нет ни малейшего движения поэзии; ибо я не могу назвать стихи на 5 ноября и 30 января этим именем, не более чем четыре строки о главе в Новом Завете — эпиграммой. Тидей (134) взошел и зашел в Итоне: здесь он известен только как ученый Королевского колледжа. Оросмад и Альманзор — точно такие же; то есть я почти единственный человек, с которым они знакомы, и, следовательно, единственный человек, знакомый с их достоинствами. Платон совершенствуется с каждым днем; так же как и моя дружба с ним. Эти трое занимают все мое время, хотя я полагаю, вы догадаетесь, что здесь нет четверного союза (135); это было счастье, которым я наслаждался только тогда, когда вы были в Итоне. Краткий отчет об итонцах в Оксфорде очень бы обязал, мой дорогой Уэст, вашего верного друга, Г. УОЛПОЛА.

(133) Ричард Уэст был единственным сыном достопочтенного Ричарда Уэста, лорда-канцлера Ирландии, и Элизабет, дочери знаменитого доктора Бернета, епископа Солсберийского. Когда началась эта переписка, мистеру Уэсту было девятнадцать лет, а мистеру Уолполу — на год меньше. [Уэст скончался 1 января 1742 года в безвременном возрасте двадцати шести лет. Он обладал огромным поэтическим дарованием. Его переписка с Греем и несколько его стихотворений включены в собрание писем, опубликованное мистером Мейсоном. Отец Уэста опубликовал искусный трактат о государственной измене и биллях об опале, а также сочинение о порядке возведения в пэры. Он также написал несколько эссе для «Свободомыслящего» и считался автором трагедии «Гекуба», которая была поставлена в театре Друри-Лейн в 1726 году.]

(134) Тидей, Оросмад, Альманзор и Платон — такими именами они называли некоторых своих товарищей по Итону.

(135) Так в мальчишеские годы они называли близость, возникшую в Итоне между Уолполом, Греем, Уэстом и Эштоном.

 1736

122 Письмо 2
Джорджу Монтегю, эсквайру (136)
Королевский колледж, 2 мая 1736 г.

Дорогой сэр,
Если бы я не собирался жениться сам, я бы отчаялся когда-либо описать свадьбу так хорошо, как это сделали вы: если бы я знал о вашем таланте раньше, я бы попросил у вас эпиталаму. Полагаю, принцесса (137) получит от поэтов-оказионалистов больше комплиментов своей красоте, чем даже художник мог бы ей предложить. Они состряпают новую Пандору и на дно ящика положат Надежду на то, что все ими сказанное — правда. Многие, из чрезмерной вежливости, услышав, что неприлично говорить по-латыни в присутствии дам, предлагают приветствовать ее по-английски; ей от этого будет только лучше. Сомневаюсь, что большинство из них, вместо того чтобы бояться, что их сочинения не будут поняты, должны бояться, что их поймут: они пишут невесть что, чтобы это читали невесть кто. Вы обратились ко мне с очень неразумной просьбой, на которую я отвечу другой, столь же необычной: вы хотите, чтобы я сжег ваши письма; я хочу, чтобы вы сохранили мои. Я знаю только один способ сделать то, что я вам посылаю, полезным — это прислать вам чистый лист: вы ведь не пожалеете трех пенсов за полпенсовый лист, когда отдаете столько же за то, что и гроша ломаного не стоит. Вы навлекли на себя этот последний абзац своим вступлением, как вы его называете, и заключением. Надеюсь, в будущем наша переписка пойдет немного глаже, с «дорогим Джорджем» и «дорогим Гарри», а не так официально, будто мы играем в шахматы в Испании и Португалии, и дон Горацио должен иметь честь уточнить в послании дону Георгио, собирается ли он сделать ход. В одном я хотел бы, чтобы наша переписка была похожа на партию в шахматы: она должна длиться всю нашу жизнь, но я слышу, как вы кричите «шах»; прощайте! Дорогой Джордж, ваш навсегда.

(136) Джордж Монтегю был сыном бригадного генерала Эдварда Монтегю и племянником графа Галифакса. Он был членом парламента от Нортгемптона, жезлоносцем Черного жезла в Ирландии во время наместничества графа Галифакса, смотрителем леса Салси и личным секретарем лорда Норта, когда тот был канцлером казначейства. [И о нем «теперь вспоминают лишь то», — пишет «Квортерли Ревью» (т. XIX, стр. 131), — «что он был джентльменом старой закалки (vieille cour) и что его обычно сопровождал брат Джон (тот самый «Маленький Джон» из переписки Уолпола), который в шестьдесят лет был мичманом и находил свое главное занятие в том, чтобы носить за братом табакерку».]

(137) Августа, принцесса Саксен-Готская, вышедшая в апреле 1736 года замуж за Фредерика Льюиса, принца Уэльского.

123 Письмо 3
Джорджу Монтегю, эсквайру
Королевский колледж, 6 мая 1736 г.

Дорогой Джордж,
Я полностью разделяю ваше удовольствие от разговоров о старых историях, но должен сказать, что каждый день встречаю новые обстоятельства, вспоминать о которых мне будет еще приятнее. Думаю, в нашем возрасте величайшая радость — думать, перебирая минувшие счастья, что мы все еще способны наслаждаться не меньшими. Рассказы о величайших деяниях других людей утомительны по сравнению с теми серьезными пустяками, которые каждый может припомнить о себе, пока изучал эти истории. Юношеские эпизоды жизни — это осколки алмаза Питта, вставленные в маленькие колечки с девизами; сам камень ценнее, но опилки нежнее и приятнее. Александр, стоя во главе мира, никогда не испытывал того истинного удовольствия, которое мальчики его возраста получали во главе школы. Маленькие интриги, маленькие планы и стратегии занимают их мысли; и в то же время, когда они закладывают фундамент для своей зрелой жизни, та кукольная республика, в которой они живут, дает материал для бесед в старости; и нельзя с большей правдой сказать, что старики становятся детьми во второй раз, чем из-за того, что они заново проживают свое детство в воображении. Размышлять о поре, когда они впервые почувствовали щекотку любви, о расцвете страстей и первом дорогом объекте своих желаний! Как неопытно они верили всем сказкам о романтической любви! Дорогой Джордж, разве игровые поля в Итоне не были пищей для всякого рода полетов фантазии? Ни одно платье старой девы, даже если его мучили, перешивая по всем модам от короля Якова до короля Георга, не претерпело столько трансформаций, сколько эти бедные равнины в моем представлении. Поначалу я довольствовался тем, что пас воображаемое стадо и вздыхал, выкрикивая пасторальное имя эху каскада под мостом. Как был бы я счастлив иметь королевство только ради удовольствия быть изгнанным из него и жить в скромной долине под чужим именем! По мере того как я все глубже погружался в Вергилия и «Клелию», я обнаружил, что перенесся из Аркадии в сад Италии; и видел Виндзорский замок не иначе как Capitoli immobile saxum. Хотел бы я, чтобы комитет Палаты общин когда-нибудь показался сенатом, а законопроект — хотя бы наполовину таким же приятным, как любовная записка. Вы видите, как глубоко вы завели меня в старые истории; я пишу о них с удовольствием, но с вами буду говорить о них еще охотнее. Не могу сказать, что жалею о том, что никогда не был совсем уж школяром: экспедиция против лодочников или матч по крикету могут быть очень милыми вещами для воспоминаний, но, слава богу, я могу вспомнить вещи почти столь же милые. Начало моей римской истории прошло в убежище или в беседах в священной роще Эгерии, а не в тумаках и побоях пастухов царя Амулия. Иногда меня беспокоило одно или два грубых существа от сохи; один из них, как можно было подумать, работал головой так же, как и руками, настолько они были огрубевшими. Одно из самых приятных обстоятельств, которые я могу вспомнить, — это Триумвират, состоящий из вас, Чарльза (138) и вашего искреннего друга.

(138) Полковник Чарльз Монтегю, впоследствии генерал-лейтенант и кавалер ордена Бани, брат Джорджа Монтегю. Он женился на Элизабет Вильерс, виконтессе Грандисон, дочери графа Грандисона.

124 Письмо 4
Джорджу Монтегю, эсквайру
Королевский колледж, 20 мая 1736 г.

Дорогой Джордж:
Вы извините меня за то, что я не писал вам, когда услышите, что я совершил поездку в Оксфорд. Поскольку вы его видели, я скажу лишь, что считаю его одним из самых приятных мест, на которые я когда-либо смотрел. По пути туда мы остановились у герцога Кентского (139) в Ресте (140). На главной лестнице висит портрет герцогини (141); я сказал, что он очень похож; о, дорогой сэр! — сказала экономка, — он слишком красив для моей леди-герцогини; подбородок ее светлости гораздо длиннее.

В саду стоят памятники в память о лорде Гарольде (142), леди Гленорчи (143), покойной герцогине (144) и нынешнем герцоге. У лорда Кларендона (145) в Корнбери (146) находится огромное количество картин Ван Дейка, но у меня не было времени записать их наряды. Кстати, вы не дали мне отчета о последнем маскараде. На обратном пути мы видели Истон-Нестон (147), поместье лорда Помфрета, где в старой оранжерее стоит удивительно прекрасная статуя Туллия, произносящего речь перед многочисленным собранием дряхлых императоров, весталок с новыми носами, колоссов, Венер, безголовых туловищ и безтуловищных голов, обломков гробниц и иероглифов (148). В тот же день я видел Олторп (149), где находится множество картин — некоторые очень хорошие; галерея с виндзорскими красавицами и леди Бриджуотер (150), которая ничуть не менее красива, чем любая из них; пышная голова, полагаю, Клеопатры, которую там называют герцогиней Мазарини. Парк очарователен. Я забыл сказать вам, что был в Бленхейме, где не видел ничего, кроме сердитой экономки и дерзкого привратника, если не считать нескольких картин, каменоломни, которая издалека выглядела как большой дом, и вокруг этой каменоломни — множества надписей в честь герцога Мальборо, и, кажется, ее светлости тоже.

Прощайте, дорогой Джордж, ваш навсегда.

Стихи не опубликованы.

(139) Генри де Грей, герцог, маркиз и граф Кентский, сын Энтони, графа Кентского, и Мэри, дочери лорда Лукаса. [Герцог, получивший этот титул в 1710 году, потеряв всех своих сыновей при жизни, получил новый патент в 1740 году, сделавший его маркизом Греем с переходом титула к его внучке Джемайме Кэмпбелл, дочери его старшей дочери, леди Амабель Грей, и ее мужа Джона, третьего графа Бредалбейна. После смерти герцога в июне 1740 года маркизат Грей и баронство Лукас, вместе с домом Рест и всеми огромными поместьями герцога, перешли к его внучке, леди Джемайме Кэмпбелл, тогда леди Джемайме Ройстон, вышедшей замуж за Филипа, виконта Ройстона, старшего сына графа Хардвика, от которого у нее было две дочери: Амабель, вышедшая в июле 1772 года замуж за лорда Полварта, единственного сына графа Марчмонта, возведенного в пэры Великобритании под титулом барона Хьюма из Бервика и скончавшегося в 1781 году бездетным; ее светлость была возведена в достоинство графини де Грей патентными грамотами в 1816 году с переходом этого графства к ее сестре Мэри Джемайме, жене Томаса, второго лорда Грэнтэма, и мужскому потомству этой леди. Леди Грэнтэм скончалась в 1830 году; а после смерти графини в 1833 году ее преемником по патенту стал ее племянник лорд Грэнтэм, нынешний граф де Грей.]

(140) Дом Рест в Бедфордшире. [Примечательно, что со времени смерти герцога Кентского дом Рест ни разу не оставался во втором поколении в одной и той же семье, а переходил последовательно через женщин к семьям Йорк, графам Хардвик, и Хьюм, графам Марчмонт, и теперь принадлежит семье Робинсон, лордам Грэнтэм, праправнукам герцога.]

(141) Леди София Бентинк, вторая жена герцога Кентского, дочь Уильяма, графа Портлендского.

(142) Энтони, граф Гарольд, старший сын герцога Кентского. [Был женат на леди Мэри Графтон, дочери графа Танета. Он скончался бездетным в 1723 году из-за того, что ячменный колос застрял у него в горле. Его вдова, прожившая еще много лет, впоследствии вышла замуж за Джона, первого графа Гоуэра.]

(143) Амабелла, старшая дочь герцога Кентского, вышедшая замуж за Джона Кэмпбелла, лорда-виконта Гленорчи, сына лорда Бредалбейна.

(144) Джемайма, старшая дочь лорда Крю, первая жена герцога Кентского.

(145) Генри, граф Кларендон и Рочестер, сын Лоуренса, графа Рочестера.

(146) В графстве Оксфорд.

(147) Истон-Нестон, родовое поместье семьи Фермор, было перестроено сэром Уильямом Фермором, который был возведен в пэры под титулом барона Лемпстера из Лемпстера, или Леоминстера, графство Херефорд; его единственный сын Томас, второй барон, был возведен в графское достоинство Помфрет в 1721 году. — Ред.

(148) Часть бесценной коллекции великого графа Арундел. Ранее они были приобретены Джоном, лордом Джеффрисом, бароном Уэмом; а в 1755 году были подарены его дочерью, вдовствующей графиней Помфрет, Оксфордскому университету. — Ред.

(149) Поместье Чарльза, пятого графа Сандерленда, который после кончины своей тети Генриетты, старшей дочери Джона, герцога Мальборо, унаследовал титулы своего прославленного деда. Олторп сейчас является резиденцией графа Спенсера. Описание особняка, его картин и т. д. было опубликовано доктором Дибдином в 1822 году под названием «Edes Althorpianae» в качестве дополнения к его «Bibliotheca Spenceriana». — Ред.

(150) Элизабет, третья дочь великого герцога Мальборо, жена Скрупа, графа, а впоследствии первого герцога Бриджуотера. Она, однако, скончалась до возведения ее мужа в герцогское достоинство. — Ред.

126 Письмо 5
Джорджу Монтегю, эсквайру
Королевский колледж, 30 мая 1736 г.

Дорогой Джордж,
Вы самым милым образом показываете, как сильно вам нравится Петроний Арбитр; я слышал, как вы хвалили его, но меня больше радует ваше молчаливое одобрение письма в его стиле — прозы, перемежающейся стихами: скоро я пришлю вам в ответ немного поэзии, перемежающейся прозой; я имею в виду кембриджское поздравление с примечаниями, как вы и просили. Я переписал большую часть того, что было сносно в кофейнях; но, судя по большей части того, что вы найдете, вы вряд ли подумаете, что я оставил что-то худшее. Недавно вышло новое произведение под названием «Диалог между Филемоном и Гидаспом о ложной религии», некоего мистера Ковентри (151), магистра искусств и члена колледжа, бывшего сокурсника Магдален-колледжа. Он молодой человек, но это действительно милая вещь. Если вы не можете достать ее в городе, я пришлю ее вместе со стихами. Он объясняет суеверие по-новому, и, думаю, справедливо; приписывая его разочарованиям в любви. Он не сводит все только к этому; он приписывает это почти целиком как источник женского энтузиазма; и я готов поспорить, что нет ни одной девушки от четырнадцати до двадцати четырех лет, которая не подписалась бы под его принципами и не призналась бы, что, если бы дорогой ей человек, которого она любит, умер, она бы перенесла всю свою привязанность на небеса, куда он отправился.

Кто не захотел бы стать Артемисией и воздвигнуть величественный мавзолей своему господину, а затем плакать и бодрствовать над ним, как эфесская матрона!

Я слышал об одной леди, которая не питала столь великого почтения к гробнице своего мужа, а предпочла лежать в ней одна, нежели лежать по левую руку от него; возможно, у нее было отвращение к немецкому обычаю левосторонних жен. Вчера я встретил милый маленький диалог на тему постоянства; он между путником и горлицей.

LE PASSANT.
Que fais tu dans ce bois, plaintive Tourturelle?

LA TOURTURELLE.
Je gémis, j'ai perdu ma compagne fidelle.

LE PASSANT.
Ne crains tu pas que l'oiseleur
Ne te fasse mourir comme elle?

LA TOURTURELLE.
Si ce n'est lui, ce sera ma douleur.

Было бы немного уместнее, если бы она горевала о своем возлюбленном. Я рискнул переложить это на такой лад, удлинил и испортил, как вы увидите.

П. — Жалобная горлица, прекрати свой стон;
Улетай прочь;
Почему ты остаешься одна
В этом унылом лесу?

Г. — Эти слезы, увы! ты видишь, текут
По моему супругу!
П. — Не боишься ли ты сети или лука
И его печальной участи?

Г. — Если, ах! если они не убьют,
То убьет печаль.

Вы извините этот нежный пустяк, я имею в виду мой, когда я скажу вам, что перевел его из чистого добродушия для утешения безутешной лесной голубки в нашей роще, которая овдовела из-за варварства ружья. Она воркует и зовет меня так трогательно, что ваше сердце дрогнуло бы, услышав ее. Уверяю вас, мне жаль ее жалеть. Она такая меланхоличная, как никто. Ручаюсь вам, она огорчена так же, как был бы огорчен любой из нас. Что ж, добрый человек, он ушел, и он умер как агнец. Она несчастная женщина, но она должна набраться терпения; это то, к чему мы все должны прийти, и поэтому, как я уже говорил, дорогой Джордж, прощайте, искренне ваш.

P. S. Я еще не знаю, когда покину Кембридж.

(151) Мистер Генри Ковентри был сыном Генри Ковентри, эсквайра, владевшего хорошим поместьем в Кембриджшире. Он родился в 1710 году и скончался в 1752 году. Он написал четыре дополнительных диалога. Все пять были переизданы вскоре после его смерти его кузеном, преподобным Фрэнсисом Ковентри. Следующее переписано из рукописей преподобного У. Коула: —

«Когда Генри Ковентри впервые приехал в университет, он был религиозно настроен, как и мистер Гораций Уолпол; настолько, что ходил с Эштоном, своим тогдашним большим другом, молиться с заключенными в замке. Впоследствии и мистер Ковентри, и мистер Уолпол перешли на сторону неверующих». — Ред.

127 Письмо 6
Ричарду Уэсту, эсквайру
Королевский колледж, 17 августа 1736 г.

Дорогой Уэст,
Грей в Бернеме (152), и, что удивительно, не был в Итоне. Могли бы вы жить так близко и не увидеть его? Эта дорогая сцена нашего «четверного союза» доставила бы мне самые приятные воспоминания. Это глава нашей генеалогической таблицы, которая с тех пор разрослась в две ветви — Оксфордскую и Кембриджскую. Вы кажетесь старшим сыном, получившим все наследство целиком; в то время как поместье Гранта должно быть разделено между тремя вашими младшими братьями: Томасом из Ланкашира (153), Томасом из Лондона (154) и Горацием. Мы не желаем вашей смерти, чтобы завладеть вашим местом, но желаем, чтобы ваше место умерло, чтобы завладеть вами. Надеюсь, вы просто старший брат и живете на то, что оставил вам отец, и тем, к чему вас приучили — поэзией: но мы должны посвятить себя какому-нибудь ремеслу, например, логике, философии или математике. Если я окажусь просто младшим братом и не выберу никакой профессии, примете ли вы меня и будете ли снабжать из своих запасов, где у вас такое изобилие? Я так привык к деликатной пище Парнаса, что никогда не смогу снизойти до более грубых занятий Alma Mater. Трезвое сукно силлогистического цвета мне не к лицу; или, что еще хуже, я ненавижу одежду, про которую нужно доказывать, что она вообще не имеет цвета. Если Muses coelique vias et sidera monstrent, и qua vi maria alta lumescant, почему accipiant: но это каторга — изучать философию по заумным авторам. Я не против культивирования этих наук, так как они, безусловно, полезны; но тогда они совершенно пренебрегают всей изящной словесностью, всем знанием этого мира. Действительно, у таких людей нет большой нужды в последнем; ибо они запираются от него и учатся до тех пор, пока не знают меньше, чем кто-либо другой. Великие математики приносили огромную пользу; но большинство из них совершенно неспособны к общению: они часто посещают звезды, sub pedibusque vident nubes, но не могут видеть сквозь них. Я скажу вам, что я вижу: живя среди них, я не пишу ни о чем другом: мои письма — это сплошные параллелограммы, две стороны равны двум сторонам; и каждый абзац — аксиома, которая не говорит вам ничего, кроме того, что знает почти каждый смертный. Кстати, ваши письма подпадают под это описание; ибо они не содержат ничего, кроме того, что знает почти каждый смертный, знающий вас — то есть, они чрезвычайно приятны, и они знают, что вы способны сделать их такими: никто не знает этого лучше, чем ваш искренний друг.

(152) В Бакингемшире, где жил его дядя.

(153) Томас Эштон. Впоследствии он был членом колледжа Итон, ректором церкви Св. Ботольфа на Бишопсгейт-стрит и проповедником Общества Линкольнс-Инн. Именно ему мистер Уолпол адресовал поэтическое послание из Флоренции, впервые опубликованное в сборнике стихов Додсли.

(154) Томас Грей, поэт.

 1737

128 Письмо 7
Джорджу Монтегю, эсквайру
Королевский колледж, 20 марта 1737 г.

Дорогой Джордж,
Первый абзац моего письма должен быть ответом на последний в вашем; хотя я был бы рад сделать вам ответ, о котором вы просите, навестив вас лично. Не в моей власти, по более чем одной причине, которые нет нужды вам называть, сопровождать вас и лорда Конуэя (155) в Италию: вы добавляете к удовольствию, которое это доставило бы мне, прося об этом так любезно. Я бесконечно обязан вам, так как был способен, мой дорогой Джордж, заставить вас на минуту забыть, что вы не собираетесь покидать то милое место, в котором сейчас находитесь. Маки, действительно, главные цветы в любовных букетах, но они редко склоняются к даме; по крайней мере, не до тех пор, пока не собраны другие цветы. Сапоги принца Вольция были сделаны из кожи любви и кожи чести; вместо чести у некоторых людей они сделаны из дружбы; но раз вы были так добры ко мне, что надели их, я почти могу поверить, что вы снаряжены для путешествия дальше Реймса. Для меня немалый стимул желать оказаться во Франции то, что я слышу, что галантность там не вышла из моды; что вы можете быть вежливы и не считаться из-за этого неловким. Вы знаете, что красивые мужчины нашего века в Англии обращаются с женщинами не с большим почтением, чем со своими каретными лошадьми, и не имеют к ним и половины того уважения, которое питают к самим себе. Маленькие вольности, о которых вы мне пишете, снимают формальность, избегая которой, мы впадаем в другую варварскую крайность — грубость. Если бы вы были в Париже, я бы расспросил о новой испанской посланнице, которая, по дошедшим до нас оттуда сведениям, на своей первой аудиенции у королевы села с ней на расстоянии, которое соответствовало уважению и беседе. Прощайте, дорогой Джордж, ваш от всего сердца.

(156) Фрэнсис Сеймур Конуэй, сын Фрэнсиса Сеймура, лорда Конуэя, и Шарлотты, дочери Джона Шортера, эсквайра. [Сестра леди Уолпол, матери Горация, и вместе с ней сонаследница Джона Шортера, эсквайра, лорд-мэра Лондона в 1688 году, который скончался во время своего мэрства от падения с лошади под Ньюгейтом, когда ехал объявлять о начале ярмарки Варфоломея. Леди Уолпол скончалась в августе того года, в котором было написано настоящее письмо, и сэр Роберт вскоре после этого женился на мисс Скеррит. На известную привязанность Уолпола к своей матери намекает Грей в письме к Уэсту от 22 августа 1737 года: «...Но пока я пишу вам, я слышу плохие новости о смерти леди Уолпол в прошлую субботу вечером. Простите меня, если мысль о том, что должен чувствовать мой бедный Гораций по этому поводу, заставляет меня закончить».]

129 Письмо 8
Джорджу Монтегю, эсквайру
Гостиница «Кристофер», Итон.

«Кристофер». Господи! каким великим я привык считать любого, кто только что высадился у «Кристофера»! Но здесь нет мальчиков, за которыми я мог бы послать — здесь я, как Ной, только что вернувшийся в свой старый мир, со всякими странными чувствами. Кстати, часы бьют тем же старым треснувшим звуком — я так много вспоминаю и так мало помню — и хочу играть — и так боюсь своих товарищей по играм — и готов уклониться от Эштона, и не могу удержаться, чтобы не посмеяться над самим собой — и завидую хозяйке через дорогу, которая только что заперла своих пансионеров и собирается сесть в маленькой жаркой гостиной за очень плохой ужин, так уютно! И я мог бы быть таким веселым псом, если бы не толстел, что, кстати, первый раз, когда это слово стало применимо ко мне. Короче говоря, я вышел бы за все границы, если бы рассказал вам половину того, что чувствую, как я молод в одну минуту и как стар в следующую. Но приходите и почувствуйте это вместе со мной, когда сможете — завтра — прощайте! Если я не успокоюсь немного до воскресного утра, когда Эштон будет проповедовать, я обязательно попаду в список за смех в церкви; но как удержаться, видя его на кафедре, когда в последний раз я видел его здесь стоящим в страхе у водопровода, чтобы отвечать катехизис. Доброй ночи; ваш.

 1739

130 Письмо 9
Ричарду Уэсту, эсквайру
Париж, 21 апреля, н. ст. 1739 г. (157)

Дорогой Уэст,
Вы представляете нас в кругу удовольствий, которых, поверьте, мы не находим; карты и еда настолько универсальны, что поглощают всякое разнообразие удовольствий. Оперы, правда, посещаются три раза в неделю; но для меня это было бы большей епитимьей, чем постная еда: их музыка напоминает крыжовенный пирог так же сильно, как и гармонию. Мы еще не были в итальянском театре; туда почти никто не ходит. Их лучшее развлечение, которое в некоторых частях превосходит наше, — это комедия; три или четыре актера превосходят любых наших: но туда никто не ходит, если это не один из модных вечеров; и тогда они идут, хороша пьеса или плоха — за исключением вечеров Мольера, чьи пьесы им уже порядком надоели. Грей и я были сегодня вечером на «Скупом»; я совсем не могу похвалить их исполнение. Вчера вечером я был на площади Людовика Великого (правильный восьмиугольник, однообразный, и дома красивые, хотя и не такие большие, как на Голден-сквер), чтобы увидеть то, что они считали одними из самых прекрасных похорон, когда-либо бывших во Франции. Это был герцог де Трем, губернатор Парижа и маршал Франции. Процессия шла пешком от его дворца до приходской церкви, а оттуда в каретах до противоположного конца Парижа, чтобы быть погребенным в церкви целестинцев, где находится его семейный склеп. Около недели назад нам довелось видеть, как копают могилу, когда мы зашли посмотреть церковь, которая стара и мала, но полна прекрасных древних памятников больше, чем любая другая, кроме Сен-Дени, которую мы видели по дороге и которая превосходит Вестминстер; ибо окна там все расписаны мозаикой, а гробницы свежи и хорошо сохранились, как будто они вчерашние. В церкви целестинцев есть обетная колонна Франциску II, которая гласит, что одна из гарантий его бессмертия — иметь мученицу Марию Стюарт в качестве жены. После этого долгого отступления я возвращаюсь к похоронам, которые были самой подлой вещью. Длинная процессия факельщиков и монахов; никаких перьев, трофеев, знамен, лошадей под попонами, гербов или открытых колесниц; только монахи, белые, черные и серые, со всей своей мишурой. Эта благочестивая церемония началась в девять вечера и не заканчивалась до трех часов утра; ибо у каждой церкви, мимо которой они проходили, они останавливались для пения гимна и окропления святой водой. Кстати, некоторые из этих отборных монахов, которые охраняли тело, пока оно лежало в гробу, однажды ночью уснули и позволили факелам поджечь богатую бархатную мантию, подбитую горностаем и усыпанную золотыми геральдическими лилиями, что расплавило свинцовый гроб и сожгло ноги покойного, прежде чем они проснулись. Французы любят показуху; но через все это проходит какая-то низость. В доме, где я стоял, чтобы посмотреть эту процессию, комната была обита малиновым дамастом с золотом, а окна были залатаны в десяти или дюжине мест бумагой. На обед вам дают три перемены блюд; но треть блюд сляпана из салатов, масла, слоеного теста или какой-то подобной неудачи блюда. Никто, кроме немцев, не носит красивую одежду; но их кареты достаточно безвкусны для свадьбы Купидона и Психеи. Вы бы очень посмеялись над их вывесками: некоторые живут у «Y grec», некоторые у «Туалета Венеры», а некоторые у «Сосущей кошки». Вы бы нелегко угадали их понятия о чести: я скажу вам одно: очень бесчестно для любого джентльмена не быть в армии или на королевской службе, как они это называют, и нет никакого бесчестия в содержании публичных игорных домов: в Париже по крайней мере сто пятьдесят человек из высшего общества, которые живут этим. Вы можете зайти в их дома в любое время ночи и найти азартные игры, фараон и т. д. Люди, которые держат столы для азартных игр у герцога де Жевра, платят ему по двенадцать гиней каждую ночь за привилегию. Даже принцессы крови достаточно грязны, чтобы иметь доли в банках, которые держат в их домах. Мы видели двух или трех из них; но они не молоды и примечательны только тем, что красят румяна в более глубокий цвет, чем другие женщины, хотя все используют их экстравагантно.

Погода все еще настолько плоха, что мы не совершали никаких экскурсий, чтобы увидеть Версаль и окрестности, даже не гуляли в Тюильри; но мы видели почти все остальное, что стоит увидеть в Париже, хотя это очень значительно. Они значительно превосходят нас в зданиях, как по количеству, так и по великолепию. Гробницы Ришелье и Мазарини в Сорбонне и Коллеже Четырех Наций удивительно прекрасны, особенно первая. Мы видели очень мало самих людей, которые не склонны быть благосклонными к иностранцам, особенно если они не играют и не говорят свободно на языке. Здесь много англичан: лорд Холдернесс, Конуэй (158) и Клинтон (159), и лорд Джордж Бентинк (160); мистер Брэнд (161), Оффли, Фредерик, Фрэмптон, Бонфуа и т. д. Сын сэра Джона Коттона и мистер Вернон из Кембриджа проезжали через Париж на прошлой неделе. Мы останемся здесь еще около двух недель, а затем отправимся в Реймс с мистером Конуэем на два или три месяца. Когда у вас не будет других дел, мы будем рады получить от вас известия; и любые новости. Если бы мы не помнили, что существует такое место, как Англия, мы бы ничего о ней не знали: французы никогда не упоминают ее, если только это не случается в одной из их пословиц! Прощайте! Ваш навсегда.

Завтра мы идем на «Сида». У них нет фарсов, кроме маленьких пьес, похожих на наш «Devil to Pay».

(157) Мистер Уолпол покинул Кембридж к концу 1738 года, а в марте 1739 года начал свои путешествия, отправившись в Париж в сопровождении мистера Грея.

(158) Фрэнсис, второй лорд Конуэй, в 1750 году получил титулы виконта Бошана и графа Хартфорда, а в 1793 году — графа Ярмута и маркиза Хартфорда. Он был старшим братом генерала Конуэя и дедом нынешнего маркиза.

(159) Хью Фортескью, в пользу которого состояние неопределенности, в котором находилось баронство Клинтон после смерти Эдварда, тринадцатого барона Клинтона, было прекращено по приказу о вызове в 1721 году. В 1746 году он был возведен в достоинство лорда Фортескью и графа Клинтона; скончался холостым в 1751 году. — Ред.

(160) Сын Генри, второго графа и первого герцога Портлендского; скончался в 1759 году. — Ред.

(161) Мистер Брэнд из Ху, в Хартфордшире, который впоследствии женился на леди Кэролайн Пьерпонт, дочери герцога Кингстона от его второй жены и сводной сестре леди Мэри Уортли. — Ред.

132 Письмо 10
Ричарду Уэсту, эсквайру
Из Парижа, 1739 г.

Дорогой Уэст,
Я считал бы себя виноватым, если бы не попытался развлечь вас, когда вы говорите мне, что я могу. Судя по тону вашего письма, вам не хватает развлечений, то есть вам не хватает бодрости духа. Я бы порекомендовал вам определенные маленькие занятия, о которых я знаю и которые вам подходят, но я полагаю, что физические упражнения больше подходят для вашего недуга. Если бы вы пообещали мне прочитать их в саду Темпла, я бы прислал вам небольшую пачку пьес и памфлетов, которые мы собрали и намерены отправить в «Дикс» при первой возможности. — Посторонись, очищай путь, освободи место для помпезного появления Версаля Великого! — Но нет: он настолько не оправдал моих ожиданий, что я уступил Грею право написать его панегирик (162). Ему он нравится. Говорят, мне он должен понравиться больше в следующее воскресенье; когда будет светить солнце, король будет великолепен, фонтаны будут играть, а новые рыцари Святого Духа будут посвящены! С самой среды, дня, когда мы там были, мы только и делаем, что спорим об этом. Говорят, мы видели его не с лучшей стороны, что мы пробежали через апартаменты, видели сад en passant и небрежно осмотрели Трианон. Я говорю, мы ничего не видели. Однако у нас было время заметить, что главный фасад — это нагромождение мелочности, состоящее из черного кирпича, утыканного плохими старыми бюстами и окаймленного золотыми перилами. Комнаты все маленькие, за исключением большой галереи, которая благородна, но полностью обшита зеркалами. Сад завален статуями и фонтанами, каждый из которых имеет свое божество-покровителя. В частности, элементарный бог огня утешает себя в одном из них. В другом Энкелад, вместо горы, завален множеством вод. Есть аллеи горшков с водой, которые очень забавляются, выплескивая каскады. Короче говоря, это сад для большого ребенка. Таким был Людовик XIV, который здесь предстает в своих истинных красках, где он командовал лично, без помощи своих армий и генералов, предоставленный преследованию собственных детских идей о славе.

На прошлой неделе мы видели место другого рода, которое больше похоже на то, чем оно должно быть, чем все, что я до сих пор встречал: это был монастырь картезианцев. Все удобства, или, скорее (если бы было такое слово), все приспособления собраны здесь, которые потребовались бы меланхолии, медитации, эгоистичной преданности и отчаянию. Но все же это приятно. Смягчите термины и немного приглушите тот странный ужас, который здесь царит, и это очаровательное уединение. Он стоит на большом пространстве земли, старый и нерегулярный. Часовня мрачная: за ней, через несколько темных переходов, вы проходите в большой темный зал, который выглядит как комната для совещаний какого-то адского совета. Большой монастырь окружает их кладбище. Монастырские переходы очень узкие и очень длинные, и ведут в кельи, которые построены как маленькие хижины, отделенные друг от друга. Нас привели в одну, где жил мужчина средних лет, недавно посвященный в орден. Он был чрезвычайно вежлив и назвал себя Дом Виктор. Мы обещали часто навещать его. Их одеяние все белое: но, кроме этого, он был бесконечно чист в своей персоне; и его квартира и сад, который он содержит и возделывает без какой-либо помощи, были опрятны до крайности. У него четыре маленькие комнаты, обставленные самым милым образом и увешанные хорошими гравюрами. Одна из них — библиотека, а другая — галерея. У него несколько канареек, красиво расставленных в клетках для разведения. В его саду была грядка хороших цветущих тюльпанов, цветы и фруктовые деревья, и все аккуратно содержалось. Им разрешено в определенные часы разговаривать с незнакомцами, но никогда друг с другом, или выходить из своего монастыря. Но то, что мы главным образом пришли посмотреть, — это малый монастырь с историей Св. Бруно, их основателя, написанной Ле Сюэром. Она состоит из двадцати двух картин, фигуры немного меньше человеческого роста. Но, конечно, они изумительны! Я не знаю, чем может быть Рафаэль в Риме, но эти картины превосходят все, что я видел в Париже и Англии. Фигура мертвеца, который заговорил на своих похоронах, содержит все самые сильные и ужасные идеи мертвенности, разоблаченного лицемерия и высоты проклятия, боли и проклятий. Бенедиктинский монах, который был там в то же время, сказал мне об этой картине: «C'est une fable, mais on la croyoit autrefois». Другой, который показывал мне реликвии в одной из их церквей, выразил столько же насмешек по их поводу. Картины, о которых я говорил, плохо сохранились, и некоторые из самых прекрасных голов обезображены, что было сделано вначале соперником Ле Сюэра. Прощайте! Дорогой Уэст, берегите свое здоровье; и когда-нибудь мы обсудим все эти вещи с большим удовольствием, чем я получил, видя их.

Ваш навсегда.

(162) Описание Версаля Греем, который называет его «огромной кучей мелочности», см. в его письме к Уэсту от 22 мая 1739 года (Works, by Mitford, vol. ii. p. 46), под редакцией преподобного Джона Митфорда. — Ред.

134 Письмо 11
Ричарду Уэсту, эсквайру
Реймс (163), 18 июня 1739 г., н. ст.

Дорогой Уэст,
Как мне заполнить это письмо, нелегко предугадать. Я согласился, чтобы Грей дал отчет о нашем положении и действиях (164); и оставил себя на милость собственного изобретения — самый ужасный ресурс, к которому я буду избегать прибегать, если смогу. Я подготовил ингредиенты для описания бала и был готов подать его вам, но он вырвал его у меня. Однако я был полон решимости дать вам отчет об одной конкретной песне и танце на нем и был полон решимости написать слова и напеть мелодию, как только сложу свое письмо: но так как его, десять против одного, откроют до того, как оно дойдет до вас, я вынужден отложить эту мысль, хотя и восхитительную. Ну, а теперь, когда я вложил это вам в голову, полагаю, вы не успокоитесь, пока не получите его. Что касается того самого, поверьте мне, это ничто без мелодии и танца; но чтобы утолить ваш аппетит, я пришлю вам один из их водевилей или баллад (165), которые они поют в комедии после своих маленьких пьес.

Вы не должны удивляться, если все мои письма напоминают словари, с французским на одной стороне и английским на другой; я ничем другим сейчас не занимаюсь и говорю по паре слов на каждом языке попеременно, с утра до ночи. Это немного сбило мой рот с толку в настоящее время, но я пытаюсь восстановить его использование, читая газеты вслух за завтраком и показывая титульные листы всех моих английских книг. Кроме того, я перефразировал половину первого акта вашего нового «Густава» (166), который был прислан нам в Париж: самая изящная работа, и именно то, что вы о ней говорите. Доброй ночи, я уверен, вы должны быть утомлены: если нет, то я — да. Ваш навсегда.

(163) Мистер Уолпол со своим кузеном Генри Сеймуром Конуэем и мистером Греем прожили три месяца в Реймсе, главным образом для того, чтобы овладеть французским языком.

(164) Письмо Грея к Уэсту не сохранилось; но одно, адресованное его матери 21 июня, содержащее отчет о Реймсе и обществе, напечатано в его «Works», т. ii, стр. 50. — Ред.

(165) Эта баллада не представлена.

(166) Трагедия «Густав Ваза» Генри Брука, автора «Дурака качества». Она репетировалась в Друри-Лейн; но, поскольку предполагалось, что она высмеивает сэра Роберта Уолпола, ее запретили к постановке. Это, однако, не принесло Бруку вреда, так как его поощрили опубликовать пьесу по подписке. — Ред.

134 Письмо 12
Ричарду Уэсту, эсквайру
Реймс, 20 июля 1739 г.

Грей говорит: «Действительно, ты должен написать Уэсту». — Господи, дитя, я бы написал, если бы знал, о чем писать. Если бы я был в Лондоне, а он в Реймсе, я бы прислал ему тома о мире и войне, испанцах, лагерях и конвенциях; но думаешь, ему есть дело до того, кто уехал в Компьень и когда они вернутся, или кто выиграл и проиграл четыре ливра в кадриль вчера вечером у мистера Кокберта? — Нет, но ты можешь рассказать ему то, что слышал о Компьене; что у них балы дважды в неделю после спектакля и что граф д'Э дал королю самое яркое развлечение в лагере, где Полигон был представлен цветущими кустарниками. Дорогой Уэст, это те вещи, которые я должен вам рассказать; я не знаю, как сделать их значимыми, если только вы не побудете реймцем хоть на мгновение (167). Удивляюсь, как вы можете так долго оставаться вне города, когда у нас собираются быть всякого рода развлечения. Комедианты возвращаются сюда из Компьена через восемь дней, например; и в очень короткое время ожидается полк короля, три батальона и сотня офицеров; все люди определенного круга, очень любезные и знающие свет. Наши женщины становятся все веселее, все оживленнее с каждым днем в ожидании их; мадемуазель Ла Рейн готовит лосьон более тонкого оттенка и подкрашивает глаза к их прибытию. Ла Бароне уже рассчитывает на пятнадцать из них: а мадам Лелю, обнаружив, что ее льняное платье скрывает слишком много красот, заказала себе одно из газа.

Не буду больше докучать вам людьми, которых вы не знаете, — я имею в виду французов; ибо вы непременно должны услышать об англичанине, который недавно объявился в Реймсе. Дня два назад, около четырех часов пополудни, примерно через час после обеда — из чего вы можете заключить, что обедаем мы в два часа, — когда мы ковыряли в зубах вокруг заваленного объедками стола в комнате, полной крошек, — Грей в домашнем халате, мистер Конуэй в утреннем сером сюртуке, а я в опрятном белом ночном халате и туфлях, чувствуя себя весьма неважно из-за легкой простуды, — нас внезапно смутил визит: нам передали поклон мистеру Уолполу от мистера Мора и сообщение, что он, если будет угодно, готов его принять. Мы в великом смятении бросились наверх, нанеся при этом ущерб, ограничившийся лишь парой разбитых стаканов да потерянной по дороге туфлей. Велев прибрать в комнате и отправив мистеру Мору весьма любезный ответ, мы принялись гадать, что же это за мистер Мор. Может, мистер Мор из Парижа? Нет. О, это мистер Мор, муж леди Тинхем? Нет, не может быть. Тогда, может, мистер Мор, который живет в семействе Галифаксов? Нет. Словом, перебрав десять тысяч других мистеров Моров, мы решили, что это никто из них. К тому времени прибывает мистер Мор; но какой мистер Мор! Молодой джентльмен из диких краев Ирландии, который никогда не был в Англии, но нахватался всей просторечной лексики того королевства; два года провел в Париже, где обедал в дешевой харчевне с ирландскими беженцами и учил фортификацию, в которой ровным счетом ничего не смыслит, хотя это единственное, что он знает. Короче говоря, это юный мужлан с весьма грубыми оборотами, невнятной речью и отсутствием каких-либо идей. Это многообещающее дитя скачет почтовыми лошадьми в Лотарингию или еще куда-то, он и сам не уверен; ибо если будет война, он вернется домой: ведь мы должны, знаете ли, снова задать трепку испанцам; и если голландцы к нам присоединятся, мы взорвем все порты в Европе; ибо наши корабли — это наши бастионы, наши равелины и наши горнверки; и перед ними пролегает чертовски широкий ров, который им не засыпать вещами... Здесь мистер Конуэй помог ему с фашинами. К этому времени, полагаю, вы посмеялись над ним так же, как и мы, и так же от него устали; но он уехал. На этот день Грей и я планировали начало нашего южного маршрута; но поскольку мистер Селвин и Джордж Монтегю собираются навестить нас здесь, мы отложили поездку на несколько недель. Надеюсь, когда мы продвинемся немного дальше, наша память прояснится: сейчас же она тускла, тускла, как всегда, ваш покорный слуга.

P. S. Благодарю вас десять тысяч раз за ваше последнее письмо: когда во мне будет столько же остроумия и поэзии, я пришлю вам такое же хорошее. Доброй ночи, дитя мое!

(167) Три следующих абзаца являются буквальным переводом французских выражений с тем же смыслом.

136 Письмо 13 Ричарду Уэсту, эсквайру. Из деревушки среди гор Савойи, 28 сентября 1739 г., н. ст.

Обрывы, горы, потоки, волки, грохот, Сальватор Роза — пышность нашего парка и смирение нашего дворца! Вот мы и здесь, одинокие владыки величественных, пустынных видов. Я сдержал своего рода обещание, которое дал себе: не писать вам, пока я в Франции. Сейчас я в четверти часа пути от нее и пишу вам. Заметьте, прошло три месяца с тех пор, как мы получали от вас известия. Я начинаю это письмо среди облаков; где я его закончу, вероятно, знает мой сосед Небо: странное желание для смертного письма — надеяться не закончить его по эту сторону атмосферы. К вам упадет записка со звезд, когда вы меньше всего будете этого ожидать; и что именно я должен ее написать! Господи, как властно это звучит! Но мне предстоит пережить множество переселений, прежде чем я дойду до «ваш навсегда». Вчера я был пастухом в Дофине; сегодня — альпийским дикарем; завтра — картезианским монахом; а в пятницу — швейцарским кальвинистом. У меня есть одно качество, которое, как я обнаружил, остается со мной во всех мирах и во всех эфирах; я привез его с собой из вашего мира, и им восхищаются в этом — это мое уважение к вам: это обычная мысль среди вас, и вы посмеетесь над ней, но здесь она нова: так же ново помнить своих друзей в мире, который покинул, как для вас помнить тех, кого вы потеряли.

Экс в Савойе, 30 сентября.

Мы только что прибыли сюда, и только что к нам зашел нескладный аббат. Я спросил, не хочет ли он присесть. Oui, oui, oui. Он заказал нам на ужин редисочный суп и принес шахматную доску, чтобы сыграть с мистером Конуэем. Я оставил их за этим занятием и сел писать вам. Видели ли вы когда-нибудь что-то подобное тому виду, что мы видели вчера? Я — никогда. Мы проехали три лье, чтобы увидеть Гранд-Шартрёз (168); ожидали плохих дорог и прекраснейшего монастыря в королевстве. Мы были разочарованы и тем, и другим. Здание большое и простое, и нет в нем ничего примечательного, кроме первозданной простоты; нас угостили самым изысканным образом: яйцами, маринованным лососем, сушеной рыбой, вареньем, сыром, маслом, виноградом и инжиром, и настойчиво просили остаться. Мы попали в руки послушника, который, по несчастью, заведуя мукой и отрубями, ничего другого нам и не показал. Нас попросили вписать свои имена в список приезжих, где среди прочих мы обнаружили два девиза наших соотечественников, за чью глупость и грубость мы покраснели. Первый принадлежал сэру Дж*** Д***, который записал первую строфу «Justum et tenacem», изменив последнюю строку на «Mente quatit Carthusiana». Второй — некоему Д**, «Coelum ipsum petimus stultitia; et hic ventri indico bellum». Гот! Но дорога, Уэст, дорога! Извивающаяся вокруг чудовищной горы, окруженная другими, вся заросшая нависающими лесами, скрытая соснами или затерянная в облаках! Внизу поток, прорывающийся сквозь утесы и низвергающийся через обломки скал! Пласты каскадов, с серебряной скоростью устремляющиеся вниз по желобам обрывов и спешащие в бурлящую реку внизу! Время от времени старый пешеходный мостик со сломанными перилами, покосившийся крест, хижина или руины скита! Это звучит слишком напыщенно и романтично для того, кто этого не видел, и слишком холодно для того, кто видел. Если бы я мог отправить вам свое письмо почтой между двумя прекрасными бурями, которые вторили гневу друг друга, вы могли бы составить некоторое представление об этой благородной ревущей сцене, читая его. Почти на самой вершине, на прекрасной зелени, но без какого-либо вида, стоит Шартрёз. Мы пробыли там два часа, проехали обратно через эту очаровательную картину, мечтали о художнике, мечтали быть поэтами! Нужно ли говорить вам, что мы мечтали о вас? Доброй ночи!

Женева, 2 октября.

Начиная с новой даты, я должен был бы начать новое письмо; но я еще ничего не видел, а почта уходит: это странный, скомканный клочок, к тому же грязный, который я вам посылаю; но что я могу поделать? Нет никакой возможности переписывать такую длинную историю заново. Я обнаружил, что в городе много англичан: лорд Брук (169), лорд Мансел (170), старший сын лорда Херви (171) и сын... сына Марса и Венеры, или Антония и Клеопатры, или, короче говоря, ... Это тот самый мальчик, на поля шляпы которого мистер Хеджес приколол милую эпиграмму. Не знаю, слышали ли вы ее когда-нибудь; я буду считать, что нет, потому что она заполнит мое письмо:

«Дай Купидона стрелу мне лишь, И я в Купидона преображусь: Не отличить меня от него, Как Венеру от матери моей».

Сплетни гласят, что Хеджес считал двух последних очень похожими; и говорят также, что она не была его врагом за то, что он так думал.

Прощайте! Грей и я возвращаемся в Лион через три дня. Гарри остается здесь. Возможно, по возвращении мы найдем от вас письмо: оно должно быть очень полно оправданий, ибо вы были ленивым созданием: надеюсь, что так, ибо я не хотел бы приписывать ваше молчание никакой другой причине. Ваш навсегда.

(168) Именно во время повторного посещения, возвращаясь в Англию после своей неудачной ссоры с Уолполом, Грей вписал свою прекрасную «Алкейскую оду» в альбом отцов этого монастыря. Рассказ Грея об этой грандиозной сцене, где «нет ни обрыва, ни потока, ни утеса, которые не были бы исполнены религии и поэзии», можно найти в его письме к Уэсту, датированном Турином, 16 ноября 1739 г., н. ст. Works, vol. ii. p. 69.— E.

(169) Фрэнсис, лорд Брук, возведенный в достоинство графа Брука в 1746 г.— E.

(170) Томас, лорд Манселл, умерший в 1743 г. бездетным. Титул перешел к его дядям Кристоферу и Басси; а после смерти последнего в 1744 г. он угас.— E.

(171) Джордж Уильям Херви, сменивший своего деда на посту графа Бристоля в 1751 г. и умерший холостым в 1775 г.— E.

138 Письмо 14 Ричарду Уэсту, эсквайру. Турин, 11 ноября 1739 г., н. ст.

Итак, как поется в песне, мы в прекрасной Италии! Удивляюсь, что мы здесь; ибо на самом высоком обрыве Мон-Сени демон раздора в обличье кислого вина пробрался к нашим альпийским дикарям и заставил их подраться с Греем и мной в наших носилках: они пронесли его мимо меня по скале, где едва хватало места для раздвоенного копыта. Малейший промах — и мы бы рухнули в такой туман и в такую вечность, из которой никогда бы не нашли выхода. Мы добирались сюда из Лиона восемь дней; последние четыре — пересекая Альпы. Такие дикие скалы и такие неприглядные жители! Мой дорогой Уэст, надеюсь, я никогда больше их не увижу! У подножия Мон-Сени мы были вынуждены оставить нашу карету, которую разобрали на части и погрузили на мулов; а нас несли в низких креслах на шестах, закутанных в бобровые капоры, бобровые перчатки, бобровые чулки, муфты и медвежьи шкуры. Когда мы добрались до вершины, о чудо, выпал снег! И в таком количестве, и под такими тяжелыми, нависшими тучами, что я думал, мы никогда не сможем через них пробраться. Спуск составляет два лье, но он крут и неровен, как лицо отца О****, по которому, как вы знаете, дьявол прошелся в сапогах с подковами. Но ловкость и проворство горцев непостижимы: они бегут с вами вниз по кручам и обледенелым обрывам, где ни один человек, какими люди являются сейчас, не смог бы пройти. У нас было двенадцать человек и девять мулов, чтобы нести нас, наших слуг и багаж, и мы провели более пяти часов в этой приятной прогулке. Накануне со мной случился жестокий несчастный случай, настолько необычный, что он кажется чем-то из разряда баек путешественников. Я привез с собой маленького черного спаниеля породы короля Карла; но это было самое милое, самое толстое, самое дорогое создание! Я выпустил его из кареты подышать воздухом, и он ковылял рядом с головами лошадей на вершине высочайших Альп, у края елового леса. Выскочил молодой волк, схватил бедного дорогого Тори (172) за горло и, прежде чем мы успели что-либо предпринять, вскочил на скалу и унес его. Почтальон спрыгнул и ударил его хлыстом, но тщетно. Я видел это и кричал, но тщетно; ибо дорога была такой узкой, что слуги, ехавшие позади, не могли проехать мимо кареты, чтобы выстрелить в него. Самое необычное то, что было всего два часа дня и светило яркое солнце. Было ужасно видеть, как существо, которое ты любил, уносят навстречу столь жуткой смерти...

Только что выехав из Камбера, маленькой гадкой старой дыры, я скопировал надпись, установленную в конце большой дороги, которая была проложена сквозь огромную твердую скалу путем подрыва ее порохом. Латынь довольно хороша, и поэтому я посылаю ее вам:

«Карл Эммануил II, герцог Савойский, князь Пьемонтский, король Кипра, ради общего блага, заботясь о нуждах каждого, открыл более короткий и безопасный королевский путь, природой закрытый, римлянами не тронутый, другими считавшийся безнадежным, сбросив преграды скал, выровняв неровности гор, проложив путь под нависшими обрывами, для вечной торговли народов. 1670 г. от Р. Х.»

Мы проехали Па-де-Сюз, где находится сильная крепость на скале между двумя очень близкими горами; а затем, через прекрасную аллею длиной в три лье, мы наконец обнаружили Турин:—

«И один другому показывает, и в то же время забывает О скуке и зле пройденного пути».

Это действительно один из самых красивых городов, что я видел; не один из тех больших, разбросанных, которые могут позволить себе иметь двадцать грязных пригородов, но чистый и компактный, очень новый и очень регулярный. Королевский дворец снаружи не из самых гордых, но внутри один из самых богатых; расписной, позолоченный, зеркальный, очень дорогой, но очень безвкусный; короче говоря, очень популярный дворец. Вчера вечером мы были на итальянской комедии — чертов дом и чертовы актеры! Помимо этого, есть своего рода героическая трагедия под названием «La rapprentatione dell' Anima Damnata» (173). Женщина, грешница, выходит и возносит торжественную молитву Троице: входят Иисус Христос и Дева: он бранится и уходит: она говорит женщине, что ее сын очень сердит, но она не знает, она посмотрит, что можно сделать. После спектакля нас представили собранию, которое они называют conversazione: там было много людей, играющих в ломбер, фараон и игру под названием тарок, с картами такими высокими (174), в количестве семидесяти восьми. Здесь есть три или четыре англичанина: лорд Линкольн (175) со Спенсом (176), вашим профессором поэзии; некий мистер Б*** и мистер С***, человек, который никогда не произносит ни слога. Мы испробовали все уловки, чтобы заставить его говорить. Вчера он наконец открыл рот и сказал «Бе». Все так смеялись над новизной этого события, что он снова закрыл его и больше никогда не заговорит. Думаю, теперь вы не можете жаловаться, что я вам не пишу. Какой том пустяков! Я написал точно такое же из Женевы; получили ли вы его? Прощайте! Ваш.

(172) Этот случай описан также Греем в одном из писем к матери. «Если бы не было собаки, — добавляет он, — и существо решило бы схватить одну из лошадей, карета, мы и все остальное неминуемо рухнули бы более чем на пятьдесят саженей вертикально вниз с обрыва».— E.

(173) Об этом представлении упоминает и Спенс в письме к матери: «Несмотря на мастерство актеров, — говорит он, — величайшей частью развлечения для меня были лица людей в партере и ложах. Когда дьяволы собирались унести Проклятую Душу, все были в крайнем смятении; а когда св. Иоанн говорил с ней так любезно, они были готовы заплакать от радости. Когда на сцене появлялась Дева, все выглядели почтительно; а при произнесении актерами некоторых слов они снимали шляпы и крестились. Что вы можете думать о народе, где даже фарсы религиозны и где их так религиозно воспринимают? Говорят, что именно из такой пьесы (под названием «Адам и Ева») Мильтон, будучи в Италии, почерпнул первый намек для своей божественной поэмы «Потерянный рай». Какие малые начала бывают иногда у величайших вещей!»— E.

(174) В рукописи написание этого слова необычайно высокое.

(175) Генри, девятый граф Линкольн, который, женившись в 1744 г. на Кэтрин, старшей дочери и наследнице достопочтенного Генри Пелэма, унаследовал в 1768 г. герцогство Ньюкасл-андер-Лайн после кончины дяди графини, Томаса Пелэма Холлса, который в 1756 г. был возведен в достоинство герцога Ньюкасл-андер-Лайн с особым правом наследования графом Линкольном.— E.

(176) Преподобный Джозеф Спенс, автор одной из лучших коллекций «ана», которыми обладает английский язык, — хорошо известных «Анекдотов, наблюдений и характеристик книг и людей», лучшее издание которых — под редакцией Сингера.— E.

140 Письмо 15 Ричарду Уэсту, эсквайру. Из Болоньи, 1739 г.

Не знаю, зачем я сказал Эштону, что пришлю вам отчет о том, что видел: не верьте, я не собираюсь этого делать. Только подумайте, какое гнусное занятие — составлять каталоги! А потом еще этот одиозный Керлл (177) доберется до моих писем и опубликует их, как «Журнал» Уитфилда, или в качестве дополнения к «Карманному спутнику путешественника». Дорогой Уэст, я протестую против того, что видел что-либо, кроме того, что видел весь мир; более того, я не видел и половины этого, не видел даже некоторых самых обычных вещей; не видел даже чуда. Ну, но вы же этого не ждете, правда? За исключением картин и статуй, мы не очень любим достопримечательности; не ходим глазеть на кривые башни и лестницы-загадки. Разве вы не ненавидите также звенящую эпитафию (178) некоего Прокула и некоего Прокулуса, которая здесь есть? Время от времени мы заглядываем на процессию или торжественную мессу, слушаем музыку, наслаждаемся странным облачением и ненавидим гнусное монашество. На прошлой неделе был праздник Непорочного зачатия. Накануне мы ходили в церковь францисканцев слушать академические упражнения. Там было много-много духовенства, около двух дюжин дам, которые одаривали друг друга «illustrissima» и коричневыми поцелуями, вице-легат, гонфалоньер и кое-кто из сената. Вице-легат, чье зачатие было не совсем уж непорочным, — молодой представительный человек лет двадцати, на нем был очень милый кардинальский наряд; это был бы восхитительный маскарадный костюм. Мы спросили его имя: Спинола. Что, племянник кардинала-легата? Синьор, нет: ma credo che gli sia qualche cosa. Он сидел по правую руку с гонфалоньером в двух пурпурных креслах. Напротив был трон из малинового дамаста с эмблемой Академии, «Gelati», и золотой отделкой. Здесь за столом, в черном, сидел глава академии между оратором и первым поэтом. За двумя полукруглыми столами по обе стороны сидели по три поэта; молчаливые среди множества свечей. Глава сделал небольшое вступление, оратор — длинную итальянскую гнусную речь. Затем глава, поэт и поэты — которые были францисканцем, оливетанцем, старым аббатом и тремя мирянами — прочитали свои сочинения; и сегодня они расклеены по всем частям города. Выходя из церкви, мы обнаружили весь монастырь и соседние дома освещенными фонарями из красной и желтой бумаги, и два костра. Но вы сыты по горло этой глупой церемонией; я больше не поведу вас... Я лишь упомяну, что мы застали церковь доминиканцев здесь в трауре по инквизитору: она была вся завешена черной тканью, с оборками и фестонами из желтой марли. Мы видели здесь убранство в гораздо более приятном вкусе: галерея графа Капрары; на панелях между окнами висят трофеи различного оружия, взятого одним из его предков у турок. Они причудливы, романтичны и производят приятный эффект. Я огляделся, но не смог заметить портрет дамы, к ногам которой они, бесспорно, были предложены. Выезжая из Генуи, нам повезло больше: нашли то самое место, где Горацио и Лотарио должны были сразиться, «к западу от города, в миле среди скал».

Мой дорогой Уэст, в ответ на ваши эпиграммы Прайора я тоже перепишу несколько старых стихов, но, как мне кажется, я могу показать их вам в новом свете. Они не новее Вергилия, и, что еще страннее, они во второй Георгике. Это то, что я заметил, что он не только превосходит, когда он похож на самого себя, но даже когда он очень похож на второстепенных поэтов: вы скажете, что они скорее превосходят, будучи похожими на него: но заметьте, они все близки друг к другу:

«Si non ingentem foribus domus alta superbis Mane salutantum totis vomit aedibus undam:»

А следующие четыре строки; разве они не похожи на Марциала? В следующих он так же похож на Клавдиана:

«Illum non populi fasces, non purpura regum Flexit, et infidos agitans discordia fratres; Aut conjurato descendens Dacus ab Istro.»

Тогда на кого похожи эти?

«nec ferrea jura, insanumque forum, aut populi tabularia vidit. Sollicitant alii remis freta caeca, ruuntque In ferrum, penetrant aulas et limina regum. Hic petit excidiis urbem miserosque Penates, Ut gemma bibat, et Sarrano indormiat ostro.»

Разве они не кажутся Ювеналовыми? Есть еще несколько, которые мне напоминают Горация; но, возможно, я так думаю, потому что у него есть некоторые на параллельную тему. Скажите, если я ошибаюсь; вот они:

«Interea dulces pendent circum oscula nati: Casta pudicitiam servat domus—»

вплоть до конца этих:

«Hanc olim veteres vitam coluere Sabini Hanc Remus et frater: sic fortis Etruria crevit, Scilicet et rerum facta est pulcherrima Roma.»

Если воображение причудливо; ну, по крайней мере, это похоже на меня — вообразить это. Прощайте, дитя! Завтра мы покидаем Болонью. Вы знаете, что это третий город в Италии по картинам: зная это, вы знаете все. Мы будем три дня пересекать Апеннины до Флоренции: хотел бы я, чтобы это закончилось!

Мой дорогой Уэст, я ваш от собора Св. Петра до собора Св. Павла!

(177) Эдмунд Керлл, известный книготорговец. Письма между Попом и многими его друзьями попали в руки Керлла, были им напечатаны и проданы. Поскольку том содержал некоторые письма от дворян, Поп инициировал судебное преследование против него в Палате лордов за нарушение привилегий; но когда приказы Палаты были изучены, ни один из них не оказался нарушенным: Керлл ушел торжествующим, а Поп остался искать другое средство правовой защиты.— E.

(178) Эпитафия на внешней стороне стены церкви Св. Прокула—

Si procul a Proculo Proculi campana fuisset, Jam procul a Proculo Proculus ipse foret. 1392 г. от Р. Х.

142 Письмо 16 Ричарду Уэсту, эсквайру. Флоренция, 24 января 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, не знаю, какие тома я могу прислать вам из Рима; из Флоренции у меня мало желания присылать вам какие-либо. Я вижу несколько вещей, которые радуют меня спокойно, но à force d'en avoir vu я перестал кричать «Господи, это!» и «Господи, то!». Говоря искренне, Кале удивил меня больше, чем все, что я видел с тех пор. Я вспоминаю радость, которую я предвкушал, если бы мог хоть раз увидеть галерею великого герцога; я вхожу в нее сейчас с таким же малым волнением, как в собор Св. Павла. Статуи — это собрание добропорядочных людей, к которым я питаю большое невозмутимое уважение. Чем дальше я путешествую, тем меньше я чему-либо удивляюсь: несколько дней примиряют с новым местом или невиданным обычаем; и люди везде настолько одинаковы, что едва замечаешь какую-либо смену обстановки. Те же слабости, те же страсти, которые в Англии ввергают людей в выборы, пьянство, разврат, существуют здесь и проявляются в формах иезуитов, чичисбеев и «Corydon ardebat Alexins». Самое примечательное, что я заметил с тех пор, как приехал за границу, — это то, что нет людей, столь очевидно безумных, как англичане. У французов, итальянцев есть большие глупости, большие недостатки; но они настолько национальны, что перестают быть поразительными. В Англии характеры варьируются настолько чрезмерно, что недостатки почти каждого своеобразны. Я полагаю, что это разнообразие проистекает отчасти из нашего климата, отчасти из нашего правительства: первое изменчиво и делает нас странными; второе позволяет нашим странностям действовать, как им угодно. Если бы можно было избежать приобретения этой странности, безусловно, было бы интереснее всего жить в Англии, где такое разнообразие событий постоянно развлекает. События одной недели в Лондоне снабдили бы всю Италию новостями на целый год. Единственные два важных обстоятельства в жизни итальянца, которые когда-либо дают повод для их упоминания, — это женитьба и через год взятие чичисбея. Спросите имя, мужа, жену или чичисбея любого человека, et voilà qui est fini. Итак, дитя мое, здесь скучно! Мне кажется, ваша испанская война немногим оживленнее. По серьезности разбирательств можно подумать, что обе нации — испанцы. Прощайте! Помните мою максиму, над которой вы смеялись? Все делают все, и ничего из этого не выходит. Я убежден в этом сейчас больше, чем когда-либо. Не знаю, не было ли у С*** еще лучше: «Ну, черт возьми, в ничем нет ничего». Вы видите, как я дистиллирую все свои размышления и улучшения, чтобы они могли уместиться в малом объеме. Помните историю о принце, который, путешествуя три года, привез домой только орех? Они раскололи его: в нем был завернут кусок шелка, расписанный всеми королями, королевами, королевствами и всем на свете: после многих развертываний выскочила маленькая собачка, потрясла ушами и пустилась танцевать сарабанду. Вот вам сказка. Если бы у меня было что-то такое же хорошее, как ваша старая песня, я бы тоже прислал ее; но я могу только поблагодарить вас за нее и пожелать доброй ночи. Ваш навсегда.

P. S. Читая свое письмо, я еще яснее вижу однообразие, которое здесь царит; ибо я обнаружил, что сказал одно и то же десять раз. Мне все равно, я составил письмо, и это было все, что мне нужно.

143 Письмо 17 Ричарду Уэсту, эсквайру. Флоренция, 27 февраля 1740 г., н. ст.

Ну, Уэст, я нашел минутку без маски, чтобы написать вам; но последнюю неделю я был так закутан в свое домино, что у меня не было свободы движений. Но что вы делали все утро? Неужели вы не могли написать тогда? — Нет, тогда я тоже был в маске; я только и делал, что выскальзывал из домино в постель, а из постели — в домино. Конец карнавала неистовый, вакхический; все утро устраиваешь вечеринки в масках в лавках и кофейнях, а весь вечер — на операх и балах. Потом я танцевал, о боги! как я танцевал! Итальянцы до безумия любят наши деревенские танцы: «Cold and raw» — они знают только по мелодии; «Blowzybella» почти итальянская, а «Buttered peas» — это «Pizelli ag buro». Осталось всего три дня; но последние два дня будут балы все утро во дворце Строцци, а во вторник вечером — маскарад после ужина: они ужинают сначала, чтобы поесть жирного и не нарушить Пепельную среду. Что делает маскарад здесь более приятным, чем в Англии, так это большое уважение, которое проявляется к замаскированным. Здесь не пользуются теми маленькими грязными возможностями сказать какую-нибудь недобрую вещь, которую знают о вас, не оскорбляют вас, потому что могут, или не говорят грубых непристойностей женщине из высшего общества. На днях я обнаружил в пьесе Этериджа, что у нас был своего рода карнавал даже со времен Реформации; это в «She would if She could», они говорят о том, чтобы пойти на маскарад в Масленицу (179). После стольких разговоров о развлечениях, боюсь, вы припишете им ту привязанность, которую, признаюсь, я питаю к Флоренции; но у нее так много других прелестей, что мне не понадобятся оправдания для моего вкуса. Свобода карнавала дала мне возможность завести несколько знакомств; и если я не нашел их утонченными, образованными, отполированными, как в некоторых других городах, все же они вежливы, добродушны и любят англичан. Их небольшая предвзятость к самим себе, противопоставленная яростному тщеславию французов, делает их очень милыми в моих глазах. Я могу привести вам комический пример их большого предубеждения о дворянстве; это случилось вчера. Пока мы обедали у мистера Манна (180), его секретарь принес известие, что кавалер требует аудиенции по делу чести. Грей и я влетели за занавеску двери. Вошел пожилой джентльмен, чей наряд, конечно, не соответствовал величию его рождения, и сообщил британскому министру, что некий Мартин, английский художник, оставил ему вызов на дуэль за то, что он сказал, что Мартин не джентльмен. Он ни за что не стал бы говорить о дуэли до ее совершения, если бы его честь, его кровь, его и т. д. никогда не позволили бы ему сражаться с тем, кто не кавалер; именно об этом он пришел спросить его превосходительство. Мы громко смеялись, но неслышно: его испуг или его благородство закрыли ему уши. Но заметьте продолжение: как только он ушел, мое чисто английское любопытство погнало меня из ворот Св. Галло; это было место и час, назначенные. Мы не проезжали и десяти минут, как выскочила маленькая фигурка, бледная, но сердитая, с небритой бородой и нечесаными волосами, в надвинутой шляпе и значительном красном плаще, в который был завернут под мышкой роковой меч, который должен был отомстить за глубоко оскорбленного мистера Мартина, художника и ответчика. Я высунул голову из кареты, готовый сказать: «Ваш слуга, мистер Мартин», и поговорить об архитектуре триумфальной арки, которая там строилась; но он не захотел меня знать и ушел. Мы оставили его ждать час, чтобы он стал очень холодным и очень доблестным, чем больше проходило время назначенного часа. Мы представляли себе всю кучу мыслей бедного существа и смутные надежды на победу или славу, на его незаконченные картины или его положение при прыжке в следующий мир. Вы сочтете нас странными существами; но это было приятное зрелище, так как мы знали, что бедный художник в безопасности. Я думал об этом с тех пор и склонен полагать, что никто, кроме двух англичан, не был бы способен на такую прогулку. Помню, в Лондоне ходили слухи, что в одном доме в Сити чума, и весь город пошел посмотреть на это.

Я только что получил ваше письмо. Господи! Я рад, что подумал об этих параллельных отрывках, так как это заставило вас перевести их. Это чрезмерно близко к оригиналу; и все же, не знаю, это очень легко. Сегодня вечером здесь немного снежит, но он никогда не лежит, кроме как на горах. Прощайте! Ваш навсегда.

P.S. Какова история театров этой зимой?

(179) Сэр Чарльз Этеридж. «She would if She could» была поставлена в театре герцога Йоркского в феврале 1668 г.: Пипс, который присутствовал, называет ее «глупой, скучной вещью; замысел и конец — ужасно пресные».— E.

(180) Сэр Гораций Манн, получивший титул баронета в 1755 г. Он был назначен полномочным министром от Англии при дворе во Флоренции в 1740 г. и оставался им до своей смерти 6 ноября 1786 г.— E.

145 Письмо 18 Достопочтенному Генри Сеймуру Конуэю (181). Флоренция, 6 марта 1740 г., н. ст.

Гарри, дорогой мой, можно было бы сказать тебе, какой ты монстр, если бы я не был уверен, что твоя совесть говорит тебе об этом каждый раз, когда ты думаешь обо мне. В Генуе, в год Господа нашего тысяча семьсот тридцать девятый, я получил последнее письмо от тебя; по тому, что ты не пишешь мне с тех пор, я полагаю, ты намерен сделать этот год високосным. Я бы послал вслед за тобой много упреков за этот долгий промежуток, если бы знал, где упрекать; но ты сказал мне, что немедленно покинешь Женеву. Я отправил различные запросы в Англию о тебе, все безрезультатно. Наконец, случайно попадается письмо леди Софи Фармор (182) от девушки из Парижа, которая сообщает ей новость: мистер Генри Конуэй здесь. Неужели? И почему я должен был узнать об этом только таким окольным путем? Что ж, я ненавижу тебя за эту небрежность, но я обнаружил, что люблю тебя достаточно сильно, чтобы сказать тебе об этом. Но, дорогой, не впадай в череду оправданий и упреков; если бог лени — более могущественное божество для тебя, чем бог заботы о ком-то, скажи мне, и я не буду донимать тебя; но прекращу нашу переписку так же тихо, как если бы я был должен тебе денег.

Если моя личная последовательность не имела для тебя веса, то неужели ничего не значит человек, который находится в трех днях пути от конклава? Более того, откуда тебе знать, может, я был в Риме. Гарри, неужели ты настолько безразличен, чтобы иметь кузена на выборах папы (183), не ухаживая за ним ради новостей? Скажу тебе, если бы я был где-нибудь еще, и даже Дик Хэммонд был бы в Риме, я думаю, поистине, я бы написал ему. Папы, кардиналы, поклонения, коронации, собор Св. Петра! О, какие дорогостоящие звуки! И ты до сих пор не пишешь? Я отправлюсь примерно через две недели, и тогда, прошу, считай меня важной персоной.

Я полз по времени изо дня в день здесь; привязанный к Флоренции до такой степени: это бесконечно самое приятное из всех мест, что я видел после Лондона: это, как вы знаете, любишь, правильно или нет, как свою кормилицу. Наш маленький Арно не раздут и не вздувается, как Темза, но он очень красив, и, не знаю как, будучи итальянским, имеет что-то провидческое и поэтическое в своем потоке. Затем не хочется покидать галерею, и... но... короче говоря, не хочется садиться в почтовую карету. Я сыт по горло горами и гостиницами, как будто я их съел. Мне предстоит пройти еще много, прежде чем я снова увижу Англию, и нет Тори, чтобы развлечь меня в дороге? Что ж, эта мысль делает меня скучным, и это заставляет меня закончить. Прощайте! Ваш навсегда.

P. S. Адресуйте мне (ибо вы, конечно, не будете настолько возмутительны, чтобы совсем оставить меня), recommandé à Mons. Mann, Ministre de sa Majesté Britannique à Florence.

(181) Второй сын Фрэнсиса, первого лорда Конуэя, от Шарлотты Шортер, его третьей жены. Впоследствии он был секретарем в Ирландии во время вице-королевства Уильяма, четвертого герцога Девонширского; камергером опочивальни Георга II и Георга III; государственным секретарем в 1765 г.; генерал-лейтенантом артиллерии в 1770 г.; главнокомандующим в 1782 г. и фельдмаршалом в 1793 г. Эта переписка начинается, когда мистеру Уолполу было двадцать три года, а мистеру Конуэю — на два года меньше. Они отправились за границу вместе с мистером Греем в 1739 г., провели три месяца вместе в Реймсе, а затем расстались в Женеве.

(182) Дочь первого графа Помфрета, вышла замуж в 1744 г. за Джона, второго лорда Картерета и первого графа Грэнвилла.— E.

(183) Как преемник Климента XII, который умер на восемьдесят восьмом году жизни и десятом году своего понтификата 6 февраля 1740 г. Кардиналы были не уверены, кого выбрать, и Просперо Ламбертини, ученый и толерантный архиепископ Анконы, сказал со своим обычным добродушием: «Если вам нужен святой, выбирайте Готти; если политик — Альдрованди: но если хороший человек, берите меня». Его совету последовали, и он взошел на папский престол как Бенедикт XIV.— E.

146 Письмо 19 Ричарду Уэсту, эсквайру. Сиена, 22 марта 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, вероятно, теперь вы услышите что-то о конклаве: мы покинули Флоренцию и добрались сюда по пути к папе. За три часа мы увидели все хорошее содержание этого города: он старый и очень уютный, с очень немногими жителями. Вы не должны верить мистеру Аддисону насчет удивительной готической тонкости купола: материалы богаче, но мастерство и вкус далеко не так хороши, как в нескольких, что я видел. Мы видели колледж иезуитов, где обучают рисовать более пятидесяти мальчиков: они размещены в длинных комнатах на манер Итона, но чище. N. B. Нас не поддерживали (184); поэтому мы желали, чтобы вы были с нами. Наш чичероне, у которого меньше классических знаний и больше суеверий, чем у студента, показывая нам волчицу, герб Сиены, сказал нам, что Ромул и Рем были вскормлены волчицей, «per la volonta di Dio, si può dire»; и что можно увидеть по гербу, что одни и те же основатели построили Рим и Сиену. Еще одну крупицу римского суеверия, не недостойную пресвитерианского богословия, мы встретили в книге рисунков: это была Дева, стоящая на треножнике, состоящем из Адама, Евы и Дьявола, чтобы выразить ее непорочное зачатие.

Вы не можете себе представить, как красива страна между этим местом и Флоренцией; миллионы маленьких холмов, засаженных деревьями и увенчанных виллами или монастырями. Мы оставили не увиденными виллы великого герцога и несколько дворцов во Флоренции до нашего возвращения из Рима: погода была такой холодной, как можно было к ним поехать? В Италии, кажется, обнаружили, как жарок их климат, но не как холоден; ибо почти нет дымоходов, и большинство апартаментов расписаны фресками, так что испытываешь дополнительный ужас от замерзания с воображаемым мрамором. Мужчины вешают маленькие глиняные сковородки с углями на запястья, а у женщин есть переносные печки под юбками, чтобы согревать свою наготу, и они носят в карманах серебряные лопатки, которыми их чичисбеи помешивают их... Тише! Под ними я имею в виду их печки. Мне больше нечего вам сказать; я повезу свое письмо в Рим и закончу его там.

Ре-ди-Коффано, 23 марта, где жил один из трех королей. Король Коффано привез дары: мирру, золото и ладан, не знаю, где, черт возьми, он их нашел; ибо во всех его владениях мы не видели ценности даже кустарника. Мы имеем честь ночевать под его крышей сегодня вечером. Господи! Такое место, такая степень уродства! Одинокая гостиница на черной горе, рядом со старой крепостью! Ни занавесок, ни окон, только ставни! Никаких балдахинов над кроватями! Ничего земного поесть, кроме яиц и нескольких маленьких рыбок! Это прекрасное место теперь известно под названием Радикофани. Спускаясь с крутого холма на двух жалких клячах, одна упала под карету; и пока мы освобождали ее, проехала карета с человеком в красном плаще, белым платком на голове и черной шляпе: мы подумали, что это толстая старуха; но она заговорила тонкой маленькой дудочкой и оказалась Сенезино (185). Я забыл рассказать вам надпись, которую я скопировал с портала купола Сиены:

«Annus centenus Romae semper est jubilenus: Crimina laxantur si penitet ista donantur; Sic ordinavit Bonifacius et roboravit.»

Рим, 26 марта

Мы только что прибыли, уставшие и голодные! О! Очаровательный город — я верю, что это так, — ибо я еще не видел ни слога, только Понс Мильвиус и обелиск. Кассиева и Фламиниева дороги были ужасными разочарованиями; не осталось ни одной римской гробницы; сами их руины разрушены. Англичан бесчисленное множество. Мой дорогой Уэст, я знаю, что в Риме у вас не будет ни грана жалости к кому-либо; но действительно, это ужасно — иметь дело со школьниками, только что вырвавшимися на свободу, или старыми дураками, которые приехали за границу в сорок лет, чтобы увидеть мир, как сэр Уилфул Уитвуд.

Не знаю, получите ли вы это письмо или любое другое, что я напишу; но хотя я буду писать часто, вам с Эштоном не стоит удивляться, если ни одно из них не дойдет до вас; ибо, хотя по натуре я безобиден, в моем имени есть некая тайна. Спокойной ночи! У меня больше нет ни времени, ни бумаги. Эштон, дитя мое, я напишу тебе со следующей почтой. Смотри, не пиши нам никаких измен!

(184) Итонская фраза.

(185) Франческо Бернарди, более известный под именем Сенезино, знаменитый певец, который, будучи ангажированным в оперную труппу, сформированную Генделем в 1720 году, оставался здесь в качестве ведущего певца до 1726 года, когда состояние здоровья вынудило его вернуться в Италию. В 1730 году он вновь посетил Англию, где оставался примерно до 1734 года. Он был современником, если не соперником Фаринелли; и мистер Хогарт в своих «Мемуарах о музыкальной драме» (т. I, с. 431) сообщает нам, что, когда Сенезино и Фаринелли были в Англии вместе, у них некоторое время не было возможности услышать друг друга из-за контрактов в разных театрах. Наконец, однако, их обоих ангажировали петь на одной сцене. Сенезино исполнял партию яростного тирана, а Фаринелли — партию несчастного героя в цепях; но в ходе первого акта пленник настолько смягчил сердце тирана, что Сенезино, забыв о своем сценическом образе, подбежал к Фаринелли и обнял его по-настоящему. — Э.

(186) Он имеет в виду фамилию Уолпол в Риме, где тогда проживал Претендент и многие из его сторонников.

148 Письмо 20 Ричарду Уэсту, эсквайру. Рим, 16 апреля 1740 г., н. ст.

Скажу тебе, Уэст, поскольку находишься среди нового, думаешь, что всегда можно писать о новом. Когда я впервые приехал за границу, все поражало меня, и я писал историю этого: но теперь я так привык удивляться, что не чувствую никакого трепета, когда встречаю новинки; любопытство и изумление проходят, и следующее, что приходит на ум, — воображать, что другие люди знают о местах столько же, сколько ты сам; или, по крайней мере, забываешь, что они этого не знают. Мне кажется таким же странным писать тебе о соборе Святого Петра, как тебе было бы писать о Вестминстерском аббатстве. К тому же, поскольку смотришь на церкви и т. д. с книгой путешествий в руках и видишь там все детализированным, писать на те же темы казалось бы переписыванием. Знаю, ты возненавидишь меня за это признание; помню, как неприятно мне было, когда кто-то поступал так со мной, будучи в путешествии. Ну, я расскажу тебе кое-что, если будешь меня любить: ты видел гравюры руин храма Минервы Медики; ты только услышишь о его расположении, а потом представь, какая вилла могла бы быть там разбита. Это посреди сада: на небольшом расстоянии находятся два подземных грота, которые были местами погребения вольноотпущенников Августа. Там сохранились все ниши, крышки урн и надписи; а в одном — весьма значительные остатки древнего лепного потолка с гротескной росписью. Некоторые аллеи заканчивались бы у Кастеллум Аква Марция, собора Святого Иоанна Латеранского и Санта-Мария-Маджоре, помимо других церквей; стенами сада служили бы два акведука, а вход — через одни из старых ворот Рима. Это великолепное место заброшено и служит лишь для небольшого виноградника и огорода.

Я очень рад, что вижу Рим, пока он еще существует: сомневаюсь, что через много лет он будет стоить того, чтобы его видеть. Из-за невежества и бедности нынешних римлян все запущено и приходит в упадок; виллы совершенно не ремонтируются, а дворцы содержатся так плохо, что половина картин испорчена сыростью. На вилле Людовизи есть большая оракульная голова из красного мрамора, колоссальная, с огромными отверстиями для глаз и рта: человек, показывавший дворец, сказал, что это un ritratto della famiglia? Кардинал Корсини настолько основательно довел Рим до нищеты, что, кроме бумажных денег, ничего не видно. Считается, что он накопил три миллиона крон. Ты можешь судить о достатке, в котором живет знать, когда я уверяю тебя, что то, что главные князья выделяют на собственное пропитание, составляет один тестон в день; восемнадцать пенсов: есть такие, кто увеличивает свои расходы до пяти паоли, или половины кроны: кардинала Альбани называют расточительным за то, что он тратит десять паоли на обед и ужин. Ты можешь представить, что у них никогда не бывает приемов: более того, у них никогда не бывает гостей. Принцессы и герцогини, в частности, ведут самую унылую жизнь. Будучи потомками пап, хотя и из более худших семей, чем древняя знать, они ожидают большего уважения, чем мои леди графини и маркизы готовы им оказать; следовательно, они не общаются, а хандрят в огромном дворце с двумя жалкими свечами и двумя-тремя монсеньорами, которым они вынуждены льстить и угождать, чтобы не остаться в полном одиночестве. По воскресеньям они выезжают в громоздкой карете на Корсо.

Короче говоря, дитя мое, после заката здесь проводишь время очень плохо; и если бы я не желал видеть тебя по утрам, было бы нелепым комплиментом сказать, что я желаю этого вечером. Господи! Скольких англичан я мог бы сменять на тебя, да еще и купить тебя удивительно дешево! А потом французов и немцев я мог бы добавить в придачу дюжинами. Нации кишат здесь. Ты увидишь, как толстый французский кардинал, украшенный тридцатью аббатами, вкатывается на площадь Святого Петра, зевает, резко разворачивается и говорит о часовне в Версале. Я слышал, как один из них на днях сказал, что был в Капитолии. Его, конечно, спросили, как ему понравилось. — Oh! il y a assez de belles choses.

Скажи Эштону, что я получил его письмо и напишу со следующей почтой, но я в страшной спешке и у меня больше нет времени; так что Грей заканчивает это изящно.

НЕ ТАК уж изящно; да и совесть не позволила бы ему писать тебе, пока он не получил de vos nouvelles, если бы у него не было хвоста чужого письма, чтобы использовать его в качестве увертки. Я не буду описывать, находясь в единственном месте в мире, которое этого заслуживает, что может показаться странной причиной — но говорят, что это приторно, и все так делают (и я полагаю, все говорят одно и то же); иначе я рассказал бы тебе очень много о Колизее, Конклаве, Капитолии и подобных вещах. A-propos du Colisée, если ты не знаешь, что это такое, принц Боргезе будет вполне способен дать тебе некоторое представление об этом, который сказал англичанину, спросившему, для чего он был построен: «Говорят, это было для того, чтобы христиане сражались с тиграми». Мы только что вернулись после поклонения большому куску истинного креста, копью святого Лонгина и платку святой Вероники; все это сегодня вечером было выставлено на обозрение в соборе Святого Петра. В том же месте и по тому же случаю вчера вечером Уолпол видел беднягу, раздетого до пояса, который истязал себя бичом, утыканным железными шипами, пока не превратил себя в окровавленный камзол, который он принял за разорванный красный атлас, сквозь который проглядывала кожа. Должен сказать тебе, что он трижды падал в обморок при виде этого, а я — два с половиной раза при повторении. Все это совершается при свете огромного огненного креста, состоящего из сотен маленьких хрустальных лампад, который появляется через главный алтарь под большой трибуной, как будто висящий сам по себе в воздухе. Все братства города стекаются туда в торжественной процессии, одетые в льняные балахоны, подпоясанные веревкой, а головы их полностью покрыты капюшоном, в котором есть только две дырки спереди, чтобы смотреть. Некоторые из них полностью черные, другие пестрые и белые: и этой маскарадной толпой заполнена та огромная церковь, и видно, как они бьют себя в грудь и целуют мостовую с крайним благочестием. Но, кажется, я описываю: это дурная привычка; но она, как и все остальное, пройдет. Мы передали тебе наши комплименты через твоего друга и корреспондента в одном уголке, который кажется очень приятным человеком; некоего мистера Уильямса; жаль, что он так мало пробыл в Риме. Я все это время забываю о Порто-Белло (187); пожалуйста, дай нам знать, где это, и имели ли ты или Эштон какое-то отношение к его взятию. Почтение адмиралу. Прощай! Всегда твой,

Т. ГРЕЙ.
(187) Порто-Белло, взятый у испанцев адмиралом Верноном всего с шестью кораблями 21 ноября 1740 года. По статьям капитуляции город не подлежал разграблению, а жители не должны были подвергаться ни малейшим притеснениям; губернатор и жители выразились в самых высоких тонах, говоря о гуманности и великодушии, с которыми с ними обошлись адмирал и офицеры эскадры под его командованием. — Э.

150 Письмо 21 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Рим, 23 апреля 1740 г., н. ст.

Поскольку я недавно написал тебе два таких длинных письма, мой дорогой Хэл, я не торопился отвечать на твое последнее; но решил написать бедному Селвину (188) по поводу его болезни. Я чрезмерно сочувствую тебе, заставшему его в такой ситуации — какой это должен был быть шок для тебя! Он заслуживает такой любви от всех, кто его знает, и ты обязан ему такой дружбой, что я с трудом могу представить себе больший шок. Я очень рад, что ты не писал мне, пока он не оказался вне опасности; ибо это огромное расстояние добавило бы мне боли, так как мне пришлось бы так долго ждать другого письма. Заклинаю тебя, не дай ему снова сорваться на балы: он их не любит, и, если хочешь, твой пример может удержать его от них. Вы очень милые люди, танцующие и торгующие с французскими птичниками и кондитерами, когда сильный мороз замораживает половину нации, а испанская война должна занимать другую половину. Мы здесь гораздо более общественно активны; мы живем общественными новостями и торжествуем по поводу взятия Порто-Белло. Если ты не окончательно развращен своими балами, тебе должен понравиться ответ лорда Харрингтона (189) губернатору Рима. Он спросил его, что они решили по поводу судна, которое испанцы захватили под пушками Чивита-Веккья, вернули ли они его англичанам? Губернатор сказал, что они свершили правосудие. Мой лорд ответил: «Если бы вы этого не сделали, мы бы сделали это сами». Почти наш дух, лейтенант Хэл.

Сэр, Московита (190) не красавица, и поет она плохо; вот и все.

Мой дорогой Гарри, теперь я должен немного рассказать тебе о себе и ответить на твои вопросы. Как мне нравится неодушевленная часть Рима, ты скоро поймешь по моему прибытию в Англию; я глубоко увяз в медалях, лампах, идолах, гравюрах и т. д. и всех мелких товарах, к покупке которых могу приобщиться; я бы купил Колизей, если бы мог: суди сам. Мои утра проходят самым приятным образом; вечера — довольно плохо. Римские беседы — ужасные вещи! Такие нескладные дуры, как принцессы! А принцы еще хуже. К тому же весь город завален французскими и немецкими аббатами, которые составляют мрачный контраст с местными жителями. Конклав далек от того, чтобы оживить нас; его секреты не просачиваются. Я мог бы назвать тебе имена этого кардинала и того, о которых говорят, но каждое опровергается в следующий час. Я был там на днях, чтобы навестить одного из них, и одного из самых приятных, Александра Альбани. У меня была возможность увидеть, как два кардинала совершают свой вход: по этому случаю ворота отпирают, и их высокопреосвященства приходят поговорить со своими знакомыми через порог. Я получил большое любезное отношение от того, кого назвал тебе, и хотел бы, чтобы он вышел, чтобы я мог получить большее: друг его оказывает ему почести Рима; но ты знаешь, что неприятно посещать через посредника. Кардинал Делей, объект фракции Корсини, умирает; жаркая погода, вероятно, прикончит еще полдюжины. Не то чтобы было жарко сейчас; я пишу тебе у своего камина.

Гарри, ты видел лорда Дескфорда (191) в Женеве; он тебе не нравится? Он очень разумный человек. Мало у кого из молодых людей такое хорошее понимание. Он очень серьезен, как и ты; но вы оба можете быть приятными, когда захотите. Действительно, можно заставить тебя быть приятным, но его торжественная шотландскость немного пугает: перед тобой я могу валять дурака с утра до ночи, мужественно. Спокойной ночи. У меня есть другие письма, которые нужно написать, и я должен закончить это. Всегда твой.

(188) Джон Селвин, старший брат Джорджа Огастеса Селвина. Он умер около 1750 года.

(189) Уильям, маркиз Хартингтон. Он наследовал своему отцу как четвертый герцог Девонширский в 1755 году. — Э.

(190) Несмотря на то, что она страдала от таких недостатков — а отсутствие красоты и отсутствие таланта — серьезные вещи для певицы, — из письма Уолпола Манну от 5 ноября 1741 года видно, что Московита по прибытии сюда получила шестьсот гиней за сезон вместо четырехсот, жалованья, ранее выдававшегося «второй женщине»; и стала, кроме того, любовницей лорда Мидлсекса, директора оперы. — Э.

(191) Сын графа Финдлейтера и Сифилда, который наследовал своему отцу в 1764 году и умер в 1770 году. — Э.

152 Письмо 22 Ричарду Уэсту, эсквайру. Рим, 7 мая 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, было бы совсем грубо и непростительно не поздравить тебя с великими завоеваниями, которые вы все совершаете по всему миру. Мы услышали вчера вечером новости из Неаполя, что адмирал Хэддок (192) встретил испанский конвой, направлявшийся на Майорку, и захватил его весь, весь; три тысячи человек, три полковника и испанский гранд. Мы заключаем, что это правда, ибо неаполитанское Величество упомянул об этом за обедом. Мы собираемся туда примерно через неделю, чтобы поздравить его с этим тоже. Мы едем с некоторыми опасениями, что в промежутке выберут папу: это было бы жестоко, ты знаешь. Но, слава богу, большой вероятности этого нет. Вражда и раздоры среди высокопреосвященств велики. Примечательный случай произошел на этой неделе. Кардинал Зинцендорф и двое других отдали свои голоса за генерала капуцинов: он из семьи Барберини, не кардинал, но достойный человек. Не добившись ничего, Зинцендорф проголосовал за Кошиа и публично объявил об этом. Кардинал Петра сделал ему замечание; но немец ответил, что считает Кошиа таким же подходящим кандидатом в папы, как и любого из них. По-видимому, его обида на весь корпус заключается в том, что они отказали в ежедневном допуске свиньи в конклав для нужд его высокопреосвященства, который, сильно страдая от подагры, получил предписание от своей матери каждое утро купать ногу в свиной крови.

Кто должен был иметь голос на днях, как не кардиналино Толедский! Будь он постарше, королева Испании могла бы, возможно, добыть для него больше одного, хотя вряд ли достаточно.

Ну, но мы не будем говорить о политике: поговорим о древностях? Грей и я недавно обнаружили значительную диковинку. В малопосещаемой части сада Колонна лежат два огромных фрагмента мрамора, ранее бывших частью фриза какого-то здания; неизвестно какого. Они из паросского мрамора: что может дать некоторое представление о великолепии остальной части здания, ибо эти куски были на самой вершине. По наведении справок нам сказали, что их измерил архитектор, который заявил, что они больше, чем любая деталь собора Святого Петра. Длина одного из кусков более шестнадцати футов. Ранее они были проданы каменотесу за пять тысяч крон, но Климент XI не позволил их распиливать, аннулировал сделку и наложил штраф в двенадцать тысяч крон на семью, если они расстанутся с ними. Думаю, это было правильно рассужденное дело. Разве не удивительно, что о столь огромном сооружении ничего не известно или что оно было так полностью разрушено? Но, правда, в Риме это обычное удивление; ибо по остаткам, которые видишь от римского величия в их сооружениях, очевидно, что должно было быть приложено больше усилий для разрушения этих груд, чем для их возведения. Они разрушены больше, чем могло бы сделать любое время или случай. Я убежден, что через сто лет Рим не будет стоить того, чтобы его видеть; сейчас он менее стоит этого, чем можно было бы поверить. Все публичные картины разрушены или разрушаются; немногие руины не могут долго продержаться; а статуи и частные коллекции должны быть проданы из-за большой бедности семей. Сейчас продается не менее трех главных коллекций: Барберини, Саккетти и Оттобони: последняя принадлежала кардиналу, который умер на конклаве. Я должен привести тебе пример его великодушия, или, скорее, хвастовства. Когда лорд Карлайл был здесь в прошлом году, который является большим вирту, он попросил разрешения осмотреть коллекцию камей и инталий кардинала. Оттобони дал разрешение и приказал человеку, который их показывал, заметить, чем мой лорд восхищался больше всего. Мой лорд восхищался многими: все они были присланы ему на следующее утро. Он отослал кардиналу прекрасные золотые часы с репетиром; тот вернул ему агатовую табакерку и еще больше камей в десять раз дороже. Voila qui est fini! Если бы мой лорд прислал больше золотых репетиров, это было бы выпрашиванием еще большего количества камей. Прощай, мой дорогой Уэст! Ты видишь, я пишу часто и много, как ты и просил. Ответь хоть раз время от времени, с каким-нибудь маленьким делом, которое делается в Англии. Спокойной ночи. Всегда твой.

(192) Это сообщение, которое оказалось необоснованным, было основано на том факте, что 18 апреля корабли Его Величества «Ленокс», «Кент» и «Орфорд» под командованием капитанов Мэйна, Дюрелла и лорда Огастеса Фицроя, часть эскадры адмирала Балчена, находясь в крейсерстве примерно в сорока лигах к западу от мыса Финистерре, встретили «Принцессу», считавшуюся лучшим военным кораблем испанского флота, и захватили ее после пятичасового боя. — Э.

(193) Генри, четвертый граф Карлайл, дед нынешнего графа. В 1742 году он женился на Изабелле, дочери Уильяма, четвертого лорда Байрона, и умер в 1758 году. — Э.

(194) Кардинал Оттобони, декан Священной коллегии, умерший в 1740 году: он был возведен в сан кардинала в 1689 году. — Э.

153 Письмо 23 Ричарду Уэсту, эсквайру. Неаполь, 14 июня 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, ненавидишь писать описания, которые можно найти в каждой книге путешествий; но мы видели сегодня кое-что, о чем, я уверен, ты никогда не читал и, возможно, никогда не слышал. Ты когда-нибудь слышал о подземном городе? целый римский город, со всеми его зданиями, остающийся под землей? Не воображай, что жители похоронили его там, чтобы спасти от готов: они были похоронены вместе с ним сами; что является предосторожностью, о которой нам не говорят, что они когда-либо принимали. Ты помнишь, во времена Тита было несколько городов, разрушенных извержением Везувия, сопровождавшимся землетрясением. Ну, это был один из них, не очень значительный, и тогда называвшийся Геркуланум (195). Над ним с тех пор был построен Портичи, примерно в трех милях от Неаполя, где у короля есть вилла. Этот подземный город — пожалуй, одна из самых благородных диковинок, которые когда-либо были обнаружены. Его нашли случайно, около полутора лет назад. Они начали копать, нашли статуи; копали дальше, нашли еще. С тех пор они добились весьма значительного прогресса и находят постоянно. Ты можешь пройти в окружности милю; но из-за несчастья, что современный город находится наверху, они вынуждены действовать с большой осторожностью, чтобы не разрушить и то, и другое. По этому случаю путь очень узкий, как раз достаточно широкий и высокий, чтобы один человек мог пройти прямо. Они прокладывали путь, как им было легче работать, и вели свои улицы не совсем там, где были древние, а иногда перед домами, иногда через них. Ты бы вообразил, что все строения раздавлены вместе; напротив, за исключением некоторых колонн, они нашли все здания стоящими прямо в своем надлежащем положении. Есть одна внутренняя часть храма, совершенно совершенная, со средней аркой, двумя колоннами и двумя пилястрами. Он построен из кирпича, оштукатурен и расписан архитектурой; почти все внутренние части домов в таком же духе; и, что очень примечательно, общий фон всей росписи — красный. Помимо этого храма, они очень отчетливо различают амфитеатр: лестницы из белого мрамора и сиденья очень совершенны; внутренняя часть была расписана в тот же цвет, что и частные дома, и большая часть облицована белым мрамором. Они нашли среди прочего несколько прекрасных статуй, несколько человеческих костей, немного риса, медали и несколько картин, чрезвычайно прекрасных. Последние предпочитаются всем древним картинам, которые когда-либо были обнаружены. Мы их еще не видели, так как они хранятся в королевских апартаментах, куда перенесены все эти диковинки; и трудно их увидеть — но мы увидим. Я забыл сказать тебе, что в нескольких местах балки домов остаются, но обугленные до состояния древесного угля; настолько мало поврежденные, что они заметно сохраняют текстуру дерева, но при прикосновении рассыпаются в пепел. Что примечательно, нет никаких других следов или признаков огня, кроме тех, что видны на этих балках.

Безусловно, можно было бы почерпнуть большие знания из этого резервуара древностей, если бы человек ученый имел надзор за ним; если бы он направлял работу и вел журнал открытий. Но я полагаю, что нет разумного выбора директоров. В мире нет ничего подобного; я имею в виду целый римский город той эпохи, который не был испорчен современными ремонтами (196). Помимо тщательного изучения этого, я был бы склонен искать остатки других городов, которые были партнерами этого в общей гибели. Безусловно, преимущество для ученого мира в том, что это было отложено так надолго. Большинство открытий в Риме были сделаны в варварскую эпоху, когда они только грабили руины в поисках сокровищ и не обращали внимания на форму и бытие здания; или на любые обстоятельства, которые могли бы пролить свет на его использование и историю. Я закончу этот длинный отчет отрывком, который Грей заметил у Стация и который точно описывает этот скрытый город:—

Haec ego Chalcidicis ad te, Marcelle, sonabam Littoribus, fractas ubi Vestius egerit iras, Emula Trinacriis volvens incendia flammis. Mira fides! credetne viram ventura propago, Cum segetes iterum, cum jam haec deserta virebunt, Infra urbes populosque premi? Sylv. lib. iv. epist. 4.

Прощай, мой дорогой Уэст! И верь мне, всегда твой.

(195) Некоторые раскопки были произведены в Геркулануме в 1709 году принцем д'Эльбефом; но прошло тридцать лет после того, как принцу было запрещено копать дальше, прежде чем на них снова обратили внимание. В декабре 1738 года король обеих Сицилий был в Портичи и отдал приказы о продолжении этих подземных работ. Были раскопки во времена римлян; и другие совсем недавно, в 1689 году. В письме Грея к матери он описывает их посещения Геркуланума; но, не упоминая его по имени, Мейсон предположил, что тогда еще не было обнаружено, что это тот самый город. Из этого наблюдения Уолпола очевидно, что мнение Мейсона было необоснованным. — Э.

(196) Помпеи тогда еще не были открыты.

155 Письмо 24 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Ре ди Кофано, в просторечии Радикофани, 5 июля 1740 г., н. ст.

Ты удивишься, мой дорогой Хэл, застав меня в дороге из Рима: почему, намеревался я остаться до нового папства, но старые высокопреосвященства упрямы и несговорчивы и не хотят выбирать того, кого Святой Дух не знает когда. Есть ужасная вещь под названием малярия, которая приходит в Рим каждое лето и убивает, а я не хотел быть убитым так далеко от христианского погребения. Нас трясло до смерти; мои слуги позволили нам ехать без рессор в карете, и мы износились до нитки: в довершение наших бед я растянул лодыжку и вез ее с собой, положив на маленький ящик с безделушками, которые я купил в подарок в Англии. Возможно, я выберу тебе там какую-нибудь мелочь, но не рассчитывай на это; ты неприятное создание, и, может быть, я не буду заботиться о тебе. Хотя я так устал в этом чертовом месте, все же мне пришло в голову, что оно похоже на Гамильтонс-Бан (197), и я должен написать тебе. Это вершина черной бесплодной горы, мерзкий маленький городок у подножия старой цитадели: однако это, знай, было резиденцией одного из трех королей, которые отправились на день рождения Христа; его имя было Алабастер, Абарассер или что-то в этом роде; двое других были королями, один с Востока, другой из Кельна. Это тот самый из Кофано, который был изображен на древней картине, найденной на Палатинском холме, ныне находящейся во владении доктора Мида; он был коронован Августом. Ну, а насчет письма — как ты думаешь, чем я пишу? Да, пером; во всей округе не нашлось ни одного, кроме одного, и то во владении губернатора, и использовалось испокон веков для написания пароля: я был вынужден послать одолжить его. Его прислали мне под конвоем сержанта и двух швейцарцев с просьбой вернуть, когда я закончу. Это диковинка, достойная того, чтобы быть положенной вместе с реликвиями, которые мы только что видели — в маленькой лачуге капуцинов на склоне холма, и которые все были привезены Его Величеством из Иерусалима. Среди прочих вещей великой святости есть набор скрежета зубов, коренные зубы очень целые; кусочек червя, который никогда не умирает, сохраненный в спирте; крик петуха святого Петра, очень полезный перед Пасхой; завивка и кудри, фризирование и нахмуривание Марии Магдалины, которые она отрезала, став благочестивой. Добрый человек, который показывал нам все эти товары, вошел в такой раж, называя их благословенным тем и благословенным этим, что в конце концов показал нам кусочек благословенной смоковницы, которую проклял Христос.

Флоренция, 9 июля.

Мой дорогой Гарри, мы приехали сюда, и я получил еще одно письмо от тебя с «Призраком Хозиера». Твое последнее письмо заставило меня побеспокоиться за тебя, когда ты говорил о поездке в Ирландию; но теперь, когда я узнал, что твой брат и сестра едут с тобой, я не очень обеспокоен. Должен ли я быть? Тебе стоит только сказать, ибо мои чувства в полном твоем распоряжении, распоряжайся ими как хочешь. Давай посмотрим: ты должен вернуться, чтобы баллотироваться от какого-то места; это будет около апреля. Это своего рода вещь, которую я тоже должен был бы сделать; и тогда мы бы увиделись, и это было бы очаровательно; но это вещь, которую я не хочу делать; и тогда мы не увидимся, если только ты не приедешь сюда — но этого ты не можешь сделать: нет, я бы не хотел, чтобы ты приехал, ибо тогда я уже уеду. Так! Есть много вещей, которые просто ничего не значат. Вернуться я должен раньше, чем мне бы хотелось. Я здесь счастлив до крайности. Расскажу тебе о своем положении. Я остановился у мистера Манна (198), лучшего из существ. У меня есть terreno только для себя, с открытой галереей на Арно, где я сейчас пишу тебе. Напротив меня знаменитая Галерея; а по обе стороны — два прекрасных моста. Разве это не очаровательно и прохладно? Воздух такой безмятежный и такой безопасный, что спишь со всеми окнами и дверями, распахнутыми к реке, и лишь прикрытыми легкой марлей, чтобы отгонять комаров. У леди Помфрет (199) очаровательные беседы раз в неделю. Она сняла огромный дворец и огромный сад, что весьма commode, особенно для чичисбейской части человечества, которые имеют свободное право бродить парами по беседкам. Ты знаешь ее дочерей: леди София (200) все еще, нет, она должна быть той красавицей, которой была: леди Шарлотта (201) значительно похорошела и самая умная девушка в мире; говорит на чистейшем тосканском, как любой флорентиец. У принцессы Краон (202) постоянный фараон и ужин каждый вечер, где чувствуешь себя совершенно непринужденно. Я собираюсь в деревню с ней и принцем на некоторое время, на виллу Великого герцога. Люди здесь добродушные и легкие; и что меня радует в них, так это то, что они довольны мной. Любишь находить людей, которые заботятся о тебе, когда у них нет в этом никакого умысла.

Ты видишь, как я рад иметь причины не возвращаться; хотел бы я, чтобы у меня не было лучших.

Что касается «Призрака Хозиера» (203), я нахожу его очень легким и, следовательно, милым; но по легкости никогда бы не догадался, что это Гловера. Я в восторге от твоего: «патриоты кричат о нем, а придворные кричат против него, и разносчики кричат о нем и против него», и твоей лаконичной истории о короле и сэре Роберте, о поездке в Ганновер и увольнении герцога Аргайла. Эпиграмма, которую ты прислал мне по тому же случаю, тоже очаровательна.

Если я не пришлю тебе новости, которые ты и другие присылаете мне, я не могу прислать никаких. Я оставил конклав, который является единственной волнующей вещью в этой части света, за исключением ребенка, которого королева Неаполя должна родить в августе. Нет вероятности, что конклав закончится, если только не подействуют послания, которые, как говорят, имперский и французский министры отправили своим дворам за разрешением покинуть фракцию Корсини ради фракции Альбани: иначе папы никогда не будет. Корсини потерял единственного, кого мог рискнуть сделать папой, и его он и наметил; это был Ченчи, родственник любовницы Корсини. В последнее утро Корсини заставил его встать, запихнул в него блюдо шоколада и хотел повести на голосование. Бедный старик пошел, вернулся и умер. Мне жаль, что я потерял зрелище коронации папы, но я мог бы ждать, чтобы увидеть ее, пока сам не стал бы достаточно стар, чтобы быть папой.

Гарри, как везет канцлеру! Во-первых, конечно, быть самому таким великим человеком; но потом в случайностях: он становится главным судьей и пэром, когда Тальбот становится канцлером и пэром (204): Тальбот умирает через год и оставляет ему печати в возрасте, когда другие едва становятся солиситорами (205) — затем женит своего сына в одной из первых семей Британии (206), получает патент на маркизат и восемь тысяч фунтов в год после смерти герцога Кентского: герцог умирает через две недели и оставляет им все! Люди говорят о колесе Фортуны, которое всегда вращается: мой лорд Хардвик обогнал ее колесо и покатился вместе с ним. Я вижу, мисс Дженни (207) не рискнула бы поехать в Ирландию и не ушла бы так далеко от Лондона; я рад, что всегда буду знать, где найти ее в пределах шестидесяти миль. Я должен сказать слово моему лорду, которое, Гарри, смотри не читай. [«Мой дорогой лорд, я не люблю беспокоить вас письмами, потому что знаю, что вы не любите беспокойство отвечать на них; не то чтобы я настаивал на этой церемонии, но я ненавижу обременять чью-либо совесть. Ваш брат говорит мне, что собирается баллотироваться в парламент: не говоря мне об этом, я уверен, что он обязан этим вам. Я уверен, что вы не пожалеете, что выдвинули его; и он не будет неблагодарен брату, который заслуживает так многого и чья наименьшая заслуга — знание того, как распорядиться столь огромным состоянием»].

Вот, Гарри, — я закончил. Не подозревай меня: я не сказал ничего плохого о тебе за твоей спиной. Передай мои лучшие комплименты мисс Конуэй (208).

Я думал, что закончил, и вот, я забыл сказать тебе, что, как ты думаешь, кто здесь? — Даже мистер Мор! Наш Реймсский мистер Мор! Фортификационный, горнверковый, равелинный, бастионный мистер Мор! Что, конечно, очень приятно. В конце восьмой страницы, я думаю, мне не нужно извиняться за то, что я заканчиваю; но я собираюсь написать Селвину и леди с горы, от которой я получил очень любезное письмо. Она наконец получила Шантийскую латунь. Спокойной ночи: пиши мне с одного конца света на другой. Всегда твой.

(197) Большой старый дом, в двух милях от поместья сэра Артура Эчесона, недалеко от Маркет-хилла, место действия юмористической поэмы Свифта «Великий вопрос: следует ли превратить Гамильтонс-Бан в казарму или солодовню». — Э.

(198) Впоследствии сэр Гораций Манн. В это время он был резидентом во Флоренции от Георга II.

(199) Генриетта Луиза, жена Томаса, графа Помфрета. [Она была дочерью Джона, лорда Джеффриса, барона Уэма. Леди Помфрет, которая была другом и корреспондентом Фрэнсис, герцогини Сомерсет, удалилась от двора после смерти королевы Каролины в 1737 году.]

(200) Впоследствии вышла замуж за Джона, лорда Картерета, который стал графом Гранвилем после смерти своей матери в 1744 году.

(201) Леди Шарлотта Фермор вышла замуж в августе 1746 года за Уильяма Финча, брата Дэниела, седьмого графа Уинчелси, от которого у нее был сын Джордж, который после смерти своего дяди в 1769 году унаследовал графский титул. Ее светлость была гувернанткой детей Георга III и высоко ценилась им и его королевской супругой. — Э.

(202) Принцесса Краон была любимой любовницей Леопольда, последнего герцога Лотарингского, который выдал ее замуж за М. де Бово и убедил императора сделать его принцем империи. В это время они проживали во Флоренции, где принц Краон возглавлял регентский совет.

(203) Это была партийная баллада (написанная Гловером, хотя некоторыми в то время приписывалась лорду Бату) о взятии Порто-Белло адмиралом Верноном. «Дело Хозиера», — говорит епископ Перси в своих замечательных «Реликвиях», т. II, с. 382, где сохранена песня, — «Дело Хозиера, которое здесь так патетически представлено, было вкратце таково. В апреле 1726 года этот командир был отправлен с сильным флотом в испанскую Вест-Индию, чтобы заблокировать галеоны в порту этой страны или, если они осмелятся выйти, захватить и доставить их в Англию: он соответственно прибыл в Бастиментос, недалеко от Порто-Белло; но, будучи нанят скорее для устрашения, чем для нападения на испанцев, с которыми, вероятно, не в наших интересах было воевать, он долго оставался бездеятельным на этой станции. Впоследствии он перебрался в Картахену и оставался в крейсерстве в тех морях, пока большая часть его людей не погибла прискорбным образом от болезней этого нездорового климата. Этот храбрый человек, видя, как его лучшие офицеры и люди ежедневно уносятся прочь, его корабли подвергаются неизбежному разрушению, а он сам становится посмешищем врага, как говорят, умер от разбитого сердца». — Э.

(204) Филипп Йорк, лорд Хардвик, был сыном адвоката в Дувре и был представлен герцогом Ньюкаслом сэру Роберту Уолполу. Он был генеральным атторнеем, и когда Тальбот, генеральный солиситор, был предпочтен ему в борьбе за пост канцлера, сэр Роберт сделал его главным судьей пожизненно с увеличенным жалованьем. Он был объектом неприязни Горация Уолпола, который в своих «Мемуарах» говорит нам: «В Палате лордов над ним смеялись, в кабинете презирали». На что очень правильно замечает благородный редактор этих мемуаров, лорд Холланд: «Тем не менее, в ходе работы Уолпол сетует на влияние лорда Хардвика в кабинете, где он хотел бы заставить нас поверить, что его презирали, и признает, что он осуществлял почти абсолютное господство над той палатой парламента, которая, как он хотел бы убедить своих читателей, смеялась над ним. Истина в том, что везде, где упоминается этот великий магистрат, негодование лорда Орфорда ослепляет его суждение и искажает его повествование». — Э.

(205) Чарльз Тальбот, барон Тальбот, 29 ноября 1733 года был назначен лордом-канцлером и возведен в баронское достоинство; и, умерев в феврале 1737 года, был сменен лордом Хардвиком. Существует ходячая история, что сэр Роберт Уолпол, обнаружив, что трудно убедить Йорка оставить пожизненную должность ради более высокой, но более ненадежной должности канцлера, сыграл на его ревности и сказал, что если он будет упорствовать в отказе от печатей, он должен предложить их Фазакерли. «Фазакерли!» — воскликнул Йорк, — «невозможно! Он, безусловно, тори, возможно, якобит». — «Все это очень верно», — ответил сэр Роберт, вынимая часы, — «но если к часу дня вы не примете мое предложение, Фазакерли к двум часам станет лордом-хранителем большой печати и одним из самых стойких вигов во всей Англии!» Йорк принял печати и пэрство. — Э.

(206) То есть Грея, герцога Кентского, см. выше. — Э.

(207) Мисс Джейн Конуэй, сводная сестра Генри Сеймура Конуэя. Она умерла незамужней в 1749 году.

(208) Впоследствии вышла замуж за Джона Харриса, эсквайра из Хейна в Девоншире.

159 Письмо 25 Ричарду Уэсту, эсквайру. Флоренция, 31 июля 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, я посоветовался с самыми известными антиквариями этого города о значении Thur gut Luetis. Я не могу получить удовлетворительного толкования. По моему собственному мнению, это валлийский. Я не люблю предлагать догадки о языке, в котором я до сих пор мало преуспел, но я доверю тебе свое объяснение. Ты знаешь, знаменитая Аглахлан, мать Кадвалладора, была известна своими супружескими добродетелями и скорбью по смерти своего королевского супруга. Я заключаю, что эта медаль была отчеканена в ее регентство, по ее прямому приказу, в память о ее лорде, и что надпись Thur gut Luetis означает не что иное, как ее дорогой Льюис или Ллевеллин.

В обмен на твои монеты я посылаю тебе две или три другого рода. Первая — монета одного из королей Неаполя; изображение — лошадь; девиз — Equitas regni. Этот любопытный каламбур на монете из коллекции Великого герцога, и по большой случайности я встретил вторую. Другая — сатирическая медаль, отчеканенная на Людовика XIV; это бомба, покрытая лилиями, взрывающаяся; девиз — Se ipsissimo. Последняя, и почти единственная, которую я когда-либо видел с хорошо примененным текстом, — это немецкая медаль с мятежным городом, осажденным и заблокированным; надпись — Этот род не изгоняется иначе как постом. Теперь, когда я упоминаю медали, отчеканили ли они уже намеченную по поводу взятия Порто-Белло? Адмирал Вернон будет блистать в нашей медальной истории. Мы только что получили новости о бомбардировке Картахены и взятии Чагре (209). Мы в большом ожидании какой-то важной победы, одержанной эскадрой под командованием сэра Джона Норриса. Нам говорят, что герцог должен быть в экспедиции; правда ли это? (210) Все письма также говорят о том, что Франция внезапно объявляет войну; надеюсь, они отложат это на сезон, иначе придется возвращаться через Германию.

Конклав все еще существует, и разногласия все еще растут; он был очень близок к разделению на прошлой неделе, но путем раскола на двух пап; они были на заре схизмы. Альдовранди имел тридцать три голоса в течение трех дней, но не смог получить требуемые два еще; камерленго вовлек свою фракцию в подписание протеста против него, и каждая сторона была склонна выбирать. Не знаю, стоит ли желать схизмы или нет; это могло бы, вероятно, разжечь рвение к церкви в державах Европы, которое так сильно угасало. В среду мы ожидаем третьего женского метеора. К тем ученым светилам, леди Помфрет и Уолпол, должна присоединиться леди Мэри Уортли Монтегю. Ты не был свидетелем рапсодии мистической чепухи, которую эти две красавицы обсуждают непрестанно, и, следовательно, не можешь представить, каков будет исход этого тройного союза: у нас есть некоторое представление об этом. Только представь коалицию жеманства, разврата, сентиментальности, истории, греческого, латыни, французского, итальянского и метафизики; все, кроме второго, понято наполовину, на четверть или вовсе не понято. Ты получишь журналы этой примечательной академии. Прощай, мой дорогой Уэст! Всегда твой,

Гор. Уолпол.

Хотя я совершенно недостоин вести столь учено-политическую переписку, я занят тем, что пачкаю страницу в 7 с половиной дюймов в высоту и столько же в ширину; и сообщаю вам, что мы во Флоренции, городе в Италии, столице Тосканы: широту я точно назвать не могу, но управляет им принц, именуемый Великим герцогом; отличное место, чтобы занять все свои животные чувства, но совершенно не подходящее для разумных способностей. Я выбил медаль в свою честь: на ней изображено 0, а девиз — «Nihilissimo» («Ничтожнейший»), что, как я полагаю, в самой краткой форме содержит полный отчет о моей особе, чувствах, занятиях и недавних славных успехах. Если вы тоже желаете аннигилироваться, то не найдете способа лучше, чем предпринять это путешествие. Здесь вы будете вставать в двенадцать часов, завтракать до трех, обедать до пяти, спать до шести, пить прохладительные напитки до восьми, ходить на мост до десяти, ужинать до двух и так далее, до двенадцати.

Наконец мы пришли к нашему очагу, И отдыхаем на желанной постели; Это единственное, что есть после стольких трудов. О, что может быть блаженнее, чем освободиться от забот?

Мы никогда не вернемся домой; всеобщая война вот-вот разразится; все выходы будут перекрыты. Я буду в безопасности в своем ничтожестве, в то время как вы, столь нелепые, что продолжаете существовать, будете мне завидовать. Вы не пишете, каких успехов достигли в благородной науке обороны. Вы все еще вздрагиваете при звуке выстрела? Научились ли вы говорить «ха-ха!» и облечена ли ваша шея громом? Достаточной ли длины ваши усы? И напились ли вы уже бренди с порохом? Прощайте, благородный капитан! Т. ГРЕЙ.

(209) 24 марта 1740 года испанцы вывесили белый флаг, и город был сдан по капитуляции адмиралу Вернону. — Ред.

(210) Герцог Камберлендский решил сопровождать сэра Джона Норриса в качестве добровольца и отплыл с ним из Сент-Хеленс 10 июня; но 17-го числа поднявшийся шторм загнал их в Торбей, где сэр Джон оставался до 29-го, когда снова вышел в море; однако ветер опять стал встречным и дул очень сильно, так что он был вынужден вернуться в Спитхед, а на следующий день его королевское высочество вернулся в Лондон. — Ред.

161 Письмо 26 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Флоренция, 25 сентября 1740 г., н. ст.

Мой дорогой Хэл, я начинаю отвечать на твое письмо, как только прочел его, потому что ты просил меня; но я становлюсь настолько непригодным для переписки с кем-либо в Англии, что почти забросил ее. Так давно я был там и настолько стал чужим всему, что там происходит, что вынужден говорить в глубоком неведении с теми, кому пишу; а поскольку я, можно сказать, обосновался здесь, где не может быть никаких новостей, я лишен всякого материала для заполнения письма. Поскольку из-за отсутствия Великого герцога Флоренция стала почти провинциальным городком, ТЫ можешь представить, что у нас не обходится без раздоров; но для провинциального города, я полагаю, никогда не было более мирных людей, столь чуждых сплетням. Это семейство любви, где все разбиты на пары и ходят вместе так же постоянно, как попугаи. Здесь никто не вешается и не топится; они не готовы перерезать друг другу глотки из-за выборов или партий; не думают, что остроумие заключается в высказывании дерзких истин, а юмор — в том, чтобы напиться. Но я не буду больше описывать их характеры, потому что мне не повезло думать, что их похвала состоит в том, чтобы быть противоположностью англичан, которые в целом либо безумны, либо способны свести с ума других. Сказав тебе так откровенно о своих чувствах, ты можешь поверить, мой дорогой Гарри, что я предпочел бы видеть тебя здесь, а не в Англии. Это дурное пожелание для тебя, ведь ты не должен затеряться в таком безвестном месте, как это. Я не буду говорить тебе комплиментов, иначе здесь есть очаровательная возможность сказать то, что я о тебе думаю. Поскольку я убежден, что ты любишь меня, и сознаю, что у тебя есть ОДНА веская причина для этого, я признаюсь тебе, что ради собственного спокойствия тебе следовало бы пожелать, чтобы я остался здесь. Я чувствую себя настолько хорошо внутри и снаружи, что ты едва ли узнал бы меня: я моложе, чем когда-либо, ни о чем не думаю, кроме как о развлечениях, и живу в круговороте удовольствий. У нас оперы, концерты и балы, утром и вечером. Я не смею рассказывать тебе о всей своей праздности: ты выглядел бы таким серьезным и сенаторским, услышав, что я встаю в одиннадцать утра, иду в оперу в девять вечера, на ужин в час и ложусь в три! Но буквально здесь вечера и ночи настолько очаровательны и теплы, что их невозможно избежать.

Говорил ли я тебе, что леди Мэри Уортли здесь? Она смеется над леди Уолпол, бранит леди Помфрет, и над ней смеется весь город. (211) Ее наряд, ее скупость и ее наглость должны поразить любого, кто никогда не слышал ее имени. Она носит грязный чепец, который не прикрывает ее сальные черные локоны, висящие свободно, никогда не расчесанные и не завитые; старый темно-синий халат, который распахнут и обнаруживает холщовую нижнюю юбку. Ее лицо сильно опухло с одной стороны от остатков чего-то, частично покрыто пластырем, а частично белилами, которые из экономии она купила настолько грубыми, что ими не стали бы белить даже дымоход. В трех словах я дам тебе ее портрет (212), как мы нарисовали его в Sortes Virgilianae — Insanam vatem aspicies.

Даю тебе слово, мы не выбирали это; но мистер Грей, мистер Кук (213), сэр Фрэнсис Дэшвуд (214), я и несколько других честно вытянули жребий из тысячи для разных людей, большинство из которых, как ты можешь себе представить, не подошли: те, что подошли, я назову.

Для нашего самого религиозного и милостивого — Dii, talem terris avertite pestem.

Для того, кто хотел бы быть нашим самым религиозным и милостивым. Purpureus veluti cum flos succisus aratro Languescit moriens, lassove papavera collo Demisere caput, pluvia cum forte gravantur.

Для его сына. Regis Romani: primus qui legibus urbem Fundabit, Curibus parvis et paupere terra, Missus in imperium magnum.

Для сэра Роберта. Res dura et regni novitas me talia cogunt Moliri, et late fines custode tueri.

Я покажу тебе остальное, когда увижусь с тобой.

(211) В письме из Флоренции, написанном леди Мэри мистеру Уортли 11 августа, она говорит: «Лорд и леди Помфрет стараются сделать это место приятным для меня, и меня посетила большая часть знатных людей». См. издание ее сочинений под редакцией лорда Уорнклиффа, том II, стр. 325. — Ред.

(212) Следующий благоприятный «портрет» леди Мэри принадлежит Спенсу, который встретил ее в Риме в следующем январе: «Она — одна из самых блистательных личностей в мире, но сияет как комета; она вся — беспорядочность и вечное странствие; самая мудрая, самая неосмотрительная; самая прекрасная, самая неприятная; самая добродушная, самая жестокая женщина в мире; «все понемногу, и ничего подолгу»». — Ред.

(213) Джордж Кук, эсквайр, впоследствии член парламента от Трегони и главный протонотариус в Суде общих тяжб. После возвращения мистера Питта на должность в 1766 году он был назначен совместным генеральным казначеем и умер в 1768 году. См. «Переписку Чатема», том II, стр. 338. — Ред.

(214) Сэр Фрэнсис Дэшвуд, который после смерти Джона, графа Уэстморленда, унаследовал баронство Ле Деспенсер как единственный сын Мэри, старшей сестры упомянутого графа, что было подтверждено за ним 19 апреля 1763 года. — Ред.

163 Письмо 27 Сэру Ричарду Уэсту, эсквайру. Флоренция, 2 октября 1740 г., н. ст.

Дорогой Уэст, на днях, когда мы (ты знаешь, кто мы) гуляли по очаровательному мосту, как раз перед тем, как отправиться на свадебную ассамблею, мы сказали: «Господи, хотел бы я, чтобы, как только мы войдем в комнату, нас позвали и сказали: «Уэст прибыл!» Мы бы заставили его немедленно переодеться и вернули бы на праздник. Как бы он таращился и удивлялся тысяче вещей, которые нас больше не поражают!» Разве не так? Мы сошлись на том, что тебе следует прибыть прямо морем из Дувра и высадиться в Ливорно, не ступая ногой ни в какой другой иностранный город, и так предстать перед нами во всем своем первоначальном изумлении; ибо ты должен знать, что удивление быстро стирается; мы не кричали «Господи!» и наполовину так сильно в Риме, как в Кале, который я до сих пор считаю одним из самых удивительных городов во вселенной. Мой дорогой друг, что, если бы ты совершил эту маленькую морскую прогулку? Можно было бы порекомендовать тебе конвой сэра Джона Норриса, но сейчас над тобой посмеялись бы, предположив, что он когда-нибудь отплывет дальше Торбея (215). Итальянцы принимают Торбей за английский город в руках испанцев, по образцу Гибралтара, и воображают, что это удивительно укрепленное место, раз наш флот так часто отступал от него и так часто возвращался. Мы ходили на эту свадьбу, о которой я тебе говорил; это был очаровательный праздник: большой дворец, прекрасно освещенный; там были все красавицы, все драгоценности и все сладости Флоренции. Слуги, нагруженные огромными подносами с конфетами, заваливают ими столы, женщины набрасываются обеими руками и набивают ими карманы и все складки и углы своих нарядов. Ты был бы так же поражен нами, как и всем остальным: вместо того чтобы глубоко погрузиться в искусства и каждое утро бывать в Галерее, как я, конечно, собирался, мы пребываем во всей праздности и развлечениях города. Что касается меня, я стал таким ленивым и так устал от осмотра достопримечательностей, что, хотя я во Флоренции уже шесть месяцев, я не видел Ливорно, Пизы, Лукки или Пистойи; более того, даже ни одной из вилл Великого герцога. У меня развилось такое отвращение к почтовым каретам и я так совершенно потерял всякое любопытство, что, кроме городов на прямой дороге в Великобританию, я вряд ли увижу еще хоть что-то в чужой стране; и поверь мне, когда я вернусь, я не буду посещать валлийские горы, как мистер Уильямс. После Мон-Сени, Боккетто, Джого, Радикофани и Аппиевой дороги у тебя остается очень мало аппетита к путешествиям. Я буду очень склонен бросить якорь у угла Гайд-парка: владелец кабака там, у «Столпов Геркулеса» (216), определенно вернулся из своих путешествий по заграничным краям.

Теперь я отвечу на твои вопросы.

Я не сделал никаких открытий в древних или современных искусствах. Мистер Аддисон путешествовал по поэтам, а не по Италии; ибо все его идеи заимствованы из описаний, а не из реальности. Он видел места такими, какими они были, а не такими, какие они есть. Я очень хорошо знаком с доктором Кокки (217); он скорее хороший человек, чем великий; он простое честное создание с тихими знаниями, но я готов поспорить, все англичане говорили тебе, что у него очень своеобразный ум: я действительно не верю, что они хотели тебя обмануть, ибо они сами так думали. Что касается Бондельмонти, то он гораздо меньше; он низкопробный мимик; самый яркий полет его способностей достигает сочинения сонета: он рассуждает о безбожии с английскими юнцами, о чувствах — с моей сестрой (218), и на плохом французском — с любым, кто готов его слушать. Я перепишу тебе маленькую песенку, которую он сочинил на днях; она довольно мила; Грей перевел ее на латынь, а я — на английский; ты окажешь ему большую честь, переложив ее на французский, а Эштон — на греческий. Вот она: Spesso Amor sotto la forma D'amista ride, e s'asconde; Poi si mischia, e si confonde Con lo sdegno e col rancor.

In pietade ei si trasforma, Per trastullo e par dispetto; ma nel suo diverso aspetto, Sempre egli a l'istesso Amor.

Risit amicitiae interdum velatus amictu, Et bene composita veste fefellit Amor: Mox irae assumpsit cultus faciemque minantem, Inque odium versus, versus et in lacrymas: Ludentem fuge, nec lacrymanti aut furenti; Idem est dissimili semper in ore Deus.

Любовь часто под благовидным обликом Дружбы любит показываться; Вскоре она снова меняет свой наряд И надевает лицо презрения и злобы.

Затем она превращается в нежную жалость — Она блуждает через капризы и обиды;

Но в каком бы обличье она ни двигалась, Она остается собой, и это все та же Любовь.

Смотри, как мы бездельничаем! Но нельзя проводить свою молодость слишком скучно, ибо нужно стареть, и притом в Англии; два самых серьезных обстоятельства, каждое из которых делает людей седыми в мгновение ока; ибо знай, что нет на земле страны, где было бы так много старых дураков и так мало молодых.

Теперь я продолжаю свои ответы.

Я сделал лишь небольшие коллекции и купил только несколько бронзовых изделий и медалей, несколько бюстов и две-три картины: один из моих бюстов заслуживает упоминания; это знаменитый Веспасиан из пробирного камня, считающийся лучшим в Риме, за исключением Каракаллы из Фарнезе — я отдал за него всего двадцать два фунта на распродаже кардинала Оттобони. Одна из моих медалей — такая же большая редкость; это медаль Александра Севера с амфитеатром из латуни; этот реверс встречается на его медалях, но моя — это medagliuncino, или маленький медальон, и ЕДИНСТВЕННЫЙ в мире с таким реверсом: он был найден крестьянином, пока я был в Риме, и продан им за шесть пенсов антиквару, которому я заплатил за него семь с половиной гиней: но для знатоков он стоит любой СУММЫ.

Что касается музыкальных сочинений Тартини (219), спроси Грея; я мало что понимаю в музыке.

Но что касается Академии, я не состою в ней, но часто бываю в ее компании: она вся разваливается. Мадам ***, которая, хотя и является ученой дамой, не потеряла своей скромности и репутации, крайне возмущена двумя другими дамами, особенно Молл Уортлесс, которая не знает границ. Она соперничает с леди У. из-за некоего мистера ***, которого ты, возможно, знал в Оксфорде. Если нет, я скажу тебе: он серьезный молодой человек по темпераменту и богатый по происхождению; поверхностное создание по натуре, но остроумец по милости наших здешних дам, с которыми он обходится так же, как в старину с оксфордскими тостами. Он впал в сентиментальность с леди У. и был счастлив поймать ее на платонической любви; но поскольку она редко останавливается на этом, бедняга будет до смерти напуган, когда она откроет ему свои намерения; ибо он никогда не мечтал, что ее цели настолько порочны. Леди Мэри зашла так далеко, что, чтобы увести его из-под носа своей соперницы, она буквально вытащила его танцевать контрдансы вчера вечером на официальном балу, где никто не стеснялся смеяться над ее старой, грязной, безвкусной, накрашенной, заштукатуренной особой. Она играла в фараон два или три раза у принцессы Краон, где она жульничает напропалую. Она действительно забавна: я читал ее работы, которые она дает почитать в рукописи, но они слишком женственны: мне нравятся немногие из ее произведений. Я забыл рассказать тебе хороший ответ леди Помфрет мистеру У.***, который спросил ее, не одобряет ли она платоническую любовь. «Господи, сэр, — говорит она, — я уверена, что любой, кто знает меня, никогда не слышал, чтобы у меня была какая-либо любовь, кроме одной, и вот сидят два доказательства этого», — указывая на своих двух дочерей.

Итак, я набросал тебе эскиз наших занятий, ответил на твои вопросы и с удовольствием отвечу на столько же других, сколько у тебя накопилось. Прощай! Было ли когда-нибудь такое длинное письмо? Но это ничто по сравнению с тем, что я скажу тебе. Я буду ругать тебя за то, что ты никогда не сообщаешь нам никаких новостей, публичных или частных, никаких смертей, браков или несчастий; никаких отчетов о новых книгах: О, ты отвратителен! Я мог бы возненавидеть ТЕБЯ, если бы не любил так сильно; но мы поссоримся сейчас, чтобы быть лучшими друзьями, когда встретимся: нет ведь никакой опасности, правда? Доброй ночи, друг или враг! Я искренне Твой.

(215) Хотя храбрый, искусный и предприимчивый, сэр Джон не смог снискать славы из-за простых случайностей. С началом войны с Испанией ему было приказано патрулировать Бискайский залив; но из-за штормовой погоды он был вынужден зайти в порт на зиму. По этому случаю ему были адресованы следующие строки:

«Домой, о! держи свой курс; моря суровы; Кто доплыл до Лэндс-Энда, тот наплавался вдоволь». — Ред.

(216) Уолпол называет «Столпы Геркулеса» кабаком. Чем бы это место ни было в период, когда он писал, совершенно точно, что после мира 1762 года это была респектабельная таверна, где маркиз Грэнби и другие высокопоставленные лица, особенно военные, часто устраивали обеды, что тогда было модно. Это была также гостиница, пользовавшаяся большой репутацией среди джентльменов из западных графств, приезжавших в Лондон на несколько недель, которые считали себя счастливчиками, если могли обеспечить размещение своим семьям в «Столпах Геркулеса». Место, где она когда-то стояла, сейчас занимает величественный особняк герцога Веллингтона. — Ред.

(217) Доктор Антонио Кокки, ученый врач, проживавший во Флоренции, который опубликовал сборник греческих авторов по медицине. Он заметно фигурирует в «Анекдотах» Спенса. — Ред.

(218) Маргарет Ролл, жена Роберта Уолпола, старшего сына сэра Роберта Уолпола, получившего титул лорда Уолпола при жизни отца.

(219) Джузеппе Тартини из Падуи, которого Виотти назвал последним великим реформатором игры на скрипке. Несколько сочинений Тартини подробно описаны в том забавном маленьком томике «Скрипка и ее профессора» мистера Дюбура, который записал в причудливых стихах хорошо известную историю о «Сонате дьявола», произведении дьявольщины, результатом которой является то, что по сей день рассказ Тартини заставляет всех скрипачей говорить: «Трудную сонату дьявольски сложно играть!» — Ред.

166 Письмо 28 Ричарду Уэсту, эсквайру. Из Флоренции, нояб. 1740 г.

Дитя мое, я собираюсь показать тебе твое шокирующее поведение по отношению к нам. Совесть моя, я верю, что прошло три месяца с тех пор, как ты писал Грею или мне. Если бы ты был болен, Эштон сказал бы об этом; а если бы ты умер, газеты сообщили бы об этом. Если бы ты был сердит — но это невозможно; как можно ссориться с людьми за три тысячи миль отсюда? Мы не богословы и не комментаторы и, следовательно, не ненавидели тебя на бумаге. Чтобы показать, что мое расположение к тебе не может быть прервано на таком расстоянии, я пишу тебе, хотя мне нечего сказать, ибо это плохое время для мелких новостей; а когда императоры и царицы умирают по всей Европе, нельзя претендовать на то, чтобы рассказать тебе что-то, что происходит в нашей сфере. Не то чтобы у нас не было своих происшествий. Если у вас в Англии был сильный ветер, у нас во Флоренции была большая вода. Мы пытались уехать каждый день и внезапно появиться у вас (220) **** К счастью, что мы остались, ибо я не знаю, что бы с нами стало! Вчера из-за сильных дождей с гор хлынул такой поток, что затопил весь город. Ювелиры на Старом мосту убрали свои товары, и через два часа после этого мост треснул. Поток разрушил набережные и утопил несколько каретных лошадей, которых держат здесь в подземных конюшнях. Мы были заперты в своем доме весь день, который находится недалеко от Арно, и наблюдали жалкие зрелища руин, которые смывало ураганом. Там была телега с двумя волами, не совсем мертвыми, и четырьмя утонувшими людьми: но что было смешно, так это проплывающий мимо жирный стог сена с курицей и ее яйцами, и кошкой. Поток значительно спал; но мы ждем ужасных новостей из сельской местности, особенно из Пизы, которая стоит гораздо ниже и ближе к морю. Здесь есть камень, который, когда вода переливается через него, означает, что Пиза полностью затоплена. Вчера вода поднялась на два локтя выше этого камня. Суди сам!

Последний месяц мы проводили время довольно скучно; все развлечения затихли из-за смерти императора (221), и все разъехались из города. Я не видел ничего, кроме карт и скучных пар чичисбеев. Я буквально видел так много любви и фараона с тех пор, как здесь, что верю, что никогда больше не полюблю ни то, ни другое, пока жив. К тому же я впал в ужасно ленивый утренний образ жизни. Не думаю, что узнал бы семь часов утра, если бы увидел их снова. Но я возвращаюсь в Англию и стану очень серьезным и мудрым! А ты мудр? Дорогой Уэст, сжалься над тем, кто не делал ничего серьезного последние два года, и посмейся иногда. Мы не делаем ничего другого и приобрели такие грозные представления о добрых людях Англии, что уже отращиваем большие черные брови и большие черные бороды, и морщим лица в складки. А что касается обычных разговоров того времени, мы в полном недоумении, как и насчет одежды. Ты бы очень обязал нас, переслав нам протоколы палат, речь короля и журналы; или если бы у тебя была такая вещь, как маленькая книжка под названием «Путеводитель иностранца по городу Лондону и вольностям Вестминстера»; или «Письмо фригольдеру»; или «Политический компаньон»: тогда было бы бесконечным одолжением, если бы ты аккуратно упаковал в коробку куклу, одетую по самой новой темпльской моде, которая сейчас в ходу в обоих театрах. Увы! Мы прибудем как раз в разгар выборов!

Поскольку наш отъезд зависит исключительно от погоды, мы не можем сказать тебе точно, когда скажем: «Дорогой Уэст, как я рад тебя видеть!» и все те многие вопросы и ответы, которыми мы обменяемся. Хотел бы я, чтобы этот день настал! Только представь себе путешествие, которое нам предстоит проделать сначала! Но ты не можешь представить Альпы, Апеннины, итальянские гостиницы и почтовые кареты. Я дрожу при одной мысли о них. Они были еще терпимы, пока были новыми и неизвестными, и когда мы встречали их по пути во Флоренцию, Рим и Неаполь; но они пройдены, а горы остаются! Что ж, пиши мне в промежутке; адресуй мне на имя Monsieur Selwyn, chez Monsieur Alexandre, Rue St. Apolline, a Paris. Если мистера Александра там нет, улица есть, и я полагаю, этого будет достаточно. Прощай, мое дорогое дитя! Твой навсегда.

(220) Строка рукописи здесь оторвана.

(221) Карл VI, император Германии, после смерти которого 9 октября его старшая дочь Мария-Терезия в силу Прагматической санкции немедленно унаследовала все австрийское наследство. — Ред.

168 Письмо 29 Достопочтенному Джозефу Спенсу (222). Флоренция, 21 февраля 1741 г., н. ст.

Сэр, не имея времени в прошлую почту, я попросил мистера Манна поблагодарить вас за любезный абзац обо мне в вашем письме к нему. Но поскольку я желаю более близкой переписки с вами, чем через третьи руки, я уверяю вас от своего собственного лица, что буду очень рад при нашей встрече в Англии возобновить знакомство, которое я начал с таким удовольствием в Италии (223). Я не буду причислять вас к моим современным друзьям, но к первому пункту вирту: вы дали мне так много новых взглядов на науку, что теплота и свобода, которые будут исходить от моей дружбы, не будут ограничены кругом сурового благоговения. Поскольку я всегда буду внимателен к тому, чтобы доставить вам любое удовлетворение, которое в моих силах, я пользуюсь первой возможностью, чтобы послать вам два маленьких стихотворения, оба рукой, которую, я знаю, вы цените больше всего; если вы их не видели, вы поблагодарите меня за лилии мистера Поупа: если видели, что ж, я этого не знал.

Я не знаю, получил ли лорд Линкольн какие-либо приказы вернуться домой: в прошлую почту я получил письмо от одного из моих братьев, в котором говорилось от сэра Роберта, что он хочет, чтобы я покинул Италию как можно скорее, чтобы меня не заперли врасплох прибытием испанских войск; и что я мог бы провести некоторое время во Франции, если захочу. Признаюсь, я не понимаю, как возможно, чтобы эти войска прибыли, не будучи обнаруженными за некоторое время до этого. А что касается владений Великого герцога, из них всегда можно выбраться за десять часов или меньше. Если лорд Линкольн не получил таких же приказов, я буду верить в то, что думаю сейчас: что я нужен по какой-то другой причине. Прошу передать мой сердечный привет лорду Линкольну, и пусть мистер Спенс верит, что я его искренний покорный слуга ГОР. УОЛПОЛ.

(222) Хорошо известный друг Поупа и автор «Полиметиса», который тогда путешествовал по континенту с Генри, графом Линкольном, впоследствии герцогом Ньюкаслом. См. выше стр. 140 (Письмо 14 и примечание 175). — Ред.

(223) Это знакомство оказалось бесконечно полезным для Уолпола вскоре после даты этого письма, когда он слег с ангиной в Реджо. Спенс так описывает это обстоятельство: «Около трех или четырех часов утра я был удивлен сообщением, что мистеру Уолполу стало намного хуже и он желает видеть меня; я пошел и нашел его едва способным говорить. Я вскоре узнал от его слуг, что он все это время был без врача и лечил себя сам; поэтому я немедленно послал за лучшей помощью, которую могло предложить это место, и отправил гонца к министру во Флоренцию, прося его прислать моего друга доктора Кокки. Примерно через двадцать четыре часа я имел удовольствие обнаружить, что мистеру Уолполу стало лучше: мы оставили его на пути к выздоровлению и надеемся увидеть его на следующей неделе в Венеции. Я получил разрешение лорда Линкольна остаться на несколько дней, если ему станет хуже. Видите, какая удача иногда бывает, когда сходишь со своего пути. Если бы лорд Линкольн не забрел в Реджо, мистер Уолпол (который является одним из самых добродушных и здравомыслящих молодых джентльменов, каких только может предложить Англия) по всей вероятности стал бы жертвой своей болезни». — Ред.

169 Письмо 30 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Флоренция, 25 марта 1741 г., н. ст.

Дорогой Хэл, ты должен судить по тому, что чувствуешь сам, о том, что я чувствую по поводу выздоровления Селвина, с добавлением того, что я выстрадал от почты к почте. Но поскольку я обнаружил, что весь город испытывал те же чувства к нему (хотя я уверен, что немногие — так сильно, как я), я не буду повторять то, что ты слышал так много. Я напишу ему сегодня вечером, хотя он знает без моих слов, как сильно я его люблю. Тебе, мой дорогой Гарри, я бесконечно обязан за три последовательных письма, которые ты написал мне о нем, что доставило мне двойное удовольствие, поскольку они показали твое внимание ко мне в то время, когда ты знаешь, что я должен быть так несчастен; и твою дружбу к нему. Твой рассказ о победе сэра Роберта (224) был изложен настолько чрезвычайно хорошо, что я заставил Грея перевести его на французский и показал всем, кто мог оценить это или был любопытен по этому поводу. Я получил с этой почтой гравюру, которая меня чрезвычайно забавляет: «Движение» (225). Скажи мне, дорогой, теперь, кто сделал дизайн и кто сделал сходство; они восхитительны: строки так же хороши, как те, что видишь по таким случаям. Я писал в прошлую почту сэру Роберту, чтобы поздравить его; надеюсь, он получил мое письмо.

Я должен был выехать в прошлый вторник, но в воскресенье пришла новость о том, что королева Венгрии родила сына (226); по этому случаю здесь будут большие торжества, оперы и маскарады, которые задерживают меня на короткое время.

Я не буду извиняться перед тобой за то, что посылаю следующие строки; у тебя достаточно предубеждения ко мне, чтобы читать с терпением любые МОИ безделья (227).

Мой дорогой Гарри, ты приводишь меня в ярость разговорами о еще одной поездке в Ирландию; это шокирует меня, если я не найду тебя по возвращении: пожалуйста, позаботься и будь в Англии.

Я с некоторым терпением жду выхода «Туллия» доктора Миддлтона, так как прочел большую его часть в рукописи; хотя, конечно, это скорее причина для моего нетерпения прочесть остальное. Если Туллий может получить какую-либо дополнительную честь, доктор Миддлтон наиболее способен ее даровать (228).

Я с большим удовольствием принимаю любые воспоминания от моего лорда и твоих сестер; я жажду увидеть всех вас. Патапан настолько красив, что его назвали «серебряным руном»; и в его честь должен быть учрежден новый рыцарский орден, в противовес золотому. Ищутся прецеденты и составляются планы для этой цели. Я слышал, что туземцы претендуют на то, чтобы быть компаньонами, на основании своих жилеток из собачьей кожи; но совет, который был созван специально для этого, объявил их претензии неуместными. Патапан недавно взял себе жену, такую же уродливую, как он сам изящен, но из очень знатной семьи, будучи прямой наследницей Каниса Скалигера, лорда Вероны: это княжество мы намерены захватить a la Prussienne; то есть, как только убедим республику Венецию, что мы лучшие друзья, которые у них есть на свете. Прощай, дорогое дитя! Твой навсегда.

P. S. Я оставил свои подписки на «Туллия» Миддлтона у мистера Селвина; я не буду беспокоить его, но я хотел бы, чтобы ты позаботился и получил книги, если мистер С. сохранил список.

(224) По поводу предложения мистера Сэндиса в Палате общин навсегда удалить сэра Роберта Уолпола от присутствия короля и советов. [Предложение было отклонено 290 голосами против 106: необычное большинство, которое произошло из-за раскола между тори и вигами и отделения Шиппена и его друзей. То же самое предложение было внесено лордом Картеретом в Палате лордов и отклонено 108 голосами против 59. — Ред.]

(225) Упомянутая гравюра представляет интересный вид Уайтхолла, Казначейства и прилегающих зданий, какими они были в то время. Граф Честерфилд, в качестве форейтора кареты, которая несется на полной скорости к Казначейству, сбивает всех на своем пути. Герцог Аргайл — кучер, размахивающий мечом вместо кнута; в то время как Доддингтон изображен в виде спаниеля, сидящего между его ног. Лорд Картерет, заметив, что карета вот-вот перевернется, кричит кучеру: «Дайте мне выйти!» Лорд Кобэм, как лакей, крепко держится за ремни; в то время как лорд Литтлтон едет трусцой сбоку на росинанте, таком же худом, как он сам. Смолбрук, епископ Личфилдский, подобострастно кланяется, когда они проезжают; в то время как Сэндис, роняя законопроект о должностях, восклицает: «Я думал, к чему приведет то, что его посадили на козлы». На переднем плане — Палтни, ведущий нескольких персонажей на веревочках за носы и катящий тачку, наполненную «Письмами Крафтсмена», «Чемпионом», «Состоянием нации» и «Здравым смыслом», восклицая: «Черт возьми, они перевернулись!» Эта карикатура и другая, озаглавленная «Политические распутники, или Движение за движением», были спровоцированы той, что была выпущена противниками сэра Роберта Уолпола под названием «Основания для движения»; и за ними последовала еще одна от сторонников предложения Сэндиса под названием «Мотив или причина его триумфа», который карикатурист приписывает исключительно взяточничеству. — Ред.

(226) Впоследствии Иосиф II, император Германии. — Ред.

(227) Здесь следует надпись для заброшенной колонны на площади Святого Марка во Флоренции, впоследствии напечатанная в «Беглых произведениях».

(228) «История жизни Цицерона» доктора Миддлтона была опубликована в начале этого года по подписке и посвящена врагу Поупа, лорду Херви. Это старательное восхваление его светлости принесло доктору нишу в «Дунсиаде»: —

«Нарцисс, восхваляемый со всей силой пастора, Выглядел как белая лилия, утонувшая под ливнем». — Ред.

170 Письмо 31 Ричарду Уэсту, эсквайру. Реджо, 1 мая 1741 г., н. ст.

Дорогой Уэст, я получил конец твоего первого акта (229) и теперь искренне скажу тебе, что я о нем думаю. Если я не был так доволен началом, как обычно бываю твоими сочинениями, поверь мне, часть Павсания очаровала меня. Там есть все вообразимое искусство, соединенное со всей необходимой простотой: и простотой, я думаю, гораздо более предпочтительной, чем та, что в сценах Клеопатры и Аргилия. Прости меня, если я скажу, что они говорят не лаконично, а на низком английском, в ней, которая к тому же персиянка, это допускало бы больше героического. Но вся часть Павсания — великая и хорошо проработанная, и искусство, которое видно, кажется, исходит из его головы, а не от автора. Поскольку я очень желаю, чтобы ты продолжил, я признаюсь, что хотел бы, чтобы ты улучшил или изменил начало: те, кто знает тебя не так хорошо, как я, не стали бы ждать с таким терпением выхода Павсания. Видишь, я откровенен; и если я говорю тебе, что не одобряю первую часть, ты можешь поверить мне, что я так же искренен, когда говорю, что чрезвычайно восхищаюсь последней.

У моего письма странная дата. Ты не ожидал бы, что я буду писать в таком грязном месте, как Реджо: но ярмарка очаровательна; и сюда съезжается вся знать Ломбардии и все ломаные диалекты Генуи, Милана, Венеции, Болоньи и т. д. Ты никогда не слышал такого нелепого смешения языков. Все утро ходишь на ярмарку небрежно одетым, как на прогулки в Танбридж: это именно так, с лотереями, розыгрышами и т. д. После обеда вся компания возвращается в своих каретах и устраивает своего рода корсо с герцогской семьей, которые ходят по магазинам, где ты разговариваешь с ними, оттуда в оперу, в маске, если хочешь, а затем в ридотто. Это пять ночей в неделю, по пятницам маскарады, а по вторникам балы в Ривальте, вилле герцога. Короче говоря, развлекаешься. Большую часть оперы я провожу в ложе герцогини, которая чрезвычайно любезна со мной и чрезвычайно приятна. Дочь Регента (230), которая могла бы понравиться ему, должна быть такой. Она не молода, хотя все еще красива, но полновата; но она весело и вовремя отказалась от своих галантных приключений и живет легко со скучным мужем, двумя скучными сестрами его и скучным двором. Эти две принцессы плачевно уродливы, старые девы и богаты. Они могли бы часто выйти замуж; но старый герцог был причудлив и горд и никогда не соглашался ни на какой брак для них, но оставил им много денег и пенсии по три тысячи фунтов в год каждой. Был план отдать старшую за этого короля Испании, а герцог должен был получить пармскую принцессу; так что теперь он имел бы Парму и Пьяченцу, присоединенные к Модене, Реджо, Мирандоле и Массе. Но поскольку был принц Астурийский, старый герцог Ринальдо расторг помолвку и сказал, что дети его дочери не должны быть младшими братьями: и так они чахнут старыми девами.

Я уезжаю отсюда в Венецию, в страхе, что будет война с Францией, и тогда мне придется тащиться через Германию. У нас были неполные сведения о морском сражении в Америке, но мы так далеко, что нельзя быть уверенным в этом. Каким бы путем я ни вернулся, я скоро буду в Англии, и там ты снова найдешь меня.

Твой, как и всегда.

(229) Трагедии под названием «Павсаний». Первый акт, и, вероятно, все, что когда-либо было написано мистером Уэстом. [В предыдущем месяце Уэст отправил Грею эскиз этой трагедии, который тот, по-видимому, критиковал с большой свободой; но мистер Мейсон не нашел среди бумаг Грея ни самого эскиза, ни свободной критики на него.]

(230) Филипп, герцог Орлеанский.

172 Письмо 32 Сэру Горацию Манну (231). Кале, пятница, и я здесь уже два дня, 1741 г.

Ветер стих? Неужели я когда-нибудь сяду на корабль? Я приехал сюда в среду вечером, но застал шторм, который не прекращался с тех пор. В Булони я оставил лорда Шрусбери и его мать, братьев и сестер, которые тоже ждут: Булстрод (232) проводит свою зиму при дворе Булони, а затем должен путешествовать с двумя молодыми Шрусбери. Меня догнали Амореволи и Монтичелли (233), которые здесь со мной, и Висконтина, и Барберина, и аббат Ваннески (234) — какой щеголь! Я хотел поговорить с ним об опере, но он предпочел политику. Я утомил Амореволи расспросами о тебе. Если бы он не только что приехал от тебя и не мог говорить со мной о тебе, я бы возненавидел его; ибо, чтобы польстить мне, он сказал, что я говорю по-итальянски лучше, чем ты. Он не знал, как мало я считаю комплиментом, когда что-то предпочитают тебе — к тому же, ты знаешь последовательность моего итальянского! Они все до смерти напуганы тем, что придется плыть по морю, и немало боятся англичан. Вчера они поднялись на борт яхты «Уильям и Мэри», которая ждет здесь леди Кардиган из Спа. Капитан захлопнул дверь и выругался на чистом английском, что Висконтина не сдвинется с места, пока не споет ему песню, ему все равно, будет ли это кэтч или трогательная баллада; но она не подчинилась. Удивляюсь, что он это сделал! Когда она пришла домой и рассказала мне, я умолял ее не судить обо всех англичанах по этому экземпляру; но, кстати, она найдет много морских капитанов, которые растут на суше.

Ситтингборн, 13 сентября, ст. ст.

В субботу утром, или вчера, мы все-таки отправились и после хорошего перехода в четыре с половиной часа высадились в Дувре. Я начинаю считать свои утешения, ибо обнаруживаю, что их противоположности сгущаются в моем воображении. Я, по крайней мере, покончил на время с почтовыми каретами. Мои сундуки были немного вскрыты в Кале, и они хотели задержать мои медали, но с большим трудом и тремя луидорами я позволил им пройти. В Дувре я обнаружил пользу от того, что «движения» (235) в прошлом году не удались, ибо они уважали сына сэра Роберта даже в лице его сундуков. Я переправился на яхте с вдовами капитанов Ост-Индской компании, католической девушкой, едущей из монастыря, чтобы выйти замуж, с ирландским священником, чтобы охранять ее, который говорит, что изучал медицину два года, а после этого изучал науки еще два года. Я не привез ни слова по-французски или по-итальянски для общего пользования; я так старался избежать аффектации в этом пункте, что потерпел неудачу только время от времени в «chi a la!» слугам, которых я до сих пор с трудом могу убедить, что они англичане. Провинциальный город (и ты поверишь мне, кто, как ты знаешь, не предвзят) восхищает меня; многолюдность, легкость, веселость и хорошо одетые люди поражают меня. Кентербери, который по отъезде я считал плачевным, — это рай (236) по сравнению с Моденой, Реджо, Пармой и т. д. Я раньше обнаружил, что нигде, кроме Англии, нет различия «средних людей»; теперь я вижу, что у нас есть своеобразные «средние дома»: как они уютны! Я пишу сегодня вечером, потому что у меня есть время; завтра я доберусь до Лондона как раз к приходу почты. Сэр Роберт в Хоутон-холле. Доброй ночи до следующей почты. Ты совершенно здоров, я надеюсь, но всегда говори мне об этом. Моя любовь к Чьютам (237) и всем остальным.

О! история о мистере Поупе и принце: — «Мистер Поуп, вы не любите принцев». — «Сэр, прошу прощения». — «Ну, тогда вы не любите королей!» — «Сэр, признаюсь, я люблю льва больше, пока его когти не выросли». Разве можно было дать лучший ответ на такие простые вопросы? Прощай! мое дорогое дитя! Твой, десять тысяч раз.

P. S. Патапан, кажется, не жалеет о своей родине.

(231) Это первое из серии писем, адресованных Уолполом сэру Горацию Манну, британскому посланнику при дворе Тосканы. Следующее вступительное примечание, озаглавленное «Объявление автора», объясняет взгляды, которые побудили Уолпола сохранить их для публикации: —

Следующее собрание писем, написанных весьма небрежно молодым человеком, было сохранено тем лицом, которому они были адресованы. Автор, спустя несколько лет после даты первого письма, одолжил их из-за содержащихся в них анекдотов. При прочтении, среди множества пустяковых рассказов и историй, которые были интересны или забавны лишь двум лицам, участвовавшим в переписке, он обнаружил некоторые факты, характеры и новости, которые, хотя и стоят ниже достоинства истории, могли бы оказаться занимательными для многих других людей; и, зная, сколько удовольствия не только он сам, но и многие другие находили в серии частных и доверительных писем, он счел нужным сохранить их, поскольку они содержат нечто из обычаев, моды, политики, развлечений и частной истории нескольких лет; что, если и заслуживает существования, может быть должным образом передано потомству только таким образом.

Читатель найдет несколько сведений, которые оказались неверными, но они сохранены здесь в том виде, в каком автор их услышал и изложил, дабы исправления не испортили простоту повествования.* Когда эти письма были написаны, они вовсе не предназначались для публичного ознакомления; и теперь их едва ли можно считать точными или более достоверными, чем это допускает общий тон эпистолярной переписки. Автор скорее сжег бы их, чем взял на себя труд исправлять такие пустяки, которые представлены здесь читателю почти без изменений или пропусков, за исключением тех, что были неизбежно необходимы в силу личной дружбы и частной истории, или из-за большой спешки, с которой писались письма, что станет ясно не только по неизбежным пробелам, где оригиналы истлели или были оторваны, но и по многим праздным рассказам, неразумным замечаниям и предрассудкам молодого человека; единственное оправдание, которое автор может привести, состоит в том, что, поскольку будущий читатель, возможно, будет столь же молод, как он сам, когда впервые писал их, он надеется, что они могут позабавить тех, кого более серьезные люди (если они попадут им в руки) справедливо презирают. Тот, у кого хватит терпения прочесть всю серию, возможно, обнаружит, что по мере взросления автора некоторые из его недостатков становились менее заметными. * Они отмечены в примечаниях.

(232) Наставник молодого графа Шрусбери. [Чарльз Толбот, пятнадцатый граф Шрусбери, родился в декабре 1719 года. В 1753 году он женился на Элизабет, дочери достопочтенного Джона Дормера, впоследствии лорда Дормера, и скончался в 1787 году, не оставив потомства.]

(233) Итальянские певцы. [Анджело Мария Монтичелли, знаменитый певец того же класса, что и Веллути, родился в Милане в 1715 году и впервые обрел известность, которую он снискал, выступая с Минготти в Королевской опере в Неаполе в 1746 году. Посетив большинство городов континента, он был склонен благосклонностью, с которой его приняли в Дрездене, сделать этот город своим местом жительства до самой смерти в 1764 году. Является ли имя Амореволи, которое носил один из первых певцов того времени, вымышленным или это пример рокового совпадения имен? Несомненно то, что Amorevole — это технический музыкальный термин, по значению несколько схожий с Amabile и Amoroso.]

(234) Итальянский аббат, который руководил постановками опер и писал либретто под покровительством лорда Мидлсекса.

(235) Предложение в обеих палатах парламента в 1740 году об отстранении сэра Роберта Уолпола от королевских советов. [См. выше, стр. 169 (Письмо 30).]

(236) («Вперед! Вперед! через луга, ухоженные, как сад, / Рай хмеля и высокого урожая; / Ибо после многих лет странствий барда / В странах с большей жарой, но меньшим достатком, / Зеленое поле — это зрелище, которое заставляет его простить / Отсутствие того более возвышенного строения, / Которое смешивает виноградные лозы, оливы, обрывы, / Ледники, вулканы, апельсины и мороженое». — Байрон, 1823 г.)

(237) Джон Чьют и Фрэнсис Уитхед, эсквайры, два больших друга мистера У., которых он оставил во Флоренции, где сам провел тринадцать месяцев в доме мистера Манна, своего родственника и близкого друга.

174 Письмо 33. К сэру Горацию Манну. [Начало этого письма утрачено.]

****Я написал и запечатал свое письмо, но с тех пор получил от вас другое, датированное 24 сентября. Я прочитал сэру Роберту ваш отчет о Корсике; кажется, ему нравится слышать любые отчеты, присланные таким образом — право, в них, кажется, больше поверхностных связей, чем я мог бы предположить! Вы также обяжете меня, если пришлете дальнейшие сведения о Бьянке Колонне (238): ее история так романтична!

Я бесконечно обязан мистеру Чьюту за его доброту ко мне и еще больше за его дружбу к вам. Вы не можете себе представить, как я счастлив слышать, что вы удержите его у себя подольше. Вы не упоминаете, получил ли он мое письмо из Парижа: я адресовал его ему, рекомендовав вам. Я бы не хотел, чтобы он счел меня способным пренебречь ответом на его письмо, которое так меня обязало. Я передам Амореволи его письмо, как только увижу его.

Лорд Айлей (239) обедал здесь; я упомянул мальтийских кошек Стоша (240). Лорд Айлей просил меня написать во Флоренцию, чтобы достали самого крупного кота и кошку, каких только можно найти. Если вы поговорите со Стошем, вы окажете мне услугу: они могут прибыть морем. Вы не можете представить мое изумление тем, что вас не пригласили на бал к Риккарди; скажите мне, когда узнаете, что бы это могло значить; это не могло быть по рассеянности — нет, это было бы так же плохо! Прощайте, мой дорогой ребенок, еще раз!

(238) Добрый друг Жанны д'Арк, возглавивший корсиканских повстанцев против генуэзцев.

(239) Арчибальд Кэмпбелл, граф Айлей, а после смерти брата в 1743 году — герцог Аргайл.

(240) Барон Стош, прусский вирту, шпион английского двора при Претенденте. Он был изгнан из Рима, хотя подозревали, что он был шпионом обеих сторон: он был человеком с самой дурной репутацией во всех отношениях. Согласно «Всеобщей биографии», барон «не мог исполнять столь деликатные функции, не подвергаясь яростным нападкам, которые вынудили его удалиться во Флоренцию», где он и скончался в 1757 году. Он был одним из самых искусных и трудолюбивых антикваров своего времени. Каталог его гемм был составлен Винкельманом.]

175 Письмо 34. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Лондон, 1741 г.

Мой дорогой Гарри, прежде чем поблагодарить тебя за себя, я должен поблагодарить тебя за ту исключительную доброту, которую ты проявил, написав бедному Грею. Я меньше жажду увидеть тебя, так как вижу, что ты ничуть не изменился, а сохранил тот же нежный дружеский нрав, который у тебя всегда был. Я очень хотел увидеть, остался ли ты прежним — но ты остался.

Не думай о том, чтобы приехать раньше своего брата, он слишком хорош, чтобы оставить его ради кого бы то ни было на свете: к тому же, если это возможно, я увижу тебя в деревне. Не упрекай меня и не думай, что ничто не могло заманить меня в деревню: нетерпение увидеть нескольких друзей вытянуло меня из Италии; а Италия, Гарри, приятнее, чем Лондон. Поскольку я не люблю жить en famille так сильно, как ты (но тогда, правда, моя семья не похожа на твою), я спешу обзавестись домом; ибо я так долго жил один, что мне не очень нравится быть ограниченным своей собственной семьей.

Ты не найдешь меня сильно изменившимся, я полагаю; по крайней мере, внешне. Я не стал ни на йоту ниже или толще, а остался таким же длинным и худым существом, как обычно. К тому же я не говорю по-французски, кроме как со своим лакеем; и по-итальянски, кроме как с самим собой. Какие внутренние изменения могли произойти во мне, ты обнаружишь лучше всего; ибо ты знаешь, говорят, что никогда не знаешь самого себя. Я ручаюсь, что та часть меня, которая принадлежит тебе, не претерпела ни малейшего изменения — я позаботился об этом. Что касается вирту, у меня есть немного, чтобы развлечь тебя: это мое единственное удовольствие. Я не настолько молод и не настолько стар, чтобы быть влюбленным.

Мой дорогой Гарри, не будешь ли ты так любезен передать мои комплименты той очаровательной леди Конуэй (241), которая, как я слышал, так очаровательна, и мисс Дженни [Конуэй], которая, как я знаю, такова? Что касается мисс Энн (242) и ее любви, насколько это прилично: скажи ей, что приличия здесь ни при чем, что я люблю ее без всяких ограничений. Вчера я решил с мисс Конуэй, что вы трое — мои брат и сестра, и что если бы вы были ими на самом деле, я не мог бы любить вас больше. У меня так много кузенов, дядей и тетушек, и кровей, которые растут в Норфолке, что если бы я распределил свои привязанности между ними, как говорят, я должен был бы сделать, какой мизер достался бы каждому! Поэтому, чтобы избежать дробей, я люблю свою семью в вас троих, их представителях (243).

Прощай, мой дорогой Гарри! Пиши мне на Даунинг-стрит. До свидания! Твой навсегда.

(241) Изабелла Фицрой, дочь Чарльза, герцога Графтона. Она вышла замуж в мае за (двоюродного брата Уолпола по материнской линии) Фрэнсиса Сеймура Конуэя, впоследствии графа Хартфорда.

(242) Мисс Энн Конуэй, младшая сестра Генри Сеймура Конуэя.

(243) Они были двоюродными братом и сестрами по материнской линии; Фрэнсис, первый лорд Конуэй, женился на Шарлотте, старшей дочери Джона Шортера из Байбрука в Кенте, сестре Кэтрин Шортер, леди Уолпол.

176 Письмо 35. К сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 8 октября 1741 г., ст. ст.

Я был очень близок к тому, чтобы запечатать это письмо черным воском; сэр Роберт приехал из Ричмонда в воскресенье вечером крайне больным, а в понедельник был в большой опасности. Это была лихорадка и расстройство желудка; но последнее они остановили, а первую превратили в жар, который лечат корой. Сегодня он впервые вышел из своей комнаты и находится вне опасности. Одна из газет пишет, что сэр Р. У. настолько плох, что надежды на него нет.

Помфреты (244) прибыли; я заходил сегодня утром навестить лорда, но не застал его. Леди София больна, а мой граф (245) все еще в Париже, не едет. Нет никаких новостей, и в городе ни души. Только и разговоров, что о болезнях, подобных той, что у сэра Роберта. Леди Таунсенд (246) на днях перечисляла разные средства, которые их вылечили; такой-то доктор — столько-то, такое-то лекарство — столько-то; но больше всего людей нашли облегчение в скоропостижной смерти своих мужей.

Опера начинается на следующий день после дня рождения короля: певцам не разрешается петь до выхода на сцену, поэтому никто их не слышал, и я не видел Амореволи, чтобы передать ему письмо. Опера будет по французской системе — с танцорами, декорациями и костюмами. Директора уже потратили огромные суммы. Говорят о толпе, которая хочет заглушить оперу, как они сделали это с французскими актерами; но это будет труднее, ибо здесь половина молодых дворян города вовлечена в это дело, и их не так легко будет убедить потакать вкусам черни: короче говоря, они уже наняли нескольких выдающихся юристов из Медвежьего сада (247), чтобы защищать их интересы. У меня был долгий визит сегодня утром от дона Бенджамина (248): он один из самых приятных людей, каких я когда-либо видел — совершенно толстый и непринужденный, с универсальными знаниями: он пользуется величайшим уважением при моем дворе.

Я собираюсь побеспокоить вас некоторыми поручениями. Мисс Рич (249), которая является лучшей певицей в мире, за исключением вашей сестры (250), умоляла меня достать ей немного музыки, в частности «Службу Девы Семи Скорбей» Перголези (251), «Serva Padrona», «il Pastor se torna Aprile» и «Symplicetta Pastorella». Если вы сможете легко прислать их, вы очень обяжете меня. И, пожалуйста, дайте мне знать через вашего брата, что вы уже потратили для меня, чтобы я мог расплатиться с ним. Я упоминал сэру Роберту о некоторых картинах в Италии, которые я хотел бы, чтобы он купил; две из них, в частности, если их можно достать, заставили бы его восторгаться вами безмерно. Это «Мадонна с младенцем» Доменикино (252) во дворце Дзамбеккари в Болонье, или Калиамбек (253), как они ее называют; мистер Чьют знает эту картину. Другая — Корреджо, в монастыре в Парме, и считается второй лучшей работой этого мастера в мире. Там изображены Мадонна с младенцем, Святая Екатерина, Святой Матфей и другие фигуры: это самая известная картина, и она была гравирована Августином Карраччи. Если вы сможете нанять кого-нибудь тайно, чтобы разузнать об этих картинах, будьте добры, дайте мне знать; сэр Р. не поскупился бы почти на любую цену, ибо у него нет работ ни того, ни другого мастера: монастырь беден: коллекция Дзамбеккари выставлена на продажу, хотя, когда я наводил справки об этой картине, они не хотели называть цену.

Лорд Юстон должен жениться на леди Дороти Бойл (254) завтра, после стольких отсрочек. Я получил ваше длинное письмо, а также письмо мистера Чьюта, на которое я отвечу в следующей почте. Хотел бы я иметь хоть какие-то политические новости, чтобы рассказать вам; но все молчат. Оппозиция не говорит ни слова, потому что не знает, что двор будет думать об общественных делах; и они не примут свою сторону, пока не будут уверены, что противоречат. Двор не будет очень готов заявить о себе, так как их нынешнее положение во всех отношениях неприятно. Все, что они говорят, — это перекладывание вины целиком на упрямство австрийского двора, который никогда не хотел пошевелиться или смягчиться ради самих себя, пока думал, что кто-то обязан их защищать. Все, что я знаю из новостей, это то, что Польша склоняется к стороне приобретений, как и ее соседи, и предлагает заполучить и локон Золотого руна. Является ли это частью переговоров Грегори (255)? Я в восторге от его Scappata — «Scappata, no; egli solamente ha preso la posta». Мой поклон Серистону; он очарователен.

Как чрезвычайно любезно с вашей стороны пойти на фестино мадам Грифони (256)! Но поверьте мне, я буду сердиться, если ради меня вы будете делать вещи, которые не соответствуют вашему характеру: разве вы не знаете, что я бесконечно больше люблю его, чем ее?

Я прочитал вашу историю о Спози Панчатичи за столом, к большому развлечению компании, и эпитафию принца Краона, которую лорд Чолмли (257), по его словам, уже слышал раньше и не думает, что она принадлежит самому принцу; я тоже так не думаю, она слишком хороша; но передайте ему мои комплименты и благодарность; он получит свои пряжки при первой же возможности, когда я найду способ отправить их. Скажите тысячу вещей от меня дорогому мистеру Чьюту, пока я не смогу сказать их сам в следующей почте: до тех пор, прощайте. Твой навсегда.

(244) Томас, граф Помфрет, и Генриетта Луиза, его супруга, и две его старшие дочери, София и Шарлотта, были в Италии в то же время, что и мистер Уолпол. Граф был шталмейстером королевы Каролины, а графиня — дамой опочивальни.

(245) Генри, граф Линкольн, был в то время влюблен в леди Софию Фермор.

(246) Этельреда Харрисон, жена Чарльза, лорда виконта Таунсенда, но расставшаяся с ним.

(247) Боксеры.

(248) Сэр Бенджамин Кин, посол в Мадриде.

(249) Элизабет, старшая дочь сэра Роберта Рича, впоследствии вышедшая замуж за сэра Джорджа Литтелтона. [Старший сын сэра Томаса Литтелтона из Хэгли; в 1744 году назначен одним из лордов казначейства, а в 1755 году — канцлером казначейства. В 1757 году, когда он ушел из общественной жизни, он был возведен в пэрство с титулом лорда Литтелтона. Он скончался в 1773 году. Его прозаические произведения были изданы в собрании в 1774 году; а его стихи обеспечили ему место среди британских поэтов.]

(250) Мэри, дочь Р. Манна, эсквайра, впоследствии вышедшая замуж за мистера Фута.

(251) Более известная всем любителям произведений этого великого композитора как его «Stabat mater». — Э.

(252) Из письма Уолпола мистеру Чьюту от 20 августа 1743 года, публикуемого впервые, будет видно, что в конечном итоге ему удалось приобрести эту картину. — Э.

(253) Искаженное произношение болонского диалекта.

(254) Об этом несчастном браке несколько раз упоминается в последующих письмах. Джордж, граф Юстон, был старшим сыном Чарльза, второго герцога Графтона. Он женился в 1741 году на леди Дороти Бойл, старшей дочери и сонаследнице Ричарда, третьего и последнего графа Берлингтона. Она умерла в 1742 году, как предполагается, от последствий его жестокого обращения с ней. Подробности его жестокости по отношению к ней почти слишком отвратительны, чтобы в них можно было поверить. В стихах сэра Чарльза Хэнбери Уильямса есть несколько красивых строк о ее смерти, начинающихся: «Взгляни на миг на судьбу Доротеи». — Д.

(255) Грегорио Альдолло, азиат, который, будучи заключенным в Ливорно, сумел добиться того, чтобы его нанял Великий герцог по рекомендации короля Польши.

(256) Элизабетта Каппони, жена синьора Грифони, большая красавица.

(257) Джордж, третий граф Чолмондели, был женат на Мэри Уолпол, единственной законной дочери сэра Роберта Уолпола. — Д.

178 Письмо 36. К сэру Горацию Манну. Лондон, 13 октября 1741 г. [Большая часть этого письма отсутствует.]

**** Город вернется в город, и тогда можно будет что-то узнать. Сэр Роберт полностью выздоровел.

Леди Помфрет я видел вчера вечером: леди София болела простудой; ее голову будут причесывать по-французски, а тело — по-английски, чему я не рад; ее фигура так прекрасна в робе: она огорчена не меньше меня. Их сундуки еще не прибыли, поэтому они не появлялись. Моя леди сказала мне с некоторым раздражением, что Угуччони написал ей, будто вы сказали, что ее вещи пока нельзя отправить: я понял из ваших слов, что вы, очень мудро, не хотите иметь с этим ничего общего, поэтому не ответил.

Парламент собирается пятнадцатого ноября. **** Амореволи был у меня два часа этим вечером; он в панике из-за первого вечера, который будет на следующий день после дня рождения.

Я взял учителя, чтобы не забыть свой итальянский — разве это не похоже на возвращение во Флоренцию! — когда-нибудь. Доброй ночи. Твой навсегда и навсегда, мой дорогой ребенок.

178 Письмо 37. К сэру Горацию Манну. Лондон, 19 октября 1741 г., ст. ст. [Большая часть отсутствует.]

Я пишу вам, будучи по уши в грязи, соломе и распаковке. Я все утро открывал свои ящики из таможни, и — разве вы не рады? — каждый предмет цел и невредим. Я обустраиваю квартиру на Даунинг-стрит *** (258) был вызван утром и засыпал, как только его голова касалась подушки, ибо я часто слышал, как он храпел, прежде чем задергивали его занавески, теперь же никогда не спит более часа, не проснувшись; и он, который за обедом всегда забывал, что он министр, и был более веселым и беззаботным, чем все его гости, теперь сидит, не говоря ни слова, и с глазами, устремленными в одну точку в течение часа. Судите сами, это ли тот сэр Роберт, которого вы знали.

Политика века полностью приостановлена; ни о чем не упоминается; но это закупоривание их заставит их вырваться с большей силой в тот момент, когда соберется парламент; до *** слово вам об этом деле.

Мне жаль слышать о венецианском путешествии семьи Суарес; это не похоже на то, что Терезина собирается выйти замуж за Пандольфини; знаете, я возлагал большие надежды на этот брак.

Вы очень добры к Пуччи, дав ей этот совет, хотя я не думаю, что она ему последует. Болонская схема *** В ответ на письмо Амореволи он дал мне два. Я полагаю, это будет обременительно для вас; так что устройте его жене какой-нибудь другой способ переписки с ним.

Вы любите каламбуры? Один щеголь того времени вошел в театр на днях, в сапогах и со шпорами: говорит он: «Я пришел посмотреть Орфея» — «И Эвридику — Ты увидишь (You rid I see)», — ответил другой джентльмен.

(258) Пропуски в этих письмах, отмеченные звездочками, встречаются в оригинальной рукописи. — Д.

179 Письмо 38. К сэру Горацию Манну. Лондон, 22 октября 1741 г., ст. ст.

Ваш брат был у меня сегодня утром, и мы обсудили все ваше дело. Он считает, что будет невозможно найти слугу с теми способностями, которые вам требуются, который жил бы у вас менее чем за двадцать, если не тридцать фунтов в год, особенно если он не должен носить вашу одежду: тогда расходы на поездку во Флоренцию и обратно, в случае если он вам не понравится, будут значительными. Он за то, чтобы вы взяли кого-то из Ливорно; но я, который знаю немного больше о Ливорно, чем он, опасался бы, что любой человек оттуда будет в интересах Голдсуорси (259) или слишком привязан к купцам: короче говоря, я имею в виду, что он будет склонен оказаться шпионом у вас. Мы договорились, что я постараюсь найти подходящего человека, если такой согласится поехать к вам за двадцать фунтов в год, и тогда вы услышите от меня. Я очень хорошо понимаю, что Паломбо (260) вам не подходит, и буду чрезвычайно усерден в том, чтобы обеспечить вас таким, какой вам нужен. Вы знаете, как сильно я хочу быть вам полезным даже в мелочах. Я был очень развлечен в частном порядке, ибо это секрет, который знают еще не сотни человек, и о нем нельзя говорить. Только подумайте о дуэли между Виннингтоном (261) и Августусом Таунсендом (262); последний — дерзкий мальчишка, капитан Ост-Индского корабля; первый — объявленный чичисбей моей леди Таунсенд. Ссора была из-за чего-то, что Августус сказал о них; ибо с тех пор, как она рассталась с мужем, она порвала со всей его семьей. Виннингтон вызвал его; они прогулялись в Гайд-парк в прошлое воскресенье утром, поцарапали друг другу пальцы, свалились в две канавы — то есть Августус, — поцеловались и пошли домой вместе. На днях у миссис Бутби —

Что ж, я полагал, что никогда больше не найду времени написать вам; меня прервали в письме в прошлую почту, и я не смог закончить его; сегодня я пришел домой с королевского приема, где поцеловал его руку, не заходя в гостиную, специально чтобы закончить письмо, и в тот момент, когда я сел, они впустили кого-то. Этот кто-то ушел, и я продолжаю — У миссис Бутби леди Таунсенд кокетничала с лордом Балтимором (263): он сказал ей, что если она что-то замышляет с ним, то он не для ее целей; если же только чтобы сделать кого-то ревнивым, он потратит на нее час со всем своим сердцем.

Весь город будет завтра вечером на балу у сэра Томаса Робинсона (264), который он дает для маленькой девочки герцога Ричмонда. Уже приглашено двести человек, от мисс в нагруднике и фартуке до лорда-канцлера (265) в нагруднике и с булавой. Вы услышите об этом в следующей почте.

Я писал вам, что лорд Юстон женат: через неделю, я полагаю, я напишу вам, что он разведен. Он достаточно груб; и запретил леди Берлингтон (266) появляться в его доме, причем в очень нелюбезных выражениях. Вся семья в замешательстве: герцог Графтон полумертв, а лорд Берлингтон полубезумен. Последний вызвал лорда Юстона на дуэль, тот принял вызов, но их предотвратили. Есть разные истории: одни говорят, что дуэль не была бы нарушением родства; другие — что в другом месте обнаружился брачный контракт, в котором было больше родства, чем церемоний: короче говоря, нельзя войти в комнату, чтобы не услышать что-то об этом. Разве вы не жалеете бедную девушку? с самым мягким характером, огромной красотой, рождением и состоянием, чтобы быть так принесенной в жертву!

Письма из Вест-Индии не самые приятные. Вы слышали о прекрасной реке и маленьком городке, которые Вернон взял и назвал: первую — Августа, второй — Камберленд. С тех пор они обнаружили, что взять Сантьяго с моря невозможно — на чем адмирал Вернон и Огл настаивали, чтобы Вентворт с сухопутными войсками двинулся к нему по суше, от чего он, по совету всех сухопутных офицеров, отказался; ибо их марш составил бы восемьдесят миль через горную, неизвестную местность, полную дефиле, где даже два человека не могли пройти в ряд; а у них всего четыре тысячи пятьсот человек и двадцать четыре лошади. Стопки бумаги с обеих сторон поступили в совет, который должен определить отсюда, что делать. Они захватили испанский военный корабль и регистровое судно, направлявшиеся в Испанию, огромной ценности.

Парламент не собирается до первого декабря, что приносит мне немного счастья и дает мне немного времени, чтобы устроиться. Я распаковал все свои вещи и ничто не пострадало. Я теперь только в страхе за свою одежду для дня рождения, которую я заказал в Париже: пятница — день, а сегодня понедельник, и никаких новостей о них!

Я был два или три раза в театре, очень неохотно; ибо ничего не было хуже актеров, за исключением публики. Очень в моде некая миссис Уоффингтон (267), плохая актриса; но в ней есть жизнь.

Лорд Хартингтон (268) обедает здесь: говорят (и, учитывая пристрастие его отца к отцу другого человека, я не считаю это невозможным), что он должен жениться на некой мисс (269): лорд Фицуильям предполагается другим кандидатом.

Вот новая вещь, которая была очень популярна в городе, и понравилась; ваш брат Гейл (270) дал мне ее копию:

«Les cours de l'Europe

L'Allemagne craint tout; L'Autriche risque tout; La Bavi`ere esp`ere touut; La Prusse entreprend tout; La Mayence vend tout; Le Portugal regarde tout; L'Angleterre veut faire tout; L'Espagne embrouille tout; La Savoye se d`efie de tout; Le Mercure se m`ele de tout; La France sch`ete tout; Les Jesuites se trouvent par tout; Rome b`enit tout' Si dieu ne pourvoye `a tout, Le diable emportera tout.»

Доброй ночи, мой дорогой ребенок: вы ни слова не говорите о своем собственном здоровье; разве вы не полностью выздоровели? тысячу услуг мистеру Чьюту и мистеру Уитхеду, и всем моим друзьям: они начинают забывать меня? Я их — нет. Твой навсегда.

(259) Консул в Ливорно, который пытался вытеснить мистера Манна.

(260) Итальянец, секретарь мистера Манна.

(261) «Виннингтон», — говорит Уолпол (Мемуары, т. I, стр. 151), — «был воспитан тори, но покинул их в зените власти сэра Роберта Уолпола... когда этот министр пал, он неразумно и, чтобы угодить моей леди Таунсенд, которая тогда имела наибольшее влияние на него, отказался навещать его, чем оскорбил стойких старых вигов; и его веселая манера смеяться над собственным отсутствием принципов возмутила всех более серьезных людей, которые считали недостаток честности слишком священным и прибыльным товаром, чтобы осквернять его и превращать в насмешку. Он обладал бесконечно большим остроумием, чем любой человек, которого я когда-либо знал, и оно было таким же готовым и быстрым, как постоянным и непроизвольным. Его стиль был немного грубым, его мужество — совсем нет; его хорошее настроение — неисчерпаемым; невозможно было ненавидеть или доверять ему». Виннингтон был сначала назначен лордом адмиралтейства, затем казначейства, затем коффером и, наконец, казначеем вооруженных сил: на эту должность после его смерти в 1746 году вступил мистер Питт. — Э.

(262) Достопочтенный Августус Таунсенд был вторым сыном министра, лорда Таунсенда, от его второй жены, сестры сэра Роберта Уолпола. Следовательно, он был сводным братом Чарльза, третьего виконта, мужа Этельреды, леди Таунсенд. — Д.

(263) Чарльз Калверт, шестой лорд Балтимор в Ирландии. В это время он был членом парламента от округа Сент-Джерманс и лордом адмиралтейства. — Д.

(264) Сэр Томас Робинсон из Рокби-парка в Йоркшире, обычно называемый «Длинный сэр Томас» из-за его роста, и чтобы отличить его от дипломата сэра Томаса Робинсона, впоследствии созданного лордом Грэнтэмом. [Его в другом месте Уолпол называл новым Робинзоном Крузо, говоря о нем: «Он был высоким, нескладным человеком; и его рост часто становился еще более примечательным из-за его охотничьего костюма, кепки почтальона, облегающей зеленой куртки и оленьих бриджей. Он был подвержен внезапным причудам и однажды внезапно отправился в своем охотничьем костюме навестить свою сестру, которая была замужем и жила в Париже. Он прибыл, когда у хозяев было много гостей. Слуга объявил: «М. Робинсон», и он вошел к великому изумлению хозяев. Среди прочих французский аббат трижды подносил вилку ко рту и трижды опускал ее с жадным взглядом удивления. Не в силах больше сдерживать свое любопытство, он воскликнул: «Простите, сэр, вы тот самый знаменитый Робинзон Крузо, столь примечательный в истории?»]

(265) Филип Йорк, лорд Хардвик. — Д.

(266) Леди Дороти Сэвил, старшая дочь и сонаследница Уильяма, второго маркиза Галифакса, мать несчастной леди Юстон. — Д.

(267) Маргарет Уоффингтон, знаменитая красавица. — Д.

(268) Уильям, маркиз Хартингтон, впоследствии четвертый герцог Девонширский. Он женился на леди Шарлотте Бойл, второй дочери Ричарда, третьего графа Берлингтона. — Д.

(269) Мисс Мэри Уолпол, дочь сэра Роберта Уолпола от его второй жены, Марии Скерретт, но рожденная до их брака. Когда ее отец стал графом, ей был присвоен ранг дочери графа. — Д.

(270) Галфридус Манн.

182 Письмо 39. К сэру Горацию Манну. Лондон, 2 ноября 1741 г.

Вы не услышите ни слова, кроме как о балах и общественных местах: на этой неделе были бал сэра Т. Робинсона, бал лорда-мэра, день рождения и опера. На балу у сэра Томаса было сто девяносто семь человек, и все же он был так хорошо организован, что никто не чувствовал толпы. Он снял все двери и так разделил старых и молодых, что никто не был стеснен другим. Бал начался в восемь; каждый мужчина танцевал один менуэт со своей партнершей, а затем начинались контрдансы. Было двадцать четыре пары, разделенные на двенадцать и двенадцать: каждая группа танцевала два танца, а затем удалялась в другую комнату, пока другая группа танцевала свои два; и так попеременно. За исключением леди Анкрам (271), ни одна замужняя женщина не танцевала; так что видите, в Англии мы не танцуем до пятидесяти пяти. Красавицами были две дочери герцога Ричмонда (272) и их мать, еще более красивая, чем они: герцог (273) сидел рядом со своей женой весь вечер, целуя ей руку: как это должно звучать в ушах флорентийских чичисбеев, мужского или женского пола! Затем были леди Юстон, леди Кэролайн Фицрой (274), леди Люси Мэннерс (275), леди Камилла Беннетт (276) и леди София (277), красивее всех, но немного не в духе из-за нехватки менуэтов; однако, как обычно, она танцевала больше всех и, как обычно, выбирала тех мужчин, которые ей нравились или которых она считала лучшими танцорами. Лорд Холдернесс (278) — немного то, чем лорд Линкольн (279) будет завтра; ибо его ожидают. Была дочь Черчилля (280), которая довольно мила и хорошо танцует; и семья Парсонс (281) из Парижа, которыми тоже восхищаются; но, право, это `a force des muscles. Двумя другими красивыми женщинами были миссис Коулбрук (знали ли вы мужчину-Коулбрука в Италии?) и леди Шауб, иностранка, которая, как говорит сэр Люк, хотела его. Сэр Р. боялся жары и не пошел. Ужин был подан в двенадцать; большой стол с горячим для дам-танцовщиц; их партнеры и другие столы стояли вокруг. Мы танцевали (ибо я танцевал контрданс) до четырех, затем пили чай и кофе и вернулись домой. — Finis Balli.

* * В пятницу был день рождения; народу было очень много, бал — чрезмерно, ибо пришло все второе издание лорда-мэра, но не много роскоши: лорд Фицуильям (282) и я были самыми великолепными. Я не получил свой костюм до девяти утра.

Опера не будет иметь такого успеха, как два других представления, ибо они были вынуждены пропустить партию Амореволи, у которого жар. Публика была многочисленной, без малейшего беспокойства и почти без аплодисментов; не могу понять почему, ибо Монтичелли ***** сможет петь завтра.

При дворе я встретил Шадуэллов (283); мадемуазель Мисс Молли и т. д. Я люблю их, ибо они очень расспрашивали о вас, и по-доброму. Знаете, у меня было желание навестить Пуччи, флорентийского министра, но он такой черный и выглядит так похоже на убийцу в пьесе, что я до сих пор не осуществил это? Я не знаю никого из иностранных министров, кроме Оссорио (284), немного; он все еще очень в моде, хотя сильно изменился. Скандал, который, я полагаю, не ошибается, приписывает ему мисс Макартни; она компаньонка герцогини Ричмонд, как была мадам Голдсуорси; но Оссорио скорее будет Вахтендонком (285), чем Голдсуорси: какая печальная история о ста цехинах в месяц! Я упомянул мистера Джексона, как вы просили, сэру Р., который говорит, что очень высокого мнения о нем. В случае каких-либо изменений в Ливорно, вы дадите мне знать. Он не потеряет своего покровителя, лорда Херви (286), так скоро, как я предполагал; он начинает поправляться.

Я полагаю, размолвка Юстонов улажена; я был с леди Кэролайн Фицрой в пятницу вечером; там были ее брат и невеста, и они были совершенно брачными, совершенно медовыми.

Я забыл сказать вам, что принца не было в опере; я полагаю, было решено, что он должен ходить туда по вторникам, а Величество — по субботам, чтобы они не встречались. Нейтралитет (287) начинает проявляться и грозит стать акцизом или конвенцией. Газеты полны этого, и пресса кишит. Это уже породило три произведения: «Стоны Германии», которые я пришлю вам при первой возможности: «Бедлам, поэма о счастливом спасении Его Величества из его германских владений и всей мудрости его поведения там». Название этого — все, что примечательно в нем. Третье произведение — баллада, которую, не за ее достоинства, а за чрезмерную брань в ней, я перепишу:

ПОСЛЕДНИЕ ГЕРОИЧЕСКИЕ ПОДВИГИ ЗНАМЕНИТОГО БАЛАНСИРУЮЩЕГО КАПИТАНА. НОВАЯ ПЕСНЯ. НА МОТИВ «КОРОЛЬ И МЕЛЬНИК».
Mene tekel. Надпись на стене.

1. Расскажу я историю, странную и новую, / Которую все причастные признают правдивой, / О Балансирующем Капитане, известном здесь, / Вернувшемся домой, Боже спаси его, как просто Король Тряпичников.

2. Этот Капитан берет, на корабле с золотым балластом, / Каждое лето поездку в Terra damnosa, / Ради которой он просит, занимает, скребет все, что может достать, / И вгоняет своих бедных Владельцев в ужасные долги.

3. В последний раз, когда он отправился в это благословенное место, / Он встретил их и рассказал им жалостную историю / О своей сестре, которая, хотя и была воспитана при дворе, / Была готова погибнуть из-за отсутствия поддержки.

4. Эту Голодную Сестру, он тогда притворился, / Будет для его Владельцев заметным другом, / Если они в этот критический момент снабдят ее — / Они сделали — но увы! весь жир в огне!

5. Этот наш Капитан, как только получил деньги, / Спешит за границу со своей доброй мадам Воль — / Где, как настоящий лудильщик, он управлялся с этим металлом, / И пока заделывал одну дыру, сделал десять в котле.

6. Свою Сестру, которую он клялся своим Владельцам / Устроить должным образом до своего возвращения, / Он обманывает плохими сообщениями, отправляемыми туда и обратно, / В то время как он исподтишка заключает мир с ее врагом.

7. Затем он пускает эту Сестру по ветру и объявляет / Ее самыми смертельными врагами законных наследников ее Отца — / «Черт возьми!» кричит мир, «такой шаг никогда не был сделан!» / «О, хо!» говорит Нол Блафф, «я спас свою собственную шкуру».

8. Пусть Франция проклинает немцев, а голландцы — нет, / И Испания на Старую Англию плюет сколько угодно, / Пусть Россия бьет Швецию, или Швеция бьет ту, / Мне нет дела, клянусь Робертом! ни на грош.

9. Так я сам по себе могу стоять существительным, / Навязывать своим Владельцам и спасать свою собственную землю; / Называйте меня мужским, женским, средним или чурбаном, / Какого бы рода ни был, господа, hic, haec, или hoc.

10. Или если мои обманутые Владельцы начнут выглядеть кисло, / Я доверюсь Мате Бобу проявить свою старую силу, / Regit animos dictis, или nummis, с легкостью, / Так что, вопреки вашему ворчанию, я буду действовать как хочу.

11. Еще хуже в этом предательском контракте, говорят, / Такие условия согласованы, такие обещания даны, / Что его Владельцы скоро должны стать нищими — / «Стоп!» кричит коронная канцелярия, «это был бы скандал — так что, молчок!»

12. Этот секрет, однако, должен выйти в тот день, / Когда он встретит своих бедных Владельцев, чтобы просить больше денег; / И я боюсь, когда они придут урегулировать счет, / Ноль в качестве баланса окажется их суммой.

Одна или две строфы сносны; некоторые, особенно девятая, совершенно бессмысленно плохи. Однако это образец того, что мы будем широко комментировать в парламенте.

Я уже нашел человека, который, я полагаю, понравится вам на месте Паломбо: я должен увидеть вашего брата по этому поводу завтра, и в следующей почте вы услышите более подробно. Я очень беспокоюсь за бедную принцессу (289) и ее супружеские и любовные страдания: я действительно сочувствую им; если бы они были в Англии, у нас были бы все старые ханжи, выносящие суждения о ней и бормочущие беззубые песенки на мотив «Гордость приведет к падению». Я везу ей несколько вееров и безделушек, si mignons! Доброй ночи. Твой навсегда.

(271) Леди Кэролайн Д'Арси, дочь Роберта, третьего графа Холдернесса, и жена Уильяма Генри, четвертого маркиза Лотиана, в это время, при жизни отца, называемого графом Анкрам. — Д.

(272) Леди Кэролайн и леди Эмили Ленокс. [Первая вышла замуж в 1744 году за Генри Фокса, первого лорда Холланда; вторая в 1746-7 годах — за Джеймса, двадцатого графа Килдэра, в 1766 году созданного герцогом Лейнстером.]

(273) Чарльз, второй герцог Ричмонд, и леди Сара Кадоган, его герцогиня, старшая дочь Уильяма, графа Кадогана. — Д.

(274) Старшая дочь Чарльза, герцога Графтона. — [В 1746 г. вышла замуж за лорда Питершема, впоследствии графа Харрингтона.]

(275) Сестра Джона, герцога Ратленда; вышла замуж в 1742 г. за герцога Монтроза.

(276) Единственная дочь Чарльза, второго графа Танкервиля. Она была замужем первым браком за Гилбертом Фейном Флемингом, эсквайром, а вторым — за мистером Уэйком из Бата. — D.

(277) Леди София Фермор. — D.

(278) Роберт Д’Арси, четвертый и последний граф Холдернесс. — E.

(279) Лорд Линкольн в то время был поклонником леди Софии Фермор. — D.

(280) Гарриет, внебрачная дочь генерала Черчилля; впоследствии вышла замуж за сэра Эверарда Фокнера.

(281) Сын и дочери олдермена Парсонса, пивовара-якобита, который подолгу жил во Франции и так или иначе был замечен королем.

(282) Уильям, третий граф Фицуильям в Ирландии; получил титул английского пэра в 1742 г., а в 1746 г. — титул английского графа. — D.

(283) Сэр Джон Шедуэлл, врач, его жена и дочери, младшая из которых была хорошенькой и которую иностранцы обычно называли мадемуазель Мисс Молли, были в Италии, когда там находился мистер У.

(284) Шевалье Оссорио, посланник короля Сардинии.

(285) Генерал Вахтендонк, командующий войсками великого герцога в Ливорно, был чичисбеем жены консула в этом городе.

(286) Джон, лорд Херви, лорд-хранитель печати и старший сын Джона, первого графа Бристоля. В свое время он был весьма знаменит, но сейчас известен главным образом своим неудачным соперничеством с Поупом за благосклонность леди Мэри Уортли Монтегю. Скончался 5 августа 1743 г. в возрасте сорока семи лет. — D.

(287) Нейтралитет для Ганноверского курфюршества.

(288) Эта песня — сатира на Георга II, «балансирующего капитана», и на его нерешительное и сомнительное поведение, которого он придерживался из страха за Ганноверское курфюршество всякий раз, когда Германия становилась театром военных действий. Его сестра, которую он, как его обвиняют, бросил, — Мария Терезия, королева Венгрии. — E.

(289) Принц де Краон и его супруга, бывшая любимая любовница Леопольда, последнего герцога Лотарингского, проживали в то время во Флоренции, где принц возглавлял регентский совет; однако с ними крайне дурно обращался и унижал их граф де Рикур, выходец из низов Лотарингии, который, будучи креатурой любимого министра великого герцога, обладал там главной властью и влиянием.

186 Письмо 40 Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 5 ноября 1741 г., ст. ст.

Я только что упомянул вам в своем письме в понедельник, что нашел такого человека, как вы просили; с тех пор я виделся с вашим братом, который остался им настолько доволен, что хотел немедленно отправить его к вам, не дожидаясь шести недель ответа от вас, но я предпочел получить ваше согласие. Он сын торговца из нашего города, так что еще не «светский джентльмен». Ему от пятнадцати до шестнадцати лет, но он очень высок для своего возраста: он был разочарован тем, что не попал к купцу в Геную, как планировалось, но был настолько подготовлен к этому, что три месяца учил итальянский: он очень хорошо говорит по-французски, пишет хорошим почерком и ведет счета; так что, видите, не составит большого труда приспособить его к вашим нуждам. Он поедет к вам за двадцать фунтов в год и жилье. Если вам это подходит, напишите мне с первой же почтой, и он немедленно отправится в путь.

Сегодня мы слышали, что Тулонская эскадра прибыла в Барселону; мне это совсем не нравится, ибо это выглядит как угроза Тоскане. Если ей позволят беспрепятственно туда направиться, это станет немалым дополнением к нынешнему недовольству.

Вот еще одно письмо, которое меня умоляли отправить вам, от бедняги Амореволи; у него затяжная лихорадка, хотя и не сильная. Вчера заболел Монтичелли, так что в субботу оперы не будет; не было ее и во вторник. Монтичелли бесконечно восхищаются; он второй после Фаринелли. Висконтиной больше восхищаются, чем любят ее. Музыка не нравится никому, как и танцы. Я очень беспокоюсь об опере, так как мистер Конуэй — один из директоров, и я боюсь, что они понесут значительные убытки, чего он не может себе позволить. Их восемь: лорд Мидлсекс (290), лорд Холдернесс, мистер Фредерик (291), лорд Конуэй (292), мистер Конуэй (293), мистер Дамер (294), лорд Брук (295) и мистер Брэнд (296). Пятеро последних находятся под руководством первых трех; те — под руководством первого, а он — под руководством аббата Ванески (297), который на этом неплохо заработает. Приведу вам несколько примеров; не говоря уже о невероятности того, чтобы восемь молодых легкомысленных светских людей понимали экономию — обычно поэту дают пятьдесят гиней за сочинение либретто, а Ванески и Ролли получают триста. Еще триста Ванески получил за свою поездку в Италию для подбора танцоров и исполнителей, что всегда с таким же успехом могли сделать тамошние банкиры. Вдобавок он привез итальянского портного — потому что здесь таких нет! Они уже дали этому Тейлорини четыреста фунтов, и он уже снял дом за тридцать фунтов в год. Монтичелли и Висконти должны получить по тысяче гиней каждый; Амореволи — восемьсот пятьдесят: по меркам великих певцов это не так уж экстравагантно; но Московите (хотя вторая певица никогда не получала больше четырехсот) они дают шестьсот; это за «тайные услуги» (298). По этому вы можете судить об их бережливости! Я очень беспокоюсь за беднягу Гарри, которому придется расплачиваться за удовольствия лорда Мидлсекса! Доброй ночи; у меня сейчас нет времени писать больше. Ваш навсегда.

(290) Чарльз Сэквилл, граф Мидлсекс, впоследствии второй герцог Дорсет, старший сын Лайонела, первого герцога Дорсета. В 1743 г. был назначен лордом казначейства, а в 1747 г. — шталмейстером Фредерика, принца Уэльского. — D.

(291) Джон Фредерик, эсквайр, впоследствии сэр Джон Фредерик, баронет, после смерти своего кузена сэра Томаса. Он был комиссаром таможни и членом парламента от Уэст-Ло. — D.

(292) Фрэнсис Сеймур Конуэй, первый граф и маркиз Хартфорд, посол в Париже, лорд-камергер королевского двора и т. д. — D.

(293) Генри Сеймур Конуэй, впоследствии государственный секретарь и фельдмаршал армии. — D.

(294) Джозеф Дамер, эсквайр, в 1753 г. получил титул барона Милтона в Ирландии, а от Георга III — титул английского пэра с тем же названием, и в конечном итоге стал графом Дорчестером. — D.

(295) Фрэнсис Гревилл, восьмой лорд Брук; в 1746 г. получил титул графа Брука, а в 1759 г. — графа Уорика. — D.

(296) Мистер Брэнд из Ху, графство Хартфордшир, один из первых членов общества Дилетантов. — D.

(297) Если это предсказание Уолпола когда-либо и сбылось, то «неплохая сумма» в конечном итоге была потеряна там же, где была заработана. Ванески, взяв в 1753 г. управление оперным театром на свой страх и риск, продолжал его до 1756 г., когда его разногласия с Минготти, вызвавшие почти столько же общественного внимания, сколько соперничество Генделя и Бонончини или Фаустины и Куццони, полностью настроили публику против него и в конечном итоге привели его к банкротству, заключению во Флитскую тюрьму, а затем и к бегству. — E.

(298) Она была содержанкой лорда Мидлсекса.

187 Письмо 41 Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 12 ноября 1741 г.

Ничто не сравнится с моим беспокойством о вас. Я не слышу и не думаю ни о чем, кроме испанских приготовлений к отправке войск в Тоскану: возможно, прежде чем вы получите это письмо, они уже будут в Ливорно. Затем ваш брат говорит мне, что вы не получили ни одного из моих писем. Он знает, что я никогда не забывал писать раз в неделю, если не дважды. Мы не получили от вас писем с этой почтой. У меня не будет ни минуты покоя, пока я не услышу о вас и о том, что вы собираетесь делать. Невозможно, чтобы великий герцог не потерял Тоскану; и я полагаю, столь же несомненно (я говорю о вероятностях, ибо, честное слово, я ничего не знаю наверняка), что как только наступит мир, мы признаем дона Филиппа, и тогда вы сможете вернуться во Флоренцию. Тем временем я спрошу сэра Р., возможно ли сохранить ваше содержание, пока вы будете ждать в Болонье, Риме, Лукке или где пожелаете. Я говорю наугад; но поскольку я так много думаю о вас, я пытаюсь найти что-то, что может быть вам полезно. Я пишу в бесконечной спешке, меня зовут, так что едва понимаю, что говорю. Лорд Конуэй с семьей только что приехали в город и прислали за мной.

Сегодня день рождения адмирала Вернона (299), и городские лавки полны лент, улицы — звуков костей и тесаков, а ночь будет полна уличных беспорядков, костров и иллюминации.

Опера не имеет успеха; Амореволи еще не пел; вот письмо к его жене; подумать только, пока он болен, он посылает к Кьяретте! Танцы позорные и заурядные. Лорду Честерфилду сказали, что Висконтина заявила, будто ей всего двадцать четыре года: он ответил: «Полагаю, она имеет в виду двадцать четыре стоуна!»

Тут ходит один сумасшедший священник; на днях он окликнул часового в Парке: «Ты когда-нибудь видел Левиафана?» «Нет». «Ну так он похож на сэра Р. У. так же, как два черта похожи друг на друга».

Никогда не было такой нездоровой погоды! У меня сильная простуда, и я нездоров уже две недели: даже бессмертное величество страдает расстройством желудка.

Герцог Анкастер (300) и лорд Джеймс Кавендиш (301) скончались.

Это все новости, которые я знаю: хотел бы я иметь время написать больше; но я знаю, что вы меня сейчас извините. Если бы я написал больше, это все равно было бы об итальянской экспедиции, я так встревожен ею. Ваш навсегда.

(299) Адмирал Вернон был в то время на пике своей популярности вследствие успешной атаки на Порто-Белло в ноябре 1739 г. и проявленной им при этом случае большой доблести. Его решительная и яростная оппозиция как члена парламента мерам правительства помогла сделать его кумиром черни, каковым он оставался долгие годы. — D. [Адмирал был фактически избран от Рочестера, Ипсуича и Пенрина: он также выдвигался от лондонского Сити, где проиграл с разницей в две тысячи голосов, и в Вестминстере, где проиграл с разницей в четыреста. После дела Порто-Белло он взял Чагре и продолжал службу до 1748 г., когда после представления королю нескольких вопросов, возникших между ним и лордами адмиралтейства, он был исключен из списка флагманов. Скончался в 1757 г. В Вестминстерском аббатстве ему был воздвигнут красивый памятник.]

(300) Перегрин Берти, второй герцог Анкастер и Кестевен, великий камергер Англии и главный судья в Эйре к северу от Трента. Сообщение о его смерти было преждевременным. Его светлость прожил до 1 января. — E.

(301) Второй сын Уильяма, второго герцога Девонширского. Он был полковником полка пешей гвардии и членом парламента от Малтона. — E.

189 Письмо 42 Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 23 ноября 1741 г.

Ваше письмо очень утешило меня, если можно назвать утешением то, что твоя неуверенность колеблется в лучшую сторону. Вы даете мне надежду, что испанцы нацелились на Ломбардию; моя страсть к Тоскане и тревога за вас заставляют меня жаждать верить в это; но увы! пока я пребываю в этой уверенности, они могут уже совершать завоевание во Флоренции, а вы — бедняга — политически отступать! Как восхитителен мистер Чьют, прилепившийся к вам, как Руфь! «Куда ты пойдешь, туда и я пойду; и где ты ночуешь, там и я буду ночевать!» Что касается купцов Ливорно и их дел, сэр Р. считает, что вы ошибаетесь и что если испанцы придут туда, они отнюдь не будут в безопасности. Признаюсь, я пишу вам, находясь в большой дилемме; я льщу себя надеждой, что у вас все хорошо; но если нет, как неприятно, что письма попадают в чужие руки. Тем не менее, я пишу.

Мой брат (302), Эдвард по имени, недавно почувствовал призвание к браку: девицу звали Хоу (303). Он согласился взять ее без приданого, она его — с четырьмя детьми. Его отец, чтобы избавиться от его докучливых просьб, наконец согласился. В тот самый момент, когда он получил это согласие, он раскаялся; и вместо того, чтобы лететь на крыльях любви, чтобы сообщить об этом, он отправился к своей красавице, признался, что отец смягчился, но надеется, что она будет так добра, что извинит его. Вы не можете себе представить, какой занимательный четвертый акт оперы был у нас на днях. Лорд Вейн (304) посреди партера объяснялся в любви моей леди. Герцог Ньюкасл (305) недавно дал ему шестьдесят тысяч фунтов, чтобы он согласился разорвать майорат на поместье Ньюкаслов. Дурак немедленно написал жене, умоляя ее вернуться к нему от лорда Беркли; что он получил столько денег и теперь они могут жить безбедно: но она не хочет жить безбедно: она находится в доме лорда Беркли, куда за ней ходят разные люди. Леди Тауншенд рассказала мне удивительную историю; она о нашей подруге леди Помфрет. Кто-то из окружения принца Уэльского сказал, что они собираются ко Двору; им возразили, что следует говорить «собираются в Карлтон-хаус», что единственный Двор — там, где пребывает король. Леди П. со своим жалким видом значительной учености и нелепости сказала: «О Господи! разве в Англии нет Двора, кроме королевского? конечно, их гораздо больше! Есть Суд канцлера, Суд казначейства, Суд королевской скамьи и т. д.». Разве вы ее не любите? Лорд Линкольн любит ее дочь: он приехал и встретил ее на днях: он побледнел, говорил с ней несколько раз за вечер, но недолго, и вздыхал мне при уходе. Он приехал весь оживленный; и не только его дядя-герцог, но даже величество влюбилось в него. Он говорил с королем на его приеме, не дожидаясь, пока к нему обратятся. Это всегда считалось государственной изменой; но я не знаю, как это понравилось грубому джентльмену; а потом ему сказали, что лорд Линкольн собирался участвовать в кампании, если бы мы вступили в войну; короче говоря, он говорит, что лорд Линкольн (306) — самый красивый человек в Англии.

Кажется, я говорил вам, что день рождения Вернона прошел тихо, но он не был задуман как мирный; ибо в двенадцать ночи восемь джентльменов, одетых как моряки и в масках, обошли Ковент-Гарден с барабаном, призывая добровольцев для бунта, но это не удалось; и они удалились на большой ужин, который был приготовлен для них в «Бедфорд-Хед» по заказу Уайтхеда (307), автора «Манер». В деревню написали, что у сэра Р. было два апоплексических удара и он не доживет до Рождества; но я думаю, он оправился и чувствует себя так же хорошо, как всегда. Завтра через неделю — Тот Самый День! (308) Он критический. Вы узнаете все верно.

Опера имеет успех: Монтичелли (309) нравится почти так же, как Фаринелли: Амореволи очень нравится; но бедная, прекрасная Висконтина почти совсем нет (310). Я везу первых двух сегодня вечером к леди Тауншенд.

Лорда Ковентри (311) его сын был отвергнут партией: он поехал в Карлтон-хаус; принц спросил его о выборах. «Сэр, — сказал он, — тори предали меня, как предадут и вас, как только вы в них нуждаетесь». Купцы подали королю петицию о выделении дополнительных сторожевых кораблей. Мой лорд-президент (312) направил их в Адмиралтейство; но они наотрез отказались идти и сказали, что будут искать справедливости у самого короля.

Меня зовут обедать, и я не могу больше писать. Я поблагодарю дорогого мистера Чьюта и Грифону в следующей почте. Надеюсь, ей и вам понравились ваши вещи. Доброй ночи, мое дорогое дитя! Ваш брат и я занимаемся вашими делами каждое утро. Ваш навсегда.

(302) Второй сын сэра Роберта Уолпола. Он был клерком свитков, а впоследствии рыцарем ордена Бани. [Сэр Эдвард умер холостым в 1784 г., оставив трех внебрачных дочерей: Лауру, вышедшую замуж за достопочтенного и преподобного Фредерика Кеппеля, впоследствии епископа Эксетерского; Марию, вышедшую замуж первым браком за графа Уолдегрейва, а вторым — за герцога Глостерского; и Шарлотту, вышедшую замуж за графа Дайсарта.]

(303) Старшая сестра виконта Хоу. Вскоре после этого она вышла замуж за своего родственника с той же фамилией. [Джон Хоу, эсквайр из Ханслопа, Бакингемшир.]

(304) Уильям, второй виконт Вейн в Ирландии. Его «леди» была слишком знаменитая леди Вейн, вышедшая первым браком за лорда Уильяма Гамильтона, а вторым — за лорда Вейна; она поведала миру о своих собственных необычайных и сомнительных приключениях в романе Смоллетта «Перигрин Пикль» под названием «Мемуары леди из высшего общества». Она также увековечена разными способами Джонсоном в его «Тщете человеческих желаний» и сэром Чарльзом Хэнбери Уильямсом в одной из его од. — D. [Она была дочерью мистера Хоуза, директора Компании Южных морей, и умерла в 1788 г. Лорд Вейн умер в 1789 г. Босуэлл ясно утверждает, что леди, упомянутая в двустишии Джонсона, «была не знаменитая леди Вейн, чьи мемуары были представлены публике доктором Смоллеттом, а Энн Вейн, которая была любовницей Фредерика, принца Уэльского, и умерла в 1736 г., незадолго до того, как Джонсон обосновался в Лондоне». См. Босуэлл, «Жизнь Джонсона», том I, стр. 226, изд. 1835 г.]

(305) Дядя лорда Вейна, чей отец, лорд Барнард, был женат на Элизабет, старшей дочери Гилберта Холлса, графа Клэра, сестре и сонаследнице Джона, герцога Ньюкасла.

(306) Генри Клинтон, девятый граф Линкольн, унаследовал титул герцога Ньюкасла в 1768 г. после смерти своего дяди, министра.

(307) Пол Уайтхед, сатирический поэт с дурной репутацией, был сыном портного, жившего в Касл-ярде, Холборн. Он написал несколько оскорбительных поэм, ныне забытых, под названием «Государственные танцы», «Манеры», «Гимназиада» и т. д. В «Манерах», напав на некоторых членов Палаты лордов, он вызвал издателя Додсли на суд (Уайтхед скрылся), и впоследствии тот был заключен в тюрьму. В политике Уайтхед был последователем Бабба Додингтона; в частной жизни он был другом и собутыльником распутника сэра Фрэнсиса Дэшвуда, Уилкса, Черчилля и др. и, подобно им, был членом клуба «Адское пламя», который проводил свои оргии в Медмен-аббатстве в Бакингемшире. О том, как его ценили даже друзья, можно судить по строкам, в которых Черчилль обрек его на вечную славу:

«Пусть я (может ли пасть на человечество худший позор?) Рожусь Уайтхедом и буду крещен как Пол».

Пол Уайтхед умер в 1774 г. — D. [Разбирательство в Палате лордов против автора «Манер», которое состоялось в феврале 1739 г., по мнению доктора Джонсона, «было направлено скорее на то, чтобы запугать Поупа, чем наказать Уайтхеда».]

(308) День, когда должен был собраться парламент.

(309) Его голос был чистым, сладким и свободным от каких-либо дефектов. Он был целомудренным исполнителем и никогда не рисковал браться за трудности, которые не был уверен исполнить с величайшей точностью. Кроме того, он был превосходным актером, так что ничто, кроме недавних воспоминаний о гигантских талантах Фаринелли и величественном стиле Сенезино, не могло оставить английскую публику с какими-либо желаниями. — E.

(310) Амореволи был превосходным тенором. «Я слышал, — говорит доктор Берни, — лучшие голоса его диапазона, но никогда на сцене — больше вкуса и выразительности. Висконти обладала пронзительным гибким голосом и больше нравилась в быстрых песнях, чем в тех, что требовали высокого колорита и пафоса». — E.

(311) Уильям, пятый граф Ковентри. Умер в 1751 г. — D.

(312) Спенсер Комптон, граф Уилмингтон, человек умеренных способностей, но занимавший много высоких должностей. Умер в 1743 г., когда его титулы угасли. — D.

191 Письмо 43 Сэру Горацию Манну. 26 ноября 1741 г.

Я не пишу вам очень длинного письма, потому что вы увидите вложенное письмо мистеру Чьюту. Я забыл поблагодарить вас в прошлую почту за песни и ваш замысел насчет мальтийских кошек.

Ужасно находиться в этой неопределенности насчет вас! У нас нет ни малейших новостей об испанцах, кроме того, что вы нам сказали о нескольких судах, замеченных у Ливорно. Я посылаю узнавать о почте и спрашиваю сэра Р. тысячу раз на дню.

Прошу сообщить, не слышали ли вы чего-нибудь от Паркера о моей статуе (313): она должна была быть закончена в прошлом июне. Что значит, что он не упоминает о ней? Если она готова, прошу, пусть она не покидает Рим, пока не исчезнет опасность со стороны испанцев.

Если вы выберетесь из своей спешки, я побеспокою вас новым поручением: я обнаружил, что не могу жить без инталии Стоша (314) с Гладиатором, с вазой, на граните. Вы знаете, я предлагал ему пятьдесят фунтов: думаю, скорее, чем не иметь ее, я дал бы сто. Что он будет делать, если испанцы придут во Флоренцию? Если он окажется в стесненных обстоятельствах, возможно, он расстанется и со своим Мелеагром. Вы видите, я так же жажду безделушек, как если бы собирался к Луи в Палаццо Веккьо! Вы не можете себе представить, какой кабинет я оборудовал; такая смесь французской веселости и римского вирту! Вы бы влюбились в него: я не отдыхал, пока он не был закончен: мне не терпится, чтобы вы его увидели. Теперь я злюсь, что не купил Гермафродита; человек продал бы его за двадцать пять цехинов: купите его для меня; это был друг Бьянки. Можете ли вы простить меня! Я пишу все это в надежде и предположении, что испанцы отправятся в Ломбардию. Доброй ночи. Ваш навсегда.

(313) Копия Ливии Маттеи, которую мистер У. предназначал для надгробия своей матери: она была установлена в часовне Генриха VII в Вестминстерском аббатстве в 1754 г.

(314) Позже он подарил ее лорду Данкэннону за то, что тот помог ему получить задолженность по пенсии.

192 Письмо 44 Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 3 декабря 1741 г., ст. ст.

Вот у меня два письма от вас, на которые нужно ответить. Вы не можете представить мою радость по поводу перспективы отправки испанцев в Ломбардию: все известия, кажется, подтверждают это. Не передать словами, что я чувствовал и буду чувствовать, пока не буду уверен, что вы в безопасности. Вы спрашиваете меня об адмирале Хэддоке; вы не должны удивляться, что я ничего не говорил вам о нем: здесь о нем ничего не знают. У него были дискреционные полномочия действовать так, как он сочтет нужным, исходя из своих сведений. Он удерживал испанский флот в Кадисе (315). Сэр Р. говорит, что если бы он позволил ему выйти, чтобы предотвратить отправку войск, тори жаловались бы и говорили, что он благоприятствовал испанской торговле под предлогом воспрепятствования экспедиции, которая никогда не планировалась. На прошлой неделе упорно ходили слухи, что Хэддок застрелился; сатира на то, что он был нейтрален, как они это называют. Парламент собрался позавчера, и присутствовало четыреста восемьдесят семь членов. Они не занимались делами, а только приступили к выбору спикера, которым единогласно стал мистер Онслоу, предложенный мистером Пелэмом (316) и поддержанный мистером Клаттербаком. Но оппозиция, чтобы польстить его претензиям на популярность и беспристрастность, называет его «своим» спикером. Они намерены противостоять назначению мистера Эрла председателем комитета и выдвинуть доктора Ли, юриста. Завтра король произнесет свою речь. Что ж, я не буду больше держать вас в неведении. У двора будет большинство в сорок голосов — огромное число для начала: хорошее большинство, как хорошая сумма денег, быстро становится больше. Первым важным вопросом будут выборы в Вестминстере; другой — выборы мистера Палтни (317) в Хейдоне; брат мистера Чьюта — один из подателей петиции. Это будет неприятное дело для двора, ибо Палтни просил голоса у придворных и говорил, что сэр Р. равнодушен к этому; но он более горяч, чем я почти когда-либо видел его, и заявил Черчиллю (318), от которого Палтни требует обещания, что он должен выбрать Уолпола или Палтни. Сэквиллы в конечном итоге тоже были вовлечены через Джорджа Беркли, брата леди Бетти Жермен (319), чье влияние на Дорсета, полагаю, вы знаете; но король был так горяч с его светлостью по поводу его сыновей, что я верю, они не рискнут последовать своим склонностям **** голосовать (320) за Палтни, хотя он выразил сэру Р. большое беспокойство по этому поводу.

Вот и все о политике! Ибо я полагаю, вы знаете, что Прага взята штурмом за одну ночь. Я забыл сказать вам, что коммодор Лесток с двенадцатью кораблями уже две недели ждет ветра, чтобы присоединиться к Хэддоку (321).

Я пишу вам вопреки сильной головной боли, которую получил вчера вечером на очередном балу у сэра Т. Робинсона. Было приглашено шестьсот человек, и я полагаю, присутствовало более двухсот. Лорд Линкольн из благоразумия танцевал с леди Кэролайн Фицрой, а мистер Конуэй — с леди Софией; две пары были просто несовместимы, что все вскоре заметили по вниманию каждого мужчины к женщине, с которой он не танцевал, и по соревнованию каждой из дам: это была восхитительная сцена. Бал закончился в три часа; но Линкольн, лорд Холдернесс, лорд Роберт Саттон (322), молодой Черчилль (323) и еще дюжина других «разогрелись», остались до семи утра и выпили тридцать две бутылки.

Я позабочусь отправить пряжки для колен и карманную книжку; я их получил, а также шелка мадам Пуччи, и только жду известий, что в Тоскане спокойно, а затем отправлю их первым же кораблем. Я написал бы им сегодня вечером, но сейчас нет времени; старый Сиббер (324) играет сегодня вечером, и весь мир будет там.

Вот еще одно письмо от Амореволи, который вне себя от того, что не получает известий от жены. Прощайте! мое дорогое дитя. Как я буду счастлив, когда узнаю, что вы в безопасности; Ваш навсегда.

(315) Кадис.

(316) Достопочтенный Генри Пелэм, так долго бывший в союзе со своим братом, герцогом Ньюкаслом, одним из главных правителей этой страны. Он был человеком с некоторыми способностями и сносным оратором. Колебания, нелепость, глупая ревность герцога сильно повредили стабильности и респектабельности администрации мистера Пелэма. Мистер Пелэм родился в 1696 г. и умер в 1754 г. — D.

(317) Уильям Палтни, впоследствии граф Бат, чей характер и история слишком хорошо известны, чтобы здесь их подробно описывать. — D.

(318) Генерал Чарльз Черчилль, камергер опочивальни короля.

(319) Леди Бетти Беркли, вышедшая замуж за печально известного авантюриста и игрока сэра Джона Жермена, который ранее был женат на разведенной герцогине Норфолкской (леди Мэри Мордант), по завещанию которой он стал владельцем поместья Дрейтон в Нортгемптоншире, которое он после своей смерти оставил леди Бетти, своей второй жене. Леди Бетти оставила его лорду Джорджу Сэквиллу, третьему сыну Лайонела, первого герцога Дорсета. Сэр Джон Жермен был настолько невежествен, что, как говорят, оставил наследство «честному Мэтью Декеру» как автору Евангелия от Матфея. — D.

(320) sic, в рукописи. — D.

(321) Если бы не это обстоятельство и соединение французской эскадры, Хэддок, безусловно, уничтожил бы испанский флот и тем самым избежал бы обвинения, которое с большим усердием распространялось, что его руки были связаны нейтралитетом, заключенным ради Ганновера; ничего более ложного быть не могло. Эти сообщения, хотя и были направлены якобы против Хэддока, на самом деле были нацелены на сэра Роберта Уолпола, так как приближались всеобщие выборы, и его противники хотели сделать его как можно более непопулярным среди народа. — E.

(322) Второй сын Джона, третьего герцога Ратленда. Он принял фамилию Саттон, унаследовав поместье своего деда по материнской линии, Роберта Саттона, лорда Лексингтона. — D.

(323) Внебрачный сын генерала Чарльза Черчилля, впоследствии женившийся на Мэри, дочери сэра Роберта Уолпола. — D.

(324) Колли Сиббер, знаменитый драматург и актер. Он покинул сцену в 1731 г., но все еще изредка играл, несмотря на свой возраст, ибо ему было уже семьдесят. — D. [За эти редкие выступления, как говорят, он получал по пятьдесят гиней за вечер. Еще в 1745 г. он появился в роли Пандульфа, папского легата, в своей собственной трагедии под названием «Папская тирания». Умер в 1757 г.]

194 Письмо 45 Сэру Горацию Манну. Сомерсет-хаус (ибо я пишу вам, где бы ни находился), 10 декабря 1741 г.

Я еще не получил от вас письма, почта должна была принести его вчера. «Газетт» сообщает, что кардинал (325) заявил, что они не допустят никакой экспедиции против Тосканы. Хотел бы я, чтобы он сказал это мне! Если они сохранят эту гарантию лично, я могу простить им нарушение остального. Но я жажду вашего письма; каждое письмо сейчас от каждого из нас имеет значение. Вы будете почти так же нетерпеливы услышать о парламенте, как я — о Флоренции. Лорды в пятницу обсуждали речь короля; лорд Честерфилд произнес очень хорошую речь против адреса, всю направленную против Ганноверского дома. Лорд Чолмли, говорят, хорошо ответил ему. Лорд Галифакс (326) говорил очень плохо, и ему ответил маленький лорд Рэймонд (327), который всегда будет отвечать ему. Ваш друг лорд Сэндвич (328) крайне оскорбил его светлость Графтона (329), который был болен и сидел не на своем месте, призвав его к порядку; это было неприлично для такого мальчишки по отношению к человеку его возраста и ранга: кровь Фицроев нелегко простит это. Двор имел большинство в сорок один голос, с некоторыми перебежчиками.

Во вторник у нас была Речь; в партии были большие разногласия; якобиты во главе с Шиппеном (330) и лордом Ноэлем Сомерсетом были за разделение, Палтни и «патриоты» — против (332); неудача в Палате лордов напугала их; у нас не было разделения, но была очень жаркая битва между сэром Р. и Палтни. Последний произнес прекрасную, очень личную речь о положении дел. Сэр Р. с таким же здоровьем, с таким же духом, с такой же силой и властью, как всегда, отвечал ему целый час; сказал: «Его обвиняли во всех наших несчастьях; но разве он развязал войну в Германии? или советовал войну с Испанией? убил ли он покойного императора или короля Пруссии? советовал ли он этому королю? или был первым министром короля Польши? разжег ли он войну между Московией и Швецией?» Что касается наших бед дома, он сказал: «Все обиды этой нации — из-за «патриотов»». Они много смеялись над этим; но разве ему нужны доказательства? Он сказал: «Они много говорили об равновесии в этом парламенте (333) и о том, что они замышляют против него; если это так, чем скорее он узнает об этом, тем лучше; и поэтому, если кто-нибудь предложит день для рассмотрения состояния нации, он поддержит это». Мистер Палтни предложил это; сэр Р. поддержал, и это назначено на двадцать первое января. Сэр Р. повторил некоторые слова лорда Честерфилда в Палате лордов, что это время для правды, для простой правды, для английской правды, и намекнул на прием (334), который его светлость встретил во Франции. После этих речей такого значения и от таких людей мистер Литтелтон (335) встал, чтобы оправдать или, скорее, польстить лорду Честерфилду, хотя все тогда уже забыли, что он был упомянут. Дэнверс (336), который является грубым, неотесанным зверем, но время от времени изрыгает некий юмор, сказал, «что мистер П. и сэр Р. похожи на двух старых сводниц, развращающих молодых членов».

Тот день был днем триумфа, но вчера (в среду) знамена победы не развевались так галантно. Это был день принятия петиций; мистер Палтни представил огромный кусок пергамента, который, по его словам, он едва мог поднять; это была Вестминстерская петиция, и ее должны рассмотреть в следующий вторник, когда нам всем проломят головы уличные беспорядки; так что если вы не услышите от меня в следующую почту, вы сделаете вывод, что моя голова была немного не в порядке. После этого мы перешли к корнуоллской петиции, представленной сэром Уильямом Йонгом (337), что вызвало дебаты и голосование, когда, о чудо! нас было лишь 222 против 215 — как вам большинство в семь голосов? Оппозиция торжествует, и не без причины; одна или две такие победы, как сказал Пирр, член от Македонии, будут нашим крахом. Я смотрю на это теперь так, что вопрос стоит: Даунинг-стрит или Тауэр; приедете ли вы навестить тело, если кто-то случится быть заключенным в последнем? Там есть тысяча милых вещей, чтобы развлечь вас: львы, Оружейная палата, корона и топор, который обезглавил Анну Болейн. Я намерен просить комнату, где были задушены два принца; долгими зимними вечерами, когда не хватает компании (ибо я не думаю, что многие люди будут навещать меня тогда), можно сидеть и строчить стихи против Ричарда Горбатого и плачи о милых младенцах. Если я умру там и мое тело бросят в лес, я слишком стар, чтобы быть похороненным малиновками, не так ли?

Бутл (338), канцлер принца, произнес очень длинную и глупую речь; впоследствии сэр Р. окликнул его: «Брат Бутл, берегись, не получи мое старое прозвище». «Какое?» «Блундер» (Ошибающийся).

Вы не можете представить, как я был доволен огромными и заслуженными аплодисментами, которые получил брат мистера Чьюта (339), юрист: я никогда не слышал более ясной или более прекрасной речи. Когда я пришел домой, «Дорогой сэр, — сказал я сэру Р., — я надеюсь, мистер Чьют выиграет свои выборы в Хейдоне; он был бы большой потерей для вас». Он ответил: «Мы не потеряем его». Я, который ни во что не вмешиваюсь, особенно в выборы, и не хожу ни в какие комитеты, чрезвычайно интересуюсь делами мистера Чьюта.

Старая Мальборо (340) умирает — но кто знает! В прошлом году она долго лежала больная, не говоря ни слова; ее врачи сказали: «Ее нужно прижечь, иначе она умрет». Она крикнула: «Я не позволю себя прижечь и не умру». Если она примет такое же решение сейчас, я не верю, что она умрет. (341)

Прощайте! мое дорогое дитя: у меня есть место только сказать: ваш навсегда.

(325) Кардинал Флёри, первый министр Франции.

(326) Джордж Монтегю Данк, второй граф Галифакс, последнего пожалования. При правлении Георга III он стал государственным секретарем и был настолько неудачлив в этой должности, что стал противником Уилкса по вопросу об общих ордерах, благодаря чему он сейчас главным образом и помнится. — D.

(327) Роберт, второй лорд Рэймонд, единственный сын главного судьи с таким именем и титулом. — D.

(328) Джон Монтегю, четвертый граф Сэндвич, прожил долгую жизнь на государственной службе и оставил после себя посредственную репутацию как в общественной, так и в частной жизни. Он был, однако, человеком с некоторыми способностями. — D.

(329) Чарльз Фицрой, второй герцог Графтон и внук Карла II, был человеком значительного веса и влияния при дворе Георга II, где он долго занимал пост камергера королевского двора.

(330) «Честный Уилл Шиппен», как его называли, или «Прямолинейный Шиппен», как называет его Поуп, был ревностным членом парламента от якобитов, обладавшим значительными талантами и ярым противником правительства сэра Роберта Уолпола. Он, однако, воздал должное этому способному министру, ибо имел обыкновение говорить: «Робин и я — честные люди; но что касается тех парней в длинных париках» (имея в виду тогдашних тори), «они хотят только сами пробраться к власти». Он был автором сатирической поэмы под названием «Фракция в действии», которая обладает значительными достоинствами. — D. [Шиппен родился в 1672 г. и умер в 1743 г. Сэр Роберт Уолпол неоднократно заявлял, что не скажет, кто был коррумпирован, но скажет, кто не был коррумпирован — этот человек был Шиппен. Его речи обычно содержали несколько острых периодов, которые он произносил с большим воодушевлением. Он обычно говорил низким тоном, слишком быстро и держал перчатку перед ртом.]

(331) Лорд Чарльз Ноэль Сомерсет, второй сын Генри, второго герцога Бофорта. Он унаследовал семейные почести в 1746 г., когда его старший брат Генри, третий герцог, умер без детей. — D. [После смерти сэра Уильяма Уиндема, которая произошла в 1740 г., лорд Ноэль Сомерсет считался восходящим главой интересов тори. «Он был, — говорит Тиндал, — человеком здравого смысла, духа и активности, безупречным в своей морали, но сомнительным в своих политических способностях». Умер в 1756 г.]

(332) Мистер Палтни высказался против разделения, заметив с остротой, что «разделение — это не способ умножения».

(333) Говоря о балансе сил, мистер Палтни сказал: «Он не знает, как это за границей, не будучи посвященным в секреты, но поздравляет Палату с тем, что он уже много лет не видел его таким близким к равновесию, как сейчас». — E.

(334) Лорд Честерфилд был послан партией в предыдущем сентябре во Францию, чтобы просить герцога Ормонда (в Авиньоне) получить приказ Претендента якобитам голосовать против сэра Р. У. по любому вопросу; многие из них либо голосовали за него, либо удалились во время знаменитого прошлогоднего предложения об удалении его из королевского совета. [Биограф лорда Честерфилда, доктор Мэти, утверждает, что целью визита его светлости во Францию было восстановление здоровья, которое требовало помощи более теплого климата. Прием, который он встретил во время своего короткого пребывания в Париже, отмечен в письме мистера Питта от 10 сентября: — «Надеюсь, вам понравился двор Франции так же, как он понравился вам. Необычные знаки внимания, которые, как я слышу, оказал вам кардинал (Флёри), — лучшее доказательство того, что, как бы стар он ни был, его суждение так же хорошо, как всегда. Поскольку этот великий министр составил большую часть своего представления о людях, находящихся здесь у власти, по личности великого переговорщика, который покинул сцену (лорд Уолдегрейв), я очень рад, что у него была возможность, еще до того, как он умрет, сформировать представление о тех, кто не у власти, по лорду Честерфилду». См. «Переписка Чатема», том I, стр. 3.]

(335) Джордж Литтлтон, впоследствии возведенный в достоинство лорда Литтлтона. — Д.

(336) Джозеф Дэнверс, эсквайр, из Свитленда, графство Лестершир, в то время член парламента от Тотнеса. В 1746 году получил титул баронета. Был женат на Фрэнсис, дочери Томаса Бэбингтона, эсквайра, из Ротли-Темпл, Лестершир. — Э.

(337) Достопочтенный сэр Уильям Янг, баронет, военный министр, на этот пост он вступил в мае 1735 года. Уолпол, который сообщает нам («Мемуары», т. I, стр. 20), что «он был тщеславен, расточителен и легкомыслен; прост в обращении вне Палаты и слишком скор на утверждения в ней», добавляет: «что его живость и способности, какова бы ни была тому причина, заставляли его блистать, и он всегда довольствовался тем блеском, который сопровождал славу, не задумываясь о том, что отражалось от вознагражденной славы — удобная амбиция для министров, у которых было мало таких бескорыстных бойцов. Сэр Роберт Уолпол всегда говорил о нем: «что ничто, кроме характера Янга, не могло подавить его способностей, и ничто, кроме его способностей, не могло поддержать его характер»». О том, что эти способности были весьма велики, свидетельствует тот факт, что сэр Роберт Уолпол часто, когда сам не хотел рано вступать в дебаты, передавал Янгу свои заметки, поскольку тот приходил в Палату поздно, и по ним он мог говорить восхитительно и бегло, даже пропустив предшествующее обсуждение. Сэр Уильям, склонный к поэзии, написал эпилог к трагедии Джонсона «Ирена». «Когда я опубликовал план своего Словаря, — говорит доктор, — лорд Честерфилд сказал мне, что слово great следует произносить так, чтобы оно рифмовалось со state; а сэр Уильям Янг прислал мне сообщение, что его следует произносить так, чтобы оно рифмовалось с seat, и что только ирландец произнесет его как great. И вот, два человека высочайшего ранга, один — лучший оратор в Палате лордов, другой — лучший оратор в Палате общин, совершенно разошлись во мнениях». См. Босуэлл, «Жизнь Джонсона», т. III, стр. 191.

(338) Сэр Томас Бутл, канцлер принца Уэльского; скучный, тяжеловесный человек, которого поэтому сэр Ч. Х. Уильямс иронично называет «Блестящий Бутл». — Д.

(339) Фрэнсис Чут, выдающийся юрист, младший брат Энтони Чута из поместья Вайн в Гэмпшире, в согласии с другим юристом, Люком Робинсоном, оспаривал у мистера Палтни его избирательный округ Хейдон на всеобщих выборах и был избран, но по петиции и после отставки сэра Р. У. они были лишены своих мест, и мистер Чут вскоре после этого скончался. — Э.

(340) Сара, вдовствующая герцогиня Мальборо.

(341) И не только она. Ее светлость пережила дату этого письма почти на три года. Она скончалась 18 октября 1744 года в возрасте восьмидесяти четырех лет. — Э.

197 Письмо 46 Сэру Горацию Манну. Среда, ночь, одиннадцать часов, 16 декабря 1741 г.

Запомни этот день.

Nous voilà de la Minorité! entens-tu cela! hé! Мое дорогое дитя, раз уж ты хочешь, чтобы я объяснил эти неприятные слова, они просто означают, что мы — метаморфозировались в меньшинство. Это был вечер выборов председателя комитета по выборам. Джайлс Эрл (342) (как и в двух предыдущих парламентах) был выдвинут Двором; доктор Ли (343), юрист-цивилист, — Оппозицией, человек с безупречной репутацией (344). Эрл был прежде зависим от герцога Аргайла (345), отличается удивительной алчностью и остроумием, которые он щедро расточал против шотландцев и «патриотов». Это был день больших ожиданий, и обе стороны собрали все возможные голоса: я исключаю около двадцати человек, которые находятся в городе, но ждут, чтобы проголосовать по второму вопросу, когда большинство может склониться к той или иной партии. Разве ты не читал о таких в истории? Люди, которые не хотели бы оказаться на более слабой стороне, вопреки своему намерению. Короче говоря, решительно больных вытаскивали из постелей; рвение пришло в шинели. В двух тавернах были устроены два огромных обеда для каждой из сторон; в шесть часов мы встретились в Палате. Сэр Уильям Янг, поддержанный моим дядей Горацием (346), выдвинул мистера Эрла: сэр Пол Метуэн (347) и сэр Уоткин Уильямс (348) предложили доктора Ли — и провели его большинством в четыре голоса: 242 против 238 — самое большое число, я полагаю, которое когда-либо проигрывало вопрос. Ты не представляешь себе их ликования! Если только не можешь вообразить, как люди должны торжествовать после поражений, длившихся двадцать лет подряд. У нас один голос был отсечен из-за того, что опоздал на мгновение; один покинул нас за то, что с ним плохо обошелся герцог Ньюкасл буквально вчера — за что, по всей вероятности, он завтра обойдется с ним хорошо — я имею в виду, за то, что он нас покинул. Сэр Томас Лоутер (349), дядя лорда Хартингтона (350), был привезен им и проголосовал против нас. Молодой Росс (351), сын комиссара таможни, спасенный от позора нежелания ехать в Вест-Индию, когда пришла его очередь, благодаря тому, что сэр Р. дал ему лейтенантский чин, проголосовал против нас; и Том Херви (352), который всегда с нами, но совершенно безумен; и когда его спросили, почему он нас покинул, ответил: «Иисус знает мои мысли; один день я богохульствую, а на следующий молюсь». Так что ты видишь, какие случайности были против нас, иначе мы бы добились своего. Они кричат, что сэр Р. просчитался: как он мог рассчитать, когда есть такие люди, как Росс, и пятьдесят других, которых он мог бы назвать! Было не очень приятно, когда на тебя пялились, чтобы увидеть, как ты это переносишь — ты можешь догадаться, как я это переносил, ведь я так мало интересуюсь чем-либо. Я получил представление о том, что меня ждет от всех сортов людей. Как только мы проиграли вопрос, я вышел из жары Палаты в палату Спикера, и там было еще человек пятнадцать из нас — младший привратник подумал, что вопрос поставлен заново, хотя это было не так, и, не предупредив нас, захлопнул дверь. Я спросил его, как он посмел запереть нас, не позвав: он дерзко ответил: «Это его долг, и он сделает это снова»: один из нашей партии подошел к нему, похвалил его и сказал, что его накажут, если он поступит иначе. Сэр Р. в отличном настроении и по-прежнему полон надежд. У меня так мало опыта, что я не удивлюсь любым сценам, которые последуют. Мое дорогое дитя, мы торжествовали двадцать лет; странно ли, что фортуна наконец покинула нас; или не должны ли мы всегда ожидать этого, особенно в этом королевстве? Они громко говорят о сорок первом годе и обещают себе все те потрясения, которые начались сто лет назад с той же даты. Надеюсь, они предсказывают неверно; но если так случится, я могу быть счастлив в других местах. У меня останется одно размышление, очень сладкое, хотя и очень печальное: если нашей семье суждено стать жертвой, которая первой насытит раздор, по крайней мере, та единственная, та часть ее, которая была связана со всеми моими заботами и должна была пострадать от нашего краха, в безопасности, защищена и выше ярости смятения: ничто в этом мире не может коснуться ее покоя теперь!

Завтра и в пятницу мы занимаемся выборами в Вестминстере — ты ведь не удивишься, если с почтой услышишь, что мы проиграли и их? Доброй ночи. Твой навсегда.

(342) Джайлс Эрл, эсквайр, один из лордов казначейства, который был председателем комитетов Палаты общин с 1727 года до даты этого письма. Он последовательно был камергером принца Уэльского в 1718 году, клерком-контролером королевского двора в 1720 году, комиссаром ирландских доходов в 1728 году и лордом казначейства в 1738 году. Мистер Эрл был человеком широкого грубого остроумия, и яркий образ его стиля и взглядов был сохранен сэром Ч. Х. Уильямсом в его «Диалоге между Джайлсом Эрлом и Баббом Додингтоном». — Э.

(343) Джордж Ли, брат лорда-главного судьи; он был назначен одним из лордов адмиралтейства при следующей смене правительства, этот пост он оставил после опалы своего покровителя, лорда Гренвиля. Он предназначался принцем Уэльским на пост своего первого министра и сразу после смерти принца был назначен казначеем вдовствующей принцессы, а вскоре после этого стал деканом Арки, рыцарем и тайным советником. Скончался в 1758 году.

(344) В письме к Додингтону, написанном из Спа 8 сентября, лорд Честерфилд говорит: «Я за то, чтобы действовать в самом начале сессии. Двор обычно предлагает какого-нибудь своего раболепного и бесстыдного ставленника на пост председателя комитета по привилегиям. Почему бы нам, следовательно, не подобрать какого-нибудь вига с безупречной репутацией и личными связями, чтобы выставить его в оппозицию? Думаю, мы были бы довольно сильны в этом вопросе». — Э.

(345) Джон, великий герцог Аргайл и Гринвич. — Д.

(346) Гораций Уолпол, младший брат сэра Роберта, в старости возведенный в достоинство лорда Уолпола из Уолтертона. Его обычно называли «Старый Гораций», чтобы отличить от его племянника, автора этих писем. — Д.

(347) Сын Джона Метуэна, эсквайра, дипломата и автора знаменитого Метуэнского договора с Португалией. Сэр Пол был рыцарем ордена Бани и скончался в 1757 году. — Д.

(348) Сэр Уоткин Уильямс-Уинн, баронет, третий баронет в семье, долгое время был одним из лидеров в Палате общин. — Д. (349) Сэр Томас Лоутер, баронет, из Холкера, Ланкашир. Был женат на леди Элизабет Кавендиш, дочери второго герцога Девонширского. — Д.

(350) Впоследствии четвертый герцог Девонширский.

(351) Чарльз Росс, убит во Фландрии в битве при Фонтенуа в 1745 году.

(352) Томас Херви, второй сын Джона, первого графа Бристоля, и смотритель королевских садов. В это время он писал свое знаменитое письмо сэру Томасу Хэнмеру. [С женой которого он сбежал. В упомянутом письме он выражает убеждение, что его поведение было естественным и деликатным и что, в конечном счете, на небесах леди Хэнмер при распределении жен будет считаться его. Доктор Джонсон (которому он оставил наследство в пятьдесят фунтов, но впоследствии отдал их ему при жизни) характеризует его как «очень порочного». «Увы! — замечает мистер Крокер, — слишком вероятно, что он был психически нездоров и то, что называли пороком, было, по правде говоря, болезнью и требовало сумасшедшего дома, а не тюрьмы». Скончался в 1775 году. См. Босуэлл, «Жизнь Джонсона», т. III, стр. 18, изд. 1835 г.]

(353) Его мать, Кэтрин, леди Уолпол, скончавшаяся 20 августа 1737 года.

199 Письмо 47 Сэру Горацию Манну. Четверг, шесть часов. [17 декабря 1741 г.]

Ты вряд ли догадаешься, где я пишу тебе — в палате Спикера. Палата допрашивает свидетелей по выборам в Вестминстере, которые сегодня не будут решены; я не спешу, чтобы это произошло, ибо полагаю, что мы их проиграем. Один большой толстый малый, констебль с их стороны, только что показал, что лорд Сандон (355) и главный констебль схватили его за шиворот на выборах и сбросили с лестницы. Ты знаешь, как выглядит лорд Сандон? Если знаешь, только подумай об этом маленьком старом существе, сбрасывающем кого-то с лестницы!

Когда я спускался сегодня утром, твой брат принес мне длинное письмо от тебя в ответ на мое от 12 ноября. Ты пытаешься заставить меня усомниться в замыслах Испании против Тосканы, но я все же буду надеяться: надежды — это все, что у меня есть, насколько я знаю!

Что касается молодого человека, я увижусь с его матерью в первый же момент, как смогу; и к следующей почте надеюсь дать тебе определенный ответ, согласится ли он быть слугой или нет; во всем остальном, я уверен, он тебе понравится.

Твой друг, мистер Фейн (356), не пришел за нас вчера вечером и не будет голосовать до окончания выборов в Вестминстере: он введен в парламент герцогом Бедфордом (357) и не хочет огорчать его в этом. Мы льстили себя надеждой на лучший успех; ибо в прошлую пятницу, просидев до двух часов ночи, мы выиграли выборы в Корнуолле в четырех турах — первый большинством в шесть голосов, затем в двенадцать, затем в четырнадцать и, наконец, в тридцать шесть. Ты не можешь себе представить рвение молодых людей с обеих сторон: лорд Фицуильям, лорд Хартингтон и мой друг Коук (358) с нашей стороны так же горячи, как только возможно; лорд Куарендон (359) и сэр Фрэнсис Дэшвуд (360) столь же неистовы с их стороны: первый говорит часто и хорошо. Но я говорю с тобой только о парламенте; ну, действительно, все мысли забиты им, и тебе самому не будет неприятно слышать вещи столь существенные. Оппозиция, которая изобретает все методы, чтобы погубить сэра Р., намерена заставить нас заседать по субботам; но как это подло и грязно, как скандально! когда они не могут погубить его хоть сколько-нибудь правдоподобными средствами, убить его, лишая воздуха и физических упражнений (361). В субботу произошло странное дело; оно было странным, но очень английским. Некий Нурс, старый игрок, сказал в кофейне, что мистер Шаттлворт, член парламента, только притворяется больным. Это передали лорду Виндзору (362), его другу, который поссорился с Нурсом, и последний вызвал его на дуэль. Мой лорд ответил, что не будет драться с ним, он слишком стар. Другой ответил, что он не слишком стар, чтобы драться на пистолетах. Лорд Виндзор все еще отказывался: Нурс в ярости пошел домой и перерезал себе горло. Это был один из странных способов, которыми созданы люди.

Я почти не видел леди Помфрет в последнее время, но я уверен, что лорд Линкольн не собирается жениться на ее дочери. Я не удивлен, что ее сестра стесняется принимать любезности от тебя — это тоже было по-английски!

Скажи много хорошего от меня семейству Чут. Как я завидую вашим уютным ужинам! У меня никогда не бывает таких ужинов! Поверь мне, если мы падем, все величие, все завидуемое величие нашего дома не вызовет у меня ни вздоха: оно не доставляло мне удовольствия, пока мы им владели, и не доставит боли, когда я с ним расстанусь. Моя свобода, мой покой и выбор моих собственных друзей и компании с лихвой перевесят толпы Даунинг-стрит. Я так сыт всем этим, что, победим мы или нет, я предлагаю покинуть Англию весной. Прощай! Твой навсегда и навсегда.

(355) Уильям Клейтон, лорд Сандон в Ирландии, титул пожалован в 1735 году. Его жена была фавориткой королевы Каролины, при которой она была гардеробной дамой.

(356) Чарльз Фейн, единственный сын виконта Фейна, которого он сменил, был министром во Флоренции.

(357) Джон Рассел, четвертый герцог Бедфорд. — Д.

(358) Эдвард, виконт Коук, единственный сын графа Лестера. Скончался в 1753 году.

(359) Джордж Генри Ли, виконт Куарендон, старший сын графа Личфилда, которого он сменил в этом титуле.

(360) Сэр Фрэнсис Дэшвуд, баронет, впоследствии лорд Ле Деспенсер. При администрации лорда Бьюта он был недолгое время канцлером казначейства. — Д.

(361) Сэр Роберт всегда ездил каждую субботу в Нью-парк, Ричмонд, на охоту. [С ранней юности сэр Роберт любил полевые развлечения. Он имел обыкновение охотиться в Ричмонд-парке со стаей биглей. Получая пакет писем, он обычно первым открывал письмо от своего егеря.] (362) Герберт Виндзор Хикмен, второй виконт Виндзор в Ирландии и барон Монтджой с острова Уайт. [Его светлость скончался в 1758 году, когда все его титулы, за неимением наследников мужского пола, угасли.]

201 Письмо 48 Сэру Горацию Манну. Сочельник, 1741 г.

Мое самое дорогое дитя, если бы я не получал от тебя регулярно писем, какой удар это нанесло бы мне! На днях в опере мистер Уорсли с его раздражительным лицом, полуулыбающимся сквозь недоброжелательность, сказал мне (только послушай!) в качестве новости: «что он слышал, будто мистер Манн умер во Флоренции!» Как мило! Чтобы развлечь кого-то светскими сплетнями, человек приходит и говорит, что твой самый дорогой друг умер! Я уверен, он лишился бы дара речи, если бы у него было что-то приятное сказать. Если когда-нибудь произойдет метемпсихоз, его душа переселится в стервятника и будет питаться трупами после битвы, а затем летать и каркать у окон их родственников. Но я не буду больше говорить о нем; я накажу его достаточно, если это возможно, сказав ему, что ты совершенно здоров: ты ведь здоров, не так ли? Пришли мне сертификат, подписанный доктором Кокки (363), и я задушу его им: чужое здоровье должно быть для него ядовитым.

Сэр Фрэнсис Дэшвуд тоже — как ты знаешь, все недоброжелательные люди слышат все дурные новости — сказал мне, что слышал, будто ты болен: я поклялся, что ты стал сильным, как Фарнезский Геркулес. Затем он просит, чтобы ты прислал ему четыре вольтеррианские урны, размером для каминной полки; пришли их с какими-нибудь из моих вещей; сделай это, иначе он подумает, что я пренебрег этим, потому что он наш враг; а я не хотел бы быть раздражительным, чтобы не походить на них. Он один из самых закоренелых; они записываются под знамена Сэндиса (364), кучка их, у которых мозгов не больше, чем у их генерала; но будучи злобными, они сходят за изобретательных, как в этих странах туманы считаются теплой погодой. Ты когда-нибудь слышал, что Эрл сказал о Сэндисе? «что он смеялся только один раз, и это было тогда, когда его лучший друг сломал бедро».

В прошлый четверг я писал тебе о том, что мы проиграли председателя комитета. Эта зима будет сплошными взлетами и падениями. На следующий день (пятница) мы одержали самую полную победу. Мистер Палтни потребовал все бумаги и письма и т. д. между Королем и Королевой Венгрии и их министрами. Сэр Р. согласился предоставить им все бумаги, касающиеся этих сделок, желая лишь исключить письма, написанные самими двумя монархами. Они провели голосование, и мы победили, 237 против 227. Они потребовали предоставить те, что касаются Франции, Пруссии и Голландии. Сэр Р. умолял их отложить требование о прусских до конца января, к тому времени переговоры с этим Королем завершатся, которые сейчас он мог бы прервать, если бы узнал, что они будут преданы огласке. Мистер Палтни настаивал; но его упрямство, которое могло быть столь пагубным для общества, возмутило даже его собственных сторонников, и семеро из них выступили против него. Мы выиграли этот вопрос двадцатью четырьмя голосами; и другой — двадцатью одним голосом, против заседания на следующий день (суббота). В понедельник и вторник мы занимались выборами в Вестминстере. Мюррей (365) говорил божественно; он был их адвокатом. Ллойд (366) ответил ему чрезвычайно хорошо: но при подведении итогов доказательств с обеих сторон и в своей реплике Мюррей был, короче говоря, выше того, что когда-либо слышали в суде. В тот день (вторник) мы перешли к существу дела и в десять вечера провели голосование, и проиграли его. У них было 220, у нас 216; так что выборы были объявлены недействительными. Видишь, четыре — счастливое число для них. У нас в городе было еще сорок один член парламента, которые не хотели или не могли приехать. Это время — пробный камень для колеблющихся совестей. Все искусства, деньги, обещания, угрозы, все искусства прежнего 41-го года применяются; и корыстный интерес в облике шотландских членов — да и английских тоже — действует на пользу их партии и на поражение нашей. Лорд Донерайл (367), молодой ирландец, введенный двором, был оспорен, хотя у его конкурента был только один голос. Этот молодой человек говорил так хорошо, как никто никогда не говорил в свою защиту, настаивал на рассмотрении петиции и закончил заявлением, что «его дело — его защита, а беспристрастность должна быть его опорой». Знаешь ли ты, что после этого он пошел и обязался, если они отзовут петицию, голосовать с ними по вестминстерскому делу! Его друзья так сильно упрекали его в подлости, что он был потрясен и пошел к мистеру Палтни, чтобы отказаться; мистер П. сказал ему, что он дал ему свое слово, и он не освободит его, хотя лорд Донерайл заявил, что это против его совести: но он проголосовал с ними и лишил нас следующего вопроса, который они поставили (о порицании главного бейлифа), своим единственным голосом; ибо в том случае голоса были 217 против 215: изменение его голоса сделало бы их равными; и тогда Спикер, я полагаю, выбрал бы милосердную сторону и решил бы в нашу пользу. После этого мистер Палтни с притворным человеколюбием согласился передать главного бейлифа только сержанту-приставу. Затем большинством в шесть голосов они проголосовали, что солдаты, которые были вызваны после закрытия голосования, чтобы спасти жизнь лорда Сандона (368), пришли в военном и незаконном порядке и повлияли на выборы. Короче говоря, они постановили, как продиктовал им мистер Мюррей, что ни один гражданский магистрат ни под каким предлогом, даже если он не в состоянии подавить даже бунт с помощью ополчения и констеблей, не может призывать на помощь армию. Разве это не работа якобитов? Есть ли у них иная цель, кроме как сделать закон о бунтах бесполезным? И тогда они могут восстать за Претендента, когда им будет угодно. Затем они предложили наказать судью Блэкерби за вызов солдат; и когда было высказано пожелание, чтобы он мог быть выслушан в свою защиту, они сказали, что он уже признался в своем преступлении. Только подумай об этом! Не будучи обвиненным, не зная или не будучи предупрежденным, что это преступление, человек дает показания по другому делу, не своему, а затем они называют это его собственным обвинением против самого себя и хотят осудить его за это. Ты видишь, на какое правосудие мы можем рассчитывать, если они действительно получат большинство. Но это была слишком сильная пилюля для одного из их собственных лидеров: сэр Джон Барнард (369) все же предложил и убедил их дать ему день, чтобы быть выслушанным. Короче говоря, мы просидели до половины пятого утра; самый длинный день, который когда-либо был известен. Я ничего не говорю о себе, ибо едва мог говорить, когда ушел; но сэр Роберт был в таком же порядке, как всегда, и говорил с таким же духом, как всегда, в четыре часа. Таким способом они его не убьют; за любой другой я не ручаюсь. Когда он выходил, Уайтхед (370), автор «Манер» и агент вместе с неким Кэри, хирургом, от Оппозиции, сказал: «Черт возьми, как хорошо он выглядит!» Сразу после их успеха лорд Гейдж (371) вышел и умолял, чтобы не было никаких беспорядков; но прошлой ночью у нас были костры по всему городу, и я полагаю, будут знатные беспорядки на новых выборах; хотя я не верю, что будет какое-либо противодействие их мистеру Эдвину и лорду Персивалю (372). Слава Богу! мы теперь отложены на три недели. Я поеду в Суоллоуфилд (373) на несколько дней: так что на одну неделю ты пропустишь известия от меня. Мы избежали дела Принца (374) до сих пор, но мы получим его после праздников. Все зависит от практики обеих сторон в обеспечении или получении новых голосов во время перерыва. Сэр Роберт полон надежд: я надеюсь, ради него, ради его чести и ради мира в нации, что он одержит верх: но как только он обеспечит большинство, я буду очень настойчив в том, чтобы он ушел в отставку. У него конституция, чтобы прожить еще несколько лет и насладиться покоем; и что касается меня (и оба моих брата согласны со мной в этом), мы от всего сердца желаем увидеть конец его министерства. Если я могу судить о них по себе, те, кто хочет оказаться в нашем положении, не желают этого больше, чем мы. Утомительно нести столько незаслуженной зависти и недоброжелательности. — Otium Divos rogo; но прощайте, политика, на три недели!

(375) Герцогиня Бекингемская, которая более безумна от гордости, чем любая жена купца в Бедламе, пришла на днях в оперу en princesse, буквально в мантиях, красном бархате и горностае. Я должен рассказать тебе историю о ней: на прошлой неделе она послала за Кори (376), чтобы заплатить ему за свой билет в оперу; его не было дома, но он пришел через час после этого. Она сказала: «Разве он обращался с ней как с торговкой? Она научит его уважать женщин ее происхождения; сказала, что он в сговоре с мистером Шеффилдом (377), чтобы оскорбить ее, и велела ему прийти на следующее утро в девять». Он пришел, и она заставила его ждать до восьми вечера, лишь послав ему омлет и бутылку вина, «так как была пятница, и он католик, она полагала, что он не ест мяса». Наконец она приняла его со всей формой принцессы, дающей аудиенцию послу. «Теперь, — сказала она, — она наказала его».

В наш век есть те, кто претендует на беспристрастность: ты вряд ли догадаешься, как лорд Брук (378) показывает свою: он отдает один голос за одну сторону, один за другую, а в третий раз не голосует вовсе, и так далее, регулярно.

Моя сестра по локти в радости и цветах, которые она получила от тебя сегодня утром, и просит, чтобы я поблагодарил тебя за нее.

Ты знаешь или слышал о миссис Ньюджент, матери Ньюшема; она ходила на днях к лорду Честерфилду, чтобы умолять, «чтобы он поощрил мистера Ньюджента (379) говорить в Палате; ибо, право, он был так застенчив, что она боялась, что его способности будут потеряны для мира». Я не знаю, кто его поощрил; но так оно и есть, что этот скромный ирландский обращенный католик действительно говорит поразительно много чепухи в защиту английской свободы.

Лорд Гейдж (380) — другой; никто не доверил бы ему пари, если только он не делает ставку, и все же ему доверяет целый округ со своими привилегиями и свободами! Он сказал мистеру Уиннингтону на днях, что введет своего сына в парламент, что не будет влиять на него, а оставит его полностью самому себе. «Черт возьми, — сказал Уиннингтон, — так ты делал всю его жизнь».

Твой брат говорит, что ты обвиняешь его в том, что он не пишет тебе, и что его причины в том, что у него нет времени, и, во-вторых, что я рассказываю тебе все, что можно сказать. Так я и делаю, кажется: скажи мне, когда я начну утомлять тебя или если я слишком обстоятелен; но я не думаю, что ты так подумаешь, ибо я помню, как мы нуждались в таком корреспонденте, когда я был с тобой.

Я говорил о молодом человеке, который вполне доволен жить с тобой как слуга без ливреи. Я должен окончательно уладить дело с его отцом в понедельник, и тогда он отправится как можно скорее. Я пришлю вещи для принца Краона и т. д. с ним. Я напишу мадам Грифони, как только услышу, что она вернулась из деревни.

Принцесса Гессенская (381) родила сына. Мы собираемся носить траур по Королеве Швеции (382); она всегда опасалась оспы, которая была очень фатальна в ее семье.

Ты слышал, я полагаю, о новой революции (383) в Московии. Письма из Голландии сегодня говорят, что они предали смерти молодого Царя, его мать и его отца тоже: что, если правда (384), заходит очень далеко, ибо он был из суверенного дома в другой стране, не подданный России, и после смерти жены и сына не мог иметь никаких претензий или интереса разжигать там новые смуты.

У нас новая опера, не такая хорошая, как предыдущая; и у нас знаменитая Беттина танцует, но она весьма посредственная исполнительница. Палата чрезмерно полна каждую субботу, никогда во вторник: здесь, ты знаешь, мы делаем все модой.

Я счастлив, что мои страхи за Тоскану исчезают с каждым письмом. Вот! вот письмо на двенадцати страницах! Я вынужден нумеровать его, оно такое длинное, и у меня нет времени перечитать его и поискать ошибки. Твой навсегда.

(363) Антонио Кокки, ученый врач и писатель во Флоренции; особый друг мистера Манна. [Следующая благоприятная характеристика доктора Кокки содержится в письме графа Корка мистеру Данкомбу, датированном Флоренцией, 29 ноября 1754 года: «Мистеру Манну повезло в дружбе, мастерстве и заботе его врача, доктора Кокки. Он человек обширнейших знаний; понимает, читает и говорит на всех европейских языках; прилежен, вежлив, скромен, гуманен и поучителен. Им всегда будут восхищаться и любить его все, кто его знает. Если бы я мог жить только с этими двумя джентльменами и общаться с немногими или ни с кем другим, я бы вряд ли пожелал вернуться в Англию на многие годы».]

(364) Сэмюэл Сэндис, республиканец, возвысившийся после падения сэра Р. У. до канцлера казначейства, затем разжалованный в пэры и казначеи двора, а вскоре после этого отстраненный. [В 1743 году он был возведен в пэрство с титулом лорда Сэндиса, барона Омберли в графстве Вустер, и скончался в 1770 году. Доктор Нэш в своей истории этого графства утверждает, что он был «очень полезным, прилежным сенатором — теплым, верным другом — хорошим соседом и самым гостеприимным сельским джентльменом и провинциальным магистратом».]

(365) Уильям Мюррей, брат лорда Стормонта и лорда Данбара, первого министра Претендента. Он известен своим красноречием и дружбой с мистером Поупом. Вскоре после этого он был повышен до генерального солиситора. [Впоследствии знаменитый главный судья Королевской скамьи и граф Мэнсфилд. — Д.]

(366) Сэр Ричард Ллойд, повышенный в 1754 году до генерального солиситора, на место мистера Мюррея, назначенного генеральным атторнеем. [А в 1759 году назначен одним из баронов казначейства.]

(367) Артур Сент-Леджер, лорд Донерайл, скончался в 1750 году, будучи камергером принца Уэльского.

(368) Лорд Сандон и сэр Чарльз Уэйджер были придворными кандидатами в Вестминстере на последних выборах против адмирала Вернона и Чарльза Эдвина, эсквайра. — Д.

(369) Великий лондонский купец и один из членов парламента от Сити. Его репутация честности и способностей придавала ему большой вес в Палате общин. — Д. [Лорд Чатем, когда был мистером Питтом, часто называет его Великим Общинником. В 1749 году он стал старейшиной Сити; когда, вопреки его воле, купцы воздвигли его статую в Королевской бирже. Скончался в 1764 году.]

(370) Пол Уайтхед, позорный, но не презираемый поэт. [См. выше, стр. 190, Письмо 42.]

(371) Томас, виконт Гейдж, был католиком и был гофмейстером принца. [Лорд Гейдж в 1721 году был избран от округа Тьюксбери; который он представлял до нескольких месяцев до своей смерти в 1754 году. Он был ревностным политиком и отличился в 1732 году, обнаружив мошенническую продажу поместий Дервентуотер.]

(372) Джон Персиваль, второй граф Эгмонт в Ирландии, созданный в 1762 году лордом Ловелом и Ролландом в пэрстве Великобритании. В 1747 году он стал камергером Фредерика, принца Уэльского, а в начале правления Георга III последовательно занимал должности генерального почтмейстера и первого лорда адмиралтейства. Он был человеком некоторых способностей, частым и беглым оратором и автором знаменитого партийного памфлета того дня под названием «Faction Detected» («Разоблаченная фракция»). Его чрезмерная любовь к родословной привела его в сочетании с отцом и при содействии Андерсона, генеалога, к печати двух толстых томов in octavo, касающихся его семьи, под названием «История дома Ивери»; самый замечательный памятник человеческого тщеславия. — Д. [Босуэлл не был этого мнения. «Некоторые пытались смеяться, — говорит он, — над «Историей дома Ивери»: было бы хорошо, если бы многие другие передали свои родословные потомству с той же точностью и щедрым рвением, с каким благородный лорд, составивший этот труд, почтил и увековечил своих предков. Семейные истории, подобно imagines majorum древних, побуждают к добродетели». См. «Жизнь Джонсона», т. VIII, стр. 188.]

(373) Суоллоуфилд, в Беркшире, резиденция Джона Додда, эсквайра.

(374) Схема получения большего пособия для принца Уэльского.

(375) Кэтрин, вдовствующая герцогиня Бекингемская, внебрачная дочь короля Якова II. [Предположительно, на самом деле дочь полковника Грэма, человека галантного времени и любовника ее матери, леди Дорчестер. — Д.] [Эта замечательная женщина была экстравагантно горда своим происхождением от Якова II и претендовала на роль главы якобитской партии в Англии. Она поддерживала своего рода королевский статус и выказывала большую преданность памяти своего отца и деда. После смерти своего сына, второго герцога Бекингемского из семьи Шеффилдов (чьи похороны были отпразднованы самым необычным образом), она обратилась к старой герцогине Мальборо, которая была столь же высокомерна, как и она сама, с просьбой одолжить богато украшенный катафалк, который доставил великого герцога к его могиле. «Скажи ей, — сказала Сара, — что он вез герцога Мальборо и никогда не повезет никого другого». — «Мой обойщик, — в ярости ответила Кэтрин Бекингемская, — говорит мне, что я могу получить лучший за двадцать фунтов». — «Этот последний удар, — говорит редактор «Переписки Саффолка», — был направлен на скупость их светлостей Мальборо, которая, как предполагалось, была видна даже на похоронах; но сарказм был столь же несправедлив, сколь первоначальная просьба одолжить катафалк была подлой и бессердечной». — Э.]

(376) Анджело Мария Кори, суфлер Оперы.

(377) Мистер Шеффилд, внебрачный сын покойного герцога Бекингемского, с которым она судилась.

(378) Фрэнсис, барон, а впоследствии возведенный в графы Брук.

(379) Роберт Ньюджент, поэт, патриот, писатель, лорд казначейства [и, наконец, ирландский пэр с титулами лорда Клэра и графа Ньюджента. Кажется, он провел свою долгую жизнь в поисках прибыльных мест и ухаживании за богатыми вдовами, в обоих занятиях он был исключительно успешен. — Д.] [Он женился на сестре и наследнице государственного секретаря Крэггса, и его единственная дочь вышла замуж за первого маркиза Бекингемского. Том его «Од и посланий» был опубликован анонимно в 1733 году. Скончался в 1788 году.]

(380) Лорд Гейдж был одним из тех лиц, для которых привилегии парламента имели чрезвычайное значение, так как их собственные свободы были неотделимы от них.

(381) Мэри, четвертая дочь короля Георга II.

(382) Ульрика, королева Швеции, сестра Карла XII.

(383) Это относится к революции, в результате которой молодой царь Иоанн был свергнут, а принцесса Елизавета возведена на престол.

(384) Это было неправдой. Принцесса Анна Мекленбургская скончалась в тюрьме в Риге несколько лет спустя. Ее сын, молодой царь, и ее муж, принц Антоний Ульрих Брауншвейг-Вольфенбюттельский, были заключены в тюрьму на многие годы.

206 Письмо 49 Сэру Горацию Манну. Лондон, 29 декабря 1741 г.

Я пишу тебе за два дня до отправки почты, потому что завтра я уезжаю из города; но я хотел бы ответить на твое письмо через Голландию, чтобы сказать тебе, как сильно ты обязал и сэра Роберта, и меня насчет Доменикино (385); и попросить тебя поблагодарить мистера Чута и мистера Уитхеда — но я не могу оставить это тебе.

«Мой дорогой мистер Чут, было ли когда-нибудь что-то столь любезное! Я пересек Джого (386) с мистером Коуком (387), но это было в августе, и я считал тогда это величайшим комплиментом, который когда-либо был сделан смертному; и я поехал с ним тоже! но ты — поехать только ради картины, и в месяце декабре: что я могу сказать тебе? Ты делаешь больше, чтобы обязать своего друга, чем я могу найти слов, чтобы отблагодарить тебя. Если бы я рассказал об этом здесь, в это поверили бы так же мало, как в похищение бедного Тори (388) волком. Я могу только сказать, что я знаю Джого, его снега и его гостиницы, и, следовательно, знаю степень обязательства, которое я имею перед тобой и мистером Уитхедом».

Теперь я возвращаюсь к тебе, мое дорогое дитя: я действительно так обязан тебе и им, что не знаю, что сказать. Я прочитал письмо Пенни сэру Р., который был очень доволен его осмотрительностью; он станет моим полным фаворитом. И теперь мы тоскуем по картине; ты знаешь, по старой памяти, мое нетерпение.

Твой молодой секретарь-слуга ищет корабль и отправится на первом же, который пойдет: я завидую ему.

Двор пытался, но не может найти никого, кто баллотировался бы от Вестминстера. Ты знаешь, мистер Доддингтон чрезвычайно потерял себя из-за своего нового поворота, после столь частой смены сторон: он стал очень толстым и летаргичным; мой брат Нед говорит: «он стал меньшего значения, но большего веса» (389).

Слышишь только глупости, сказанные Оппозицией, которая сходит с ума, имея хоть малейшую перспективу. Леди Картерет (390), которой, ты знаешь, не нужно было нового топлива для ее абсурдности, говорит: «они говорят каждый день о том, чтобы сделать ее лорда первым министром, но он не так легко поддается убеждению, как они думают». Доброй ночи. Твой навсегда.

(385) Знаменитая картина Мадонны с Младенцем кисти Доменикино во дворце Дзамбеккари в Болонье, ныне в коллекции графа Орфорда в Хоутоне, Норфолк. [Впоследствии отправлена в Россию вместе с остальной коллекцией. — Д.]

(386) Джого — самая высокая часть Апеннин между Флоренцией и Болоньей.

(387) Сын лорда Ловела, с тех пор граф Лестер. [В 1744 году лорд Ловел был возведен в виконты Коук из Холкхэма и графы Лестер. Его единственный сын Эдвард скончался до него, в 1753 году, без наследников; будучи женатым на леди Мэри, одной из сонаследниц Джона, герцога Аргайла и Гринвича.]

(388) Черный спаниель мистера Уолпола был схвачен волком в Альпах, когда бежал впереди лошадей кареты, в полдень. [См. выше, стр. 139, Письмо 14.]

(389) Джордж Бабб Доддингтон недавно ушел со своего поста одного из лордов казначейства и снова перешел в оппозицию. [В экземпляре Уолпола знаменитого Дневника этого разностороннего политика он написал «Краткий отчет о Джордже Баббе Доддингтоне, лорде Мелкоме», который благородный редактор «Мемуаров» включил в текст. Он описывает его, «как показывает его Дневник, тщеславным, непостоянным, амбициозным и коррумпированным» и очень летаргичным; но отдает ему должное за большое остроумие и находчивость». Камберленд в своих «Мемуарах» так рисует его: «Доддингтон, развалившись в кресле, в полной апатии и самообладании, дремля и даже похрапывая, с интервалами, на свой летаргический манер, время от времени разражался проблесками и вспышками остроумия и юмора». В 1761 году он был возведен в лорды Мелком и скончался в следующем году.]

(390) Фрэнсис, дочь сэра Роберта Уорсли и первая жена Джона, лорда Картерета, впоследствии графа Грэнвилла.

207 Письмо 50 Сэру Горацию Манну. Лондон, 7 января 1741-2 г., ст. ст.

Я должен ответить за вашего брата на один абзац, который он показал мне в одном из ваших писем: «Письма мистера У. полны остроумия; разве его не боготворят в Англии?» Отнюдь нет — и я не удивляюсь этому: ибо если в моих письмах и есть какое-то остроумие, что я вовсе не считаю само собой разумеющимся, то десять против одного, что вне писем у меня его нет. Тысячи людей могут писать, но не могут говорить; к тому же, вы знаете (или я так заключаю из того немногого, что доходит до слуха), что многие англичане обладают остроумием, но не стремятся его проявлять. Что же касается обожания, то ВЫ сейчас видите ТОЛЬКО мои письма, и можете быть уверены, что я стараюсь не писать вам о своих дурных качествах, которые другие люди должны видеть во всей полноте; а это может стать большим препятствием для их обожания. О! есть еще тысяча причин, которые я мог бы вам привести, почему я ничуть не в моде. Я приехал в неудачное время: миллион против одного, что никто не считает сына опального старого министра остроумным. В любое время люди в оппозиции всегда самые остроумные; но сейчас было бы абсурдно, если бы придворный обладал хотя бы здравым смыслом. Нет ни одного мистера Стюарта, чьи имена начинаются хотя бы с первых букв фамилии Стэнхоуп(391), у которого не было бы больше шансов, чем у меня, на то, чтобы нравиться. Могу вас заверить, даже те, кто принадлежит к той же партии, были бы глупцами, если бы не притворялись, что считают меня своим. Сэр Роберт не выказал ко мне никакой приязни(392); и вы думаете, они стали бы хвалить там, где он не хвалит? Даже если предположить, что у них нет зависти, чего, кстати, я вовсе не утверждаю. Затем, мой дорогой друг, я самый хладнокровный человек в своей партии, и если я когда-либо бываю горяч, то лишь по заразительности; а когда насилие сходит за талант, как назовут безразличие? Но как вы могли подумать о таком вопросе! Мне не нужны деньги, следовательно, старые женщины не платят мне за мое остроумие; у меня очень слабое сложение, следовательно, молодые женщины не оценят моего остроумия, а остроумию требуется много времени, чтобы проложить себе путь в мире; особенно, если я никогда не доказываю его, уверяя людей, что оно при мне. В самом деле, если бы я был склонен хвастаться, я мог бы процитировать двух-трех офицеров на половинном жалованье и одну-две старые тетушки, которые невероятно смеются над всем, что я говорю; но пока их не признают судьями, я не буду хвастаться такими авторитетами.

Если вы хотите знать, кто обожаем и остроумен, то есть старый Черчилль, у которого столько же «черт побери» остроумия, как и всегда — если не считать того, что он потерял два зуба. Есть полдюжины шотландцев, которые голосуют против двора и которых оппозиция превозносит за остроумие, чтобы удержать их на своей стороне. Они вынуждены превозносить их таланты, ибо было бы слишком бесстыдно хвалить их честность. Затем, мистер Ньюджент обладал большим остроумием до этой недели; но он настолько занят и остроумен, что даже его собственная партия устала от него. Его полная жена, которая ни о чем другом не говорит, утверждает, что он развлекал ее всю дорогу, повторяя свои речи.

Я не поехал в деревню на прошлой неделе, как собирался, погода была слишком плохая; но я поеду в воскресенье на три или четыре дня и, возможно, не смогу написать вам на той неделе. Вы, полагаю, в смятении из-за политики: обе стороны активно торгуются за голоса во время праздников. Признано, я думаю, что у нас будет большинство в двадцать шесть голосов: сэр Р. говорит больше; но теперь, в крайнем случае, он хвастается, как любой новобрачный.

Выборы в Вестминстере прошли без каких-либо беспорядков в пользу лорда Персиваля(394) и мистера Перси-ничего, как называет их мой дядя. Лорд Честерфилд хвастался перед лордом Ловелом, что они победили бы, даже если бы выставили двух помел. «Вижу», — ответил Ловел. Но, похоже, мы еще не закончили с этим: если мы получим большинство, эти выборы также будут объявлены недействительными, ибо мой лорд-канцлер(395) обнаружил, что лицо, которое представило протокол, не имело права его представлять: это был клерк верховного бейлифа, а сам верховный бейлиф находится под стражей у сержанта-пристава. Это вызывает много шума, и поговаривают о сборе подписей под петицией.

Лорд Стаффорд(396) приехал. Он рассказал мне несколько хороших историй о примасе(397).

Вчера вечером у меня было много гостей, чтобы послушать Монтичелли и Амореволи, особенно трех красавиц Фицрой: леди Юстон, леди Конуэй и леди Кэролайн(398). Сэру Р. певцы чрезвычайно понравились: он не слышал их раньше. Я забыл рассказать вам обо всех наших красавицах: там была мисс Херви(399), дочь лорда, прекрасная смуглая девушка, но такая же мужеподобная, каким должен быть ее отец(400); и Дженни Конуэй, еще более красивая(401), хотя и изменившаяся от болезни, чем даже Фицрои. Я устроил музыку для лорда Херви, который слишком болен, чтобы ходить в оперу: однако с лицом как у покойника он так же полон своей мелкой грязной политики, как и всегда. Он не будет достаточно здоров, чтобы идти в Палату, пока большинство где-то не станет определенным, но живет взаперти с лордом Честерфилдом и мистером Палтни — триумвират, который ненавидит друг друга больше, чем кого-либо, кого они могли бы предать остракизму, будь у них власть. Я заглянул к лорду Херви на днях, зная, что у леди есть гости: это было вскоре после наших поражений. Лорд, который всегда выказывал мне особое расположение, повернулся ко мне спиной и удалился на час для шепота с молодым Хэммондом(402) в конце комнаты. Не будучи нисколько удивлен тем, чье сердце я знал так хорошо, я остался, чтобы увидеть больше такого поведения; в самом деле, чтобы самому подняться до него. Наконец он подошел ко мне и попросил этой музыки, которую я ему дал, и дал бы еще не раз, чтобы посмотреть, сколько раз я буду в ссоре и в мире с ним в течение этого месяца. Вчера пришло известие, что его брат, капитан Уильям Херви, захватил судно из Каракаса стоимостью полных двести тысяч фунтов. Впоследствии он был отделен от него штормом на два или три дня и боялся потерять его, имея лишь двадцать пять человек против тридцати шести испанцев; но он благополучно привел его домой. Я забыл сказать вам, что после проигрыша первого вопроса лорд Херви держался в стороне неделю; когда мы провели следующий важный вопрос, он написал сэру Роберту, как сильно желает его видеть, «не по делу, но лорд Херви жаждет видеть сэра Роберта Уолпола».

Леди Сандон(402) умерла, а леди М. разочарована: она, которая столь же политична, как лорд Херви, сделала себя абсолютной служанкой леди Сандон, но я не слышал, чтобы та оставила ей даже свои старые платья. Лорд Сандон в великом горе: я удивлен, ибо у нее были приступы безумия с тех пор, как ее амбиции получили такой удар со смертью королевы(404). Она имела большую власть над ней, хотя королева притворялась, что презирает ее; но, к несчастью, та рассказала ей или попала в ее власть из-за какой-то тайны(405). Я говорил леди Помфрет: «Конечно, она умерла очень богатой!» Она ответила с некоторым жаром: «Она никогда не брала денег». Когда я пришел домой, я упомянул об этом сэру Р. «Нет, — сказал он, — но она брала драгоценности; место лорда Помфрета, шталмейстера королевы, было куплено у нее за пару бриллиантовых серег стоимостью в тысячу четыреста фунтов». Однажды, когда она надела их в гостях у старой Мальборо, как только она ушла, герцогиня сказала леди Мэри Уортли(406): «Как у этой женщины хватает наглости ходить в этой взятке?» — «Мадам, — сказала леди Мэри, — как бы вы хотели, чтобы люди знали, где продается вино, если не вывешена вывеска!» Сэр Р. рассказал мне, что в порыве своего тщеславия леди Сандон предложила ему объединиться с ней и править королевством вместе: он поклонился, попросил ее покровительства, но сказал, что считает никого не достойным править королевством, кроме короля и королевы. — В другой день.

Пятница, утро. Я был вынужден прерваться вчера вечером, так как понял, что невозможно отправить это письмо законченным вовремя. Оно будет невероятно длинным, но я подготовил вас к этому. Когда я думаю о начале своего письма, кажется, будто я полностью разделяю ваше мнение об их приятности. Полагаю, вы никогда больше не будете хвалить их, когда увидите, как они растут в ваших руках. Я видел письма в два или три листа, написанные купцами из Бенгалии и Кантона своим женам: но тогда они содержат историю целого года: я становлюсь многословным неделя за неделей. Я не могу привести в оправдание ничего, кроме истинной причины; вы просили об этом; и я помню, как я сам желал таких писем, когда был в Италии. Леди Помфрет доводит эту человечность еще дальше, и поскольку люди были любезны с ней в Италии, она взяла за правило посещать всех иностранцев в целом. Она ходила навестить испанского графа(407) и его жену, хотя не может вымолвить ни слова на их языке. Они бежали из Испании, он и его брат прогневали королеву(408) своей привязанностью к принцу Астурийскому; его брат рискнул вернуться, чтобы вывезти эту женщину, которая была помолвлена с ним. Лорд Харрингтон(409) выхлопотал им пенсию в шестьсот фунтов в год. Они живут в основном с лордом Картеретом и его дочерью(410), которые говорят по-испански. Но продолжу с того места, где я остановился вчера вечером, подобно принцессе Динарзаде в «Арабских ночах», ибо вы захотите узнать, что случилось однажды. Сэр Роберт обедал с леди Сандон, которая ненавидела епископа Лондонского так же сильно, как любила Церковь. «Ну, — сказала она сэру Р., — как поживает ваш папа?» — «Мадам, — ответил он, — он мой папа и будет моим папой; у каждого есть какой-нибудь папа; разве вы не знаете, что вы — один из них? Вас называют папессой Иоанной». Она пришла в ярость и попросила, чтобы он не давал ей никаких имен; что от них не так легко избавиться.

На днях у нас был небольшой бал у миссис Бутби, и из-за танцев мы не заметили землетрясения, которое напугало всю нетанцующую часть города.

Мы получили любезность от Его Королевского Высочества(411), который прислал за Монтичелли в тот вечер, когда он был занят здесь, но, услышав об этом, сказал, что пришлет за ним в другой вечер. Если бы я не жил так близко к Сент-Джеймсу, я бы нашел в этом какую-нибудь политику — разве нет?

Сэр Уильям Стэнхоуп(412) получил намек от того же Высочества, что его общество не совсем приятно: всякий раз, когда он встречал в Карлтон-хаусе кого-то, кого не знал, он говорил: «Ваш покорный слуга, мистер или миссис Гамильтон».

Сегодня утром я отправил на борт «Сент-Квентина» ящик для вас, с вашим секретарем — не в нем.

Старый Уэстон из Эксетера умер. Доктор Кларк, декан, доктор Уиллс, дешифровщик, и доктор Гилберт из Лландаффа — кандидаты на то, чтобы сменить его(413). Сэр Р. за Уиллса, который, по его словам, знает так много секретов, что мог бы настаивать на том, чтобы стать архиепископом.

Мой дорогой мистер Чут! Как я обеспокоен тем, что он взял на себя все эти хлопоты без всякой цели. Я не буду писать ему в этой почте, ибо, поскольку вы показываете ему мои письма, это здесь достаточно испытает чье угодно терпение — но я закончил. Я жажду услышать, что Доменикино в безопасности. Доброй ночи. Ваш навсегда.

(391) Имя лорда Честерфилда.

(392) По поводу предполагаемого отсутствия у сэра Роберта приязни к своему сыну в анекдотах, предпосланных изданию лорда Уорнклиффа сочинений леди Мэри Уортли Монтегю, встречается следующий отрывок: «Те иронические строки, где Поуп говорит, что сэр Роберт «никогда не заводил друзей в частной жизни, и был, кроме того, тираном для своей жены», хорошо понятны как содержащие скрытый намек на его добродушное равнодушие к некоторым вещам, которые более строгие мужья не воспринимают так хладнокровно. Одним словом, Горация Уолпола обычно считали сыном Карра, лорда Херви, и сэр Роберт не был в неведении об этом. Одно поразительное обстоятельство было видно невооруженным глазом: никакие существа в человеческом облике не могли быть менее похожи друг на друга, чем двое, сходящие за отца и сына; и в то время как их противоположное внешнее сходство провоцировало злобный шепот, заметное пренебрежение сэра Роберта к Горацию в его младенчестве имело тенденцию подтвердить это. Сэр Роберт почти не обращал на него внимания до его успехов в Итонской школе, когда юноша, уже имевший определенный статус, привлек его внимание и доказал, что, имел ли он или не имел права на имя, которое носил, он, вероятно, сделает ему честь». Том i, стр. 33. — Э.

(393) Генерал Чарльз Черчилль. (Чей характер был так неподражаемо обрисован примерно в тот же период, когда было написано это письмо, сэром Чарльзом Хэнбери Уильямсом в его поэме «Изабелла, или Утро»: —

«Генерал, один из тех храбрых старых командиров, что служили во всех наших славных войнах во Фландрии. Откровенный и добродушный, с честным сердцем, любящий играть стойкую дружескую роль; никто не вел в юности более веселую жизнь, чем он, жизнерадостный в беседе, острый на язык; но со старостью приходят и ее пороки, и в повествовании он чрезвычайно долог; точен в обстоятельствах и щепетилен в датах, он рассказывает каждую мельчайшую подробность. Если вы назовете один из десяти походов Мальборо, он выдаст вам всю его историю за ваши мучения, и поле Бленхейма становится в его изложении таким же долгим в рассказе, как оно было в сражении. Его старое желание нравиться все еще выражено, его шляпа хорошо заломлена, парик хорошо причесан. Он все еще закатывает чулки, носит белые перчатки и появляется в ложах вместе с франтами. Его глаза сквозь морщинистые уголки бросают лучи, он все еще выглядит жизнерадостным, все еще говорит мягкие вещи, и, все еще помня, что когда-то был молод, он напрягает свои искалеченные колени и вышагивает вперед». — Д.

(394) См. отчет о выборах лорда Персиваля и некоего Эдвина в «Истории дома Айвери» того лорда.

(395) Филип Йорк, лорд, а впоследствии граф Хардвик, в течение двадцати лет лорд-канцлер Англии. — Д.

(396) Уильям Матиас Говард, граф Стаффорд.

(397) Примас Лотарингии, старший сын принца Краона, был знаменит своим остроумием и пороками всех видов.

(398) Леди Дороти Бойл, старшая дочь лорда Берлингтона; Изабелла, жена Фрэнсиса, лорда Конуэя, и Кэролайн, впоследствии вышедшая замуж за лорда Питершема, были невесткой и дочерьми Чарльза Фицроя, герцога Графтона, лорда-камергера.

(399) Лепель, старшая дочь Джона, лорда Херви, впоследствии вышедшая замуж за мистера Фиппса. [Константин Фиппс, в 1767 году возведенный в лорды Малгрейв.]

(400) Жезнота лорда Херви была постоянным предметом сатиры его противников. Горькие строки Поупа о нем хорошо помнят. Старая герцогиня Мальборо также в своих «Мнениях» описывает его как имеющего «безусловно способности и остроумие; но он самый жалкий распутник, который когда-либо рождался, к тому же смешной; накрашенное лицо и ни одного зуба во рту», на что редактор этой любопытной маленькой книги, лорд Хейлс, замечает: «Лорд Херви, почувствовав некоторые приступы эпилепсии, начал и придерживался очень строгого режима и таким образом остановил прогресс и предотвратил последствия этой ужасной болезни. Его ежедневной пищей было небольшое количество ослиного молока и мучное печенье. Раз в неделю он позволял себе съесть яблоко; он ежедневно принимал рвотные средства. Мистер Поуп и он когда-то были друзьями; но они поссорились и преследовали друг друга ядовитой сатирой. Поуп, зная о воздержанном режиме, которого придерживался лорд Херви, был настолько неблагороден, что назвал его «просто творожком из ослиного молока»! Лорд Херви использовал белила, чтобы смягчить свой мертвенно-бледный вид. Мистер Поуп должен был знать и это; и поэтому было непростительно с его стороны вводить это в свой «знаменитый портрет». Следует помнить, что лорд Херви совершенно иначе описан доктором Миддлтоном, который в своем посвящении ему «Истории жизни Туллия» хвалит его за сильный здравый смысл, патриотизм, умеренность и осведомленность». — Э.

(401) Джейн, единственная дочь Фрэнсиса, первого лорда Конуэя, от его второй жены, миссис Боденс. (Она умерла незамужней 5 мая 1749 года. — Д.)

(402) Автор некоторых любовных элегий и фаворит лорда Честерфилда. Он умер в этом году. [Хэммонд был шталмейстером принца Уэльского и членом парламента от Труро. Он умер в июне 1742 года в Стоу, резиденции лорда Кобэма, на тридцать втором году жизни. Мисс Дэшвуд надолго пережила его и умерла незамужней в 1779 году. «Характер, — говорит Джонсон, — который дал ей ее возлюбленный, был, действительно, вряд ли способен привлечь ухаживания».]

(402) Жена Уильяма Клейтона, лорда Сандона, камер-фрау и обер-гофмейстерина королевы Каролины. [Она была подругой и корреспондентом Сары, герцогини Мальборо, которая при восшествии на престол Георга I, благодаря влиянию барона Ботмара, выхлопотала для своей подруги место камер-фрау принцессы, у которой она стала такой же фавориткой, как ее коллега, миссис Говард, у принца; и в конечном итоге, когда принцесса стала королевой, оказывала на нее влияние, которому завидовал даже сэр Роберт Уолпол.]

(404) Королева Каролина умерла в ноябре 1737 года. — Д.

(405) Теперь известно, что это была грыжа, которой страдала королева и которую она имела слабость желать, а мужество — суметь скрыть. — Э.

(406) Знаменитая леди Мэри Уортли Монтегю, старшая дочь Эвелина, первого герцога Кингстона, и жена Уортли Монтегю, эсквайра. — Д.

(407) Маркиз де Сабернего: он вернулся в Испанию после смерти Филиппа V.

(408) Принцесса Пармская, вторая жена Филиппа V, короля Испании, и, следовательно, мачеха принца Астурийского, сына этого короля от его первой жены, принцессы Савойской. — Д.

(409) Уильям Стэнхоуп, возведенный в лорды Харрингтон в 1729 году и в графы того же титула в 1741 году. Он занимал различные высокие должности и был в то время, когда это было написано, государственным секретарем. — Д.

(410) Фрэнсис, младшая дочь лорда Картерета, впоследствии вышедшая замуж за маркиза Твиддейла. [В 1748 году. Маркиз был чрезвычайным лордом сессии и последним человеком, занимавшим подобную должность.]

(411) Фредерик, принц Уэльский. — Д.

(412) Брат лорда Честерфилда. Этот бонмо был вызван количеством Гамильтонов, которых леди Арчибальд Гамильтон, любовница принца, поместила при том дворе.

(413) Николас Клаггет, епископ Сент-Дэвидса, наследовал после смерти Уэстона кафедру Эксетера. — Однако доктору Клаггету на кафедре Сент-Дэвидса наследовал доктор Эдвард Уиллс, декан Линкольна и дешифровщик короля; и в следующем году он был переведен на епископство Бата и Уэллса. Искусство дешифровки, которым был так знаменит доктор Уиллс, было предметом многих ученых и любопытных трудов Тритемия, Баптисты Порты, герцога Августа Брауншвейгского и других более поздних авторов. «Джентльменс мэгэзин» за 1742 год содержит очень остроумную систему дешифровки: но старые способы секретного письма были по большей части вытеснены современной системой криптографии, в которой, согласно простому правилу, которое может быть передано устно и легко удержано в памяти, знаки для букв могут меняться постоянно; это chiffre carre или chiffre indechiffrable, используемый, если не повсеместно, то большинством дворов. Ни одна из старых систем дешифровки больше не доступна.]

212 Письмо 51 Сэру Горацию Манну. Пятница, 22 января 1742 г.

Не удивляйтесь, что я пропустил письмо вам вчера, в мой постоянный день: вы пожалеете меня, когда услышите, что я был заперт в Палате общин до часа ночи. Я вышел оттуда более мертвый, чем живой, и был вынужден оставить сэра Р. за ужином с моими братьями: он был полон жизни и бодрости(414). Он говорит, что моложе меня, и, право, я так и думаю, несмотря на его сорок лет сверху. У меня болит голова сегодня вечером, но мы встали рано; и если я не напишу сегодня вечером, когда я найду свободную минуту? Теперь вы хотите знать, что мы делали вчера вечером; подождите, я расскажу вам сейчас по порядку: это было хорошо и имело бесконечное значение — вот что я скажу вам сейчас. Наши каникулы закончились в прошлый понедельник, и никогда в школе я не наслаждался каникулами так сильно — но, les voila finis jusqu'au printemps! Во вторник (ибо вы видите, я пишу вам абсолютный дневник) мы заседали по шотландским выборам, двойной протокол; их человек был Хьюм Кэмпбелл(415), брат лорда Марчмонта, недавно сделанный солиситором принца за то, что он был таким же хлопотным, таким же яростным и почти таким же способным, как его брат. Они сделали из этого большой вопрос и получили так много наших голосов, что в десять вечера мы были вынуждены уступить без голосования. Сэндис, который любит преследования даже до смерти, предложил наказать шерифа; и так как мы не осмелились голосовать, они приказали взять его под стражу, где, я полагаю, Сэндис к этому времени уже съел его.

В среду сэр Роберт Годшолл, лорд-мэр, представил петицию купцов, подписанную тремя сотнями из них и составленную Леонидасом Гловером(416). Это будет слушаться в следующую среду. Эта «золотая цепь» пришла в парламент, превозносимая за свои таланты, но оказалась такой тупой, что можно подумать, будто он жевал опиум. Эрл говорит: «Я слышал, как устрица говорит так же хорошо двадцать раз».

Ну, теперь я перехожу к вчерашнему дню: мы собрались, не ожидая много дел. Пятеро наших членов уехали на выборы в Йорк, а трое лордов Боклерков(417) — на похороны своей матери в Виндзор; ибо та старая красавица Сент-Олбанс(418) наконец умерла. На это они рассчитывали, чтобы получить большинство, и около трех часов, когда мы думали разойтись, они влили свои самые яростные вопросы: одним из них было предложение о разрешении внести законопроект о должностях, чтобы ограничить число чиновников в Палате. Этому не противились, потому что из приличия это обычно позволяют принять Палате общин, а Палата лордов его отклоняет; только полковник Чолмондели(419) хотел знать, намерены ли они ограничить число тех, у кого есть обещания должностей, так же, как и тех, у кого есть должности сейчас. Должен сказать вам, что мы — настоящий конклав; они покупают голоса с помощью реверсий должностей при смене министерства. Лорд Гейдж давал отчет в кофейне Тома о намеченных изменениях: что мистер Палтни должен быть канцлером казначейства, а Честерфилд и Картерет — государственными секретарями. Кто-то спросил, кто будет казначеем? Нампс Эдвин(420), который стоял рядом, ответил: «Мы еще не думали так низко». Лорд Гейдж каждый день произносит речи у Тома и читал там очень ложный отчет о послании короля принцу(421). Двор, чтобы показать свое презрение к Гейджу, дал свою копию для прочтения Суинни(422). Это аутентичная копия, которую они заставили епископа написать с послания, которое он принес, и, как он и лорд Чолмондели согласны, оно было дано.

В этот четверг, о котором я вам рассказывал, в три часа мистер Палтни встал и предложил создать секретный комитет из двадцати одного человека. Эта инквизиция, этот совет десяти, должен был заседать и допрашивать любых лиц и бумаги, какие им угодно, и встречаться, когда и где им угодно. Он много протестовал, что это не направлено против какого-либо лица, а лишь для того, чтобы дать королю совет, и на этом основании они боролись до десяти вечера, когда лорд Персиваль выболтал то, что они скрывали с таким искусством, и заявил, что будет голосовать за него как за комитет обвинения. Сэр Роберт немедленно встал и запротестовал, что он не стал бы говорить, если бы не то, что услышал последним; но что теперь он должен принять это на свой счет. Он обрисовал злобу оппозиции, которая в течение двадцати лет не могла дотронуться до него и теперь была сведена к этому позорному приему. Он бросил им вызов обвинить его и лишь пожелал, чтобы, если они это сделают, это было в открытой и честной манере: не просил никакой милости, а лишь быть ознакомленным со своим обвинением. Он говорил о мистере Доддингтоне, который назвал его администрацию позорной, как о человеке великого самобичевания, который в течение шестнадцати лет снисходил до того, чтобы нести часть ненависти. Что касается мистера Палтни, который только что говорил во второй раз, сэр Р. сказал, что он начал дебаты с великим спокойствием, но, отдадим ему должное, он искупил это в конце. Короче говоря, никогда невинность не была так торжествующа.

Было несколько славных речей с обеих сторон: две мистера Палтни, У. Питта(423) и Джорджа Гренвилла(424), сэра Роберта, сэра У. Йонга, Гарри Фокса(425), мистера Чута и генерального атторнея(426). Мой друг Коук впервые говорил очень хорошо и упомянул, как велик характер сэра Роберта за границей. Сэр Фрэнсис Дэшвуд ответил, что он обнаружил совсем обратное от мистера Коука и что иностранцы всегда говорили с презрением о Шевалье де Уолполе. Это было слишком далеко, и его призвали к порядку, но он достаточно хорошо выкрутился, сказав, что знает, что называть любого члена против правил, но что он упомянул это лишь как сказанное дерзким французом.

Но из всех речей ни одна не была так полна остроумия, как последняя мистера Палтни. Он сказал: «Я слышал, как этот комитет представляли как самое страшное привидение; его сравнивали со всеми ужасными вещами; его сравнивали с королем; с инквизицией; это будет комитет безопасности; это комитет опасности; я не знаю, чем он будет! Один джентльмен, кажется, назвал его облаком! (это был атторней) облаком! Я помню, Гамлет берет лорда Полония за руку и показывает ему облако, а затем спрашивает его, не думает ли он, что оно похоже на кита». Ну, короче говоря, в одиннадцать вечера мы проголосовали и отклонили этот знаменитый комитет 253 голосами против 250, самое большое число, которое когда-либо было в Палате, и самое большое число, которое когда-либо проигрывало вопрос.

Это было самое шокирующее зрелище — видеть больных и умирающих, принесенных с обеих сторон! Люди на костылях, и сэр Уильям Гордон(427) с постели, с волдырем на голове и фланелью, свисающей из-под парика. Я едва мог пожалеть его за его неблагодарность. За день до вестминстерской петиции сэр Чарльз Уэйджер(428) дал его сыну корабль, а на следующий день отец пришел и проголосовал против него. Сын с тех пор потерпел кораблекрушение; но они скрыли это от отца, чтобы он не отсутствовал. Однако, поскольку у нас тоже есть добродушные люди на нашей стороне, один из его собственных соотечественников пошел и рассказал ему об этом в Палате. Старик, который выглядел как Лазарь при воскрешении, перенес это с великой решимостью и сказал, что знает, почему ему об этом рассказали, но когда он считает свою страну в опасности, он не уйдет. Поскольку он так близок к смерти, что ему безразлично, умер ли он две тысячи лет назад или завтра, для него неудачно не жить тогда, когда такая бесчувственность была бы римской добродетелью(429).

Нет никаких уловок, никаких угроз, которые не практиковала бы оппозиция. Они угрожали одному джентльмену лишить его сына реверсии, если он не будет голосовать с ними. В Тотнес пришло письмо мэру от принца, подписанное двумя его лордами, с рекомендацией кандидата в противовес генеральному солиситору. Мэр отправил письмо сэру Роберту. Они использовали шотландцев с наибольшей выгодой. Есть молодой Освальд(430), который обещал сэру Р., но проголосовал против нас. Сэр Р. послал друга упрекнуть его: в тот момент, когда джентльмен, который ручался за него, вошел в комнату, Освальд сказал: «Вы чуть не привели меня к прекрасной ошибке! Разве вы не говорили мне, что сэр Р. будет иметь большинство?»

Когда дебаты закончились, мистер Палтни признал, что никогда не слышал таких прекрасных дебатов с нашей стороны; и сказал сэру Роберту: «Ну, никто не может делать то, что можете вы!» — «Да, — ответил сэр Р., — Йонг сделал лучше». Мистер П. ответил: «Это было прекрасно, но не такого веса, как то, что сказали вы». Они все признают это — и теперь их план — убедить сэра Роберта уйти с честью. Весь тот вечер по городу ходил слух, что его и моего дядю должны отправить в Тауэр, и люди нанимали окна в Сити, чтобы увидеть, как они проезжают, — но на этот раз, я полагаю, мы не будем устраивать такой исторический парад.

В ночь комитета мой брат Уолпол(431) привел двух или трех инвалидов к себе домой, намереваясь провести их в Палату через свою дверь, так как они были слишком больны, чтобы идти в обход через Вестминстер-холл: патриоты, у которых больше уловок, чем у их предшественников греческой и римской памяти, приняли предосторожность, заткнув замочную скважину песком. Как была бы затруднена красноречивость Ливия, если бы в Храме Согласия были черные ходы и замочные скважины!

Несколько дней назад списки офицеров в Порт-Магоне были представлены Палате лордов — к несчастью, оказалось, что две трети полка отсутствовали. Герцог Аргайл сказал: «Такой список был пасквилем на правительство»; и из всех людей герцог Ньюкасл был тем, кто встал и согласился с ним: помните, что я говорил вам однажды раньше о его союзе с Картеретом. Мы выиграли выборы в Йорке с большинством в 956 голосов.

На днях архиепископ Кентерберийский(432) был у сэра Роберта и, уходя, сказал: «Сэр, я недавно читал Таунуса; он упоминает министра, который, будучи долго преследуемым своими врагами, наконец победил их: причина, которую он приводит, quia se non deseruit».

Сэр Томас Робинсон наконец назначен на управление Барбадосом; он долго предотвращал просьбы об этом, заявляя, что имеет обещание на него. К счастью для него, лорду Линкольну понравился его дом, и он выхлопотал ему это управление при условии аренды его.

Я упоминал речи лорда Персиваля; у него есть группа, у которой есть трибуна в его доме, и они произносят там речи. Джентльмену, который пришел туда однажды вечером, было отказано, но он настаивал, что был приглашен прийти. «О, сэр, — сказал швейцар, — что, вы один из тех, кто играет в членов парламента?»

Я должен рассказать вам кое-что, хотя мистер Чут увидит мое письмо. Сэр Роберт привел вчера домой к обеду толстого, приятного джентльмена, который подошел ко мне и сказал, что полагает, я знал его брата за границей. Я спросил его имя; он ответил: «Он с мистером Уитхедом». Я подумал, он сказал: «Это Уитхед». После того как я поговорил с ним о мистере Уитхеде, я сказал: «С мистером Уитхедом есть очень разумный человек, некий мистер Чут». — «Сэр, — сказал он, — мое имя Чут». — «Мой дорогой мистер Чут, теперь я знаю обоих ваших братьев. Вы простите мою ошибку».

С какой малой совестью я начинаю третий лист! но он будет лишь наполовину. Я получил ваш огромный пакет музыки с курьером, за что благодарю вас тысячу раз; и политический сонет, который далеко не плох. Кто его перевел? Мне нравится перевод.

Я обязан вам за гладиатора и т. д.: искушение иметь их вообще велико, но слишком огромно. Если бы я мог получить гладиатора примерно за сто фунтов, я бы дал их.

Я прилагаю один из коносаментов на вещи, которые я отправил вам с вашим секретарем: он выезжает завтра. Из-за глупости Освальда(433), которому я доверил погрузку их на борт, они адресованы Голдсуорси(434), но, пожалуйста, позаботьтесь, чтобы он не открывал их. Капитан огорчает меня, предлагая остаться на три недели в Генуе. Я отправил сегодня вечером небольшой дополнительный ящик стальных изделий, которые получил только сегодня из Вудстока. Поскольку они лучше первых, вы выберете некоторые из них для принца Краона, а остальные раздадите, как пожелаете.

У нас новая опера Песетти, но очень плохая; однако весь город бегает за ней, ибо она заканчивается очаровательным танцем(435). Они распахнули сцену на большую длину и сделали идеальный вид Венеции, с Риальто и множеством гондол, которые гребут вокруг, полные масок, которые высаживаются и танцуют. Вам бы понравилось.

Ну, я закончил. Извините меня, если я не возьму на себя труд перечитать все это снова, ибо оно огромно, как вы обнаружите. Доброй ночи!

(414) Сэр Роберт Уилмот также в письме к герцогу Девонширскому, написанном 12-го числа: «Сэр Роберт сегодня был замечен более естественно веселым и полным бодрости, чем он был некоторое время назад». — Э.

(415) Хьюм Кэмпбелл был братом-близнецом Хью, третьего графа Марчмонта. Они были сыновьями Александра, второго графа, который поссорился с сэром Робертом Уолполом во время акцизной схемы в 1733 году. Сэр Роберт, как следствие, помешал ему быть переизбранным одним из шестнадцати шотландских пэров-представителей в 1734 году; в отместку за что два сына старого графа стали самыми яростными противниками министра. Они оба были людьми значительных талантов; чрезвычайно похожими по своим характерам и склонностям, и настолько, что по их внешнему виду было очень трудно отличить их друг от друга. — Д. Об оценке, в которой лорд Марчмонт держался своими современниками, можно судить по тому факту, что лорд Кобэм дал его бюсту место в Храме Достойных в Стоу, и упоминанию о нем в надписи Поупа в его гроте в Туикенеме; —

«Где британские вздохи украдены у умирающего Уиндема, и яркое пламя было влито в душу Марчмонта».

Кокс говорит нам, что сэр Роберт Уолпол «часто подшучивал над своими сыновьями, которые хвалили речи Палтни, Питта, Литтлтона и других, говоря: «Вы можете превозносить их речи, если хотите, но когда я ответил сэру Джону Барнарду и лорду Полворту, я считаю, что завершил дебаты».

(416) Гловер, купец, автор «Леонидаса», поэмы, «Боадицеи», трагедии и т. д. [Талант Гловера к публичным выступлениям и осведомленность в вопросах торговли и коммерции естественно указали купцам Лондона на него как на того, кто должен вести их обращение к парламенту по поводу пренебрежения их торговлей.]

(417) Лорд Вер, лорд Генри и лорд Сидни Боклерк, сыновья вдовствующей герцогини Сент-Олбанс, которая изображена среди красавиц в Хэмптон-Корте.

(418) Леди Диана Вер, дочь и в конечном итоге единственная наследница Обри де Вера, двадцатого и последнего графа Оксфорда. Она вышла замуж в 1694 году за Чарльза, первого герцога Сент-Олбанса, внебрачного сына Чарльза II от Нелл Гвин. Она умерла 15 января 1742 года.

(419) Полковник Джеймс Чолмондели, единственный брат графа. Впоследствии отличился в битвах при Фонтенуа и Фолкерке и умер в 1775 году. — Э.

(420) Чарльз Эдвин, неудачливый коллега адмирала Вернона в Вестминстере. — Э.

(421) Во время праздников сэр Р. У. убедил короля послать к принцу Уэльскому предложение оплатить его долги и удвоить его содержание. Эти переговоры были поручены лорду Чолмондели со стороны короля и Секеру, епископу Оксфордскому, со стороны принца, но ни к чему не привели. [Принц в своем ответе заявил, что «он не может прийти ко двору, пока сэр Роберт Уолпол председательствует в советах Его Величества; что он рассматривает его как единственного виновника наших бед на родине и наших неудач в Вест-Индии; и что невыгодная фигура, которую мы в настоящее время представляем при всех дворах Европы, должна быть приписана только ему».]

(422) Оуэн Максуинни, шут; бывший директор театра. [Он был управляющим театра Друри-Лейн и автором нескольких драматических произведений. Он прожил в Италии несколько лет и по возвращении был назначен хранителем королевских конюшен. Он умер в 1754 году, оставив свое состояние знаменитой миссис Уоффингтон.]

(423) Впоследствии великий лорд Чатем. — Д.

(424) Первый министр в начале правления Георга III. — Д.

(425) Впоследствии первый лорд Холланд. — Д.

(426) Сэр Дадли Райдер. — Д.

(427) Сэр Роберт Уилмот в письме к герцогу Девонширскому говорит: «Сэр Уильям Гордон был внесен как труп. Некоторые думали, что это была старуха в маскировке, имеющая белую ткань вокруг головы: другие, которые узнали его, ожидали, что он испустит дух в любой момент. Другие неизлечимые были представлены на их стороне. Мистер Хоптон, от Херефорда, был внесен на костылях. Сэр Роберт Уолпол превзошел самого себя; мистер Пелэм с величайшим приличием разрезал Палтни на тысячу кусков. Сэр Роберт фактически препарировал его и выставил его сердце на обозрение Палаты». — Э.

(428) Адмирал сэр Чарльз Уэйджер. Он был посвящен в рыцари королевой Анной за свою галантность при захвате и уничтожении некоторых богатых испанских галеонов. Он был в это время первым лордом Адмиралтейства. Он умер в 1743 году. — Д.

(429) Сэр Уильям умер в мае следующего года.

(430) Джеймс Освальд, впоследствии один из комиссаров по торговле и плантациям.

(431) Роберт, лорд Уолпол, впоследствии граф Орфорд. Он был аудитором казначейства, и его дом примыкал к Палате общин, в которую у него была дверь: но вскоре после этого она была заперта по приказу Палаты.

(432) Джон Поттер, архиепископ Кентерберийский, переведенный в 1737 году с кафедры Оксфорда. Он умер в 1747 году. — Д.

(433) Джордж Освальд, управляющий сэра Р. У.

(434) Мистер Голдсуорси, консул в Ливорно, был женат на племяннице сэра Чарльза Уэйджера и пытался вытеснить мистера Манна во Флоренции.

(435) Вестрис, знаменитый танцор, был бы в восторге от него; ибо о нем рассказывают, что когда Глюк закончил свою благородную оперу «Ифигения», Вестрис был печально разочарован, обнаружив, что она не заканчивается «чаконой», и изводил композитора, чтобы побудить его ввести ее. Наконец Глюк, потеряв всякое терпение, воскликнул: «Чакона! Чакона! Разве у греков, чьи нравы мы должны представлять, были чаконы?» — «Конечно, нет, — ответил Вестрис, — конечно, нет; но тем хуже для греков». — Д.

218 Письмо 52 Сэру Горацию Манну. Лондон, февраль 1741-2 г.

Я в отчаянии, что у меня нет больше времени написать вам, особенно учитывая, как много вы захотите узнать из того, что я должен вам рассказать; но в ближайшую неделю или две я буду настолько занят, что едва ли буду понимать, что говорю. Я сижу здесь, пишу вам и принимаю весь город, который стекается в этот дом; сэр Роберт уже принял сегодня утром три леве, а комнаты все еще переполнены — они переполняются вплоть до меня. Вы подумаете, что это прелюдия к какой-то победе! Напротив, когда вы получите это письмо, сэра Роберта Уолпола больше не будет: в будущем вы должны знать его под титулом графа Орфорда. Это другое, столь завидуемое имя, исчезает на следующей неделе вместе с его министерством! В качестве подготовки к этой перемене я должен сказать вам, что на прошлой неделе в Палате общин мы слушали дело о выборах в Чиппенхеме, когда Джек Фредерик и его зять, мистер Хьюм, с нашей стороны, подали петицию против сэра Эдмунда Томаса и мистера Бэйнтона Холта. Обе стороны сделали это решающим вопросом, но наши люди не все были одинаково верны: и по предыдущему вопросу у нас было лишь 235 голосов против 236, так что мы проиграли с перевесом в один голос. С того времени мои братья, мой дядя, я сам и некоторые из его близких друзей убеждали сэра Р. уйти в отставку. Он не мог решиться до вечера воскресенья. Во вторник мы должны были завершить выборы, когда проиграли их с разницей в 16 голосов; после чего сэр Роберт объявил некоторым особым лицам в Палате о своем решении уйти в отставку и в то же утро уведомил об этом принца Уэльского. Из слов лидеров партии понятно, что против него больше ничего не будет предпринято. Вчера (в среду) король отложил заседания обеих Палат на две недели, чтобы дать время уладить дела. На следующей неделе сэр Роберт уходит в отставку и переходит в Палату лордов. Единственное изменение, которое уже утверждено, заключается в том, что лорд Уилмингтон возглавит Казначейство, но за этим должны последовать бесчисленные другие перестановки и неразбериха. Принц примирится, и «патриоты»-виги войдут в правительство. Прошлой ночью было несколько костров, но они очень немодны, ибо никогда еще падший министр не был так окружен вниманием. Когда он целовал руку короля, чтобы попрощаться в первый раз, король упал ему на шею, заплакал, поцеловал его и умолял часто его навещать. Он останется в городе и будет помогать министерству в Палате лордов. Мистер Пелэм заявил, что не примет ничего, что принадлежало сэру Роберту; и в этот момент герцог Ричмонд был здесь от двора, чтобы сказать сэру Р., что он сложил с себя обязанности шталмейстера, поскольку получил их от него без просьбы, и не желает сохранять их после его ухода. Это тем большая честь, что она была столь неожиданной и что его не связывала с герцогом личная дружба.

Что касается меня, я совершенно счастлив освободиться от всех тягот, зависти и неопределенности нашего недавнего положения. Я хожу повсюду; правда, чтобы покончить с пристальными взглядами и привыкнуть к пренебрежению, но не встречаю ничего, кроме любезностей. Здесь были лорд Хартингтон, Коук, бедняга Фицуильям и другие, выражавшие сочувствие; здесь были лорд Дескфорд и многие другие, чтобы поздравить меня; короче говоря, это самая необычайная и разнообразная сцена.

Есть три человека, которых мне очень жаль: король, лорд Уилмингтон и моя собственная сестра; первого — за оскорбление, за то, что он вынужден расстаться со своим министром и вынужден простить своего сына; второго — так как он слишком стар и (даже когда был молод) непригоден для этого бремени; и бедную девушку, которую должны сделать дочерью графа, поскольку ее рождение лишило бы ее этого ранга. Она должна целовать руки и сносить насмешки дерзкой настоящей знати.

Меня пригласил на обед лорд Стрэффорд, зять Аргайла. Видите, мы станем модными.

Мое дорогое дитя, это самые существенные моменты: я понимаю, как сильно вам нужны подробности; но вы должны понимать и то, что прямо сейчас у меня нет времени.

Не беспокойтесь; ваш брат Нед был здесь, чтобы поздравить меня: ваш брат Гэл был здесь и плакал; ваша нежная натура сначала заставит вас сочувствовать последнему; но впоследствии вы будете радоваться вместе со старшим и со мной. Прощайте! Ваш, всегда и неизменно.

«Сэр Роберт, — говорит Кокс, — казалось, предвидел это событие и встретил его с обычной стойкостью и бодростью. Пока счетчики выполняли свою работу, он поманил сэра Эдварда Бэйнтона, члена парламента, чье избрание поддерживала оппозиция, сесть рядом с ним, говорил с ним с большим спокойствием, рассуждал о неблагодарности нескольких лиц, которые голосовали против него, хотя он оказал им большие милости, и заявил, что никогда больше не будет сидеть в этой Палате». — Э.

«Сэр Спенсер Комптон, граф Уилмингтон, кавалер ордена Подвязки, в то время лорд-председатель Совета».

«Уильям, барон, а впоследствии граф Фицуильям; молодой лорд, очень привязанный к сэру Р. У.»

«Джеймс Огилви, лорд Дескфорд, наследовал своему отцу в 1764 году как шестой граф Финдлейтер и третий граф Сифилд. Он занимал некоторые незначительные должности в Шотландии и умер в 1770 году». — Д.

«Особая антипатия к лорду Хардвику, проявляемая Горацием Уолполом при всех случаях, несомненно, основана на мнении, которое он составил, что отставка сэра Роберта Уолпола в этот момент была вызвана предательством и интригами этого вельможи и герцога Ньюкасла. В своих «Мемуарах» он неоднократно обвиняет его в таком предательстве; и эдинбургский рецензент этого труда (xxxvi. 1. 29) поддерживает этот взгляд, отмечая: «По-видимому, если не существовало тайного соглашения Ньюкасла и Хардвика с Пултени и Картеретом до того, как сэр Роберт принял решение уйти в отставку, коалиция была осуществлена между 31 января и 2 февраля; ибо 2 февраля было уже решено, что лорд Уилмингтон возглавит Казначейство в новой администрации. Столь быстрое урегулирование вопроса такой важности выглядит несколько похоже на предварительный сговор». Как бы внешние обстоятельства ни благоприятствовали этому мнению, другой автор показал весьма удовлетворительно, что никакого подобного предварительного сговора не существовало. Рецензент «Мемуаров» в Quarterly Review (xxvii. стр. 191) доказывает, во-первых, что именно сэр Роберт сам определил ход событий и, как он выразительно сказал, повернул ключ от кабинета на мистере Пултени; так что, если он был предан, то только самим собой; и во-вторых, что у нас есть свидетельства его семьи и друзей, что он проиграл из-за собственной неактивности и робости; иными словами, великий министр был изнурен возрастом и делами. И эти взгляды подтверждаются выдержками из «Уолполианы», написанной, заметьте, Филипом, вторым графом Хардвиком, сыном канцлера, по сведениям семьи Уолполов и даже самого сэра Роберта, который после своей отставки допускал своего молодого друга к беседам и доверию — факт, совершенно несовместимый с верой в предательство его отца; — авторитетом самого сэра Роберта, который в частном и конфиденциальном письме к герцогу Девонширскому от 2 февраля 1742 года, давая отчет о своей отставке и усилиях своих торжествующих антагонистов сформировать новое министерство, отчетливо заявляет, «что он сам предотвратил увольнение герцога Ньюкасла»; и, наконец, собственным памфлетом Горация Уолпола «Разоблачение недавней подделки» и т. д., в котором он говорит о «разрыве между королем и принцем как об открытой, известной, признанной причине отставки, которую сэр Роберт никогда не скрывал»; — и снова, среди ошибок автора, которые он отмечает, сэр Роберт Уолпол представлен жалующимся на то, что его бросили друзья. Это в кои-то веки незаслуженная сатира на человечество: ни один падший министр не испытывал такой привязанности со стороны своих друзей, как он». — Э.

«Мария, внебрачная дочь сэра Р. У. от Марии Скеррет, его любовницы, на которой он впоследствии женился. Она получила патент на право занимать место как дочь графа».

«Уильям Уэнтуорт, второй граф Стрэффорд, второй креации. Он женился на Энн Кэмпбелл, второй дочери Джона, герцога Аргайла». — Д.

220 Письмо 53 Сэру Горацию Манну. 9 февраля 1741-2.

Вы уже получили мое письмо, в котором я сообщал вам о великой перемене. Сцена не столь приятна, как была, и спокойствие, которого мы ожидали, не наступило. Все в смятении; никаких предложений от принца, который, по-видимому, намерен стать королем. Его партия убедила его не мириться, кроме как на гораздо более жестких условиях, чем он требовал сначала: короче говоря, несмотря на его заверения епископу, он собирается настаивать на импичменте сэра Р., говоря теперь, что, поскольку его условия не были приняты сразу, он не обязан их придерживаться. К этому насилию его подталкивают Аргайл, Честерфилд, Кобэм, сэр Джон Хайнд Коттон и лорд Марчмонт. Первый говорит: «Какая наглость со стороны сэра Р. разъезжать по улицам!» — и все кричат, что он по-прежнему министр за кулисами. Никто из них не войдет в министерство, пока многие не будут смещены, но они созвали большое собрание фракции на пятницу в таверне «Фонтан», чтобы обсудить меры против сэра Р., а завтра собирается Общий совет, чтобы составить инструкции для своих членов. Они послали в Шотландию и в графства с той же целью. Картерет и Пултени притворяются, что против этого насилия, но признают, что если их партия будет настаивать, они не смогут их бросить. Крик против сэра Р. на этой неделе был сильнее, чем когда-либо; во-первых, против гранта в четыре тысячи фунтов в год, который король дал ему при отставке, но от которого, чтобы успокоить их, он отказался. Затем, из-за того, что его дочь сделали леди; их жены и дочери выступают против того, чтобы дать ей место. Он и она вчера целовали руки, а в пятницу едут в Ричмонд на неделю. Он кажется совершенно уверенным в своей невиновности — но какая это защита против власти и злобы партии! Действительно, его друзья кажутся такими же твердыми, как всегда, и часто навещают его; но они теперь не самые сильные. Что касается импичмента, я думаю, они не будут настолько безумны, чтобы довести его до конца: это слишком торжественно и слишком публично, чтобы пытаться без доказательств преступлений, в которых он, безусловно, не виновен. Что касается билля о наказаниях и штрафах, они могут, если захотят, я полагаю, провести его через Палату общин, но едва ли получат согласие короля и лордов. Через неделю я смогу писать с меньшей неопределенностью.

Я ненавижу посылать вам ложные новости, как та, об отставке герцога Ричмонда. Она возникла из-за того, что он два часа был внизу с сэром Р., и из-за его очень горячей речи в Палате лордов против нынешнего насилия; но дальше этого дело не пошло. Рвение преувеличило это, когда она поднималась ко мне по лестнице, и я написал вам, прежде чем увидел сэра Роберта.

В то время, когда мы должны быть наиболее едины, мы находимся в величайшем смятении; такова добродетель «патриотов», хотя они получили то, чего, как они заявляли, только и искали. Они не сделают ни шагу во внешних делах, хотя сэр Р. предлагал объединиться с ними, со всеми своими друзьями, ради общего дела. Теперь будет видно, кто из них — он или они — больше патриот. Вы видите, я все еще называю его сэром Робертом! После того как знаешь его под этим именем шестьдесят лет, трудно приучить рот к другому титулу.

Посреди всего этого мы развлекаемся так сердечно, как если бы Праведность и Мир только что целовались друг с другом. Балы, оперы и маскарады! Герцогиня Норфолк устраивает грандиозный маскарад на следующей неделе; а завтра один будет в Оперном театре.

Здесь принц Саксен-Готский, брат ее Королевского Высочества: он прислал ей весть из Дувра, что его прибило туда по пути в Италию. Хозяин гостиницы, с которым он советовался насчет жилья в городе, порекомендовал ему дом с очень дурной репутацией на Саффолк-стрит. Он добился нейтралитета для себя и посещает оба двора.

Черчилль спросил на днях Пултени: «Ну, мистер Пултени, вы и меня разорите?» — «Нет, Чарльз, — ответил тот, — вы и сами разоряетесь достаточно быстро!» Не думаете ли вы, что это задело его больше, чем другое разорение?

Четверг, 11 февраля 1741-2.

P. S. Я закончил письмо и неохотно решил отправить вам все эти плохие новости, чтобы не оставлять вас в неведении о наших делах; но у меня есть удовольствие немного улучшить ваши перспективы. Вчера Общий совет собрался и принял инструкции для своих членов, которые, за исключением одного не очень описательного абзаца, не содержат ничего личного против нашего нового графа; и заканчиваются резолюциями «поддерживать нашу нынешнюю конституцию». Послушайте, что последовало! Один из них предложил вставить «короля и Королевскую семью» перед словами «наша нынешняя конституция»; но при голосовании это было отвергнуто тремя голосами против одного.

Но сегодня — хорошие новости! Сэр Роберт ушел в отставку; лорд Уилмингтон — первый лорд казначейства, а Сэндис принял печати в качестве канцлера казначейства, с Гиббоном и сэром Джоном Рашотом, присоединенными к нему в качестве других лордов казначейства. Уоллер должен был быть другим, но официально отказался. Так что лорд Сандон, Эрл, Треби и Клаттербак — первые уволенные, если только последний не спасется отказом Уоллера. Лорд Харрингтон, которому пожалован титул графа, назначен председателем Совета, а лорд Картерет согласился стать государственным секретарем на его месте — но заметьте: никто из них не обещал выступать против судебного преследования сэра Роберта, хотя я теперь не верю, что оно продолжится. Вы видите, Пултени не вошел в правительство, кроме как в лице своего друга сэра Джона Рашота, но должен держать баланс между свободой и прерогативой; по крайней мере, в этом он действует достойно. Говорят, сэр Джон Хайнд Коттон и якобиты останутся за бортом, если только они не введут доктора Ли и сэра Джона Барнарда в Адмиралтейство, как они предлагают; ибо я не думаю, что решено, каковы их принципы. Сэр Чарльз Уэйджер ушел в отставку сегодня утром: он говорит: «Мы не умрем, но все изменим!» — хотя он говорит, что священник недавно, читая этот текст в старой Библии, где буква «с» была стерта, прочел его: не умрем, но все будем повешены!

Завтра наш граф отправляется в Ричмонд-парк, en retiré; в четверг приедет, чтобы занять свое место у лордов, и вернется туда снова. Сэндис очень зол на то, что он взял титул Орфорда, который принадлежал двоюродному деду его жены. Вы знаете, шаг такого рода стоил великому лорду Стрэффорду головы, при преследовании со стороны менее кровожадного человека, чем Сэндис.

Я остаюсь в городе и совсем не собираюсь удаляться, что, как я слышу, вызвало недовольство, так же как и мое веселое лицо на публике; но так как я получал так мало радости от величия, я полон решимости принимать так же мало участия в позоре. Я подыскиваю новый дом.

Я получил сегодня два огромных пакета от вас, я полагаю, со дна моря, ибо они были так размыты, что я едва мог их прочесть. Я мог прочесть ужасную историю о землетрясениях в Ливорно: как бесконечно добры вы были к бедной миссис Голдсуорси! Как вы могли подумать, что я не одобрю такую огромную гуманность? Но вы — сама гуманность и прощение. Я лишь обеспокоен тем, что они будут присутствовать, когда вы получите все эти неприятные известия о ваших друзьях. Их поддержка удалена, как и ваша. Я боюсь только влияния Ричмондов на герцога Ньюкасла; но я постараюсь наладить ваши отношения с лордом Линкольном. Мы должны писать осмотрительно, ибо наши письма теперь больше не в безопасности.

Я увижу Амореволи сегодня вечером, чтобы передать ему письмо. Ах! Монтичелли и Висконти должны петь сегодня вечером на большом собрании у леди Конуэй. У меня нет времени писать больше: так что, спокойной ночи, мое дорогое дитя! Будьте в хорошем настроении. Ваш, самый преданный.

P. S. Я закончил свое письмо и неохотно решил отправить вам все эти плохие новости, вместо того чтобы оставлять вас в неведении о наших делах; но у меня есть удовольствие немного улучшить ваши перспективы. Лорд Честерфилд получил триста экземпляров «Софы» Кребийона и отдал их на продажу в «Уайтс». Это восхитительно! За исключением начала первого тома и последнего рассказа, это равно всему, что он написал. Как он изобразил самую утонченную натуру в Мазульхиме! самую уединенную натуру в Моклесе! светский человек, который ставит себя выше естественных ощущений, и человек здравого смысла и набожности, который хотел бы оградить себя от их влияния, одинаково справедливо сведены к стандарту собственной слабости.

«Секер, епископ Оксфордский».

«Ричард Темпл, виконт Кобэм, пожалован титулом в 1717 году, с переходом к мужскому потомству его сестры, Эстер Гренвиль. Он служил во Фландрии под началом герцога Мальборо и после свержения администрации сэра Роберта Уолпола был повышен до воинского звания фельдмаршала. Сейчас он лучше всего помнится как друг Поупа и создатель садов в Стоу». — Д.

«Сэр Джон Хайнд Коттон, баронет из Лэндвейда, в Кембриджшире; долгое время член парламента и один из лидеров якобитской партии. Он умер в 1752 году, и Гораций Уолпол в своих «Мемуарах», отмечая это событие, говорит: «Умер сэр Джон Коттон, последний якобит хоть какой-то заметной активности»». — Д.

Лорд Картерет и мистер Пултени действительно предали свою партию, и настолько неразумно, что потеряли своих старых друзей и не приобрели новых.

«Сэр Роберт, по убеждению своего брата, мистера Селвина и других, отказался от этого гранта. Три года спустя, когда шум утих, а его дела были крайне запутаны, он подал прошение о нем; что мистер Пелэм, его друг и воспитанник, был вынужден просить с самым худшим видом в мире, а его старый облагодетельствованный господин король — с таким же плохим видом — даровать. [«6 февраля. Сэр Р. Уолпол был представлен ко двору как граф Орфорд. Его убедили отказаться от гранта в четыре тысячи фунтов в год на время жизни короля и его собственной, но не смогли отговорить от принятия письма чести от короля, чтобы даровать его внебрачной дочери Марии старшинство как дочери графа; которая также была представлена в этот день. То же самое было сделано для Скроупа, графа Сандерленда, который не оставил законного потомства, и от одного из которых происходит лорд Хоу». — Секер МС.]

«Мэри, дочь Эдварда Блаунта, эсквайра, и жена Эдварда, девятого герцога Норфолка». — Д.

«Принцесса Уэльская». — Д.

«Генерал Чарльз Черчилль». — Д.

«Филип Гиббонс, эсквайр». — Д.

«Сэр Джон Рашот, четвертый баронет семьи, особенно отличился как противник акцизной схемы сэра Р. Уолпола. Он был назначен казначеем флота в 1743 году и умер в 1775 году в преклонном возрасте девяноста одного года. Его сын получил титул лорда Нортвика в 1797 году». — Д.

«Джордж Треби, эсквайр». — Д.

«Томас Клаттербак, эсквайр. Он покинул Казначейство в феврале 1742 года и был назначен казначеем флота». — Д.

«11 февраля. Лорд Орфорд и сэр Чарльз Уэйджер ушли в отставку. Мистер Сэндис целовал руки как канцлер казначейства: лорд Уилмингтон объявлен первым комиссаром Казначейства: предложения сделаны герцогу Аргайлу, но отвергнуты: никаких предложений лорду Честерфилду». — Секер МС. — Э.

«Леди Сэндис была дочерью леди Типпинг, племянницы Рассела, графа Орфорда».

«Сэр Томас Уэнтуорт, великий граф Стрэффорд, взял титул Рэби от замка с таким названием, который принадлежал сэру Генри Вейну, ставшему с того времени его смертельным врагом».

«Сэр Чарльз Уэйджер. [В декабре следующего года сэр Чарльз был назначен казначеем флота, которую должность он занимал до своей смерти в мае 1743 года.]»

«Миссис Голдсуорси была компаньонкой герцогини Ричмонд».

«Потомство не подтвердило похвалу, данную здесь непристойному мусору младшего Кребийона: но в век Георга II грубость сходила за юмор, а непристойность — за остроумие». — Д.

224 Письмо 54 Сэру Горацию Манну. 18 февраля 1741-2.

Я пишу вам более уставшим и с большей головной болью, чем кто-либо, кроме вас, мог бы представить! Я пришел домой в пять утра с маскарада герцогини Норфолк и был вынужден встать до одиннадцати, ради моего отца, который приехал из Ричмонда, чтобы занять свое место у лордов, ибо Палаты заседали сегодня. Он вернулся в свое уединение. Дела принимают лучший оборот: на большом собрании в пятницу, в «Фонтане», лорд Картерет и лорд Уинчилси отказались идти, сказав лишь, что никогда не обедают в таверне. Пултени и новый канцлер казначейства пошли и были оскорблены его светлостью Аргайлом. Первый сказал, что доволен тем, что уже сделано, и не будет активен в дальнейших разбирательствах, хотя не бросит партию. Сэндис сказал, что король оказал ему честь, предложив это место; почему он не должен его принять? если бы он не принял, принял бы другой: если бы никто не принял, король был бы вынужден снова нанять своего старого министра, чего, как он полагал, присутствующие джентльмены не пожелали бы видеть; и протестовал против прикрытия, с тем же заключением, что и Пултени. Герцог Бедфорд был очень горяч против сэра Уильяма Йонга; лорд Талбот был таковым в целом.

Во время перерыва они наняли Фазакерли составить четыре импичмента; против сэра Роберта, моего дяди, мистера Кина и полковника Блейдена, который был лишь комиссаром по тарифам в Антверпене. Один из пунктов обвинения против сэра Р. — то, что он в этой ситуации доверился лорду Уолдегрейву как послу, который является столь близким родственником Претендента... но эти импичменты, вероятно, станут устаревшими рукописями. Умы людей становятся более беспристрастными: сначала они заставили одного из актеров в Друри-Лейн повторить несколько применимых строк в конце «Генриха IV»; но в прошлый понедельник, когда Его Королевское Высочество специально заказал «Несчастного фаворита» для бенефиса миссис Портер, они ни разу не применили самые вопиющие отрывки; как, например, когда они читали обвинительный акт против Роберта, графа Эссекса, и т. д. Тори выступают против дальнейшего преследования — если тори вообще существуют, ибо теперь не слышно ничего, кроме «широкой основы»: это господствующее жаргонное слово, означающее принятие всех партий и людей, без разбора, в министерство. Виги — жертвы этого; и те, кто в оппозиции, утверждают, что тори больше не существуют. Несмотря на это, они не войдут в новое министерство, если не будут допущены те, кто всегда считался тори. Казначейство пошло по миру: я имею в виду одно из лордств, которое наконец заполнено майором Комптоном, родственником лорда Уилмингтона; но теперь мы увидим новую сцену. Во вторник вечером мистер Пултени пошел к принцу и, без ведома Аргайла и др., убедил его написать королю: он так долго решал, что было одиннадцать вечера, прежде чем король получил его письмо. Вчера утром принц, в сопровождении двух своих лордов, двух камергеров и лорда Скарборо, своего казначея, пошел на леве короля. Король сказал: «Как поживает принцесса? Надеюсь, она здорова». Принц поцеловал его руку, и это было все! Принц вернулся в Карлтон-хаус, куда к нему стекались толпы. Он говорил с герцогом Ньюкаслом и мистером Пелэмом; но не стал с тремя герцогами: Ричмондом, Графтоном и Мальборо. Ночью Королевская семья была вся у герцогини Норфолк, и улицы были освещены и украшены кострами. Сегодня герцог Бедфорд, лорд Галифакс и некоторые другие были в Сент-Джеймсе: король говорил со всеми лордами. Через день или два я пойду с дядей и братьями на леве принца.

Вчера было собрание всех шотландцев нашей стороны, которые до единого решили защищать сэра Роберта.

Литтелтон собирается жениться на мисс Фортескью, сестре лорда Клинтона.

Когда наш граф пошел сегодня в Палату лордов, он опасался некоторой невежливости со стороны его светлости Аргайла, но того там не было. Бедфорд, Галифакс, Беркшир и некоторые другие были рядом с ним, но не поклонились ему. Лорд Честерфилд поздравил его. Это все, что я знаю наверняка; ибо я не буду посылать вам тысячу лживых слухов каждого нового дня.

Я должен рассказать вам, каким прекрасным был маскарад прошлой ночью. Было пятьсот человек, в самом большом разнообразии красивых и богатых костюмов, что я когда-либо видел, и все драгоценности Лондона — а в Лондоне они есть! Были десятки уродливых королев Шотландии, из которых я назову вам только старшую мисс Шедуэлл! Принцесса Уэльская была одной из них, покрытая бриллиантами, но не снимала маску: никто из королевских особ не снимал, но все остальные — да. Леди Конуэй была очаровательной Марией Стюарт: лорд и леди Юстон — гусарами, мужчина и женщина. Но двумя самыми прекрасными и очаровательными масками были их светлости Ричмонды, как Генрих VIII и Джейн Сеймур: чрезвычайно богатые, и оба такие красивые! Здесь племянник короля Дании, который был в доспехах, и его наставник, самый восхитительный Дон Кихот. Было множество Ван Дейков, и все виды старых картин вышли из рам. Это было собрание всех возрастов и народов, и выглядело бы как день Страшного суда, если бы традиция не убеждала нас, что мы все должны встретиться нагими, и если бы что-то другое не говорило нам, что мы не встретимся с таким безразличием, и не будем думать так много о том, что нам идет. Мой костюм был Аурангзеба: но из всех экстравагантных фигур похвалите нашу подругу графиню! Она и мой лорд проковыляли как паломники с огромными посохами в руках; и она была так разгорячена, что вы подумали бы, что ее паломничество было, как путешествие Пантагрюэля, к Оракулу Бутылки! Леди София была в испанском костюме — так же как и лорд Линкольн; конечно, не по замыслу, но так вышло. Когда король вошел, Фассаны были там и танцевали антре. На маскараде король сидел рядом с миссис Селвин и со слезами сказал ей, что «виги должны узнать, что он любит их, как он любил бедного человека, который ушел!» Он поклялся, что не будет говорить с принцем на их встрече, но был убежден.

Я получил ваше письмо через Голландию и бумагу об испанцах. К этому времени вы поймете, что я не могу говорить ни о чем по существу, ибо сэр Р. ни в малейшей степени не вмешивается в дела.

Что касается Сивиллы, я не упоминал о ней ему; я все еще за другую. Кроме этого, он, я полагаю, не захочет покупать больше картин, имея теперь гораздо больше, чем у него есть места в Хоутоне; и у него будет маленький дом в городе, когда мы покинем этот. Но вы должны поблагодарить дорогих Чутов за их новые предложения; обязательства слишком велики, но я очень ценю их доброту, и, если бы я не был сейчас так чрезмерно утомлен, написал бы им. Я не могу добавить ни слова больше, кроме как подумать о принцессе: «Comment! vous avez donc des enfans!» Вы видите, как природа иногда прорывается вопреки религии и ханжеству, величию и гордости, деликатности и истощению! Спокойной ночи! Ваш всегда.

«См. отчет об этом собрании в «Разоблаченной фракции» лорда Эгмонта. [На это собрание в таверне «Фонтан» сэр Чарльз Хэнбери Уильямс намекает в своей оде против графа Бата, называемой «Государственный деятель» —

«Тогда распространяйтесь о его хитрости и остроумии: Скажите, как он разглагольствовал у «Фонтана»; Скажите, как старые патриоты были укушены, И гора родила мышь».]

«Дэниел Финч, седьмой граф Уинчилси и третий граф Ноттингем. Он был назначен первым лордом Адмиралтейства после распада правительства сэра Р. Уолпола». — Д.

«Уильям, второй лорд Талбот, старший сын лорда-канцлера с таким именем и титулом». — Д.

«Следующее — из Секер МС. — «12 февраля. Собрание в таверне «Фонтан» более двухсот общинников и тридцати пяти лордов. Герцог Аргайл горячо выступал за преследование лорда Орфорда, с намеками на тех, кто принял должности. Мистер Пултени ответил горячо. Лорд Талбот пил за очистку Авгиевых конюшен от навоза и конюхов. Мистер Сэндис и мистер Гиббон были там. Лорд Картерет и лорд Уинчилси — нет. Лорд-канцлер вечером, в частной беседе со мной, решительно против принятия каких-либо тори: признавая лишь, что некоторые из них, возможно, не были за Претендента, или, по крайней мере, не знали, что они за него; хотя, когда я впервые дал ему отчет о своей беседе с принцем, он сказал, что основная масса их была тех же принципов, что и тори». — Э.

«Его мать была внебрачной дочерью короля Якова II. (Джеймс, первый граф Уолдегрейв, назначенный послом при дворе Франции в 1730 году: умер в 1741 году). — Д.»

«Трагедия Бэнкса «Несчастный фаворит, или Граф Эссекс» была впервые поставлена в 1682 году. Пролог и эпилог были написаны Драйденом. Говоря об этой пьесе в «Татлере», сэр Ричард Стил говорит: «в ней нет ни одной хорошей строки, и все же это пьеса, которую никогда не видели без слез у части аудитории; примечательный пример того, что душа движима не словами, а вещами; ибо инциденты в драме сложены так счастливо, что зритель сам создает пьесу силой, которую обстоятельства оказывают на его воображение». — Э.

«Томас Ламли, третий граф Скарборо». — Д.

«17 февраля. Принц Уэльский пошел в Сент-Джеймс. Соглашение было достигнуто в одиннадцать вечера накануне, главным образом мистером Пултени; как сказал мне лорд Уилмингтон. Король принял его в гостиной: принц поцеловал его руку: он спросил его, как поживает принцесса: не выказал других знаков внимания. Все придворные пошли в тот же день в Карлтон-хаус. Епископ Глостерский (доктор Бенсон) и я пошли туда. Принц и принцесса были любезны с нами обоими». Секер МС. — Э.

«Чарльз Спенсер, второй герцог Мальборо, унаследовал этот титул после смерти своей тети Генриетты, герцогини Мальборо, в 1733 году». — Д.

«Сэр Джордж Литтелтон, впоследствии пожалованный титулом лорда Литтелтона. Мисс Фортескью была его первой женой и матерью Томаса, называемого нечестивым лордом Литтелтоном. Она умерла родами, и лорд Литтелтон почтил ее память известной монодией, которая была так бесчувственно спародирована Смоллеттом». — Д. [Под названием «Ода на смерть моей бабушки».]

«Генри Боуз Говард, четвертый граф Беркшир. Он наследовал в 1745 году как одиннадцатый граф Саффолк после смерти, без потомства, Генри, десятого графа. Он умер в 1757 году». — Д.

«Леди Изабелла Фицрой, младшая дочь герцога Графтона и жена Фрэнсиса Сеймура, лорда Конуэя из Хертфорда».

«Чарльз Леннокс, шталмейстер, и Сара Кадоган, его герцогиня. Он умер в следующем году».

«Графиня Помфрет».

«Два знаменитых комических танцора».

«Принцесса Краон, так часто упоминаемая в этих письмах». — Д.

227 Письмо 55 Сэру Горацию Манну. Лондон, 25 марта 1742.

Я нетерпеливо жду известий о том, что вы получили мой первый отчет о перемене; как, конечно, вы ждете каждой почты. Эта последняя неделя не принесла много новых событий. Принц Уэльский заболел корью, так что ему было принесено мало фимиама: его брат из Саксен-Готы тоже заболел. Когда принцесса пошла в Сент-Джеймс, она упала к ногам короля, боролась, чтобы поцеловать его руку, и разрыдалась. На маскараде в Норфолке она была вся в драгоценностях; Франкц одолжил ей сорок тысяч фунтов стерлингов и отказался от платы за наем, желая лишь, чтобы она сказала, чьи они. Все это ни к чему, кроме как представить одну из изобретательностей мадам де Помфрет, которая, будучи одета как паломница, сказала принцессе, что приняла ее за Леди Лоретскую.

Но вы захотите политики сейчас больше, чем историй о маскарадах, хотя последняя занимала мысли людей не меньше. Палата заседала в прошлый четверг и проголосовала за армию без разделения: Шиппен, единственный, неизменный, выступил против. С тех пор они были заняты выборами, выгоняя наших друзей и голосуя за своих... почти без оппозиции. Главным делом были выборы в Денбишире, по петиции сэра Уоткина Уильяма. Они проголосовали за него в парламент, а верховного шерифа — в Ньюгейт. Мюррей был очень красноречив: Ллойд, адвокат с другой стороны, и не плохой (ибо я хожу постоянно, хотя не остаюсь надолго, но «оставь мертвым хоронить своих мертвецов»), сказал, что шерифу возражали, что он является родственником заседающего члена; но, право, в той стране (Уэльсе) было бы трудно не быть родственником. Вчера у нас было еще одно слушание петиции купцов, когда сэр Роберт Годшолл сиял ярче, чем обычно. Была представлена копия письма, оригинал был утерян: он спросил, была ли копия сделана до того, как оригинал был утерян, или после!

На следующей неделе они начинают свои преследования, которые они введут, проголосовав за комитет по расследованию всех должностей: сэр Уильям Йонг должен быть добавлен к импичментам, но главный, кого они хотят наказать, — мой дядя. Его тем более жаль, что никто не будет его жалеть. Они не в восторге от официального послания, которое Генеральные штаты прислали сэру Роберту, «чтобы поздравить его с новой честью и посочувствовать ему в связи с уходом из министерства, что будет столь пагубно для Европы!»

Третье увеличение в Голландии подтверждено, и то, что принц Гессенский выбран генералиссимусом, что заставляет верить, что его светлость Аргайл не поедет, но что у нас определенно будет война с Францией весной. Аргайлу вернули Артиллерию, и они хотели дать ему его полк; ради чего лорда Хертфорда просили уйти в отставку, с предложением снова получить его старый отряд. Он сказал, что получил полк от короля; если Его Величеству угодно забрать его обратно, он может, но он не знает, почему должен уходить в отставку. После этого он написал письмо королю и послал его со своим сыном, лордом Бошаном, уходя в отставку со своего полка, своего губернаторства и пенсии своей жены как дамы опочивальни покойной королевы.

Больше никаких изменений пока не сделано. Они снова предложили Адмиралтейство сэру Чарльзу Уэйджеру, но он отказался: он сказал, что слышал, что он старая женщина, и что он не знает, какую пользу старые женщины могут принести где-либо.

Комета появилась здесь на две ночи, что, вы знаете, довольно удачно в это время и хороший ингредиент для создания пророчеств.

Это все новости. Я получаю ваши письма регулярно и надеюсь, что вы получаете мои: я никогда не пропускаю ни одной недели. Прощайте! мое дорогое дитя! Я совершенно здоров; говорите мне всегда, что вы тоже. Хорошие Чуты все еще во Флоренции? Моя лучшая любовь им и приветы всем.

Вот несколько новых строк, очень популярных:

1741.

Несчастная Англия, все еще в сорок первом, Шотландией ты обречена быть погубленной! Но Шотландия теперь, боясь нанести удар в одиночку, призывает на помощь свою достойную сестру Корнуолл; И эти две общие блудницы, рука об руку, выходят и проповедуют добродетель по всей земле; Вздрагивают от коррупции, бледнеют от взятки, содрогаются от пенсий и ругают чиновников. Мир, мир! вы жалкие лицемеры; или лучше, с Иовом, скажите Коррупции: «Ты наш Отец».

Но как Уолпол оправдает свою судьбу? Он доверял Айлею, пока не стало слишком поздно. Где были те части! где был тот проницательный ум! То суждение и то знание человечества! Доверять предателю, которого он так хорошо знал! (Странная правда! Преданный, но не обманутый, он пал!) Он знал, что его сердце было, как и его облик, подлым; знал его инструментом и братом Аргайла! И все же в его руки отдал свою власть и надежды; И хотя он видел, что это яд, выпил чашу! Доверял тому, кого никогда не мог считать верным, и погиб от злодея, которого знал.

«21 февраля. Принц заболел корью. Король не посылал ему послания во время его болезни». Секер МС. — Э.

«Уильям Шиппен, знаменитый якобит. Сэр Р. Уолпол сказал, что он был единственным человеком, чью цену он не знал. [См. выше, стр. 194, Письмо 45.]»

«Уильям Мюррей, друг мистера Поупа, впоследствии солиситор, а затем генеральный атторней».

«Сэр Ричард Ллойд, который сменил мистера Мюррея в 1754 году на посту солиситора».

«Гораций Уолпол, брат сэра Роберта».

«Элджернон Сеймур, граф Хертфорд, старший сын Чарльза, называемого гордым герцогом Сомерсетом, которого он наследовал в этом титуле, и был последним герцогом Сомерсетом этой ветви; его сын, который здесь упоминается, умер раньше него». — Д.

«Эти строки были написаны сэром Чарльзом Хэнбери Уильямсом. [И опубликованы в издании его работ, в трех томах, 12-й формат.]»

«Намек на Великое восстание против Карла Первого».

«Парламент, который сверг сэра Р. У., был проведен против него из-за того, что он потерял большинство шотландских и корнуоллских округов; последними управляли лорд Фалмут и Томас Питт».

«Арчибальд Кэмпбелл, граф Айлей, брат Джона, герцога Аргайла, в союзе с которым (хотя тогда открыто в ссоре) он, как предполагалось, предал сэра Р. У. и позволил оппозиции победить на шотландских выборах, которые были доверены его управлению. Следует заметить, что сэр Р. У. никогда не допускал, что верил, будто его предал лорд Айлей».

229 Письмо 56 Сэру Горацию Манну. Лондон, 3 марта 1742.

Я обязан написать вам сегодня, ибо уверен, что у меня не будет ни минуты завтра; они должны внести свое предложение о секретном комитете для расследования деятельности последней администрации. Мы должны решительно противостоять этому, но безрезультатно; ибо после перемены они побеждали нас при каждом голосовании с большинством не менее сорока голосов. Эта последняя неделя не принесла новых новинок; Его Королевское Высочество был заперт с корью, от которой был близок к смерти, поедая китайские апельсины.

Мы должны послать шестнадцать тысяч человек во Фландрию весной, под командованием его светлости Аргайла; говорят о герцоге Мальборо и лорде Албемарле для командования под ним. Лорд Кадоган только что умер, так что есть еще один вакантный полк: они планируют отдать полк лорда Делавара Уэстморленду; так что теперь сэр Фрэнсис Дэшвуд снова станет таким же преданным королю, как раньше — или как он ненавидел его с тех пор.

Мы наконец закончили петицию купцов под руководством лорда-мэра и мистера Леонидаса(489) — величайшего фата и величайшего олуха, когда-либо встречавшихся в белых стихах или прозе. Я рассказывал вам о вопросе последнего насчет копии письма, сделанной после того, как оригинал был утерян. О нем сложили новую историю: услышав о джентльмене, который дважды переболел оспой и от нее же скончался, он спросил, умер ли тот в первый раз или во второй — если это и выдумано, то, по крайней мере, вполне в его духе. Подведя итоги свидетельским показаниям (во время чего мистер Гловер буквально несколько раз приложился к стакану с водой, стоявшему рядом с ним, в знак приветствия лорда-мэра), сэр Джон Барнард внес предложение проголосовать за то, что имела место великая небрежность в защите торговли, к великой выгоде врага и позору нации. Он сказал, что не намерен обвинять Адмиралтейство в частности, ибо тогда пришлось бы назначать особые дни для заслушивания защиты отдельных лиц, что отняло бы слишком много времени, поскольку мы собираемся проводить расследования гораздо более высокого порядка. Мистер Пелэм был за то, чтобы исключить последние слова. Мистер Доддингтон поднялся и в заранее подготовленной речи заявил, что это предложение направлено против конкретного лица, которое узурпировало всю власть настолько, что все нижестоящие чиновники были вынуждены подчиняться его воле, а значит, либо гнуться и кланяться, либо быть сломленными: но он выразил надежду, что шаги, которые мы собираемся предпринять, сделают должность первого министра столь опасным постом, что в будущем никто не захочет ее занимать. Только подумайте об этом типе, который настолько потерял всякую репутацию и стал столь ненавистен и королю, и принцу своими попеременными лестью, переменами, оппозицией и переменами лести и оппозиции, что никогда не сможет ожидать того, чего так добивался всеми способами, — подумайте о том, как он рассуждает о том, чтобы сделать пост первого министра опасным для кого-либо другого! Если бы такой период когда-нибудь настал, он принял бы его с радостью — это единственный шанс, который у него когда-либо может быть! Но, право, никогда еще наглость не была так посрамлена! Все прения вертелись вокруг него. Лорд Донерайл(490) (который, кстати, принес плоды, подобные Доддингтону, и, следовательно, является более подходящим бичом для него) встал и сказал, что не понимает, что имел в виду этот джентльмен; что он сам столь же готов привлечь всех правонарушителей к суду, как и любой другой человек; но что он не намерен ограничивать наказание теми, кто был занят только в конце последнего министерства, а предлагает распространить его на всех, кто был в нем задействован, и пожелал, чтобы этот джентльмен говорил с большей снисходительностью об администрации, в которой он сам был замешан столько лет. Уиннингтон сказал, что не знает, что мистер Доддингтон имел в виду под «гнуться» или «быть сломленным»; что он знает некоторых, кто был сломлен, хотя они гнулись и кланялись. Уоллер защищал Доддингтона и сказал, что если он виновен, то, по крайней мере, мистер Уиннингтон тоже; на что Фокс поднялся и, положив руку на грудь, сказал, что никогда не хотел бы иметь такого друга, который может оправдать его, лишь втянув другого в равную долю его вины. Сэр Джон Коттон ответил, что не удивлен тем, что мистер Фокс (говоривший с большим жаром) рассердился, услышав, как его друга на должности сравнивают с тем, кто не у дел. Только представьте, как Доддингтон должен был выглядеть и чувствовать себя во время таких диалогов! Короче говоря, все закончилось тем, что мистер Палтни поднялся и сказал, что не может быть против последних слов, поскольку считает, что первая часть предложения была доказана, и пожелал, чтобы обе стороны объединились для энергичного ведения войны или достижения хорошего мира, вместо того чтобы вскрывать старые раны и продолжать партийный накал и насилие. Мы не дошли до голосования — ибо мы проиграли бы его из-за слишком большого перевеса.

Четверг, вечер.

Я написал всю предыдущую часть своего письма, оставив место лишь для того, чтобы сообщить вам, что они провели вопрос о Секретном комитете, но его отложили до следующего вторника. Сегодня у нас было только обсуждение выборов в Хейдоне, когда у мистера Палтни была возможность (поскольку мистер Чьют и мистер Робинсон не захотели брать на себя труд защищать дело, которое они не могли выиграть) разглагольствовать о коррупции: если бы дело дошло до суда, нашлось бы восемнадцать свидетелей, готовых присягнуть в явном подкупе со стороны мистера Палтни. Я хотел бы написать мистеру Чьюту и поблагодарить его за письмо, которое вы мне прислали, но я в таком дурном настроении из-за того, что его брат потерял свое место, что сегодня не могу говорить вежливо даже с ним.

Говорят, что милорд герцог Аргайл добился своего главного пункта о «широкой основе» — как я полагаю, вы услышите об этом по ликованию из Рима. Новое Адмиралтейство названо; во главе его будет лорд Уинчилси, с лордом Гранардом(491), мистером Кокберном, другом его светлости, доктором Ли, председателем, лордом Вером Боклерком(492); один из старого состава, благодаря влиянию герцога Дорсета и связям леди Бетти Жермен, на племяннице которой женился лорд Вер; и два тори, сэр Джон Хайнд Коттон и Уилл Четвинд(493), агент Болингброка — все это еще не объявлено, но считается свершившимся фактом.

Этот великий герцог назвал своих четырех адъютантов — лорда Чарльза Хэя; Джорджа Стэнхоупа, брата графа Стэнхоупа; Дика Литтелтона, который был пажом; и Кэмпбелла. Лорд Кадоган не умер, но его уже признали безнадежным.

Мы радуемся великим успехам армии королевы Венгрии и количеству ударов и неудач, которые получили французы. Это процветающий сезон для наших новых популярных генералов, чтобы стать прославленными!

Но покончим с политикой. Старая Мальборо наконец опубликовала свои «Мемуары»; они составлены неким Хуком(494), который написал римскую историю; но из ее материалов, которые настолько женственны, что я уверен, человек мог бы скорее сшить из них платье и юбку. Там есть несколько отборных писем от королевы Анны, мало уступающих в приторности тем, что писал король Яков герцогу Бекингему.

Знаменитая распродажа лорда Оксфорда(495) начинается в следующий понедельник, где есть столько же мусора другого рода, сколько и в истории ее светлости. Перьевые чепцы, подаренные американцами королеве Елизавете; лосиные рога — кубки; «подлинные копии», превращенные в свечи из оригинальных картин, которых никогда не существовало; подарки ему самому от Королевского общества и т. д., в частности, сорок томов гравюр с изображениями прославленных англичан; эта коллекция собрана из фронтисписов к благочестивым книгам, библиям, а также заставок и концовок к произведениям Уоллера; виды страданий короля Карла; верхушки баллад; в частности, земные короны вместо небесных и потоки славы. Хороших картин мало, ибо миниатюры не продаются, как и рукописи, а книги — только в следующем году. Есть несколько прекрасных бронзовых изделий и очень хорошая коллекция английских монет.

У нас появилась еще одна опера(496), которая нравится. Должен был быть огромный слон, но справедливые директора, решив дать публике полный вес одного за их деньги, сделали его таким тяжелым, что на репетиции он проломил сцену. Он должен был везти двадцать солдат, с Монтичелли на троне посередине. Начата новая подписка на следующий год, тридцать подписчиков по двести фунтов каждый. Поверите ли вы, что я один из них? Вам не обязательно верить в это полностью, ибо я лишь наполовину: мы с мистером Конуэем берем одну долю на двоих. Мы оставляем Монтичелли и Амореволи, и, чтобы угодить лорду Мидлсексу, ту отвратительную московитку; но исключим мистера Ванески. У нас будут Барберина и две Фоссан; так что, по крайней мере, певцы и танцоры будут не хуже, чем где-либо в Европе.

Наш граф все еще в Ричмонде: я еще не был там; я поеду разок-другой; ибо, как бы мало у меня ни было к этому склонности, я не хочу, чтобы подумали, что я охладел именно сейчас. Вы знаете, что я выше такой грязи, и вы понимаете, что мое охлаждение длится гораздо дольше. Ваша сестра с моей в Парке; они приезжали в город в прошлый вторник на оперу и вернулись на следующий день. После ужина я уговорил вашу сестру(497) спеть, и хотя я слышал ее раньше, я подумал, что никогда не слышал ничего лучше; в ее голосе есть сладость, равная голосу Куццони, с лучшей манерой исполнения.

На прошлой неделе я был на маскараде, одетый как старуха, и сошел за хорошую маску. Я воспользовался английской свободой дразнить кого угодно, особенно старого Черчилля. Я сказал ему, что мне было очень стыдно находиться там, пока я не встретил его, но я был совершенно утешен, найдя в комнате человека старше себя. Герцог(498), которому сказали, кто я такой, подошел и сказал: «Je connois cette poitrine». Я принял его за какого-то тамплиера и ответил: «Vous! vous ne connoissez que des poitrines qui sont bien plus usées». Это было неудачно и метко. На следующую ночь в приемной он очень добродушно спросил меня, знаю ли я, кто была та старуха, которая дразнила всех на маскараде. Мы так смеялись над этим, что король пересек комнату к леди Херви, которая была с нами, и сказал: «Над чем смеются эти мальчики?». Она рассказала ему, и что я сказал, будто я так неуклюж в раздевании, что стоял час в корсете и нижней юбке перед своим лакеем. Моя благодарность мадам Грифони. Я не могу больше писать, так как не должен делать свое письмо слишком большим, когда оно появляется в офисе секретаря сейчас. Что касается моей сестры, я уверен, что сэр Роберт никогда не принял бы предложение принца Краона, который сейчас, я полагаю, не стремился бы его повторить.

(486) Чарльз, лорд Кадоган из Окли, титул, который он унаследовал после смерти своего старшего брата Уильяма, графа Кадогана, который был одним из самых выдающихся «капитанов Мальборо». Чарльз, лорд Кадоган, не умер в тот период, когда было написано это письмо. Напротив, он дожил до 1776 года. — Д.

(487) Джон, седьмой граф Уэстморленд. Он построил палладианскую виллу Мереворт в Кенте, которая является почти точной копией знаменитой виллы Капра близ Виченцы. Он умер в 1762 году. Сэр Фрэнсис Дэшвуд после его кончины унаследовал баронство Ле Деспенсер. — Д.

(488) Сэр Фрэнсис Дэшвуд, племянник графа Уэстморленда, яростно перешел в оппозицию после того, как этот лорд потерял свой полк.

(489) Мистер Гловер. (Уолпол всегда принижает Гловера; но его поведение по случаю, упомянутому в тексте, продемонстрировало значительные способности. — Д.) [Его речь по этому случаю была впоследствии опубликована в брошюре под названием «Краткий отчет о недавнем обращении к парламенту, сделанном купцами Лондона по поводу пренебрежения их торговлей; с изложением сути, как подытожил мистер Гловер».]

(490) Артур Мохун Сент-Леджер, третий виконт Донерайл в Ирландии, первой креации. В то время он был членом парламента от Уинчилси, в 1747 году был назначен лордом опочивальни принца Уэльского Фредерика и умер в Лиссабоне в 1749 году. — Д.

(491) Джордж Форбс, третий граф Гранард в Ирландии; адмирал и член Палаты общин. — Д.

(492) Третий сын первого герцога Сент-Олбанса, в 1750 году получил титул лорда Вера из Хэнворта в Мидлсексе. Он был прямым предком нынешней линии семьи Сент-Олбанс. Его женой была Мэри, дочь и наследница Томаса Чемберса, эсквайра из Хэнворта, от леди Мэри Беркли, сестры леди Бетти Жермен. — Д.

(493) Уильям Ричард Четвинд, второй брат первого виконта этого имени; член парламента последовательно от Стаффорда и Плимута. Он был посланником в Генуе и лордом Адмиралтейства; и в конечном итоге унаследовал титул третьего виконта Четвинда после двух своих старших братьев в 1767 году. — Д. [Его фамильярно называли «Черный Уилл», а иногда «Ороонука Четвинд» из-за его темного цвета лица. Он умер в 1770 году.]

(494) Натаниэль Хук, трудолюбивый составитель, но очень плохой писатель. Говорят, что герцогиня Мальборо дала ему 5000 фунтов за услуги, которые он оказал ей при составлении и публикации ее апологии. Однако позже она поссорилась с ним, потому что, по ее словам, он пытался обратить ее в папизм. Хук сам принадлежал к этой религии, а также был квиетистом и восторженным последователем Фенелона. Именно Хук привел католического священника к смертному одру Поупа; поступок, который вызвал такое горькое негодование у неверующего Болингброка. Хук умер 19 июля 1763 года. [Когда Хук спросил Поупа, «не следует ли ему послать за священником», умирающий поэт ответил: «Я не думаю, что это существенно, но это будет выглядеть правильно». — Спенс, стр. 322.]

(495) Эдвард, второй граф Оксфорд и граф Мортимер, единственный сын министра, был великим и щедрым покровителем литературы и ученых людей и завершил ценную коллекцию рукописей, начатую его отцом, которая сейчас находится в Британском музее. Он женился на великой наследнице Кавендишей, леди Генриетте Кавендиш Холлс, дочери Холлса, герцога Ньюкасла, и умер 16 июня 1741 года. — Д.

(496) Буранелло, под названием «Сципион в Карфагене». — Э. (497) Мэри Манн, впоследствии вышедшая замуж за мистера Фута.

(498) Камберленд. [Уильям Огастес, третий сын Георга II.]

234 Письмо 57. Сэру Горацию Манну. 10 марта 1742 г.

Я не буду пугать вас только ради того, чтобы доставить себе удовольствие успокоить вас, но сразу скажу, что мы одержали величайшую победу! Я не имею в виду победу адмирала Вернона или адмирала Хэддока; нет, и не победу его светлости герцога Аргайла. Под «мы» я не имею в виду «мы» — Англию, но мы, буквально мы; не вы и я, а мы, Дом Оксфордов. Уверенность, которую Оппозиция (или, скорее, Коалиция, ибо это новое имя, которое они приняли) имела в том, что они добьются всего, чего желали, заставила их в гордыне сердечной заявить, что они потребуют создания Секретного комитета вчера (во вторник), а в следующую пятницу назовут список, к какому дню они должны были бы получить мистера Сэндиса после его переизбрания. Однако ожидалось, что это будет отложено, так как мистер Палтни не мог присутствовать в Палате, его единственная дочь умирала — говорят, она умерла(499). Но дело, важное для них и, действительно, для нации в целом, пробудило всю их ярость и заставило их решиться на крайние меры. Я говорил вам в своем последнем письме, что новое Адмиралтейство было названо, со смесью тори; то есть оно было названо моим лордом Аргайлом; но король наложил категорическое вето на сэра Джона Коттона. Они говорили, что он теперь не тори (и, по правде говоря, вчера в Палате он объявил себя вигом) и что в нации не осталось тори. Король ответил, «что это может быть так; но он полон решимости поддерживать тех, кто возвел его и его семью на трон». Этот отказ так разъярил их, что они заявили, что заставят его не только уволить все старое министерство, но и новое, если он хочет спасти сэра Р. и других своих друзей; и что, поскольку они полагали, что он намерен добиться принятия важных законопроектов, а затем распустить Парламент, они были полны решимости задержать некоторые из главных законопроектов и заседать все лето, расследуя деятельность последней администрации. Соответственно, вчера, при полнейшем составе Палаты, лорд Лимерик(500) (который в прошлом году поддержал знаменитое предложение(501)) внес предложение о создании комитета для расследования деятельности за последние двадцать лет, и его поддержал сэр Джон Сент-Обин(502). Короче говоря (ибо у меня нет времени подробно рассказывать о дебатах), мы разделились между восемью и девятью часами, когда не было ни одного человека из нашей партии, который не ожидал бы проигрыша по крайней мере в пятнадцать или двадцать голосов, но, к нашему великому изумлению и их не менее великому замешательству, мы отклонили предложение большинством в 244 голоса против 242(503). Было ли когда-нибудь более удивительное событие! Опальный министр благодаря своему личному влиянию имеет большинство, чтобы защитить его даже от расследования! Что было смешно, так это то, что сам человек, который поддержал предложение, оказался заперт снаружи во время голосования; но один человек с нашей стороны тоже оказался заперт.

Я не знаю, какой насильственный шаг они предпримут дальше; это должно быть неожиданностью, ибо когда они не смогли провести это, им будет невозможно провести что-либо более личное. Мы верим, что опасность теперь миновала, хотя сегодня у Доддингтона(504) было большое собрание, и они все еще угрожают. Он должен был внести предложение, но его удержало обращение, с которым он столкнулся на прошлой неделе. Сэр Джон Норрис не присутствовал; он ушел со всех своих должностей, обидевшись на то, что его не включили в новое Адмиралтейство. Его старая светлость Сомерсет(505) примирился со своим сыном, лордом Хертфордом, по поводу его недавнего дела о лишении его полка: он послал за ним и сказал, что тот вел себя как его сын.

Мое дорогое дитя, я только что получил от вас самое неожиданное и самое печальное письмо с рассказом о вашей лихорадке и новой операции. Я ни на минуту не думал, что у вас будут еще неприятности из-за этого расстройства! Неужели вы никогда не избавитесь от него? Ваше письмо меня крайне потрясло; а потом я в ужасе от того, что испанцы проходят так близко от Флоренции. Если они, как я боюсь, останутся там, как это было бы неудобно и ужасно для вас, теперь, когда вы больны! Вы говорите мне, и мой добрый мистер Чьют говорит мне, что вы вне всякой опасности и чувствуете себя намного лучше; но чему я могу верить, когда у вас эти постоянные рецидивы? Огромное время, которое проходит между тем, как вы пишете, и тем, как я получаю ваши письма, заставляет меня тешить себя надеждой, что к настоящему времени вы уже не испытываете боли: но я несчастен, обнаружив, что вы все еще можете быть подвержены новым пыткам! Не вся ваша храбрость, которая удивительна, может дать мне уверенность в вас. Но как вы можете писать мне? Я не позволю этого — и теперь добрый мистер Чьют будет писать за вас. Я так сержусь на то, что вы пишете сразу после этой ужасной операции, хотя я вижу вашу доброту в этом, что не скажу вам больше ни слова. Все остальное — для мистера Чьюта.

Что мне сказать вам, мой дорогой сэр, за всю вашу нежность к бедному мистеру Манну и ко мне? Поскольку вы питаете к нему такую дружбу, вы можете представить, как я вам обязан. Как я сожалею, что у меня не было больше возможностей показать вам свое уважение и любовь до этого нового внимания к мистеру Манну. Вы льстите мне и говорите, что он выздоравливает — неужели я могу вам верить? И не говорите ли вы это только для того, чтобы утешить меня? Скажите много хорошего от меня мистеру Уайтхеду; он чрезвычайно добр ко мне; я не знаю, как его отблагодарить. Я счастлив, что вы сами так здоровы и так верны своему посту. Чтобы вознаградить ваши добродетели, я расскажу вам новости, которые знаю; не много, но очень необычные. Какое, по-вашему, самое необычное событие могло бы произойти? Разве не было бы — после того, как он стал настоящим патриотом — отставка герцога Аргайла самым неожиданным? Было бы что-нибудь более удивительным, чем его немедленная отставка от власти, почувствовав ее нехватку? Как бы то ни было, он буквально, фактически, сложил с себя все свои новые полномочия вчера, потому что король отказался нанимать тори(506). Какую роль он сыграет дальше — еще впереди. Миссис Бутби сказала по этому поводу, «что за один месяц ему удалось угодить всей нации — тори, придя ко двору; вигам, покинув его».

Они много говорят об импичменте моему отцу, раз они не смогли создать комитет; но так как они не смогли, я думаю, они вряд ли смогут предпринять более насильственный шаг. Однако, чтобы показать, как мало боятся негодования тори, король назначил новое Адмиралтейство; лорд Уинчилси, адмирал Кавендиш, мистер Кокберн, доктор Ли, лорд Балтимор, молодой Тревор(507) (что вызывает большое недовольство, ибо он не имеет значения по состоянию и еще меньше по способностям, но является родственником Пелэмов) и лорд Арчибальд Гамильтон(508) — чтобы угодить Его Королевскому Высочеству. Некоторые из его людей (не Литтелтоны и Питты) отсутствовали на днях в Секретном комитете, и они думают, что он в конце концов скорее примет сторону своего отца, чем Аргайла.

Бедный мистер Палтни потерял свою девочку: она была единственной дочерью, разумной и красивой. У него остался только сын, и, говорят, он огорчен до крайности.

Я ничего не скажу о мемуарах старой Сары; ибо, при некотором остроумии, это не что иное, как остатки старушечьего хлама. Доброй ночи! Я рекомендую вам моего бедного мистера Манна и остаюсь вашим самым преданным.

P. S. Мое дорогое дитя, как я буду несчастен, пока не услышу, что вы полностью выздоровели.

(499) Юная леди скончалась накануне вечером. Ей было четырнадцать лет. — Э.

(500) Уильям Гамильтон, лорд виконт Лимерик. (Согласно пэрам, имя лорда Лимерика было Джеймс, а не Уильям. — Д.)

(501) За смещение сэра Роберта Уолпола.

(502) Сэр Джон Сент-Обин из Клованса в Корнуолле, третий баронет этой семьи. — Д. [Он умер в 1744 году.]

(503) 9 марта. Предложение в Палате общин о создании секретного комитета для расследования наших дел за двадцать или двадцать один год. Спикер сказал, что «за» победили: один из тех, кто был «за», разделил Палату. «Против» победили 244 голосами против 242. Мистер Сэндис в Вустере, мистер Палтни дома — его дочь умирает. Принц в Нью. Некоторые из его слуг и несколько шотландских членов парламента не были в Палате; как и братья лорда Уинчилси. Гиббон, Рашоут, Барнард голосовали за комитет, но не выступали. Говорят, что принц до этого написал лорду Картерету, чтобы пожелать, чтобы лорд Арчибальд Гамильтон и лорд Балтимор были лордами Адмиралтейства, и что это было обещано. — Секер, рукопись. — Э.

(504) «Никогда не было», — пишет мистер Орлебар преподобному мистеру Элоу, — «большего разочарования. Те, кто оказался в меньшинстве, были так уверены, что они большинство, что великий мистер Доддингтон распинался в лобби перед теми, кто выходил при голосовании, умоляя их не уходить, потому что в результате этого должны были быть внесены еще несколько предложений: а также просил их присутствия в Фонтане, чтобы сформировать комитет. На что сэр Джордж Оксенден, после того как они обнаружили, что дело проиграно, прошептал другу так: «Полагаю, мы должны попросить мистера Д. напечатать речи, которые он только что произнес в лобби».

(505) Чарльз, обычно называемый «гордый герцог Сомерсет». Абсурдный, тщеславный, напыщенный человек, который, по-видимому, был также крайне суров и бесчувственен к тем, кто от него зависел. — Д.

(506) 10 марта. Герцог Аргайл сложил свои должности перед королем. Он привел причину, что ему было сделано предложение поехать послом в Голландию, что он понял как отправку его с глаз долой. — Секер, рукопись. — Э.

(507) Достопочтенный Джон Тревор, второй сын Томаса, первого лорда Тревора. Он унаследовал титул третьего лорда Тревора после своего старшего брата Томаса в 1744 году. — Д.

(508) Лорд Арчибальд Гамильтон был седьмым и младшим сыном Анны, герцогини Гамильтон по собственному праву, и Уильяма, графа Селкирка, ее мужа, созданного Карлом II герцогом Гамильтоном пожизненно. Лорд Арчибальд женился на леди Джейн Гамильтон, дочери Джеймса, графа Аберкорна, и имел от нее трех сыновей; младшим из которых был сэр Уильям Гамильтон, так долго бывший британским посланником при дворе в Неаполе. — Д.

237 Письмо 58. Сэру Горацию Манну. Понедельник, 22 марта 1742 г. [Большая часть этого письма утеряна.]

*** Я наконец получил от вас письмо в ответ на первое, которое я написал вам об изменениях в министерстве. Надеюсь, вы регулярно получали мои письма с тех пор, чтобы знать обо всех последующих шагах. Мне нравятся пасквили, которые вы мне прислали, и я считаю письмо императора(509) таким же подлым, как и вы. Надеюсь, его состояние будет становиться все более жалким с каждым днем. Удивительны прогресс и успехи армии королевы Венгрии! Сегодня говорят, что она разбила большую часть пруссаков в Моравии. Мы наконец собираемся протянуть ей руку помощи. Лорд Стэр(510) принял то, от чего отказался мой лорд Аргайл, и через два дня отправляется послом в Голландию; а впоследствии будет командовать войсками, которые должны быть отправлены во Фландрию. Мне жаль, что я должен отправить это сегодня вечером, не имея возможности сообщить вам исход завтрашнего дня; но я дам вам знать об этом в четверг, если напишу хотя бы две строки. Вы не представляете, как я смеялся над тем, как миссис Голдсуорси «говорит не подумав»(511). Как я счастлив, что мистер Чьют все еще с вами; иначе вы бы сошли с ума от этой глупой женщины; ибо дураки питаются тобой, когда нет компаньона, чтобы посмеяться над ними.

Я скажу графу все, что подобает от вас, и позабочусь о том, чтобы выразить вас ему, так как я знаю, что ваша благодарность для вас гораздо важнее, чем то, о чем я думаю для вас, я имею в виду ваше пребывание во Флоренции. Я очень тепло говорил о вас лорду Линкольну, который, я уверен, будет служить вам, насколько в его силах. Действительно, поскольку все изменения остановлены, я убежден, что не будет и мысли о вашем смещении. Однако, пока я не увижу ситуацию следующей зимой, я не могу быть спокоен за вас.

Я сделал несколько покупок на распродаже лорда Оксфорда; небольшой Ван Дейк, в подражание Тенирсу; старая картина герцогини Саффолк, матери леди Джейн Грей, и ее молодого мужа; милая бронзовая ваза работы Фламинго и две или три другие безделушки. Вещи продавались дорого; древности и картины примерно за пять тысяч фунтов, которые, однако, несомненно, стоили ему гораздо больше, ибо он давал самые экстравагантные цены. Его монеты и медали сейчас продаются и идут еще дороже. Доброй ночи! Как я желаю с каждым письмом слышать, как вы поправляетесь!

(509) Карл VII, император из баварской семьи. — Д.

(510) Джон Далримпл, второй граф Стэр, человек, весьма выдающийся как генерал и дипломат. [Он служил с честью при Деттингене; но после этой битвы сложил с себя военный чин, возмущенный несправедливой пристрастностью короля к ганноверцам. Однако во время восстания 1745 года он был назначен главнокомандующим и существенно помог герцогу Камберленду в кампании, которая закончилась при Каллодене. Он умер в 1747 году.]

(511) Выражение мистера Чьюта.

238 Письмо 59. Сэру Горацию Манну. 24 марта 1742 г.

Я обещал вам в своем последнем письме сообщить исход вчерашнего дня(512). Он был не таким, как вы хотели бы, ибо при голосовании в девять часов вечера мы проиграли 242 голосами против 245. У нас трое оказались заперты снаружи, так что большинство в три голоса(513) настолько мало, что почти не сомневаются, что в пятницу, когда мы будем голосовать за двадцать одного человека для формирования комитета, мы проведем список, составленный из наших людей, так что тогда будет лучше, что мы проиграли вчера, так как они никогда не смогут больше беспокоить моего лорда Оксфорда, когда Секретный комитет будет состоять из его собственных друзей. Предложение было внесено и поддержано теми же людьми, что и раньше: мистера Палтни просили, но он отказался, однако выступал очень тепло за него. Он заявил, «что если они найдут какие-либо доказательства против графа, он не будет участвовать в судебном преследовании»; и особенно протестовал против возобновления грантов его семье, о которых, по его словам, «было много разговоров, но они были тем, на что он никогда не пойдет, как на очень незаконные и несправедливые». Предложение было направлено лично против лорда Оксфорда, отдельно и по имени, за его последние десять лет — предыдущий вопрос был за двадцать лет, но поскольку правила Парламента не позволяют повторять любое индивидуальное предложение в той же сессии после его отклонения, и поскольку в этой стране допускается «всякое» уклонение, половина срока была проголосована той же Палатой общин, которая отказалась от расследования всего срока; своего рода доказательство того, что не всякое omne majus содержит в себе minus — но Палаты общин могут находить уловки для логических аксиом, так же как и для своих собственных приказов. Если они проведут свой список, мой лорд будет вынужден вернуться из Хоутона.

После голосования мистер Палтни(514) внес предложение об обращении к королю; чтобы заявить об их решимости поддерживать его, особенно в помощи королеве Венгрии — но я полагаю, после проигрыша вопроса он будет не в очень хорошем настроении с этим обращением.

Я сейчас собираюсь рассказать вам то, чего вы не ожидали — что ваш близкий друг выступил против предложения, и это был первый раз, когда он когда-либо говорил. Чтобы не держать вас в напряжении, хотя вы, должно быть, догадались, это был 220(515). Поскольку речь была очень благосклонно выслушана и принесла ему пользу, я уговорил его дать мне копию — вот она:—

«Мистер Спикер(516), — я всегда думал, сэр, что некомпетентность и неопытность должны вредить делу, которое они берутся защищать; и именно неуверенность в себе, а не недоверие к делу, до сих пор делала меня таким молчаливым по вопросу, в котором я должен был бы казаться таким ревностным.

«Пока попытки этого расследования делались в общих чертах, я счел бы самонадеянностью встать и защищать меры, в которых участвовало так много более способных людей и которые, следовательно, они могли гораздо лучше поддержать; но когда атака становится более личной, становится моим долгом противостоять ей более конкретно, чтобы меня не заподозрили в неблагодарности, которую презирает мое сердце. Но я думаю, сэр, меня нельзя в этом подозревать, если только отсутствие способностей защитить моего отца нельзя истолковать как желание не защищать его.

«Мой опыт, сэр, очень мал; я никогда не был сведущ в делах и политике и сидел в этой Палате очень короткое время — с таким скудным багажом я должен сильно сомневаться в своей способности служить ему — особенно потому, что за короткое время, что я здесь сижу, я видел, что ни его собственные знания, ни невинность, ни красноречие не смогли защитить его от мощной и решительной партии. Я видел после его отставки, что у него много великих и благородных друзей, которые смогли защитить его от дальнейшего насилия. Но, сэр, когда никакие отказы не могут утихомирить шум против него, никакие мотивы не должны удерживать его друзей от открытого принятия его защиты. Когда король даровал награды за его услуги; когда Парламент отказал в своем согласии на любые расследования жалоб против него; это не что иное, как поддержание чести короля и нашей собственной, чтобы отклонить это предложение — за повторение которого, однако, я не могу винить авторов, так как полагаю, что теперь, когда они его уволили, они хотят выяснить, была ли у них причина для этого.

«Я не скажу больше, сэр, но оставлю материальную часть этой защиты беспристрастности, откровенности и доверию людей, которые никоим образом не зависят от него. Он уже нашел эту защиту, сэр, и я надеюсь, что всегда будет! Именно их авторитету я доверяю — и для меня это самое сильное доказательство невиновности, что в течение двадцати лет подряд против него не могло быть торжественно выдвинуто ни одного обвинения; и после его увольнения он увидел, как большинство поднялось, чтобы защитить его характер в той самой Палате общин, в которой большинство свергло его власть. Поскольку, следовательно, сэр, я должен считать его невиновным, я встаю, чтобы защитить его от несправедливости — если бы он был обвинен, я бы не доставил Палате этого беспокойства: но я думаю, сэр, что прецедент того, что было сделано по этому вопросу несколько дней назад, является достаточной причиной, если бы у меня не было другой, для меня, чтобы дать мой отрицательный ответ сейчас».

Уильям Питт некоторое время спустя в дебатах сказал, как весьма похвально было с его стороны произнести вышеуказанную речь, которая должна была произвести впечатление на Палату; но если ему подобало помнить, что он ребенок обвиняемого, то Палата должна помнить также, что они дети своей страны. Это был великий комплимент от него, и очень искусный тоже.

Я забыл сказать вам в своем последнем письме, что один из наших военных кораблей под командованием лорда Бэмффа(518), шотландца, захватил еще одно судно с грузом огромной ценности.

Вы посмеетесь над комичной вещью, которая случилась на днях с лордом Линкольном. Он послал герцогу Ричмонду весть, что пообедает с ним в деревне, и если тот даст ему разрешение, то привезет с собой лорда Бери. Случается, что лорд Бери — не кто иной, как племянник герцога Ричмонда(519). Герцог очень правильно послал ему ответ, что лорд Бери может привезти его, если пожелает.

Я все утро был измучен этим олухом неотесанной древности, Придо(520), и его глухим мальчиком. Он проговорил всю Италию и все, что было в Италии. Упомянув Стоша, я спросил, видел ли он его коллекцию. Он ответил, очень мало его вещей, ибо ему не нравится его компания; что он никогда не слышал столько языческих разговоров в свои дни. Я поинтересовался, что это было, и обнаружил, что Стош однажды сказал при нем, «что душа — это только немного клея». Я так смеялся, что он ушел; полагаю, думая, что я тоже так считаю. Кстати, скажите Стошу, что золотой Алектус был продан на распродаже лорда Оксфорда более чем за шестьдесят фунтов. Доброй ночи, мое дорогое дитя! Я как раз собираюсь на ридотто; человек ненавидит эти места, уходит не в духе, и все же идет снова! Как вы? Я жду вашего следующего письма, чтобы ответить мне.

(512) Дебаты в Палате общин по предложению лорда Лимерика о Секретном комитете для расследования деятельности графа Оксфорда в течение последних десяти лет его администрации. — Э.

(513) Предложение было принято большинством в семь голосов, числа были 252 против 245. — Э.

(514) Об этом много упоминалось в брошюрах, написанных против войны, о которой говорили, что она была определена «джентльменом, копающимся в кармане за листком бумаги в десять часов вечера», и согласием Палаты на предложение без какого-либо рассмотрения.

(515) Автор этих писем.

(516) Существует вымышленная речь, напечатанная для этого в нескольких журналах того времени, но которая не содержит ни одного предложения настоящей.

(517) Следующая заметка об этих дебатах взята из дневника епископа Оксфордского: «23 марта. Предложение лорда Лимерика, поддержанное сэром Дж. Сент-Обином, 9-го числа текущего месяца, о Секретном комитете из двадцати одного человека для расследования деятельности графа Оксфорда за последние десять лет его пребывания в должности канцлера казначейства и лорда казначейства. Мистер Палтни сказал, что министры всегда должны помнить об отчете, который они должны представить; что он против злобы в расследовании, просил не называть его в комитет, в частности из-за опрометчивого слова, которое он использовал, что он будет преследовать сэра Роберта Уолпола до его уничтожения; что теперь, когда министр уничтожен, он не питает недоброжелательности к человеку; что по собственному знанию и опыту многих тори он считает их столь же искренними за короля и эту семью, как и он сам; что он осознает неприятную ситуацию, в которой находится, и выйдет из нее, как только сможет. Мистер Сэндис выступил за предложение и сказал, что желает, чтобы его собственная деятельность всегда строго расследовалась. Сын лорда Оксфорда и мистер Эллис хорошо выступили против предложения. Оно было принято 252 голосами против 245. Трое или четверо были заперты снаружи, которые были бы против него. Мистер У. Финч против него. Слуги принца за него. Затем мистер Палтни внес предложение об обращении с долгом к королю и т. д., которое, как он просил, должно пройти без оппозиции; и соответственно так и произошло. Но мистер У. У. Уинн и несколько других вышли из Палаты; что некоторыми было понято как неодобрение, другими — как случайность или усталость». — Секер, рукопись. — Э.

(518) Александр Огилви, шестой лорд Бэмфф, командовал военным кораблем «Гастингс» в 1742 и 1743 годах и захватил за это время ценное испанское судно, идущее за границу, испанский капер с двадцатью пушками, французскую полакку с богатым грузом и другие суда. Он умер в Лиссабоне в ноябре 1746 года в раннем возрасте двадцати восьми лет. — Д.

(519) Джордж, лорд Бери, впоследствии третий граф Албемарл. Его матерью была леди Анна Леннокс, сестра герцога Ричмонда. — Д. Его светлость служил адъютантом герцога Камберленда в битве при Фонтенуа и при Каллодене и командовал при взятии Гаваны. Он умер в 1772 году.

(520) Внук декана Придо; он только что вернулся из Италии со своим сыном.

241 Письмо 60. Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 1 апреля 1742 г.

Я получил ваше письмо от 18 марта и хотел бы быть столь же точным в других датах, которые вы прислали мне в конце своего письма, но поскольку наши дела были в такой путанице, я убрал все свои бумаги в целом отсюда и не могу сейчас их изучить. Я думаю, я получил все ваши: но в последнее время я получал их по крайней мере через два дня после их прибытия, и явно вскрытыми; так что мы должны быть осторожны теперь, что мы пишем. Помните об этом, ибо у вашего последнего письма печать была полностью снята и поставлена снова.

В прошлую пятницу мы голосовали за Секретный комитет. За исключением вакансий, отсутствовал только тридцать один член: пятьсот восемнадцать сдали списки. В шесть часов того же вечера они назвали комитет, председателем которого был лорд Хартингтон (как внесший предложение), для изучения списков. Это длилось с того времени, всю ночь, до четырех часов дня следующего дня; двадцать два часа без перерыва. Было шестнадцать человек, среди которых были лорд Хартингтон и Коук, которые не спали все время, и один из их стороны, Велтерс Корнуолл(521), упал в обморок от усталости и жары, ибо людей всех сортов допускали в комнату, чтобы увидеть, как составляются списки; это было в палатах Спикера. По заключении они обнаружили, что большинство было за смешанный список, но в котором Оппозиция имела большее число. Вот два списка, которые были выданы каждой стороной, но в которых люди изменили несколько в своих частных списках.

СПИСОК ДВОРА.
Уильям Боулз. *Лорд Корнбери(522). *Уильям Финч(523). Лорд Фицуильям. Сэр Чарльз Гилмор. *Чарльз Гор. Г. Артур Герберт(524). Сэр Генри Лиддел(525). Джон Пламтри(526). Сэр Джон Рамсден. Стрэндж, генеральный солиситор. Чолмли Тернор. Джон Тэлбот(527). Генерал Уэйд(528). Джеймс Уэст(529).

СПИСОК ОППОЗИЦИИ.
Сэр Джон Барнард. Александр Хьюм Кэмпбелл(530). Сэр Джон Коттон. Джордж Бабб Доддингтон(531). Николас Фазакерли. Генри Фёрниз. Граф Гранард. Мистер Хупер(532). Лорд Лимерик(533). Джордж Литтелтон(534). Джон Филипс(535). Уильям Питт(536). Мистер Праус. Эдмунд Уоллер(537). Сэр Уоткин Уильямс Уинн.

Помимо следующих шести, которые были в обоих списках —

Эти шестеро, при подсчете чисел, имели те, что отмечены против их имен, и были, следовательно, выбраны. Те, что с этой отметкой (*), считались принадлежащими к Оппозиции.

*Джордж Комптон 515 *Уильям Ноэл 512(538) *Лорд Куарендон 512(539) *Сэр Джон Рашоут 516(540) *Сэмюэл Сэндис 516(541) Сэр Джон Сент-Обин 518

При подсчете чисел списки оказались такими:—

*Сэр Джон Барнард 268 *Николас Фазакерли 262(542) *Генри Фёрниз 282 *Граф Гранард 258 *Мистер Хупер 265 *Уильям Питт 259 *Мистер Праус 259 *Эдмунд Уоллер 259 Уильям Боулз 259 *Лорд Корнбери 262 Генеральный солиситор 259 Чолмли Тернор 259

Таким образом, получилось восемнадцать: у мистера Финча, сэра Гарри Лиддела и мистера Тэлбота было по 258 голосов, а у Хьюма Кэмпбелла — 257, не считая одного, где его имя было написано с ошибкой, но голос был засчитан; из этих четырех нужно было выбрать двоих: договорились, что выбирать будет спикер; он, проявив решительность, которой от него не ожидали, поскольку он слыл самым отъявленным искателем популярности, назвал сэра Гарри Лиддела и мистера Тэлбота; так что в целом у нас есть ровно пять человек, которых мы можем назвать своими. Этого будет недостаточно, чтобы остановить их действия, но, будучи в курсе, они могут предотвратить любые беззаконные шаги. Председателем они выбрали лорда Лимерика. Лорд Орфорд завтра возвращается из Хоутон-холла в Челси, откуда мой дядя в великом испуге отправился, чтобы привезти его.

Вчера меня представили принцу и принцессе, но я не удостоился от них ни слова: он, правда, соизволил поговорить с лордом Уолполом накануне.

Вчера лорд-мэр внес их излюбленный законопроект об отмене Акта о септенниатах, но мы отклонили его 284 голосами против 204.

Я буду сообщать вам подробности о Секретном комитете и его работе, но пройдет не менее месяца, прежде чем они смогут добиться какого-либо прогресса. В своем последнем письме вы ничего не написали о себе; никогда не забывайте об этом, мое дорогое дитя.

(521) Велтерс Корнуолл, эсквайр, из Меккас-Корта в Херефордшире, член парламента от этого графства. — Д.

(522) Сын графа Кларендона.

(523) Впоследствии вице-камергер.

(524) Впоследствии граф Поуис.

(525) Впоследствии лорд Рейвенсворт.

(526) Занимал должность в Управлении артиллерии.

(527) Сын покойного лорда-канцлера, впоследствии судья.

(528) Впоследствии фельдмаршал.

(529) Впоследствии секретарь казначейства.

(530) Впоследствии солиситор принца.

(531) Был лордом казначейства.

(532) Получил должность при смене министерства. (Он был джентльменом из Гэмпшира и членом парламента от Крайстчерча. — Д.)

(533) Впоследствии королевский ремембрансер.

(534) Впоследствии кофферье.

(535) Впоследствии лорд по делам торговли и баронет.

(536) Впоследствии казначей армии.

(537) Впоследствии кофферье.

(538) Впоследствии судья.

(539) Впоследствии граф Личфилд.

(540) Впоследствии казначей флота.

(541) Впоследствии канцлер казначейства, затем кофферье, а затем барон.

(542) Николас Фазакерли, эсквайр. Уолпол называет его «утомительным якобитским юристом». Однако он, по-видимому, был довольно влиятельным оратором в Палате общин и отличился своей оппозицией вредоносному закону о браке лорда Хардвика в 1753 году. — Д. (Умер в 1767 году.)

(543) «26, 27 марта. Палата общин провела тайное голосование по выборам комитета, при этом проводилась перекличка, и каждый открывал свой список за столом, опуская его в стоявший там сосуд. Это закончилось к пяти часам. Затем комитет начал изучать списки и заседал с того времени до четырех часов следующего дня: ибо, хотя было выдано два списка, многие из поданных состояли частично из одного, частично из другого; и многие были составлены в разном порядке. Сэр Томас Друри, друг лорда Орфорда, включил в свой список четырех человек с противоположной стороны. Друзья лорда Орфорда надеялись, что это привлечет к ним умеренных людей, если они включат в свой список тех, кто не был к нему пристрастен». — «29 марта. Решение между сэром Г. Лидделом, мистером Дж. Тэлботом и мистером У. Финчем было оставлено на усмотрение спикера, который выбрал двух первых». Рукопись Секкера. — Э.

(544) Это неверно. Согласно журналам, предложение было отклонено 204 голосами против 184. Дебаты так отмечены епископом Оксфордским: «31 марта. Сэр Роберт Котшолл, лорд-мэр, внес предложение об отмене Билля о септенниатах. Мистер Палтни сказал, что, по его мнению, ежегодные парламенты были бы лучше, но он предпочитает септенниаты триенниатам и проголосовал против предложения. Всего 204 против и 184 за». Рукопись Секкера. — Э.

243 Письмо 61. Сэру Горацию Манну. Лондон, 8 апреля 1742 г.

Вы даже не представляете, как я был поражен, прочитав ваш отчет о сэре Фрэнсисе Дэшвуде! — что личная неприязнь может настолько испортить характер и честь человека и так полностью изменить его принципы! Признаюсь, я за то, чтобы вы упомянули о нем в своей следующей депеше: они могут, по крайней мере, перехватить его письма и предотвратить его грязные донесения. Что касается леди Уолпол (545), то ее планы настолько дики и необоснованны, что я не считаю нужным обращать на них внимание. Возможно, я упомяну ее мужу об этой новой затее со сменой фамилии и о ее намерении приехать, но уверен, что он лишь посмеется над этим.

Слухи о бедственном положении короля, о которых, как вы говорите, так много говорят в Петрае (546), не соответствуют действительности; правда, он и принц ничуть не примирились от того, что формально примирились; но я думаю, что его решимость его выручила. Все общественные вопросы легко решаются, даже при согласии тори. Мистер Палтни предложил выделить крупную сумму на помощь королеве Венгрии и добился того, чтобы сэр Джон Барнард внес это предложение. Они дали королю пятьсот тысяч фунтов на эту цель (547). Земельный налог в четыре шиллинга с фунта сохранен. Лорд Стейр уехал в Голландию, и отданы приказы полкам и гвардии подготовить обозное имущество. Что касается испанской войны и Вернона, то о них больше не говорят; можно подумать, что их обоих захватил капер.

Мы поговариваем о том, чтобы вскоре уйти на перерыв на месяц или шесть недель, чтобы дать Секретному комитету время поработать, чего они пока не сделали. Их объект вернулся из Хоутон-холла в добром здравии и еще более приподнятом настроении. Они крайне злы на него за то, что он смеется над их властью. Стечение народа к нему так же велико, как и прежде; как и ярость против него. Всю эту неделю толпа носила его чучела в процессии к Тауэру. Главари оппозиции были настолько низки, что давали этим толпам деньги на костры, особенно графы Личфилд, Уэстморленд, Денби (548) и Стэнхоуп (549); слуги последних достали одну из этих фигур, мелом нарисовали место для сердца и стреляли в него. Вы посмеетесь надо мной, ведь я на днях, встретив одну из таких толп, подъехал к ней, чтобы узнать, в чем дело: первое, что я увидел, было чучело в кресле, с тремя лакеями и надписью на груди «Леди Мэри» (550).

Спикер, которого сильно ругали за назначение двух наших друзей в Секретный комитет, чтобы показать свое бескорыстие, ушел с поста казначея флота. Мистер Клаттербак (551), один из членов бывшего казначейства, должен его занять; так что, похоже, притоку новых людей из оппозиции положен конец.

Его Королевское Высочество уехал в Кью; его приемы не будут такими многолюдными по возвращении, так как он обидел многих значительных людей, в частности герцогов Монтегю (552) и Ричмонда, лорда Албемарла (553) и других. Ричмонд приходил дважды, и все же с ним не заговорили; как и с другими; более того, он излил свой княжеский гнев даже на женщин, ибо леди Херви не было сказано ни слова.

Это все новости, если не считать того, что маленький Брук (554) на грани брака с мисс Гамильтон, дочерью леди Арчибальд. Она чрезвычайно хорошенькая и разумная, но такая же миниатюрная, как и он.

Я забыл сказать вам, что Билль о должностях постигла та же участь в Палате лордов, что и Билль о пенсиях (555) и Акт о триенниатах; так что, несмотря на весь их шум и смену мер, они не смогли добиться принятия ни одного из своих популярных законопроектов, хотя газеты в течение трех месяцев кишели инструкциями на этот счет от избирателей со всех концов Великобритании своим представителям.

В воскресенье мы надеваем траур по старой императрице Амелии (556). Лорд Чедворт (557), один из трех новых пэров, умер. Мы слышали, что король Сардинии находится в Пьяченце, чтобы открыть кампанию. Я буду постоянно опасаться, как бы они не потревожили вас во Флоренции. Всяческая любовь семейству Чьютов и мои комплименты всем моим старым знакомым. Не думаю, что я забыл хоть кого-то из них. Патаман целиком ваш и целиком хорош собой. Доброй ночи!

(545) Маргарет Ролл, крупная наследница из Девоншира, жена Роберта, лорда Уолпола, впоследствии второго графа Орфорда, старшего сына министра. Она жила отдельно от мужа и яростно поссорилась со всей его семьей. Она проживала преимущественно во Флоренции, где и умерла в 1781 году; после смерти лорда Орфорда она вышла замуж во второй раз за достопочтенного Сеуоллиса Ширли. Она была женщиной дурного поведения, а также полусумасшедшей: последнее качество она передала своему несчастному сыну Джорджу, третьему графу Орфорду. Она унаследовала по собственному праву баронства Клинтон и Сэй после смерти в 1751 году Хью, графа и барона Клинтона. — Д. (Эта леди вышла замуж за лорда Уолпола в 1724 году. В письме к графине Мар, написанном в том же году, леди Мэри Уортли Монтегю говорит: «Я настолько высокого мнения о вашем вкусе, что верю, Арлекин собственной персоной не заставит вас смеяться так сильно, как неистовая страсть графа Стейра к леди Уолпол, которой четырнадцать лет с небольшим. Миссис Мюррей взялась довести дело до конца и предоставила возможность, важный ингредиент, скажете вы, но юная леди оказалась строптивой. Она не только превратила его героическое пламя в посмешище, но и выставила напоказ все его благородные чувства, чтобы позабавить своего мужа и свекра». Сочинения, том II, стр. 188.)

(546) Вилла, принадлежащая Великому герцогу, где принц Краон жил летом.

(547) «2 апреля. В Палате общин проголосовали за выделение 500 000 фунтов стерлингов королеве Венгрии; полагаю, единогласно. Сэр Джон Барнард внес это предложение; что, как сказал мне мистер Сэндис, в тот день сделало его канцлером казначейства. Он также сказал мне, что король не желает выплачивать принцу 50 000 фунтов в год; и мне передавали из других источников, что он говорит, будто никогда этого не обещал. Епископ Сарумский (Шерлок) говорит, что сэр Роберт Уолпол сказал ему, что король даст 30 000 фунтов, но не более. Мистер Сэндис, по-видимому, был решительно против допуска тори и сказал, что удивительно, как долго продержался их союз, и нельзя ожидать, что он продержится дольше; что он не может себе представить, почему все выступают против лорда Картерета, кроме того, что у него больше способностей, чем у кого-либо; что, как только иностранные дела будут улажены, они постараются сократить расходы короны и проценты по долгам». Рукопись Секкера.

(548) Уильям Филдинг, пятый граф Денби, умер в 1755 году. — Д.

(549) Филип, второй граф Стэнхоуп, старший сын генерала и государственного деятеля, основавшего эту ветвь семьи Стэнхоупов. Граф Филип был человеком уединенного образа жизни и был очень предан научным занятиям. Он умер в 1786 году. — Д.

(550) Леди Мэри Уолпол, дочь сэра Р. У.

(551) Этот мистер Клаттербак был возвышен лордом Картеретом, когда тот был лордом-лейтенантом Ирландии, которого он предал сэру Р. Уолполу; последний использовал его, но никогда не доверял ему. Затем он втерся в доверие к мистеру Пелхэму под предлогом прямоты и честности и постоянно внушал ему сомнения по политическим вопросам, чтобы досадить сэру Р. Когда последний покинул министерство, он назначил совет казначейства у себя дома, чтобы подписать некоторые гранты; мистер Клаттербак нашел предлог, чтобы ускользнуть, и больше не вернулся. Он был также другом спикера: когда сэру Р. У. сказали, что мистер Онслоу ушел со своего поста и что мистер Клаттербак должен сменить его, он сказал: «Я помню, что герцог Роксбург, который очень претендовал на совесть, убедил герцога Монтроза сложить с себя полномочия государственного секретаря из-за каких-то сомнений, а на следующий день сам выпросил их себе». Мистер Клаттербак умер очень скоро после этой сделки. [Мистер Клаттербак был назначен казначеем флота в мае и умер в ноябре того же года.]

(552) Джон, второй и последний герцог Монтегю первой креации. Он был человеком с некоторыми талантами и большой эксцентричностью. Сара, герцогиня Мальборо, его теща, имела обыкновение говорить о нем: «Мой зять Монтегю — человек пятидесяти лет, а он все еще такой же мальчишка, как если бы ему было всего пятнадцать». — Д. (После его смерти в 1749 году титул пресекся.)

(553) Уильям-Энн Кеппел, второй граф Албемарл. Обаятельный мот, занимавший различные высокие должности благодаря благосклонности леди Ярмут, умерший неплатежеспособным. — Д. [Он женился в 1723 году на леди Энн Леннокс, дочери Чарльза, первого герцога Ричмонда, и, будучи послом при французском дворе, внезапно скончался в Париже в 1755 году.]

(554) Фрэнсис Гревиль, лорд Брук, возведенный в графское достоинство в 1746 году. [А в 1759 году возведен в достоинство графа Уорика. Умер в 1773 году.]

(555) «26 марта. Билль о пенсиях прочитан во второй раз в Палате лордов. Герцог Девонширский сказал несколько слов против него. Лорд Сэндвич высказался в его пользу, что некоторые лица, ныне находящиеся в министерстве, покровительствовали ему, и ради них он должен быть передан в комитет; лорд Ромни — что некоторые возражения против него были устранены изменениями. Эти три речи длились едва ли полчетверти часа. Вопрос о передаче в комитет был поставлен на голосование: не согласны — 76, согласны — 46. Я был одним из пяти епископов, проголосовавших за него; лорд Картерет и лорд Беркли — против». Рукопись Секкера, 318. — Э.

(556) Вдова императора Иосифа. Она была из дома Вольфенбюттелей.

(557) Джон Боу, эсквайр, из Стоуэлла, возведенный в бароны в мае 1741 года.

246 Письмо 62. Сэру Горацию Манну. 15 апреля 1742 г.

Великое удовольствие, которое я получаю от ваших писем, немного омрачается тем, что я постоянно обнаруживаю, что их вскрывали. Это унизительно, так как должно ограничивать свободу нашей переписки, и в то время, когда мне как никогда нужно поговорить с вами. Ваш брат показал мне письмо, которое я полностью одобряю, но не считаю сейчас подходящим временем для него; ибо не только нет никаких перспектив на дальнейшие изменения, но, если бы они и были, ничто не даст этому человеку никакого влияния. Он действительно настолько потерял себя, что пройдет много времени, прежде чем он сможет восстановить кредит, достаточный для того, чтобы сделать кому-либо хоть какое-то одолжение. Его ребяческое и хлопотное поведение, особенно в последнее время (но я не буду приводить примеры, потому что не хочу, чтобы знали, кого я имею в виду), выставило его в самом неприглядном свете. Я попросил вашего брата придержать ваше письмо, и когда мы увидим необходимую или удобную возможность, которая, надеюсь, не наступит, оно будет доставлено. Однако, если вы все еще придерживаетесь этого мнения, скажите так, и ваш брат его передаст. В настоящее время, мое дорогое дитя, я гораздо спокойнее за вас, так как надеюсь, что больше ничего не произойдет, чтобы поставить под угрозу ваше положение. Я не только сообщу вам первым, но и использую все средства, находящиеся в моей власти, чтобы предотвратить ваше смещение.

Секретный комитет, по-видимому, почти сел на мель и, как полагают, скоро закончит. Они теперь сведены, как я слышу, к расследованию последнего месяца, не найдя никаких оснований для продолжения в остальное время. Однако на этой неделе они дали яркий пример своего произвола и личных обид. Они вызвали Пэкстона (558), солиситора казначейства, и допросили его о пятистах фунтах, которые он дал семь лет назад на выборах лорда Лимерика. Человек, поскольку это прямо вело к обвинению его самого, отказался отвечать. Они пожаловались в Палату, и после долгих дебатов он был передан сержанту-приставу, а сегодня, я слышу, за упорный отказ будет отправлен в Ньюгейт (559). Мы уходим сегодня на перерыв на десять дней, но комитету разрешено продолжать заседания. Но, мое дорогое дитя, вы можете быть совершенно спокойны, ибо они сами, кажется, отчаялись в возможности чего-либо добиться.

Герцогу (560) сегодня исполнилось совершеннолетие, и я слышу по пушечным залпам, что он только что уехал с королем, чтобы занять свое место в Палате лордов.

Сегодня утром я получил банку с цедратами в целости и сохранности, за что приношу вам миллион благодарностей. Мне не терпится услышать о прибытии вашего секретаря и вещей во Флоренцию; вам пора было их получить.

Вот! Амореволи прислал мне еще одно письмо. Поверите ли вы, что наши мудрые директора на следующий год не оставят Висконти и выписали Фумагалли? Ее не будет слышно даже в первом ряду партера.

Я становлюсь несчастным, ибо устанавливается хорошая погода — то есть все уезжают из города. Я только начал любить Лондон и обосновываться в приятном кругу людей, а теперь они собираются бродить по всему королевству. Потому что у них есть шанс получить месяц хорошей погоды, они зароют себя еще на три в плохую.

Герцогиня Кливленд (561) умерла прошлой ночью от того, что они называют милиарной лихорадкой, которая сейчас очень распространена: она не болела и двух дней. Так что бедняга, ее герцог, снова будет выставлен на торги; она дорого заплатила за надежду стать вдовствующей герцогиней. Леди Кэтрин Пелхэм (562) выкинула двойню; но они настолько несчастны из-за потери своих прежних двух мальчиков, что теперь, кажется, рады, что им больше не о ком дрожать.

Есть человек, который постепенно приучил себя ходить на ходулях настолько высоких, что теперь он расхаживает и заглядывает в окна второго этажа. Если эта практика распространится, столовые будут такими же невинными, как часовни. Доброй ночи! Я никогда не забываю передать свою лучшую любовь Чьютам.

P. S. В этот момент я слышу, что Эджкомб (563) и лорд Фицуильям возведены в английские пэры: я уверен, что первый — да, и полагаю, что второй.

(558) Увековечен в строке Поупа: «Это все пасквиль, Пэкстон, сэр, скажет». — Д.

(559) При голосовании 180 против 128 Пэкстон был в этот день отправлен в Ньюгейт, где оставался до конца сессии, 15 июля. Он умер в апреле 1744 года. — Э.

(560) Герцог Камберленд, третий сын Георга II. — Э.

(561) Леди Генриетта Финч, сестра графа Уинчилси, жена Уильяма, герцога Кливленда. [После смерти которого в 1774 году титул пресекся.]

(562) Кэтрин, сестра Джона Мэннерса, герцога Ратленда, и жена Генри Пелхэма. Они потеряли двух своих сыновей из-за эпидемии ангины, после чего она никогда не хотела ехать в Эшер или любой другой дом, где она их видела.

(563) Ричард Эджкомб, большой друг сэра Р. Уолпола, был возведен в бароны, чтобы избежать допроса Секретным комитетом по поводу управления корнуоллскими избирательными округами. (Он был создан лордом Эджкамбом 20 апреля, а в декабре назначен канцлером герцогства Ланкастерского. Он умер в 1758 году.)

247 Письмо 63. Сэру Горацию Манну. Лондон, 22 апреля 1742 г.

Вы видите по размеру моей бумаги, как мало мне есть что сказать. Весь город уехал из города на Пасху, и ничего не осталось, кроме пыли, старух и Секретного комитета. Они работают горячо и направили все свои мысли на деньги на секретные службы, о которых они наводят справки всеми методами. Сэр Джон Роудон (564) (вы помните этого гения в Италии) добровольно поклялся перед ними, что на последних выборах в Уоллингфорде он потратил две тысячи фунтов и что некий Морли обещал ему еще пятнадцать сотен, если он их потратит. «Откуда Морли должен был их взять?» — «Не знаю; полагаю, от первого министра». Это составляет улику. Полагают, что они попросят разрешения допросить членов парламента, что и было причиной ухода Эджкамба в пэры, так как они предполагали, что он был главным агентом по корнуоллским округам. Сэр Джон Коттон сказал по этому поводу: «Между Ньюгейтом (565) и Палатой лордов комитет не получит информации».

Войска для Фландрии садятся на корабли в субботу через неделю, первая посадка пяти тысяч человек: общее число должно быть шестнадцать тысяч. Еще не известно, какого успеха добился граф Стейр в Гааге. Мы в великой радости от известия о бегстве короля Пруссии от австрийцев (566): хотя его трусость хорошо известна, все же полагают, что бегство в вопросе было определено его головой, а не сердцем; короче говоря, что это было предательство своих союзников.

Я забыл сказать вам, что из Секретного комитета сэр Джон Рашут и Чолмли Тернер никогда не ходят в него, ни, что более удивительно, сэр Джон Барнард. Он говорит, что думал, что их взгляды были более общими, но, обнаружив их столь пристрастными против одного человека, он не будет с ними связываться.

Я завтракал сегодня утром в саду Ренела (567): они построили огромный амфитеатр с балконами, полными маленьких пивных; это соперничество с Воксхоллом, и стоит более двенадцати тысяч фунтов. Здание не закончено, но они получают огромные суммы от людей, приходящих посмотреть на него и позавтракать в доме: вчера было не менее трехсот восьмидесяти человек по полтора шиллинга с каждого. Вы видите, как мы бедны, когда при налоге в четыре шиллинга с фунта мы тратим такие суммы на пирожные и эль.

У нас новая опера с вашей любимой песней «se cerca, se dice» (568): Монтичелли поет ее так, как вы не можете себе представить. Ваше последнее письмо было от 8 апреля. Мне очень нравится медаль Цезарей и Нигилов (569), но совсем не нравится трещины в вашем доме (570), кроме того, что они отпугивают вашу Петтеголу (571). Что мне нравится гораздо меньше, так это то, что вы так медленно восстанавливаете силы; но я надеюсь на теплую погоду.

Мисс Гранвиль, дочь покойного лорда Лэнсдауна (572), назначена фрейлиной вместо мисс Гамильтон, которая, как я вам говорил, должна стать леди Брук — они обе такие маленькие! какие крошечные яйца они будут нести!

Как поживает моя принцесса (573)? Неужели она не удостаивает посетить вас тоже? Сад (574) все еще там? Мадам Суарес уже совсем ушла в набожность? Расскажите мне что-нибудь — я люблю все, что вы мне пишете. Доброй ночи!

(564) Впоследствии он был сделан ирландским лордом. (Лорд Роудон в 1750 году и граф Мойра в 1761 году. Его первыми двумя женами были дочери графа Эгмонта и виконта Хиллсборо. Его третьей женой, от которой он был отцом покойного лорда Гастингса, была дочь и в конечном итоге наследница Теофилуса, девятого графа Хантингдона. — Д.)

(565) Намек на Пэкстона, который был отправлен туда за отказ дать показания.

(566) Это должно относиться к отказу короля Пруссии от своего плана проникнуть через Австрию в Вену, от чего он отказался вследствие теплохладности своих саксонских и отсутствия своих французских союзников. Любопытно теперь, когда туман современных предрассудков рассеялся, слышать, как Фридриха Великого обвиняют в трусости. — Д.

(567) Некогда знаменитое место развлечений было так названо, поскольку его местоположение было местом виллы виконта Ренела, недалеко от Челси. Последним развлечением, данным в нем, был бал по случаю инсталляции рыцарей Бани в 1802 году. С тех пор он был стерт с лица земли. — Э.

(568) В «Олимпиаде».

(569) Сатирическая медаль: на одной стороне была голова Франциска, герцога Лотарингского (впоследствии императора), с этим девизом: aut Caesar aut nihil: на обороте — голова императора Карла VII, курфюрста Баварского, который был изгнан из своих владений, et Caesar et nihil.

(570) Сэр Г. Манн упоминал в одном из своих писем о появлении нескольких трещин в стенах своего дома во Флоренции. Миссис Голдсуорси, жена английского консула, укрылась в нем, когда ее изгнали из Ливорно землетрясением. — Д.

(571) Миссис Голдсуорси.

(572) Джордж Гранвиль, лорд Лэнсдаун, «Гранвиль вежливый» Поупа, один из двенадцати пэров королевы Анны и один из второстепенных поэтов того времени. Он умер в 1734 году, не оставив мужского потомства, и его титулы пресеклись. — Д.

(573) Принцесса Краон.

(574) Шевалье де Сад.

249 Письмо 64. Сэру Горацию Манну. Лондон, 29 апреля 1742 г.

Из вашего письма от 17 апреля по новому стилю и некоторых ваших последних писем я нахожу, что леди Уолпол безумнее, чем когда-либо — ну, никогда не было такой дикой схемы, как эта, создание интереса через лорда Честерфилда! Того, у кого нет власти; а если бы и была, он думал бы о ней или служил бы ей, как одному из последних людей на земле. Какая связь у него с ней, какой интерес он мог бы иметь, чтобы угодить ей? И, кроме видов, что он когда-либо сделал или когда-либо сделает? Но неужели Рикур (575) настолько недалек и настолько амбициозен, чтобы доверять этим проектам? Мое дорогое дитя, поверьте мне, если бы я упомянул их здесь, они прозвучали бы так химерически, так по-женски, что меня бы высмеяли за их повторение. Что касается вас, будьте совершенно спокойны и смейтесь, как я, над слабой, провидческой злобой, и будьте уверены, кто бы ни упоминал такие политики вам, что у леди Уолпол должны быть очень пустяковые сведения отсюда, если она не может поднять никаких лучших видов и на никаких лучших основаниях. Что касается поэмы, которую вы упоминаете, я никогда ее не читал: наведя справки, я обнаружил, что такая вещь была, хотя сейчас совершенно устарела: несомненно, не Поупа, и только доказывает то, что я сказал ранее, насколько низкими, насколько ничтожными, насколько неосведомленными должны быть корреспонденты ее светлости.

Мы теперь все военные! Все приготовления к Фландрии! Никаких партий, кроме смотров; никаких офицеров, кроме тех, кто «надеется», что они должны ехать за границу — по крайней мере, модно так говорить. Я изучаю списки полков и имена полковников — не потому, что «я надеюсь, что я должен ехать за границу», а чтобы говорить о тех, кто едет. Три тысячи человек отплыли вчера и позавчера, а остальные тринадцать тысяч отплывут, как только вернутся транспорты. Месье д'Аллемань (576) вращают своими красными глазами, поглаживают свои большие бороды и выглядят свирепо — вы знаете, человек любит смотр и тату.

Вчера у нас были дебаты в Палате по предложению о замене четырех тысяч человек из тех, что должны быть отправлены за границу, чтобы, короче говоря, у нас было пятнадцать тысяч человек для охраны королевства. Это было решительно встречено тори, но мы провели это в комитете, 214 против 123, а сегодня в Палате — 280 против 169. Сэр Джон Барнард, Палтни, новое министерство, все люди принца, кроме кузенов Кобхэмов (577), лорд-мэр, многие из оппозиции голосовали с нами; так что вы должны интерпретировать тори в самом сильном смысле этого слова.

Секретный комитет попросил сегодня разрешения допросить трех членов парламента: Баррелла, Бристоу и Хэнбери Уильямса (578): двое первых — директора банка; и это по поводу соглашения, заключенного с ними, при котором присутствовал Уильямс, о переводе денег на Ямайку, и в котором они делают вид, что сэр Роберт заключил плохую сделку, чтобы обязать их как членов парламента. Они все трое встали и добровольно предложили быть допрошенными; так что никакого голосования по этому поводу не проводилось.

Это все политические новости: мало новостей другого рода; так мало галантности, что я не слышу даже об одной фрейлине, которая объявила бы себя беременной от какого-либо офицера, чтобы заставить его не ехать за границу. Я говорил вам один или два раза, что мисс Гамильтон собирается выйти замуж за лорда Брука: кто-то пожелал лорду Арчибальду радости. Он ответил: «Провидение было очень добро к моей семье».

У нас была большая потасовка на днях в Опере, которая прервала ее. Лорд Линкольн был оскорблен самым шокирующим образом пьяным офицером, после чего он ударил его ногой и выхватил шпагу, но его остановили. Они были арестованы, и на следующее утро человек просил прощения перед герцогом Мальборо, лордом Албемарлом и другими офицерами в самых покорных выражениях. Я видел ссору с другой стороны зала и, бросившись к лорду Линкольну, не мог из-за толпы. Я взобрался в передние ложи и, перешагнув через плечи трех дам, прежде чем понял, где я, обнаружил, что приземлился на колени лорда Рокингема (579). Это было смешно! Доброй ночи!

(575) Граф Рикур был лотарингцем и главным министром Флоренции; между ним и леди Уолпол была большая связь.

(576) Королевская семья.

(577) Питты, Гренвили, Литтелтоны, все связаны браком или женским потомством с лордом Кобхэмом. — Д.

(578) Сэр Чарльз Хэнбери Уильямс, преданный последователь сэра Роберта Уолпола. Его различные сатирические стихи против врагов и преемников этого министра хорошо известны и всегда будут восхищать своей легкостью, духом, остроумием и юмором их сарказма. В то время говорили, что поэзия сэра Чарльза сделала за три месяца больше для того, чтобы унизить и дискредитировать тех, против кого она была написана, чем «Крафтсмен» и другие оскорбительные газеты смогли сделать против сэра Роберта за долгий ряд лет. — Д.

(579) Льюис Уотсон, второй граф Рокингем. Он женился на Кэтрин, второй дочери и сонаследнице Джорджа Сондса, графа Февершема, и умер в 1745 году. — Д.

251 Письмо 65. Ричарду Уэсту, эсквайру. Лондон, 4 мая 1742 г.

Дорогой Уэст, ваше письмо сделало меня совершенно меланхоличным, пока я не дошел до постскриптума о хорошей погоде. То, что вы так внезапно почувствовали пользу от нее, заставляет меня верить, что вы полностью восстановите свое здоровье и дух с теплым сезоном: никто не желает этого больше, чем я: никто не имеет больше причин, так как немногие знают вас так долго. Не бойтесь того, что ваши письма скучны. Я не заслуживаю называться вашим другом, если бы я был нетерпелив, слушая ваши жалобы. Я не прошу вас подавлять их, пока причины не исчезнут; и я не ожидал бы, что вы будете писать весело, пока вы больны. Я никогда не желаю писать жизнь любого человека как стоик и, следовательно, не желал бы, чтобы он предоставлял мне возможности заверять потомство, какие усилия он приложил, чтобы не показать никакой боли.

Если вы развлекались написанием чего-либо в поэзии, вы знаете, как я был бы рад это увидеть; но что касается поощрения вас к этому, видите ли, это век самый непоэтичный! Это даже тест на остроумие — не любить поэзию; и хотя у Поупа есть полдюжины старых друзей, которых он сохранил от вкуса прошлого века, я уверяю вас, большинство читателей больше развлекаются любым ничтожным прозаическим ответом на тайную историю старой Мальборо о платьях королевы Мэри. Я не думаю, что автор был бы повсеместно похвален за любое произведение в стихах, если бы это не была ода Секретному комитету с рифмами свободы и собственности, нации и администрации.

Само остроумие монополизировано политикой; никакой смех не был бы смешным, если бы он не был на той или иной стороне. Так, Сэндис думает, что он произнес эпиграмму, когда он морщит нос и делает резкий акцент на путях и средствах.

Мы можем, действительно, надеяться немного лучше теперь на приходящие в упадок искусства. Примирение между королевскими особами завершено, и пятьдесят тысяч фунтов в год добавлены к доходу наследника престола. У него будут теперь деньги, чтобы снова настроить Гловера, Томсона и Додсли: Et spes et ratio studiorum in Caesare tantum.

Эштон очень ваш. Он проповедовал дважды в часовне Сомерсет с величайшим успехом. Я не возражаю против того, что он нравится большинству, ибо вы знаете, они бегали за Уитфилдом так же, как могли бы за Тиллотсоном; и я не сомневаюсь, что святой Иуда обратил столько же достопочтенных женщин, сколько святой Павел. Но я уверен, что вы одобрили бы его сочинения и восхищались бы ими еще больше, когда услышали бы, как он их произносит. Он напишет вам сам в следующей почте, но не настолько безумен от своей славы, чтобы написать вам проповедь. Прощайте, дорогое дитя! Пишите мне о ходе вашего выздоровления (580) и верьте, что это доставит мне искреннее удовольствие; ибо я ваш навсегда.

(580) Мистер Уэст умер менее чем через месяц после даты этого письма, на двадцать шестом году жизни. (См. выше, стр. 121, письмо 1.) В своем последнем письме к Грею, написанном за несколько дней до смерти, он говорит: «Я попрощаюсь с вами на данный момент, с vale et vive paulisper cum vivis»: так мало он осознавал, как мало времени он сам будет числиться среди живых. Но это почти постоянно случается с теми, кто умирает от этой самой льстивой из всех болезней, чахотки. «Должно ли человечество, — говорит Мейсон, — быть благодарным или огорченным, что это так? Благодарным, конечно! Ибо, поскольку этот недуг обычно поражает молодых и невинных, кажется милосердным намерением Небес, чтобы к ним смерть приходила незамеченной и, так сказать, украдкой; лишенная одного из своих самых острых жал, томительного ожидания их кончины». — Э.

252 Письмо 66. Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 6 мая 1742 г.

Я получил от вас длинное письмо от 22 апреля. Это поражает меня! Что наши друзья из Флоренции не должны оказаться нашими друзьями (581). Возможно ли это? Я всегда говорил об их сердечности, потому что был убежден, что они не могут иметь ни тени интереса в своих профессиях: — в этом, действительно, я убежден до сих пор — но как они могли вообразить, что имеют? Вот в чем чудо! Если им не хватало обычной честности, им, кажется, еще больше не хватало здравого смысла. Какая надежда на связь могла когда-либо быть между британским министерством и флорентийской знатью! У последних нет видов на то, чтобы быть, или знаний для того, чтобы быть посланниками и т. д. Они слишком бедны и горды, чтобы думать о торговле с нами; слишком жалки, чтобы надеяться на восстановление своей свободы от нас — и, действительно, как бы мы ни любили свою собственную, мы не проявили никакого уважения к их свободе — у них никогда не было причин ожидать этого от нас! Короче говоря, для меня это тайна! Но как вы могли не рассказать мне некоторые подробности? Неужели я так мало интересовался Флоренцией, что вы должны думать, что я могу быть удовлетворен, не зная малейших подробностей? Я должен знать имена. Кто эти негодяи, которых я должен вычеркнуть из своего списка? Я поставлю им черное пятно, как только узнаю, кто вел себя плохо по отношению к вам. Casa Ferroni в их числе? Я подозреваю это: — это было из ваших первых привязанностей. Принц и принцесса грязные? — Суарес? — скажите мне, скажите мне! Действительно, мой дорогой мистер Чьют, я не вашего мнения, что он должен запереться и презирать их; пусть он выйдет в свет и презирает их. Должен ли он хандрить, потому что флорентийцы похожи на остальной мир? Но это неправда, ибо мир в Англии не объявил себя так внезапно. Не было модой покидать графа и его друзей: у него было больше стечения народа, больше признаний, и есть до сих пор, чем в зените его власти. Так что ваши соседи были слишком поспешны: они нового стиля, по крайней мере, на одиннадцать дней раньше нас. Скажите им, скажите Рикуру, скажите его Клеопатре (582), что все их надежды исчезли, вся их вера в Секретные комитеты — примирение сделано, и какие бы отчеты их секретности ни произвели, будет, по крайней мере, более ста голосов, добавленных к нашей партии. Их триумф был только в надежде, и их надежда провалилась за два месяца.

Что касается вашей ссоры с Рикуром, я осуждаю вас чрезмерно: не то чтобы вы были изначально виноваты, но тем, что казались признающим себя таковым. Он дерзкий малый и будет таким, если вы позволите ему. Мое дорогое дитя, действуйте с духом ваших друзей здесь; покажите, что мы не потеряли никакого кредита, потеряв власть, и что маленький итальянский министр не должен сметь оскорблять вас. Опубликуйте отчеты, которые я посылаю вам; которые, даю вам свое слово, аутентичны. Если они не таковы, пусть Китерида, путешествующая наложница вашего Антония, опровергнет их.

Вы говорите мне, что «Сент-Квентин» прибыл в Геную: я вижу по сегодняшним газетам, что он добрался до Ливорно: я чрезвычайно рад, ибо боялся за него, за бедного мальчика и за вещи. Скажите мне, как вам ваш секретарь. Я буду совершенно счастлив, если я поместил с вами того, кто вам нравится.

Я много смеялся над семейством кошек, которое я должен получить. Я полагаю, они будут чрезвычайно желанны лорду Айлею теперь: ибо он кажется маленьким, живет более мрачно и более похож на волшебника, чем когда-либо. Эти огромные кошки будут фигурировать поразительно в его келье: он таинственной, тусклой природы Стоша.

Поскольку слова — это то, для чего у меня нет риторики, чтобы найти способ поблагодарить вас за то, что вы прислали мне этот параграф мадам Голдсуорси, я могу только сказать вам, что смеялся над ним целый час. Это была одна из корреспонденток моей леди Помфрет.

Кажется, есть небольшая остановка в наших посадках: после первой они обнаружили, что лошадь не должна идти, пока не будет заготовлено все сено. Три тысячи человек будут представлять собой прекрасную фигуру для поддержания баланса сил! Наше общее число должно было быть всего шестнадцать; и если все они не могут быть собраны до конца июля, что будет сказано об этом?

Секретный комитет работает очень жалко: они теперь наводят справки о некоторых таможенных чиновниках, которые были уволены в Уэймуте за неправильное голосование на выборах. Не думаете ли вы, что эти статьи докажут миру то, что они говорили о сэре Роберте в течение этих двадцати лет? Палата все еще заседает в знак уважения к ним; что приятно мне, ибо это удерживает людей в городе. У нас есть оперы тоже; но они почти закончились, и если бы не ежедневный восточный ветер, они уступили бы место Воксхоллу и Челси. Новые директора договорились с Фумагалли на следующий год, но она должна быть второй женщиной: они оставляют Висконти. Неужели я никогда не упоминал Беттину, первую танцовщицу? Кажется, ее содержал неаполитанский принц, который чрезвычайно ревнив к ней. Около двух недель назад она заболела, после чего ее неаполитанский лакей немедленно скрылся. Она снова танцует, но очень слаба и думает, что отравлена.

Прощай, мой дорогой ребенок; напиши мне, что ты здоров, спокоен и в духе: поцелуй за меня Чьютов и верь мне и т. д.

(581) Это намек на сообщение, сделанное сэром Горацием Манном в одном из его писем, об изменении, которое он заметил в отношении многих флорентийцев к нему самому после ухода сэра Роберта Уолпола с должности, исходя из предположения, которого они придерживались, что он был тесно связан с павшим министром@D.

(582) Леди Уолпол.

254 Письмо 67 Сэру Горацию Манну. Лондон, 13 мая 1742 г.

Поскольку я обязан сдать свое письмо в канцелярию секретаря к девяти часам, а сейчас нет и без четверти девять, я могу сказать лишь три слова и должен отложить до следующей почты ответ на Ваше длинное письмо, доставленное курьером. Я только что пришел из Палаты, где мы заслушали первую часть Отчета Секретного комитета. Он довольно длинный, но, к несчастью для них, в нем ни разу не встречается имя графа Орфорда: там много говорится о мистере Пакстоне и избирательном округе Уэндовер; и выясняется, что за одиннадцать лет мистер Пакстон получил девяносто четыре тысячи фунтов, не представив отчета: теперь, если леди Ричкур может извлечь что-то из всего этого, у Вас есть мое полное разрешение сообщить ей об этом. В соответствии с этим отчетом и упорством мистера Пакстона они ходатайствовали о разрешении внести законопроект об освобождении от ответственности всех лиц, которые обвинят себя в каком-либо преступлении, при условии, что они обвинят лорда Орфорда, и они провели его 251 голосом против 228! Но это настолько абсурдный законопроект, что нет ни малейшей вероятности его прохождения через Палату лордов. Согласно этому законопроекту, всякий, кто виновен в убийстве, государственной измене, подделке документов и т. д., должен лишь добавить лжесвидетельство и поклясться, что лорд Орфорд знал об этом, и они могут просить о помиловании. Скажите это леди Ричкур. Лорд Орфорд знал о ее любовных похождениях: она может просить о помиловании. Доброй ночи! У меня нет ни минуты, чтобы терять.

254 Письмо 68 Сэру Горацию Манну. 20 мая 1742 г.

В прошлый раз я отправил Вам краткий обзор голосования по Законопроекту об освобождении от ответственности. Поскольку они приняли вопрос о его внесении, они внесли его в субботу, но их убедили отложить второе чтение до вторника. Затем у нас были долгие дебаты до восьми вечера, когда они приняли его 228 голосами против 217, с перевесом всего в одиннадцать голосов: до этого у них было двадцать три. Они немедленно перешли к работе комитета по нему и отчитались об этом в тот же вечер. Вчера он дошел до последнего чтения, но Палата, заседавшая накануне так поздно, была не столь полна, и они приняли его 216 голосами против 184. Но сегодня он поступает в Палату лордов, где они нисколько не рассчитывают на успех; тем не менее, чтобы показать свой дух, они назначили большой обед в «Фонтане» на завтра, чтобы обсудить методы поддержания чести Палаты общин, как они это называют, против лордов. Так что теперь всякая надежда на спокойствие, кажется, исчезает! Шум, который производит этот законопроект, невероятен; это такой беспрецедентный, такой насильственный шаг! Все разжигается Палтни, который управляет обеими партиями только, я думаю, чтобы еще больше озлобить обе. Трое наших людей из комитета, солиситор(582), Талбот и Боулз, голосуют против нас по Законопроекту об освобождении от ответственности, двое последних даже выступали против нас. Сэр Роберт сказал вначале, когда его поздравляли с тем, что в комитете есть несколько его друзей: «В тот момент, когда их назначат, они станут настолько ревнивы к чести своего комитета, что предпочтут ее любому другому соображению»(583).

Наши иностранные новости так же плохи, как и внутренние: мало надежд на то, что голландцы примут наши меры; есть даже письма, в которых решительно упоминается об их нежелании двигаться — так что мы «по-кихотски» растратили шестнадцать тысяч человек! В субботу мы получили известия о том, что австрийцы отрезали две тысячи пруссаков при отступлении; но в воскресенье пришли новости о великой победе(584), которую одержали последние, убив шесть и взяв в плен две тысячи австрийцев, и что принц Карл отступил в Вену раненым. Это лишь слишком сильно укрепит голландцев в их опасениях относительно Пруссии. Что касается длинного письма, которое Вы написали мне в ответ на мое очень подробное, я не могу объясниться, пока не найду более безопасный способ передачи, чем почта, через которую, как я вижу, вскрываются все наши письма. Я могу лишь сказать Вам, что в большинстве вещей Вы угадали верно; и что касается меня самого(585), все спокойно. Я очень обеспокоен, ибо Вы, кажется, не удовлетворены мальчиком, которого мы Вам послали. Ваш брат полностью согласился со мной, что он был таким, каким Вы его описываете; и что касается того, что он на положении слуги, даю Вам слово, я повторял это снова и снова его матери. Полагаю, ее глупость побоялась шокировать его. Что касается итальянского, она заверила меня, что он учил его некоторое время. Если он не отвечает Вашим целям, дайте мне знать, можете ли Вы распорядиться им как-то иначе, и я постараюсь устроить Вас лучше. Ваш брат только что был здесь, но письма для меня не было; по крайней мере, такого, которое они согласились бы доставить сейчас.

Я совершенно не знаю, как посоветовать мистеру Джексону(586). Я не думаю, что мистер Пелэм — подходящий человек для обращения; ибо герцог Ньюкасл ревнует к нему так же, как и к любому другому(587). Не говорите ему об этом. Что касается лорда Херви, хотя у мистера Джексона есть там связи, я бы не советовал ему пробовать, ибо оба ненавидят его. Обращение к герцогу Ньюкаслу самыми прямыми путями, я думаю, было бы лучшим, или через любого, кто может быть полезен правительству.

Вы посмеетесь над странным случаем, который произошел на днях с моим дядей(588): его поместили в газеты как графа Шеффилда. Между двумя Палатами были небольшие споры по поводу входа в Палату друг друга; когда лорд входит в Палату общин, они кричат: «Удалиться!»; в тот день, как только мой дядя вошел, они все закричали: «Удалиться! Удалиться!»

Великий мистер Ньюджент также был неудачлив в парламенте; помимо того, что его очень плохо слушали, будучи весьма посредственным оратором, на днях по поводу Законопроекта о должностях (который, кстати, мы переделали и смягчили, и на который лорды согласились, чтобы потешить Палтни), он встал и сказал: «Он не будет голосовать, так как не определился в своем мнении; но он выскажет свои соображения; которые заключались, в частности, в том, что епископы были причиной того, что этот законопроект был отклонен ранее». Виннингтон призвал его к порядку, желая, чтобы он был бережен к Церкви Англии. Вы знаете, что он был папистом. В ответ на начало его речи Велтерс Корнуолл, который на той же стороне, сказал: «Он удивлен, что когда этот джентльмен не смог убедить себя своим красноречием, он ожидает убедить большинство».

Говорил ли я Вам, что лорд Рочфорд(589) наконец женился на мисс Янг(590)? Я говорю «наконец», ибо они не притворяются, что были женаты этот год; но они публично поженились на прошлой неделе. Прощайте!

(582) Джон Стрендж, эсквайр, стал солиситором в 1736 году и хранителем свитков в 1750 году, он умер в 1754 году. — Э.

(583) Вольтер впоследствии сделал такое же наблюдение в своей «Жизни Людовика XIV». Искусство кальвинизма: — «Les hommes se piquent toujours de remplir un devoir qui les distingue».

(584) Битва при Хотузице, или Чаславе, выигранная королем Пруссии у значительно превосходящих сил австрийцев. Эта победа повлекла за собой мир между враждующими державами и уступку Силезии прусской монархии. — Д.

(585) Это относится к некоторым разногласиям между мистером Уолполом и его отцом, на которые первый намекал в одном из своих писем. Они никогда не подходили друг другу ни по привычкам, ни по вкусам, ни по мнениям; в дополнение к чему сэр Роберт, по-видимому, был довольно суровым отцом для своего младшего сына. Если это было так, то последний благородно отомстил себе своей искренней заботой на протяжении всей жизни о чести памяти своего родителя. — Д. [См. выше, стр. 207, Письмо 50.]

(586) Он был консулом в Генуе.

(587) Сэр Роберт Уолпол имел обыкновение говорить о герцоге Ньюкасле: «У него глупая голова и вероломное сердце. Его имя — вероломство». — Э.

(588) Гораций Уолпол-старший@D.

(589) Уильям Генри Зулестейн Нассау, четвертый граф Рочфорд. Он занимал много дипломатических постов, а также в разное время был обер-гофмейстером и государственным секретарем. Он умер в 1781 году. — Д.

(590) Дочь Эдварда Янга, эсквайра. Она была фрейлиной принцессы Уэльской.

256 Письмо 69 Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 26 мая 1742 г.

Сегодня 26 мая, как Вы видите по дате; но я пишу Вам у камина, вместо того чтобы идти в Воксхолл. Если у нас бывает один теплый день из семи, «мы благословляем звезды и считаем это роскошью». И все же у нас столько водопадов и развлечений на свежем воздухе, как будто мы находимся на десять градусов ближе к теплу. Две ночи назад в Челси открылись сады Ренелаг; там были принц, принцесса, герцог, много знати и много простого народа. Там огромный амфитеатр, изящно позолоченный, раскрашенный и освещенный, в который каждый, кто любит поесть, выпить, поглазеть или потолкаться, допускается за двенадцать пенсов. Строительство и устройство садов обошлись в шестнадцать тысяч фунтов. Дважды в неделю там будут ридотто по билетам в гинею, за которые Вам полагается ужин и музыка. Я был там вчера вечером, но не нашел в этом радости. Воксхолл немного лучше; ибо сад приятнее, и туда едут по воде. Наши оперы почти закончились; вчера вечером в партере и ложах было всего сорок три человека. В Друри-Лейн идет маленький простой фарс под названием «Мисс Люси в городе»(591), в котором миссис Клайв(592) восхитительно имитирует московитку, а Бирд и Амореволи — сносно. Но все сейчас бегают за Гарриком, торговцем вином, который стал актером, в Гудманс-Филдс. Он играет все роли и очень хороший мимик. Его игру я видел и могу сказать Вам, кто не расскажет об этом здесь снова, что не вижу в ней ничего удивительного(593), но говорить так — ересь: герцог Аргайл говорит, что он превосходит Беттертона. Теперь, когда я говорю об актерах, скажите мистеру Чьюту, что его подруга Брейсгирдл завтракала со мной сегодня утром. Уходя и нуждаясь в своих калошах, она повернулась ко мне и сказала: «Я помню, в театре обычно кричали: «Стул миссис Олдфилд! Калоши миссис Барри! Паттены миссис Брейсгирдл!»

Я действительно предназначал письмо этой почты для мистера Чьюта; но я получил два таких очаровательных длинных письма от Вас от 15 и 20 мая (нового стиля), что должен ответить на них и попросить его извинить меня до следующей почты; так же должен поступить и принц(594), принцесса, Грифона и графиня Галли. Что касается письма принцессы, я не уверен, что отвечу на него так скоро, ибо до сих пор я не мог прочитать более чем каждое третье слово; однако Вы можете поблагодарить ее так, как если бы я понял все. Я очень счастлив, что mes bagatelles (ибо я все еще настаиваю, что они были таковыми) понравились. Вы, мой дорогой ребенок, очень добры, что остались довольны табакеркой. Я очень обязан высшим lumières старой Саразин(595) по поводу индийской туши: если она имела в виду черную, мне жаль сказать, что она досталась мне в придачу к остальному японскому лаку: что касается цветной, это лишь диковинка, потому что ее редко привозили. Я помню, сэр Ганс Слоун был первым, у кого она когда-либо была, и ни в коем случае не хотел дать моей матери ни малейшего кусочка. С тех пор она впоследствии получила ее немало из Китая; и привозили еще; но она даже менее ценна, чем другая, ибо мы никогда не могли понять, как ее использовать; однако пусть она производит впечатление.

Я уверен, Вы вините меня все это время за то, что я болтаю о стольких пустяках и не сообщаю Вам никакой политики. Признаюсь Вам, я так утомлен, так изнурен ею, что едва знаю, как взяться за нее; но Вы узнаете все, что знаю я. Я рассказывал Вам о встрече в таверне «Фонтан»: Палтни обещал быть там, но не был; как и Картерет. Поскольку лорды отложили дебаты по Законопроекту об освобождении от ответственности, ничего существенного не произошло; но встреча была очень якобитской. Вчера законопроект был вынесен на обсуждение, и лорд Картерет взял на себя руководство против него, и около семи вечера он был отклонен почти двумя третями голосов, 92 против 47, и 17 доверенностей против 10. Сегодня у нас было предложение нового лорда Хиллсборо(596) (ибо отец только что умер), поддержанное лордом Баррингтоном(597), изучить голоса лордов, чтобы увидеть, что стало с законопроектом: такова форма. Канцлер казначейства и все новое министерство были с нами против него; но они провели его 164 голосами против 159. Завтра об этом будет доложено, и, поскольку мы предупреждены, мы, возможно, сможем отклонить его; иначе они поспешат к разрыву с лордами. Палтни не было в Палате: он ехал верхом на днях и встретил карету короля; пытаясь свернуть с дороги, его лошадь испугалась, сбросила его и упала на него: он сильно ушибся, но совсем не опасно. По этому случаю к списку был прикреплен эпиграмма, которую я объясню Вам позже; неизвестно, кто ее написал, но она была адресована ему:

«Твой конь делает все наполовину, как и ты: Ты, с нерешительностью, Ранишь друга и врага, себя и меня, Короля и Конституцию».

Список, который я имел в виду: Вы должны знать, некоторое время назад, до перемен, они ходатайствовали о создании комитета для изучения и составления государственных счетов: он был принят. Обнаружив, как мало успеха они имели со своим Секретным комитетом, они затеяли это, и мы должны были баллотироваться за семь комиссаров, которые должны получать тысячу в год; мы баллотировались вчера: в наших списках были сэр Ричард Корбет(598), Чарльз Гамильтон(599) (брат леди Арчибальд), сэр Уильям Миддлтон(600), мистер Уэст, мистер Фоннеро, мистер Томпсон и мистер Эллис(601). В их — мистер Банс, Джордж Гренвилл, мистер Хупер, сэр Чарльз Мордант(602), мистер Филлипс, мистер Питт и мистер Стюарт. При подсчете чисел первые четверо в нашем и первые трое в их списке оказались в большинстве; так что большого вреда от этого не будет, если он пройдет через лордов; что вряд ли произойдет. Я рассказал Вам, думаю, все политические новости, за исключением того, что войска продолжают отправляться во Фландрию, хотя мы пока не слышим хороших новостей из Голландии. Если мы сможем предотвратить любой спор между двумя Палатами, считается и очень надеется Двор, что Секретный комитет пожелает быть распущенным: если это произойдет, наступит конец всей этой буре!

Я должен рассказать Вам об остроумии лорда Реймонда(603), эпитафии на Законопроект об освобождении от ответственности — я полагаю, Вы угадаете автора: —

«Погребенный под этим мраморным камнем лежит Законопроект об освобождении от ответственности; Чтобы показать благо, для которого он был предназначен, Он умер сам, чтобы спасти человечество».

Леди Тауншенд заставила меня посмеяться на днях по поводу Вашей старой знакомой, мисс Эдвин; которая, кстати, стала почти методисткой. Моя леди говорит, что ей пришлось сделать фонтанель на одной стороне головы для глаз, и что Кент(604) посоветовал ей сделать другую на другой стороне для симметрии. Недавно была опубликована одна из самых дерзких вещей, которые когда-либо печатались; она называется «Ирландский реестр» и представляет собой список всех незамужних женщин любого положения в Англии, расположенных по порядку: вдовствующие герцогини, леди, вдовы, мисс и т. д. с их именами полностью, для пользы ирландских охотников за приданым, или, как говорят, для объединения и производства британских товаров. Мисс Эдвардс(605) — единственная, напечатанная с тире, потому что они поместили ее среди вдов. Я пришлю Вам это, «Мисс Люси в городе» и журналы при первой возможности, как я должен был сделать с другими вещами, но Ваш брат говорит мне, что Вы получили их из других рук. Я получил кедрати, за которые уже поблагодарил Вас: но меня так много благодарили несколько человек, которым я их раздал, что я вполне могу позволить себе поблагодарить Вас снова.

Что касается того, что Стош ожидает от меня какого-либо подарка, он был настолько чрезвычайно хорошо оплачен за все, что я получил от него, что я совсем не считаю себя в долгу перед ним: однако Вы были очень добры, предложив заплатить ему.

Что касается леди Уолпол, я сейчас ничего не скажу, так как не видел ни одного из двух лиц с тех пор, как получил Ваше письмо, которым я намерен упомянуть о ней; только то, что мне чрезвычайно жаль видеть, что Вы все еще обеспокоены какой-либо маленькой чепухой той клики. Я надеялся, что сообщения, которые я Вам посылал и которые, за исключением моего последнего письма, должны были быть очень удовлетворительными, послужат Вам противоядием от их легенд; и я думаю, что великая победа в Палате лордов, которая, уверяю Вас, здесь считается колоссальной, поднимет Ваш дух против них. Я счастлив, что Вы предприняли этот шаг в отношении сэра Фрэнсиса Дэшвуда; кредит, который он должен был дать Вам у Короля, более чем перевесит любой небольшой вред, которого Вы могли опасаться от клики.

Я не спешу ни с какими моими вещами; поскольку мы будем переезжать отсюда, как только сэр Роберт снимет другой дом, они не понадобятся мне, пока я не устроюсь более основательно.

Прощайте! Надеюсь скоро сообщить Вам, что мы все в мире, и тогда, я верю, Вы будете таковы. Тысяча поцелуев Чьютам. Как я жажду увидеть вас всех!

P. S. Я распечатываю свое письмо, чтобы сообщить Вам, какую огромную и, вероятно, окончательную победу мы одержали сегодня. Они ходатайствовали о том, что отклонение лордами Законопроекта об освобождении от ответственности было препятствием правосудию и могло оказаться фатальным для свобод этой страны. Мы заседали до этого момента, семи часов, и отклонили это предложение 245 голосами против 193. Перекличка Палаты, которую они откладывали из недели в неделю, чтобы удержать людей в городе, была назначена на сегодня. В тот момент, когда голосование закончилось, сэр Джон Коттон встал и сказал: «Поскольку я считаю, что расследование закончено, вы можете делать с перекличкой что хотите». Мы отложили ее на два месяца. Вот благородный постскриптум!

(591) Этот фарс, произведение Филдинга, ставился несколько вечеров с успехом; но поскольку намекалось, что один из персонажей был написан в насмешку над знатным человеком, лорд-камергер прислал приказ запретить его дальнейшее исполнение. — Э.

(592) Кэтрин Клайв, превосходная актриса в низком комедийном жанре. Черчилль говорит о ней в «Росциаде»:

«Несмотря на внешние изъяны, она сияла, Славилась юмором, и юмор был весь ее собственный. Легко, как будто дома, она ступала по сцене, Не искала похвалы критика и не боялась его розги. Оригинальная в духе и в легкости, Она нравилась, скрывая все попытки понравиться. Ни одна комическая актриса еще не могла поднять На фундаменте юмора больше достоинства или больше похвалы».

В дальнейшей жизни она жила в Туикенеме, в доме, который сейчас называется Малый Строуберри-Хилл, и стала близким другом Горация Уолпола@D.

(593) Гаррик впервые появился 19 октября 1741 года в роли Ричарда Третьего. Уолпол, по-видимому, не был одинок в высказанном здесь мнении. Грей в письме к Чьюту говорит: «Говорил ли я Вам о мистере Гаррике, от которого город без ума: иногда в Гудманс-Филдс бывает дюжина герцогов за вечер; и все же я тверд в оппозиции». — Э.

(594) Принц Краон.

(595) Мадам Саразин, лотарингская дама, компаньонка принцессы Краон.

(596) Уиллс Хилл, второй лорд Хиллсборо, впоследствии возведенный в ирландские графы и назначенный казначеем двора. (В правление Георга III он был возведен в графы Хиллсборо в Англии и, наконец, в маркизы Дауншир в Ирландии; и занимал должность государственного секретаря по делам колоний. — Д.)

(597) Уильям Уайлдмен, виконт Баррингтон, назначенный лордом адмиралтейства при коалиции и мастером большого гардероба в 1754 году. Впоследствии он занимал должности канцлера казначейства, военного министра и казначея флота и умер 1 февраля 1793 года. — Д.)

(598) Сэр Ричард Корбетт из Лейтона, в Монтгомеришире, четвертый баронет этой семьи. Он был членом парламента от Шрусбери и умер в 1774 году. — Д.

(599) Достопочтенный Чарльз Гамильтон, шестой сын Джеймса, шестого графа Аберкорна. Член парламента от Труро, контролер зеленого сукна при принце Уэльском и впоследствии генеральный казначей острова Менорка. Он умер в 1787 году. — Д.

(600) Сэр Уильям Миддлтон, баронет, из замка Белсей, Нортумберленд, третий баронет семьи. Он был членом парламента от Нортумберленда и умер в 1767 году. — Д.

(601) Уэлбор Эллис, член парламента более полувека; в течение которого он занимал различные должности лорда адмиралтейства, военного министра, казначея флота, вице-казначея Ирландии и государственного секретаря. Он был возведен в лорды Мендип в 1794 году с переходом титула к его племяннику, виконту Клифдену, и умер 2 февраля 1802 года в возрасте восьмидесяти восьми лет. — Д.

(602) Сэр Чарльз Мордант из Массингема, в Норфолке, шестой баронет семьи. Он был членом парламента от графства Уорик и умер в 1778 году. — Д.

(603) Роберт, второй лорд Реймонд, сын лорда-главного судьи. [После смерти которого в 1753 году без наследников титул прекратил существование.]

(604) Уильям Кент, о котором сам Уолпол нарисовал следующий справедливый портрет: — «Он был художником, архитектором и отцом современного садоводства. В первом качестве он был ниже посредственности; во втором — восстановителем науки; в последнем — оригиналом и изобретателем искусства, которое реализует живопись и улучшает природу. Магомет вообразил элизиум, Кент создал многие». — Несчастьем Кента было то, что его слава и популярность в его собственный век были так велики, что его нанимали давать проекты на все вещи, даже на те, о которых он ничего не мог знать — такие как дамские платья для дня рождения, которые он украшал пятью ордерами архитектуры. Эти абсурды навлекли на него сатиру Хогарта. — Д. [Уолпол далее утверждает о Кенте, что Поуп, несомненно, способствовал формированию его вкуса.]

(605) Мисс Эдвардс, незамужняя дама большого состояния, которая открыто содержала лорда Энн Гамильтона.

260 Письмо 70 Сэру Горацию Манну. Лондон, 3 июня 1742 г.

Я отправил мистеру Чьюту все новости; я скажу Вам лишь, что прочитал Ваше последнее письмо о леди У. сэру Р. Он совсем не удивился ее мыслям об Англии, но сказал мне, что на прошлой неделе лорд Картерет прислал ему письмо, которое она написала ему, чтобы потребовать его защиты. Вы можете рассказать об этом публично; это покажет влияние ее светлости.

Вот эпиграмма, которая, я полагаю, развлечет Вас: она о саде лорда Айлея на Хаунслоу-Хит.

«Старый Айлей, чтобы показать свой тонкий изысканный вкус(606), Улучшая свои сады, украденные у пустоши, Велел своему садовнику однажды открыть виды, Прорубив пару грандиозных аллей: Никакой конкретной перспективы его светлость не намеревался, Но оставил на волю случая, как должны заканчиваться его дорожки.

С восторгом и радостью он увидел, что его первый вид заканчивается Любимой перспективой — церковью, которая была в руинах — Но увы! какое зрелище представил следующий срез! В конце дорожки висел негодяй на виселице! Он увидел это и заплакал, ибо это заставило его задуматься о Многих Кэмпбеллах, которые умерли в своих ботинках. Весь пораженный и ошеломленный зловещей сценой, Он приказал быстро закрыть ее снова Группой шотландских елей, которые послужили экраном».

Сэр Роберт спрашивал меня вчера о Доменикино, но я не знал, что ответить: я сказал, что напишу Вам об этом. Вы купили его? Или Вы совсем отложили это? Я забыл упомянуть об этом снова Вам. Если нет, я все еще придерживаюсь мнения, что Вам следует купить его для него. Прощайте!

(606) Эти строки были написаны Брамстоном, автором «Искусства политики» и «Человека вкуса». [Преподобный Джеймс Брамстон, викарий Старлинга, Сассекс. Поуп взял строку в «Дунсиаде»: «Сиять в достоинстве F. R. S.» из его «Человека вкуса»; — «Сатира», — говорит Уортон, — «в которой автор был виновен в абсурдности, заставив своего героя смеяться над самим собой и своими собственными глупостями». Он умер в 1744 году.]

261 Письмо 71 Сэру Горацию Манну. 10 июня, день рождения Претендента, который, кстати, я полагаю, он не ожидал встретить в Риме в этом году, 1742.

С тех пор как я написал Вам свое последнее письмо, я получил два от Вас от 27 мая и 3 июня, нового стиля. Надеюсь, Вы получите мои два пакета; то есть один из них был адресован мистеру Чьюту, и в них был весь мой ворох комплиментов.

Неужели бедный Скулли(607) сильно разочарован, что мы не прибыли? Но действительно, неужели эта сумасшедшая женщина никогда не остановится! Неужели она все еще находит доверие к своим экстравагантным историям? Я взял ее сына с собой в Воксхолл вчера вечером: он самый очаровательный мальчик(608), но становится чрезмерно похожим на нее лицом. Я совсем не предвижу, как я закончу это письмо: все уехали из города на время Троицы, и многие не вернутся, по крайней мере, не в ближайшие шесть недель; ибо так долго, говорят, пройдет, прежде чем Секретный комитет сделает свой Отчет, которым они намерены закончить. Мы, однако, развлекаемся зрелищами каждый день — смотрами, чтобы порадовать сердце Давида(609), и триумфами Авессалома! Он(610) и его жена вчера с большим парадом проехали через город и пыль, чтобы пообедать в Гринвиче; они сели на воду у Тауэра и с трубами отправились к Грейс Тозье,

«Как Кимон, торжествовал на суше и на море»

Я не знаю, был ли это мой лорд Бристольский(611) или кто-то из компании Седельников(612), кто сказал ему, что это путь «украсть сердца людей». Он в ссоре с лордом Фалмутом(613). Только что умер некий Хаммонд(614), ученик лорда Честерфилда и шталмейстер его королевского высочества: у него были способности, и он только что вошел в парламент, сильный сторонник фракции Кобэма, или непотизма, как называет это сэр Роберт. Белый принц пожелал, чтобы лорд Фалмут выбрал доктора Ли, который, как Вы знаете, не угодил партии, приняв лордство адмиралтейства. Лорд Фалмут категорически отказался и настаивает на выборе одного из своих собственных братьев: его высочество громко говорит о противодействии ему. Округ — корнуоллский.

Прибыл курьер от лорда Стэра с новостями о том, что принц Лобковиц отрезал пять тысяч французов. Мы спешно отправляем остальные наши войска во Фландрию и говорим, что мы в отличном настроении и намерены быть в еще лучшем, когда победим и французов.

Что касается меня лично, я не могу сказать, что здоров; боюсь, у меня небольшая лихорадка на нервной почве, или, по крайней мере, нервы, которые, как Вы знаете, есть у каждого в Англии. Завтра я начинаю холодные ванны и подумываю о поездке в Танбридж, если парламент скоро распустится.

Сэр Р., который начинает серьезно говорить о Хоутоне, попросил меня поехать с ним туда; но это еще не все решено. Теперь, когда я упоминаю Хоутон, Вы были правы, пропустив там галерею; но одна сейчас оборудуется, где была оранжерея, и будет обставлена трофеями с Даунинг-стрит.

Мне очень жаль, что у Вас было столько хлопот с этими отвратительными мальтийскими кошками: дорогой ребенок, бросьте их в Арно, если в это время года достаточно воды, чтобы утопить их; или, я скажу Вам, отдайте их Стошу, чтобы оплатить почтовые расходы, о которых он говорил. У меня нет амбиций делать им комплименты перед старым колдуном.

Думаю, я не говорил Вам в последнее время ничего от Патапана; он красивее, чем когда-либо, и становится толстым: его глаза очаровательны; у них тот приятный блеск, который вульгарные современники называют больными глазами, но рассудительные древние — золотыми глазами, ocellos Patapanicos.

Процесс начат против ее светлости Бофор(615), и статьи представлены в Докторс-Коммонс. Леди Тауншенд велела их скопировать и одолжила мне. Там все доказано к Вашему полному удовлетворению, до рождения ребенка, и много восхитительного чтения.

Прощайте! мой дорогой ребенок; Вы видите, я растянул письмо: я ненавижу пропускать почту, и все же в это мертвое время у меня почти возникло искушение выдумать убийство или ограбление. Но Вы добры и будете убеждены, что я использовал свои глаза и уши для Вашей службы; когда, если бы не Вы, я бы позволил им лежать в ящике от недели до недели. Доброй ночи!

(607) Ирландский портной во Флоренции, который сдавал меблированные квартиры путешествующим англичанам. Леди У. сообщила, что лорд Орфорд бежит из Англии и приедет туда. (608) Джордж Уолпол, впоследствии третий граф Орфорд. Он унаследовал графство в 1751 году и был назначен лордом-лейтенантом и хранителем архивов графства Норфолк. Мистер Питт в письме, написанном в 1759 году, говорит: «Ничто не могло выглядеть лучше, чем два норфолкских батальона: лорд Орфорд, с осанкой самого Марса и действительно самый изящный вид под ружьем, который я когда-либо видел, был темой каждого языка». Chatham Correspondence, том ii, стр. 4. — Э.

(609) Георг Второй.

(610) Фредерик, принц Уэльский.

(611) Доктор Секер, впоследствии епископ Оксфордский. (И в конечном итоге архиепископ Кентерберийский. По словам Уолпола, он был воспитан как акушер. — Д.) [Секер совершил в глазах Уолпола непростительное преступление, «устроив брак между наследницей герцога Кента и сыном канцлера (Хардвика)»; поэтому он охотно распространял обвинения в том, что он «пресвитерианин, акушер и президент клуба очень свободных взглядов» (Memoires, i, стр. 56), когда на самом деле родители Секера были диссентерами, и он некоторое время изучал, хотя и не практиковал, медицину и хирургию. Третье обвинение — просто ложь. См. также Quarterly Review, xxvi, стр. 187.]

(612) Принц был членом компании Седельников.

(613) Хью Боскауэн, второй виконт Фалмут, большой делец по избирательным округам. Именно о нем лорд Додингтон рассказывает историю, что он пошел к министру просить об одолжении, которое министр, казалось, не хотел предоставлять; на что лорд Фалмут сказал: «Помните, сэр, нас семеро». — Д.

(614) Автор «Любовных элегий». [См. выше, стр. 210.]

(615) Фрэнсис, дочь и наследница последнего лорда Скадамора, жена Генри Сомерсета, герцога Бофора; от которого она была разведена за прелюбодеяние с лордом Талботом. Впоследствии она вышла замуж за полковника Фицроя, внебрачного сына герцога Графтона. [Герцог, ясно доказав невоздержанность своей жены, получил развод в марте 1743-4 года.]

263 Письмо 72 Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 14 июня 1742 г.

Мы были удивлены в прошлый вторник великой хорошей новостью о мире между Королевой и королем Пруссии. Это было так неожиданно и так желанно, что я полагаю, он мог бы получить акт парламента, запрещающий кому-либо думать, что он когда-либо совершал ошибку в честности. Затем сообщенные отчеты об успехах принца Карла и Лобковица над французами привели нас в самое приподнятое настроение. Принц Карл чрезвычайно хвалим за мужество и поведение и немного компенсирует другие недостатки в семье.

Наконец решено, что лорды Гоуэр(616), Кобэм и Батерст(617) войдут в правительство. Первый должен быть лордом-хранителем печати и должен был целовать руки в прошлую пятницу, но лорд Херви унес печать с собой в Икворт; но он должен вернуть ее. Лорд Кобэм должен быть фельдмаршалом и командовать всеми силами в Англии. Батерст должен был получить должность джентльмена-пенсионера, но лорд Эссекс(618), который сейчас является капитаном и должен был получить «бифитеров», не изменится. Батерст должен получить «бифитеров»; герцог Болтон(619), у которого они есть, должен получить остров Уайт, а лорд Лимингтон(620), у которого он есть, должен получить — ничего!

Секретный комитет находится в большом замешательстве по поводу Скроупа(621): он не хотел принимать присягу, но угрожал мировым судьям Миддлсекса, которые предлагали ее ему: «Джентльмены, — сказал он, — есть ли у вас какие-либо жалобы на меня? Если нет, не боитесь ли вы, что я привлеку вас к ответственности за принуждение к присяге?» Однако один из них начал читать присягу — «Я, Джон Скроуп», — «Я, Джон Скроуп», — сказал он; «Я не говорил ничего подобного; но давайте, однако, послушаем присягу»; — «обещаю, что буду верно и правдиво отвечать на все вопросы, которые будут заданы мне Секретным комитетом, и...» они продолжали, но Скроуп закричал: «Подождите, подождите! Этого уже больше, чем я могу переварить». Затем он предстал перед комитетом и попросил время на размышление. Питт резко спросил его, нужно ли ему четверть часа: он ответил, «что ему не нужно информировать ни свою голову, ни свое сердце, ибо оба удовлетворены тем, что делать; но что он попросит разрешения у Короля». Он хочет драться с Питтом. Он самый раздражительный маленький старый джентльмен, и около восьми лет назад он дрался бы с олдерменом Перри. Это было в Палате, во время акциза: он сказал, что мы проведем его: Перри сказал, что надеется увидеть его повешенным первым. «Увидеть меня повешенным, ты, собака, ты!» — сказал Скроуп и дернул его за нос. Комитет испробовал все способы смягчить его и предложил позволить ему присягнуть только в той части, в какой он пожелает, или только в отношении денег, данных членам парламента. Палтни сам пытался воздействовать на него; но старый джентльмен непреклонен и ответил, «что ему восемьдесят лет, и ему все равно, проведет ли он несколько месяцев, которые ему осталось жить(622), в Тауэре или нет; что последнее, что он сделает, — это предаст Короля, а после него — графа Орфорда». Это остается в подвешенном состоянии. Войска продолжают отправляться во Фландрию, но довольно медленно. Леди Вейн совершила туда поездку вслед за кузеном(623) лорда Беркли, который так же прост в отношении нее, как и ее собственный муж, и написал мистеру Найту в Париж, чтобы тот предоставил ей столько денег, сколько она хочет. Он говорит, что она очень виновата; ибо он пытался добиться для нее развода от лорда Вейна, а затем женился бы на ней сам. Ее приключения(624) достойны того, чтобы быть переплетенными вместе с приключениями моей доброй невестки, как Немецкая принцесса и Моль Флендерс.

Кого бы я мог встретить в Парке вчера вечером, как не Черетези! Он сказал мне, что был в Банье. Я найду его баню; ибо хотя я не был с ним близко знаком, все же обязательства, которые я имел перед Флоренцией, заставляют меня стремиться проявить к любому флорентийцу все любезности, которые в моих силах; хотя я не люблю их так сильно, после того, что Вы рассказали мне об их недавнем поведении; несмотря на Ваше письмо от 20 июня, которое я только что получил. Я вижу, что простосердечный, добрый, ничего не значащий Итуччилай принадлежит к числу лжецов, хотя Вы прямо этого не говорите.

Я был чрезмерно развлечен Вашим напыщенным отчетом об осаде Лукки одним англичанином. Я действительно верю, что Вы и Чьюты могли бы привести определенный город в такую же панику. Прощайте!

(616) Джон Левесон Гоуэр, второй лорд Гоуэр; в 1746 году возведен в графы. Он умер в 1754 году. — Э.

(617) Аллан, первый лорд Батерст, один из двенадцати торийских пэров, созданных королевой Анной в 1711 году. Он был другом Поупа, Конгрива, Свифта, Прайора и других литераторов. Он дожил до того, что увидел своего старшего сына канцлером Англии, и умер в преклонном возрасте девяноста лет в 1775 году; будучи возведенным в графы в 1772 году. — Д.

(618) Уильям Капел, третий граф Эссекс; посол при дворе Турина. Он умер в январе 1743 года. «Бифитеры» иначе называются йоменами гвардии. — Д.

(619) Чарльз Паулетт, третий герцог Болтон. Его второй женой была мисс Лавиния Фентон, иначе миссис Бесвик, актриса; которая стала знаменитой в роли Полли Пичем в «Опере нищего». От нее у герцога было три сына, рожденных до брака. С первой женой, дочерью и единственной наследницей Джона Вогана, графа Карбери в Ирландии, он никогда не жил вместе. Он умер в 1754 году. — Д.

(620) Джон Уоллоп, первый виконт Лимингтон; в следующем апреле возведен в графы Портсмут. Он умер в 1762 году. — Э.

(621) Джон Скроуп, секретарь казначейства. Он участвовал в восстании Монмута, будучи очень молодым, и доставлял сведения в Голландию в женской одежде.

(622) Он умер только в 1753 году. Тиндал утверждает, что после этого ответа его больше не принуждали. — Э.

(623) Генри Беркли; убит в следующем году в битве при Деттингене.

(624) «Мемуары леди Вейн», продиктованные ею самой, были фактически опубликованы впоследствии в книге под названием «Приключения Перегрина Пикля»; и она упоминает леди Орфорд. [См. выше, стр. 189, Письмо 42. Сэр Вальтер Скотт говорит, что «она не только предоставила Смоллетту материалы для записи ее собственного позора, но и щедро вознаградила его за включение ее истории».]

265 Письмо 73 Сэру Горацию Манну. Иванов день, 1742 г.

Каждый начинает каждое письмо с «Io Paean!»; действительно, наши гимны не так бурны, как некоторое время назад, на мотив адмирала Вернона. Говорят, вчера вечером пришел экспресс о взятии Праги и уничтожении нескольких тысяч французов. Это действительно удивительная удача Королевы! Мы ожидаем каждый день новостей о том, что король Польши заключил мир; ибо утверждается, что пруссаки оставили ему всего шестнадцать дней на размышление. Ничто не могло остановить короля Пруссии, если бы он двинулся на Дрезден: как долго его мир с этим королем будет сдерживать его, я считаю очень неопределенным.

Говорят, мы ожидаем отчет Секретного комитета в следующий вторник, а затем заканчиваем. Я предваряю все свои новости словами «говорят»; ибо я вовсе не в курсе тайны, и я предпочел бы, чтобы «говорят» солгало вам, чем я сам. Они потопили дело Скроупа: канцлер(625) и сэр Джон Рашут выступали в комитете против его преследования, ибо он секретарь казначейства. Не думаю, что в мире есть более легкий язык, чем министерский — его учишь за неделю! В городе мало членов, и большинство из них не друзья комитета; так что нет ни малейшего опасения, что за отчетом последует какое-либо насилие. Смею сказать, его нет; ибо мой дядя, который является моим политическим барометром и чья ртуть поднимается и падает при малейшем изменении парламентской погоды, в отличном настроении и выступал в Палате трижды за эту неделю; он не открывал рта с момента перемен. Мистер Палтни имеет свой патент в кармане на титул графа Бата и целует руку, как только парламент распускается. Продвижения, о которых я упоминал вам, еще не произошли; но две недели чудесно уладят дела.

Итальянец, о котором я вам говорил, посвятил меня в одну тайную историю, которую вы никогда не упоминали: возможно, это неправда, но он утверждает, что великая тайна бегства графа из Флоренции была вызвана письмом от Вахтендонка, которое было настолько дерзким, что в нем говорилось о сатисфакции за некое оскорбление. Великий граф, весьма благоразумно, так и не ответил на него — его жизнь, безусловно, слишком ценна, чтобы доверять ее острию шпаги безрассудного немца! Однако генерал написал снова и намекнул, что сам приедет за ответом. Так вышло, что когда он прибыл, граф уже уехал на воды в Лукку — эти воды считались более полезными для его здоровья, чем сталь в чистом виде. Как странно все сложилось! Он вернулся во Флоренцию как раз тогда, когда генерал скончался! Ну разве не стоило бегать за таким героическим любовником? Я удивляюсь, что граф, зная о мужестве и склонности моей леди к приключениям, никогда не думал о том, чтобы переодеть ее в мужское платье и отправить отвечать на вызов. Как было бы мило сразиться за своего возлюбленного! И как велика была бы его признательность, когда он сам не осмелился сражаться за себя!

На днях я услышал, что примас Лотарингии скончался от оспы. Не передадите ли вы мои соболезнования? Хотя, смею сказать, они вряд ли сильно опечалены: он был никчемным созданием, и, полагаю, весь его ум и способности мало утешали их в сравнении с его грубостью и другими пороками.

Любезный мистер Питт прибыл: сегодня я обедаю с ним у лорда Линкольна вместе с Помфретами. Итак, старая partie quarrée снова в сборе. Граф еще не совсем исцелился, а партнер по чувствам может помочь вновь открыть рану. Леди Тауншенд тоже обедает с нами. На днях в парке она бросила на мистера Питта самый недвусмысленный взгляд Уортли!

Прощайте, мое дорогое дитя; вы совершенно здоровы? Надеюсь, лето окончательно восстановит вас.

(625) Мистер Сэндис, канцлер казначейства.

(626) Черетези.

(627) Граф Рикур.

(628) Генерал Вахтендонк, командующий войсками королевы Венгрии в Ливорно.

(629) Джордж Питт из Стратфилдси: он был влюблен в леди Шарлотту Фермор, вторую дочь лорда Помфрета, которая впоследствии вышла замуж за Уильяма Финча, вице-камергера. (Мистер Питт получил титул лорда Риверса в 1776 году. В 1761 году он был британским посланником в Турине, в 1770 году — чрезвычайным послом в Испании. Скончался в 1803 году. — Д.)

(630) О его любви к леди Софии Фермор. — Д.

(631) Мистер Питт был очень красив, и леди Мэри Уортли Монтегю чрезвычайно симпатизировала ему, когда он был в Италии.

267 Письмо 74 Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 30 июня 1742 года.

Сейчас около шести часов, и я вернулся из Палаты, где мы, наконец, заслушали еще один отчет Секретного комитета. Всю неделю они спорили между собой, должен ли этот отчет стать окончательным или нет. Новое министерство, спасибо им, было за то, чтобы закончить, но их аргументы были не столько убедительны, сколько послушны, и нас ждет еще один отчет. Его чтение заняло два с половиной часа, хотя оно ограничивалось делом Баррела и Бристоу, выборами в Уэймуте и деньгами на секретные службы. Они внесли предложение напечатать его, но, хотя они созвали большинство своих членов из эля и сельской местности, у них не хватило сил для раздельного голосования. Велтерс Корнуолл, которого я, кажется, уже упоминал вам из-за его странного нрава, сказал: «Он полагает, что содержательность этого отчета компенсирует бессодержательность предыдущего, и он за то, чтобы напечатать его, хотя бы из веры в то, что король не увидит его, если он не будет напечатан». Возможно, он будет напечатан по завершении; по крайней мере, это будет сделано без официального разрешения — и так вы его увидите.

Сегодня утром я получил ваше письмо от 24 июня по новому стилю вместе с письмом от мистера Чута, и теперь я приступлю к ответу на него и на ваше последнее. Вы, кажется, по-прежнему беспокоитесь о моих письмах и о том, что их задерживают. В последнее время я не замечал признаков того, что ваши письма вскрывают; а что касается моих, то думаю, это часто зависит от почтового судна и ветров.

Вы спрашиваете меня, не получал ли Пултни в последнее время новых поводов для недовольства. Как можно отвечать за характер столь вспыльчивый, столь неустойчивый! Не то чтобы я знал, разве что он обнаруживает, что то, что он двадцать лет разрушал, еще не разрушено до конца.

Я должен прервать нить своего ответа, чтобы сообщить вам: дошли слухи, что вчера вечером Штаты Голландии проголосовали за выделение сорока семи тысяч человек для помощи Королеве, и не было сомнений, что Генеральные штаты последуют этому решению. Это, по-видимому, следствие действий короля Пруссии — но как они могут так легко ему доверять?

Я поражен тем, что ваше ливорнское министерство так колеблется; они в очень старом стиле, на одиннадцать дней отстали от моды, если все еще боятся французов: мое единственное опасение состоит в том, как бы эти успехи не сделали Рикура еще более дерзким.

Вы не представляете, как я смеялся над человеком, который «не пьет ничего, кроме мадеры». Я рассказал об этом леди Помфрет, полагая, что это позабавит и ее; забыв, что она предается унынию, когда должна смеяться, и рассуждает, когда должна развлекаться. Она серьезно спросила, на каком языке это было: «Раз мадера подвластна европейскому государю, они, конечно, говорят на каком-то европейском наречии!» Какая важная особа! Это в ее духе — сказать, «что Свифт писал бы лучше, если бы никогда не писал в шутливом тоне».

На днях на аукционе я встретил вашего друга, и хотя я совсем его не знал, но, будучи вашим другом и так на вас похожим (ибо, знаете ли, он чрезмерно на вас похож), я почувствовал сильное желание поговорить с ним — и сделал это. Он говорит, «что перестал писать вам, ибо никогда не мог получить ответа». Я сказал, что вы за все время, что я был с вами, получили от него лишь одно письмо, и что я был свидетелем того, как вы на него ответили. Он был со своей матерью, леди Аберкорн, весьма пугающей дамой: мистер Виннингтон говорит, что однажды подслушал, как она и герцогиня Девонширская говорили о «чудовищно уродливых женщинах!» Кстати, я обнаружил, что никогда не говорил вам, что это был лорд Пейсли; но вы бы и сами догадались.

Амореволи уехал в Дрезден на лето; наши директора в большом страхе, что он поступит с ними как Фаринелли и не вернется к зиме.

Я пишу вам из одной из очаровательных комнат, выходящих в парк: вечер восхитительный, и я хочу насладиться этим милым уголком, пока могу, ибо скоро мы его покинем. Миссис Сэндис приходила вчера предупредить нас; лорд Уилмингтон одолжил его им. Сэр Роберт мог бы получить его для себя с самого начала, но согласился взять только как первый лорд казначейства. Он переезжает в свой собственный небольшой дом на Арлингтон-стрит, напротив того места, где мы жили раньше. Куда я отправлюсь — пока неясно: он хочет, чтобы я жил с ним; но тогда я буду взаперти — к тому же я никогда не находил, что люди любят друг друга меньше от того, что живут порознь.

Сонный лорд-мэр скончался — так говорят газеты. Думаю, он не скончался, а спит. Лорд Гоуэр слег с подагрой: говорят, это причина того, что он до сих пор не получил личную печать. Город в последнее время говорит только о заговоре: я расскажу вам подробности. На прошлой неделе шотландский герой отправил своему брату две бумаги, которые, по его словам, были оставлены у него дома неизвестным лицом; что он полагает, будто это был полковник Сесил, агент Претендента — хотя как это может быть, ведь он не имел никаких разговоров с полковником Сесилом уже два года! Он попросил лорда Айлея представить их министерству. Одна из бумаг выглядела как письмо, хотя без адреса и подписи, написанное подлинным почерком Стюартов. В нем содержалась благодарность мистеру Бернусу (герцогу Аргайлу) за его услуги, и выражалась надежда, что он оправдает данные о нем заверения. Другая бумага была приказом якобитам и призывом к «патриотам» продолжать то, что они взаимно так хорошо начали, и выражалось удовлетворение тем, что они устранили мистера Тенча. Лорд Айлей показал эти письма лорду Орфорду, а затем королю, и сказал ему, что показывал их моему отцу. «Вы поступили правильно». Лорд Айлей: «Лорд Орфорд говорит, что одно из них написано рукой Претендента». Король: «Он знает это: всякий раз, когда что-то подобное попадает вам в руки, несите это Уолполу». Этот частный разговор вы не должны повторять. Несколько дней спустя герцог написал своему брату: «Что по зрелом размышлении он считает правильным сказать, что получил эти письма от лорда Барримора», который известен как генерал Шевалье так же хорошо, как Монтемар — королеве Испании, или как герцог Аргайл был бы известен любому из них. Лорд Айлей спросил сэра Роберта, против ли он публикации этой истории, которая, по его мнению, оправдывала и его брата, и сэра Роберта. Последний ответил, что, конечно, не может иметь возражений против того, чтобы это стало достоянием гласности — но скажите, оправдает ли герцога то, что он отправил эти письма государственным секретарям, от данных о нем заверений? Впрочем, то, что Претендент считает увольнение мистера Тенча полезным для своего дела, вряд ли станет аргументом для нового министерства, чтобы поднимать больше шума вокруг этих бумаг.

Мне жаль, что мальчик так обеспокоен тем, что находится на положении слуги. Я пошлю за его матерью и спрошу ее, почему она не рассказала ему об условиях, о которых мы договорились; в то же время я скажу ей, что она может присылать любые письма для него мне. Прощайте, мое дорогое дитя: я собираюсь написать мистеру Чуту, то есть завтра. Я никогда не был так развлечен, как его письмом.

(632) Королева Венгрии, Мария Терезия. — Д.

(633) Единственная дочь и наследница маркиза Аччаноли во Флоренции вышла замуж за человека с той же фамилией, который родился на Мадейре. (634) Анна Пламмер, графиня Аберкорн, жена Джеймса, седьмого графа. Скончалась в 1756 году. — Э.

(635) Кэтрин, дочь Джона Хоскинса, эсквайра. Она вышла замуж за третьего герцога Девонширского в 1718 году и скончалась в 1777 году. — Э.

(636) Джеймс Гамильтон стал восьмым графом Аберкорном после смерти своего отца в 1743 году. В 1786 году он получил титул виконта Гамильтона в Англии и скончался холостым в 1789 году. — Д.

(637) Это дом на Даунинг-стрит, который до сих пор является резиденцией первого лорда казначейства. Георг I отдал его барону Ботмару, ганноверскому министру, пожизненно. После его смерти Георг II предложил его сэру Роберту Уолполу; однако тот отказался и попросил короля, чтобы дом был закреплен за должностью первого лорда казначейства. — Д.

(638) Сэр Роберт Годшолл.

(639) Герцог Аргайл.

(640) Граф Айлей.

(641) Помимо перехваченных писем, сэр Роберт Уолпол не раз получал письма от Претендента с величайшими предложениями, которые сэр Роберт всегда относил королю и добивался, чтобы тот их завизировал, прежде чем возвращал их сэру Роберту.

(642) Джеймс Барри, четвертый граф Барримор, унаследовал семейные титулы после смерти своего сводного брата Лоуренса в 1699 году и скончался в 1747 году в возрасте восьмидесяти лет. Джеймс, лорд Барримор, был сторонником Претендента, тогда как Лоуренс был таким ярым сторонником революции, что был лишен прав состояния, а его поместья были секвестрированы ирландским парламентом Якова II в 1689 году. — Д.

(643) Герцог Аргайл в последние годы жизни часто был меланхоличен и расстроен рассудком. После этой сделки, и предполагается, что он зашел еще дальше, его с трудом можно было заставить даже написать свое имя. Брак его старшей дочери с графом Далкитом был отложен на некоторое время, потому что герцога невозможно было уговорить подписать брачный контракт.

269 Письмо 75 Сэру Горацию Манну.

На смерть Ричарда Уэста, эсквайра. (644)

Пока, пресыщенный жизнью, каждый седой плут здесь становится бессмертным и избегает могилы, твои добродетели преждевременно встретили свою судьбу, сжатые в пределах слишком короткого срока!

Твой ум, не столь часто упражнявшийся впустую, в здравии был кроток, а в боли — спокоен: последовательные испытания все более очищали твою душу, и пластичное Терпение довершило все.

Дружелюбный облик, не подкупленный искусством; взгляд, который выражал смысл твоего сердца; язык, исполненный простой правды и свободы, верный указатель твоих честных мыслей.

Твое перо презирало раболепные пути пристрастного осуждения и еще более пристрастной похвалы; оно текло на любом языке с энергичной легкостью, со смыслом, чтобы отшлифовать, и с остроумием, чтобы доставить удовольствие.

Никакой скрытый яд не сходил с твоего пера; твоя сатира была самой доброй, живя праведно: тщеславные, распущенные, низкие могли бы покраснеть, увидев в том, чем был ты, то, чем должны быть они сами.

Не позволь мне обвинить в преступлении Провидение, которое вырвало тебя, цветущего, в лучший мир, чтобы возвысить эти добродетели до высшей сферы: добродетели, которые здесь могли бы лишь обречь тебя на голод.

Рецепт изготовления лорда. По поводу недавнего сообщения о повышении. (645)

Возьми человека, который по природе — истинный сын земли, обогащенный грабежом, хотя и нищий по рождению; в гениальности — ничтожнейший, невоспитанный и непристойный; в морали — самый порочный, самый отвратительный на вид; никем не уважаемый, но всегда на службе; плодовитый на ошибки, лишенный всяких достоинств; скандалист в Сенате, за границей — шут, предмет презрения и насмешек всех дворов, кроме своего собственного: раб того богатства, которое никогда не сделало его другом, и гордый той хитростью, которая никогда не достигала цели; дурак в каждом договоре, швейцарец в каждом голосовании; в манерах и облике — законченный готтентот. Если найдешь такого, из всех людей ты бы его похвалил; но пусть проклятие каждого британца преследует его. Будучи полностью подготовленным, добавь милость трона, безумие монархов и прикрытие короны — возьми принца для его целей, без ушей и глаз, и длинный пергаментный свиток, набитый до краев ложью: смешай их вместе, и выйдет указ, и вещью станет Пэр, который до этого был ослом.

Думаю, первый вариант вам понравится: он был написан неким мистером Эштоном (646) о мистере Уэсте, двух моих друзьях, о которых вы часто слышали, как я упоминал. Другой вариант был напечатан в «Common Sense», не знаю, кем сочинен: конец его очень плох, и в нем много лжи, но некоторые штрихи ужасно похожи!

У меня нет ни минуты, чтобы поблагодарить Грифону, ни чтобы ответить на ваше письмо от 17 июня по новому стилю, которое я только что прочел. Ваш, в большой спешке.

(644) См. выше, стр. 121 (Письмо 1), 251 (Письмо 65).

(645) Сообщение, упомянутое в предыдущем письме, о том, что Гораций Уолпол, брат сэра Роберта, был возведен в пэрское достоинство.

(646) Томас Эштон, впоследствии член Итонского колледжа. [См. выше, стр. 128, Письмо 6, примечание 153.]

271 Письмо 76 Сэру Горацию Манну. Лондон, 7 июля 1742 года.

Что ж! Можете пожелать Секретному комитету спокойной ночи. Палата заседает сегодня до вторника, а в четверг будет распущена. Вчера у нас был законопроект Пултни о возвращающих офицерах и регулировании выборов: Палата была полупустой, и он провел его 93 голосами против 92. Мистера Пелхэма там не было, а Виннингтон не голосовал, ибо джентльмен все еще в дурном настроении; когда он увидел, как близок был к поражению, он сказал достаточно громко, чтобы его услышали: «Я заставлю джентльменов с той стороны почувствовать меня!» — и, поднявшись, сказал: «Он удивлен, что законопроект, столь рассчитанный на свободу выборов, был близок к отклонению; что на столе лежит отчет, который показывает, насколько необходим такой законопроект, и что, хотя у нас не было времени в этом году рассмотреть, что надлежит сделать в связи с этим, он надеется, что мы сделаем это в следующем» — и многое другое в том же духе; но единственным эффектом этой примечательной речи было напугать моего дядю и заставить его сделать два или три лишних движения плечами к своим бриджам. Теперь говорят, что Пултни не будет получать патент на свое графство, а останется в Палате общин in terrorem; однако все его друзья должны немедленно получить должности, или, как принято выражаться, они должны отправиться ко двору в «банной карете»!

Ваш родственник Гиз прибыл из Картахены, безумнее, чем когда-либо. Когда он маршировал к одному из фортов, все его люди дезертировали; его лейтенант посоветовал ему отступить; он ответил: «Он еще никогда не поворачивался спиной и не сделает этого сейчас», — и выстоял под всем огнем. Когда пеликаны пролетали над его головой, он закричал: «Что бы Хлоя отдала за то, чтобы сделать из них пирог с пеликаном!» Когда он достаточно храбр, чтобы совершать такие поступки, которые действительно почти невероятны, как жаль, что он должен вечно упорствовать в том, чтобы говорить вещи, которые являются таковыми в полной мере!

Лорд Аннандейл наконец безумен во всех отношениях: он давно был внештатным пенсионером Бедламского колледжа. Лорд и леди Талбот расстались; он дает ей три тысячи фунтов в год. Разве не удивительно, что в Англии люди не могут догадаться, что они могут жить раздельно, не расставаясь? Герцог Бофорт говорит: «Он жалеет лорда Талбота, что тот встретил два таких характера, как их жены!»

Сэр Роберт Рич отправляется во Фландрию, чтобы попытаться уладить дело своего сына; который, поссорившись с капитаном Вейном, когда командующий офицер пытался уладить это во главе полка, Рич подошел сзади к Вейну: «И чтобы показать вам, — сказал он, — что я не буду улаживать это, получите вот это», — и дал ему пощечину. Их немедленно арестовали; но знатоки законов чести говорят, что они должны драться, ибо ни один немецкий офицер не будет служить с Вейном, пока тот не получит сатисфакцию.

Мистер Харрис, который женился на матери леди Уолпол, должен стать одной из жертв мира на новом алтаре. Бутл должен стать главным судьей; но лорд-канцлер не хотел соглашаться на это, если лорд Гленорчи, чья дочь замужем за мистером Йорком, не получит должность вместо Адмиралтейства, которое он потерял — он должен получить должность Харриса. Должность лорда Эджкамба в Ирландии, говорят, предназначена Гарри Вейну, прихлебателю Пултни.

Монтичелли живет у нас почти постоянно. Я говорю своей сестре, что она влюблена в него, и что я рад, что это не Амореволи. Монтичелли часто обедает с сэром Робертом, что меня чрезвычайно забавляет; вы знаете, как низко он оценивает музыку и виртуозов; он называет их всех скрипачами.

У меня нет времени писать больше, ибо я иду на маскарад в амфитеатр Ренела: король любит его и настаивал, чтобы люди шли; но я не нахожу, что он будет полон. Спокойной ночи! Вся любовь Папе за его остроту.

(647) Сэр Р. У., чтобы сокрушить амбиции Пултни, убедил короля настоять на его переходе в Палату лордов: в день, когда он принес туда свой патент, он в ярости бросил его на пол, и его едва удалось уговорить принять его. [«Я помню, — говорит Гораций Уолпол (Воспоминания), — поступок и слова моего отца, когда он вернулся от двора и рассказал мне, что сделал: «Я повернул ключ в замке на нем!», сделав это движение рукой».]

(648) Его титул должен был быть графом Батом.

(649) Генерал Гиз, очень храбрый офицер, но склонный к выдумкам; и большой знаток картин. (Он завещал свою коллекцию картин, которая весьма посредственна, колледжу Крайст-Черч, Оксфорд. — Д.)

(650) Французский повар герцога Ньюкасла.

(651) Джордж Джонстон, третий маркиз Аннандейл в Шотландии. Он не был объявлен душевнобольным до 1748 года. После его смерти в 1792 году его титулы либо угасли, либо перешли в состояние ожидания. — Д.

(652) Мэри, дочь Адама де Кардонеля, секретаря Джона, великого герцога Мальборо, вышедшая замуж за Уильяма, второго лорда Талбота, старшего сына лорда-канцлера Талбота. — Д.

(653) Сэр Роберт Рич, баронет, из Роуз-холла, Саффолк. К моменту своей смерти в 1768 году он был полковником четвертого драгунского полка, губернатором госпиталя Челси и фельдмаршалом войск. — Э.

(654) Эта статья не подтвердилась. Мистер Харрис не был смещен, а Бутл не стал главным судьей.

(655) Джон Кэмпбелл, лорд Гленорчи, а после смерти отца в 1752 году — третий граф Бредалбейн. Его первой женой была леди Амабель Грей, старшая дочь и сонаследница герцога Кентского. От нее у него была единственная дочь Джемайма, которая после смерти деда стала баронессой Лукас из Крадвелла и маркизой де Грей. Она вышла замуж за Филипа Йорка, старшего сына канцлера Хардвика, и в конечном итоге сама стала второй герцогиней этого титула. — Д.

(656) Генри Вейн, старший сын Гилберта, второго лорда Барнарда, и один из тех, кто пришел к власти после распада администрации сэра Роберта Уолпола. Он получил титул графа Дарлингтона в 1753 году и скончался в 1758 году. — Д.

273 Письмо 77 Сэру Горацию Манну. Даунинг-стрит, 14 июля 1742 года.

Сэр Роберт Браун (657) смещен с должности казначея чего-то, забыл чего, в пользу сэра Чарльза Гилмора, друга лорда Твиддейла (658). Эд Финч (659) назначен камергером спальни, которая была вакантна; а Уилл Финч (660) — вице-камергером, которая не была вакантна; но они освободили ее от лорда Сидни Боклерка (661). Бун назначен комиссаром-генералом вместо Херли, а Джеффрис (662) — вместо Уилла Стюарта. Все они сегодня целуют руки, возглавляемые графом Батом. На днях он вошел к королю с этим длинным списком, но ему было коротко сказано, что если он не примет свой патент и не покинет Палату общин, ничего сделано не будет — он согласился. Я привел некоторых из них в ярость; ибо когда они сказали мне, кто целовал руки, я спросил, не целовал ли руки и Претендент за то, что он король? Забыл сказать вам, что Мюррей должен стать генеральным солиситором вместо сэра Джона Стрэнджа, который назначен главным судьей или кем-то в этом роде (663).

Не знаю, кто это сказал, но это был очень хороший ответ тому, кто спросил, почему лорд Гоуэр не поцеловал руки раньше — «Диспенсация из Рима не пришла» (664).

Я пишу вам, по уши в упаковке: лорд Уилмингтон одолжил этот дом Сэндису, и он немедленно предупредил нас; мы переезжаем как можно быстрее в Сибирь — у сэра Роберта там есть дом, в нескольких милях от герцога Курляндского; короче говоря, дитя, мы все едем в Норфолк, пока не сможем подготовить дом в городе: вся мебель снята и лежит в беспорядке. Я выгляжу как Иоанн на острове Патмос, пишущий откровения и пророчествующий: «Горе! горе! горе! царство запустения близко!» — правда, у меня вокруг животные посимпатичнее, чем он когда-либо видел: здесь дорогой Патапан и маленькая кошка Ван Дейка с черными усами и в сапогах; вы бы поклялись, что она из очень древнего рода на западе Англии, знаменитого своей лояльностью.

Я говорил вам, что собирался на маскарад в сады Ренела на прошлой неделе: это было жалко; там было всего сто мужчин, шесть женщин и две пастушки. Королю понравилось — и чтобы его не узнали, они обили ему ложу красным дамастом! Леди Помфрет и три ее дочери были там, все одеты одинаково, чтобы их не узнали. Моя леди сказала леди Бел Финч (665), которая была одета как монахиня и для прохлады отрезала нос своей маски: «Мадам, вы первая монахиня, которую я вижу без носа!»

Когда я возвращался домой прошлой ночью, мне сказали, что на Даунинг-стрит пожар; когда я доехал до Уайтхолла, я не мог добраться до конца улицы в своей карете из-за толпы; когда я вышел, первое, что я услышал, был человек, наслаждающийся моментом: «Ну! если это продлится еще два часа, дом сэра Роберта Уолпола сгорит дотла!» Это было очень приятное известие! Но я обнаружил, что пожар на противоположной стороне улицы и на приличном расстоянии. Я простоял в толпе час, слушая их разговоры: один человек рассказывал, на скольких пожарах ему довелось присутствовать, и не считал себя совсем невезучим, оказавшись здесь как раз вовремя. Что меня больше всего позабавило, так это служанка, которая работала, таская ведра с водой с силой полудюжины кавалеристов и ругаясь на толпу, чтобы та уступила ей дорогу — нежное создание звали Филлис! Когда я добрался до нашей двери, я обнаружил дом, полный вещей, кроватей, женщин и детей, и трех шотландских членов парламента, которые живут в этом ряду и которые прислали седло, бок бекона и бутылку чернил. Ветра не было, и дом был спасен, с потерей только чердака и мебели.

Я забыл упомянуть Доменикино в прошлой почте, как, полагаю, делал раньше, ибо я всегда был за то, чтобы купить его; это одна из самых притягательных картин, что я когда-либо видел. У меня нет сомнений в его подлинности; и даже если сэр Роберт не полюбит его, когда он прибудет, что невозможно, думаю, я бы жил на боке бекона и бутылке чернил, чем не нашел бы денег, чтобы купить его самому: так что, мой дорогой сэр, покупайте его.

Ваш брат только что принес мне письмо: я вижу из него, что вы очень старомодны в отношении прусского мира. Ну, мы отправили Робинсону (666) и лорду Хайндфорду (667) зеленую ленту за него более двух недель назад. Малей, (как называет его лорд Ловел), герцог Бедфорд (668), говорят, должен получить синюю за то, что заключил свой собственный мир: вы знаете, мы всегда заботимся о домашних мирах больше, чем о иностранных.

Мне очень жаль из-за всех хлопот, которые у вас были с мальтийскими кошками; но вы знаете, что они были для лорда Айлея, а не для меня. Прощайте! У меня больше нет времени.

(657) Сэр Роберт Браун был купцом в Венеции и британским резидентом там, за что был возведен в баронеты в 1732 году. В то время он занимал должность «казначея работ Его Величества, касающихся ремонта, новых построек и надлежащего содержания любых домов Его Величества, доступных для посещения, и других, во время поездок». — Д.

(658) Джон Хэй, четвертый маркиз Твиддейл. В 1748 году он женился на Фрэнсис, дочери Джона, графа Грэнвилла, и скончался в 1762 году. — Э.

(659) Достопочтенный Эдвард Финч, пятый сын Дэниела, шестого графа Уинчилси и второго графа Ноттингема, прямой предок нынешнего лорда Уинчилси. Он принял фамилию Хаттон в 1764 году, унаследовав состояние Уильяма, виконта Хаттона, брата своей матери. Он был на дипломатической службе и стал обер-гофмейстером в 1757 году. Скончался в 1771 году. — Д.

(660) Достопочтенный Уильям Финч, второй сын Дэниела, шестого графа Уинчилси, был посланником в Швеции и Голландии. Он продолжал занимать должность вице-камергера двора до своей смерти в 1766 году. Эти два брата и их старший брат Дэниел, седьмой граф Уинчилси, — те самые люди, которых сэр Чарльз Хэнбери Уильямс называет из-за смуглого цвета лица «темными, похоронными Финчами». [Его вдова, Шарлотта, дочь графа Помфрета, была назначена гувернанткой молодых принцев и принцесс.]

(661) Лорд Сидни Боклерк, пятый сын первого герцога Сент-Олбанса; человек дурной репутации. Сэр Чарльз Хэнбери Уильямс называет его «Никчемным Сидни». Он был печально известен охотой за состояниями старых и бездетных. Будучи очень красивым, он почти убедил леди Бетти Жермен в ее преклонном возрасте выйти за него замуж; но ее отговорили от этого герцог Дорсет и ее родственники. Он также не смог получить состояние сэра Томаса Рива, главного судьи Общих тяжб, которого он сопровождал в поездках по округам с целью втереться к нему в доверие. В конце концов он убедил мистера Топхэма из Виндзора оставить ему свое поместье. Скончался в 1744 году, оставив одного сына, Топхэма Боклерка, эсквайра. — Д. [Этот сын, столь прославленный своими талантами собеседника и описанный доктором Джонсоном как сочетающий красноречивые манеры джентльмена с умственными достижениями ученого, женился в 1768 году на леди Диане Спенсер, дочери герцога Мальборо, и скончался в 1780 году.]

(662) Джон Джеффрис, секретарь казначейства. — Д.

(663) Сэр Джон Стрэндж был назначен хранителем свитков, но лишь спустя несколько лет; он скончался в 1754 году.

(664) От Претендента. Лорд Гоуэр был, пока не получил личную печать, одним из ведущих якобитов; и предполагалось, что он склоняется к этой партии даже после того, как принял назначение.

(665) Леди Изабелла Финч, третья дочь шестого графа Уинчилси, первая дама спальни принцессы Амелии. Именно для нее Кент построил красивый и необычный дом на западной стороне Беркли-сквер с прекрасной комнатой, потолок которой расписан арабесками Цукки; ныне резиденция К. Б. Уолла, эсквайра. — Д. [В этом доме ее светлость скончалась незамужней в 1771 году.]

(666) Сэр Томас Робинсон, министр в Вене; он стал государственным секретарем в 1754 году. (И пэром с титулом лорда Грэнтэма в 1761 году. — Д.)

(667) Джон Кармайкл, третий граф Хайндфорд. Он был отправлен посланником к королю Пруссии во время первой Силезской войны. Впоследствии он был отправлен послом в Санкт-Петербург и Вену и скончался в 1767 году. — Д.

(668) Герцог Бедфорд получил Орден Подвязки лишь спустя несколько лет после этого.

275 Письмо 78 Сэру Горацию Манну.

Вы так ругали меня за мою маленькую бумажку, что я не смею рисковать даже сейчас, когда мне мало что есть вам сказать. Длинная сессия окончена, и Секретный комитет уже забыт. Никто не помнит его, кроме бедняги Пакстона, который потерял из-за него свое место (669). Я видел его на следующий день после того, как он вышел из Ньюгейта: он приехал в Челси (670): лорд Фицуильям был там и в порыве рвения обнял его за шею и поцеловал. Лорд Орфорд был при дворе тем утром и с обычным своим духом сказал новым министрам: «Итак! Парламент распущен, а Пакстон, Белл и я получили свободу!» Король говорил с ним самым любезным образом на своем приеме, но не позвал его в кабинет, как опасались новые министры и как, возможно, ожидали старые. Днем ранее, когда король отправился закрывать сессию, лорд Куарендон спросил Виннингтона, «выпустят ли Белла достаточно рано, чтобы он успел нанять толпу, которая приветствовала бы его, когда он пойдет в Палату лордов».

Немногие люди, оставшиеся в городе, были очень развлечены приключением, которое случилось с новыми министрами. В прошлое воскресенье герцог Ньюкасл дал им обед в Клермонте, где их слуги так напились, что когда они доехали до гостиницы напротив ворот Нью-парка (671), кучер, который был единственным оставшимся фрагментом их свиты, свалился с козел, и они оказались там застрявшими. В карете были лорд Бат, лорд Картерет, лорд Лимерик и Гарри Фёрниз (672): они спросили хозяина гостиницы, не может ли он придумать способ доставить их в город. «Нет», — сказал он, — «разве что попросить кучера лорда Орфорда отвезти вас». Они колебались; но лорд Картерет сказал: «О, смею сказать, лорд Орфорд охотно позволит нам взять его». Так они послали, и он отвез их домой (673).

Черетези хотел увидеть этого чудесного лорда Орфорда, о котором он так много слышал; я отвез его обедать в Челси. Вы знаете, граф не говорит ни слова ни на каком языке, кроме английского и латыни (674), а Черетези — ни слова ни на одном из них; однако он заверил меня, что очень счастлив, что завел cosi bella conascenza! Он ежеминутно выхватывает свой карманный блокнот и пишет описания в превосходной степени обо всем, что видит: один только грот занял три страницы. Какие тома он опубликует по возвращении, in usum Serenissimi Pannom! (675)

Недавно произошла самая шокирующая сцена убийства, какую только можно вообразить; кучка пьяных констеблей вздумала применить законы против нарушителей порядка и поэтому забирала каждую женщину, которую встречала, пока не собрала пять, шесть или двадцать, всех их они затолкали в полицейский участок Сент-Мартина, где продержали всю ночь с закрытыми дверями и окнами. Бедные создания, которые не могли пошевелиться или дышать, кричали, пока у них оставалось хоть немного дыхания, умоляя хотя бы о воде: одна бедняжка сказала, что у нее есть восемнадцать пенсов, и она с радостью отдаст их за глоток воды, но тщетно! Так хорошо они их там держали, что утром четверо были найдены задохнувшимися, двое скончались вскоре после, а еще дюжина в ужасном состоянии. Короче говоря, ужасно думать, что вытерпели бедные создания: многие из них были нищими, которые из-за отсутствия жилья вынуждены были находиться на улице, а другие — честные рабочие женщины. Одной из погибших была бедная прачка, беременная, которая возвращалась домой поздно после стирки. Один из констеблей пойман, другие скрылись; но я сомневаюсь (676), что кто-либо из них понесет смертную казнь, хотя величайшие преступники в этом городе — это служители правосудия; нет тирании, которую они не осуществляют, нет злодейства, в котором они не участвуют. Те же самые люди в ту же ночь ворвались в баню в Ковент-Гардене и забрали Джека Спенсера (677), мистера Стюарта и лорда Джорджа Грэма (678) и затолкали бы их в участок вместе с бедными женщинами, если бы они не стоили больше восемнадцати пенсов!

Я только что получил ваше письмо от 15 июля с письмом от принца и принцессы (679): но, конечно, ничто не сравнится с его началом! Она говорит: «Великодушие вашей дружбы ко мне, сэр, не оставляет мне желать ничего из всего, что есть драгоценного в Англии, Китае и Индиях!» Знаете ли вы, что после такого свидетельства, написанного рукой принцессы, я полон решимости, следуя похвальному примеру дома Медичи, принять титул Горация Великолепного! Я боюсь только, что это может стать опасным примером для моего потомства, которое может разорить себя, подражая великолепию своего предка. Это вышло комично, ибо на днях, переезжая с Даунинг-стрит, сэр Роберт нашел старую бухгалтерскую книгу своего отца, где тот записывал все свои расходы. За три месяца и десять дней, что он был в Лондоне одну зиму как член парламента, он потратил — как вы думаете? — шестьдесят четыре фунта семь шиллингов и пять пенсов! Там много статей расходов на ноттингемский эль, восемнадцать пенсов на обеды, пять шиллингов Бобу (ныне графу Орфорду) и одна заметка о шести шиллингах, данных в обмен мистеру Уилкинсу за его парик — и все же этот старик, мой дед, имел две тысячи фунтов в год, норфолкских стерлингов! Он и не думал, что то, что содержало его целую сессию, едва хватит одному из его младших внуков, чтобы купить лаковые изделия и веера для принцесс во Флоренции!

Лорд Орфорд снова был при дворе сегодня: лорд Картерет подошел поблагодарить его за кучера; герцог Ньюкасл стоял рядом. Мой отец сказал: «Милорд, всякий раз, когда герцог будет близок к тому, чтобы опрокинуть вас, вам остается только послать за мной, и я спасу вас». Герцог сказал лорду Картерету: «Знаете ли вы, милорд, что оленина, которую вы ели в тот день, была из Нью-парка?» Лорд Орфорд рассмеялся и сказал: «Итак, вы видите, меня заставляют заколоть откормленного тельца для возвращения блудных сыновей!» Король прошел мимо всех новых министров, чтобы поговорить с ним, а впоследствии говорил только с лордом Картеретом.

Стоит ли мне снова отвечать на письма со двора Петрарии? Нашей великолепной переписке не будет конца! — но не было бы слишком высокомерно позволить принцессе писать последней?

О, кошки! Я никогда не могу их удержать, и все же варварство — отправлять их всех лорду Айлею: он закроет их и заморит голодом, а затем похоронит под лестницей вместе со своей женой. Прощайте!

(669) Солиситор казначейства. См. выше, стр. 246.

(670) Дом сэра Р. Уолпола в Челси. — Д.

(671) Лорд Уолпол был смотрителем Нью-парка. (Ныне называется Ричмонд-парк. — Д.)

(672) Один из отряда неспособных, которые получили власть и должности после падения Уолпола. Гораций Уолпол в своих «Мемуарах» называет его «тем старым лохмотьем из квоты лорда Бата для администрации, немым Гарри Фёрнизом». — Д.

(673) Это событие было воспето в балладе, которая включена в сочинения Ч. Хэнбери Уильямса и начинается так:

«Как Калеб и Картерет, два сапога — пара, отправились вместе на пир к Ньюкаслу».

(674) Лорда Бата называют «Калебом» из-за имени Калеба Д'Анверса, которое использовалось в «The Craftsman», основным автором которого он был. — Д.

(674) Было весьма примечательно, что лорд Орфорд мог получить и сохранить такое влияние на короля Георга I, когда у них не было иного способа общения, кроме как очень несовершенно на латыни.

(675) Кофейня во Флоренции, где встречается знать.

(676) Смотритель участка был предан суду, но оправдан по обвинению в умышленном убийстве. [Смотритель, чье имя было Уильям Берд, был судим в Олд-Бейли в октябре и приговорен к смертной казни; которая впоследствии была заменена на ссылку.]

(677) Достопочтенный Джон Спенсер, второй сын Чарльза, третьего графа Сандерленда, от его жены Анны, второй дочери великого герцога Мальборо. Он был любимым внуком старой Сары, герцогини Мальборо, которая оставила ему огромное состояние, лишив наследства, насколько это было в ее силах, его старшего брата Чарльза, герцога Мальборо. Условием, на котором она сделала это завещание, было то, что ни он, ни его наследники не должны принимать никаких должностей или пенсий от какого-либо правительства, кроме должности смотрителя Виндзорского парка. Он был предком нынешнего графа Спенсера и скончался в 1746 году. — Д.

(678) Лорд Джордж Грэм, младший сын герцога Монтроза и капитан военно-морского флота. Умер в 1747 г. — Д.

(679) Принц и принцесса Краон.

278 Письмо 79 Сэру Горацию Манну. Челси, 29 июля 1742 г.

Я совершенно не в духе; весь город словно вымер; вы никогда не видели такой пустыни. Вы знаете, что такое Флоренция в сезон сбора винограда, по крайней мере, я помню, как это было: Лондон сейчас точно такой же пустой, осталось лишь полдюжины светских дам, которые живут сплетнями, накопленными за зиму. Я тоже уезжаю! Через неделю мы отправляемся в Хоутон на три месяца; но вряд ли я выделю на них по тридцать дней. В следующий почтовый день я не смогу вам написать; да и когда буду там, вряд ли найду материал, чтобы составить письмо чаще, чем через раз. Однако умоляю вас писать мне постоянно: это будет моим единственным развлечением, ибо я не охочусь, не варю пиво, не пью и не жну. Когда я вернусь зимой, я восполню этот скудный период нашей переписки.

На днях я впервые взял сэра Роберта в Ренела; благоразумие или страх моего дяди никогда не позволяли ему пойти туда раньше. Там было довольно многолюдно, и вся эта толпа хлынула вокруг нас: мы шли, а за нами тянулась процессия, словно два носильщика, собравшиеся подраться; но они были чрезвычайно вежливы, не теснили его и не сказали ни одной дерзости — думаю, он уже становится популярным! На днях он попросил узнать, примут ли его, если он придет в Карлтон-хаус? — нет, право! — но вчера утром пришел лорд Балтимор (680), чтобы немного смягчить отказ; мол, его королевское высочество не отказывался его видеть, но сейчас двор не в городе, и у него нет приемов, поэтому он никого не принимает.

Миссис Палтни дали восхитительное прозвище, которое, вероятно, к ней прилипнет — вместо леди Бат ее называют «женой Бат» (681). Представьте, как она препирается у ворот со святым Петром из-за полпенни.

Сиббер опубликовал небольшой памфлет против Поупа, в котором много остроумия и который, в силу некоторых обстоятельств, его изрядно позлит (682). Я пришлю его вам при первой возможности вместе с новым памфлетом, который приписывают Доддингтону, под названием «Сравнение старого и нового министерства»: он очень нравится. Я не забыл о ваших журналах, но пришлю их вместе с этими памфлетами. Прощайте! Я исчерпал все свои новости.

P. S. Лорд Эджкамб только что назначен лорд-лейтенантом Корнуолла, чему лорд Бат выглядит недовольным. Вчера он сказал, что король отдаст распоряжения о нескольких других значительных перестановках; но никаких распоряжений, кроме этого, не отдал, да и то не было запрошено этим графом.

(680) Лорд опочивальни принца.

(681) Намек на старинную балладу.

(682) Этот памфлет, озаглавленный «Письмо мистера Сиббера мистеру Поупу с вопросом о мотивах, которые могли побудить его в своих сатирических произведениях так часто упоминать имя мистера Сиббера», настолько «изрядно позлил» великого поэта, что в новом издании «Дунсиады» он низложил Теобальда с его высоты как короля тупиц и воцарил на его месте Сиббера. — Э.

279 Письмо 80 Сэру Горацию Манну. (Из Хоутона.)

Вот три новые баллады (683), и вы должны принять их как весомую часть длинного письма. Учтите, я нахожусь в бесплодной земле Норфолка, где новости растут так же медленно, как и все зеленое; к тому же я в доме павшего министра! Первая песня, полагаю, лорда Эджкамба; по крайней мере, у него были причины ее написать. Вторую я не считаю такой же хорошей, как реальная история, которая ее вызвала. Последняя считается самой лучшей и вызывает всеобщее восхищение: не могу сказать, что вижу в ней все эти красоты, и не очарован поэзией, которую так превозносят. Не нахожу, чтобы кто-то знал, чья она (684). Палтни очень раздражен, особенно, как он делает вид, из-за своей жены, и говорит: «слишком уж оскорблять дам!» Видите, их двадцатилетние сатиры возвращаются бумерангом! Он уехал в Бат в великом гневе: за день до отъезда он ходил к королю просить уволить мистера Хилла из таможни за то, что тот выступал против него в Хейдоне. «Сэр, — сказал король, — разве это было не тогда, когда вы выступали против меня? Я не уволю его: я больше не расстанусь ни с одним из своих друзей». Лорд Уилмингтон ждал, чтобы получить соответствующие распоряжения, но король их не дал.

Мы приехали сюда в прошлую субботу; проезжая через Гросвенор-сквер, мы встретили сэра Роджера Ньюдигейта (685) с огромной толпой тори, направлявшихся на выборы в Брентфорд: мы могли ожидать каких-то оскорблений, но только один единственный малый зашипел, и никто его не поддержал. Лорд Эджкамб, мистер Эллис и мистер Херви по пути к Коуку (686), а также лорд-главный судья Уиллс (на выездной сессии) — вот и вся компания здесь пока. Мой лорд никого не приглашал, а положился на их милосердие. На днях, как только он закончил показывать мистеру Уиллсу дом, он сказал: «Ну вот, я здесь, чтобы наслаждаться им, а лорд Бат может...» Я забыл сказать вам, в подтверждение того, что вы видите в песне о жене Бат, имеющей доли в должностях, сэр Роберт рассказал мне, что когда она прежде получила должность для собственного отца, то забрала жалованье, оставив ему только побочные доходы!

Многие полагают, что король поедет за границу, если сможет избежать оставления принца на своем месте... Представьте себе все это!

Я получил сегодня ваше письмо от 21 июля и два от мистера Чута и мадам Пуччи (687), на которые отвечу очень скоро: где она сейчас? Я в восторге от скромности мистера Вильерса (688) — в одном месте вы написали «виллеттс»; полагаю, нарочно, ибо это ему подходит.

Спокойной ночи, мое дорогое дитя! Я исписался до нитки. Знаю, вы возненавидите мою кампанию, но что поделать!

(683) Поскольку эти баллады можно найти в издании сочинений сэра Чарльза Хэнбери Уильямса, опубликованном в 1822 году, было решено опустить их здесь. Они называются «Труд напрасный», «Старый кучер» и «Деревенская девушка». — Д.

(684) Она была написана Хэнбери Уильямсом.

(685) Сэр Роджер Ньюдигейт, пятый баронет в семье. Он был избран членом парламента от Мидлсекса на место, освободившееся после того, как Палтни был возведен в графское достоинство Бата. Он принадлежал к партии тори или якобитов. — Д. [Сэр Роджер впоследствии представлял Оксфордский университет в пяти парламентах и умер в 1806 году на восемьдесят седьмом году жизни. Среди прочих благодеяний своей альма-матер он подарил великолепные канделябры библиотеке Рэдклиффа и учредил ежегодную премию за английские стихи о древней живописи, скульптуре и архитектуре.]

(686) Холкем. Коук был сыном лорда Ловела, впоследствии виконтом Коуком, когда его отец был возведен в графское достоинство Лестера. — Д.

(687) Она была дочерью графа ди Вальвазоне из Фриули, сестрой мадам Суарес и фрейлиной герцогини Моденской.

(688) Томас Вильерс, младший сын Уильяма, второго графа Джерси, в то время британский посланник при дворе в Дрездене, впоследствии получивший титулы лорда Хайда и графа Кларендона. Сэр Г. Манн в одном из своих писем намекал на речь, приписываемую мистеру Вильерсу, в которой тот приписывал себе большую заслугу в том, что убедил короля Польши присоединиться к Бреславльскому миру, недавно заключенному между королевой Венгрии и королем Пруссии; ход действий, который, по сути, польскому величеству не оставалось ничего иного, как принять. Виллеттс был второстепенным дипломатическим агентом Англии при некоторых итальянских дворах и в этот момент находился при дворе в Турине. — Д.

280 Letter 81
To Sir Horace Mann.
Houghton, Aug. 20, 1742

Из-за медлительности почты и расстояния я все еще получаю от вас письма о Секретном комитете, что кажется странным, ибо он сейчас забыт так, словно это случилось в прошлое царствование. На это я должен ответить вам лишь то, что возможно возобновить расследование по Отчету в следующей сессии; но вы можете судить, станут ли они это делать после всех недавних повышений.

Мы склонны верить, что в городе нет никаких новостей, ибо мы не слышим вообще ничего: лорд Ловел прислал нам сегодня известие, что слышал от гонца с почты, будто Монтемар (689) арестован. Я не сообщаю вам это как новость, ибо вы должны были узнать об этом давно: но я жду подтверждения этого от вас в следующей почте. С тех пор как мы приехали сюда, я больше не слышал о поездке короля во Фландрию: наши войска там так же мирны, как на Хаунслоу-Хит, за исключением некоторых стычек и потасовок из-за говядины с мясниками и из-за таинств с монахами. Вы знаете, что англичане не могут есть мясо и быть вежливыми ни с каким Богом, кроме своего собственного.

Как бы я ни был вам обязан за описание вашей «Коккьяты» (690), мне не нравится о ней слышать. Очень неприятно вместо того, чтобы быть там, быть узником в меланхоличной, бесплодной провинции, которая напомнила бы о потопе, если бы только у нас была вода. Запомните в точности, какой была ваша последняя; ибо я намерен, чтобы вы устроили мне точно такую же «Коккьяту» следующим летом, если королям и королевам этого мира будет угодно позволить нам жить в мире. Ибо «остается, без фиговых листков», как говорит лорд Бэкон в одном из своих писем, «я чистосердечно признаю и подтверждаю» (691), что мне ничего не нравится так, как Италия.

Я чрезвычайно согласен с вами насчет Тосканы для принца Карла (692), но могу согласиться с вами только на бумаге; ибо что касается знания чего-либо об этом, я уверен, что сам сэр Роберт ничего об этом не знает: герцог Ньюкасл и мой лорд Картерет держат его в величайшем неведении, насколько это возможно, особенно последний; да и в другие времена, вы знаете, как мало он когда-либо думал об этих вещах. Поверьте мне, он с каждым днем будет знать все меньше.

Ваше последнее письмо, на которое я отвечал, было от 5 августа; я в эту минуту получаю другое от 12-го. Как я очарован вашим духом и обращением с Рикуром! Mais ce n'est pas d'aujourdhui que je commence a les mepriser! Я так рад, что вы оставили свое спокойствие, чтобы обращаться с ними так, как они того заслуживают. Вы не пишете мне, помешало ли его противодействие в совете тому, чтобы ваше ходатайство за камердинера возымело действие. Надеюсь, что нет! Я не мог бы вынести, если бы он вам помешал!

Я сейчас собираюсь написать вашему брату, чтобы достать вам увертюры; и попросить его прислать их вместе с некоторыми памфлетами и журналами, которые я оставил вам по поручению, уезжая из Лондона. Я собираюсь послать ему также des pleins pouvoirs для назначения человека, который будет представлять меня на крестинах его нового младенца.

Мне жаль, что миссис Голдсуорси едет в Англию, хотя я думаю, что это не может иметь никакого эффекта. Сэр Чарльз (692) не имеет никакого влияния на новые власти, и я не думаю, что у Ричмондов достаточно влияния, чтобы смещать иностранных министров. Однако я посоветуюсь об этом с сэром Робертом и посмотрю, считает ли он, что для вас есть какая-то опасность, чего я нисколько не думаю; и все, что может быть сделано мной, вы, я думаю, знаете, будет сделано.

P. S. Прилагаю ответ на письмо мадам Пуччи. Где она находится во всей этой моденской разрухе?

(689) Монтемар был генералом короля Испании, командовавшим войсками этого монарха против имперцев в Италии. — Д.

(690) Род серенады. Сэр Г. Манн упоминал, что собирается устроить развлечение такого рода в своем саду для флорентийского общества. — Д.

(691) Принц Карл Лотарингский, младший брат Франциска, который был тогда великим герцогом Тосканским. Он был генералом с некоторыми способностями; но его несчастьем было то, что ему так часто приходилось противостоять превосходящим талантам короля Пруссии. — Д.

(692) Сэр Чарльз Уэйджер.

281 Письмо 82 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 28 августа 1742 г.

Я получил ваше письмо от 12-го, как, кажется, упоминал в своем последнем; а сегодня другое от 19-го. Будь я на вашем месте, вместо того чтобы говорить, что я взял бы женщину моей леди (693) в шпионки, я бы сказал, что нанял бы самого Рикура: смею сказать, что можно было бы купить секреты самого графа у него самого.

Мне жаль слышать, что импресарио вызвали Кьяретту; я не один из управляющих; я бы возражал против нее, ибо она не будет выступать на одной сцене с Барбариной. Не знаю, кто будет рад ее приезду, кроме мистера Блайга и Амореволи.

Поразительно, но мы не слышим ни слова о взятии Праги (694), это должно быть! В самом деле, Картахена тоже была уверена в том, что будет взята! но, кажется, Майебуа должен остановиться у Баварии. Надеюсь, Бель-Иль (695) будет взят в плен? Мне безразлична судьба великого Брольо — но Бель-Иль способен и является нашим самым решительным врагом: нам не нужно больше, ибо сегодня подтвердилось, что кардинал Тенсен (696) и господин д'Аржансон объявлены главами министерства. В первый же момент, когда смогут, Тенсен будет за переправку Претендентов в Англию. Ваш совет насчет Неаполя был весьма рассудителен: появление бомбы будет иметь большой вес в советах маленького короля.

Мы не говорим сейчас о том, что кто-то из королевских особ поедет во Фландрию; хотя «Чемпион» (697) сегодня утром привел восхитительную цитату в предположении, что король поедет сам: это была строка из «Репетиции»:

«Дайте нам нашу скрипку; мы сами будем играть».

«Урок на день» (698), который я послал вам, я дал мистеру Коуку, который зашел, когда я его писал, и благодаря тому, что он его распространил, он попал в печать с дополнительным, который, не могу сказать, что горжусь тем, что он должен идти под моим именем. С тех пор в моде только уроки: первые и вторые уроки, утренние и вечерние уроки, послания и т. д. Одна из газет тори опубликовала на прошлой неделе такой оскорбительный урок о новом министерстве, что трое джентльменов зашли к печатнику узнать, как он посмел его опубликовать. Не нравятся ли вам эти люди, которые двадцать лет подряд задавали тон и публиковали все, что было скандального, что они удивляются, что кто-то смеет публиковать что-то против них! О! это вернется к ним! В самом деле, слава каждого теперь публикуется во всех подробностях: на прошлой неделе «Чемпион» упомянул графа Орфорда и его внебрачную дочь, леди Мэри, во всех подробностях (за что он очень хотел преследовать печатника). Сегодня «Лондон Ивнинг Пост» пишет, что мистер Фейн, племянник мистера Скроупа, назначен первым клерком казначейства в награду за молчаливость его дяди перед Секретным комитетом. Он на месте старого Тилсона, которого так терзали в этом Комитете, что он лишился рассудка и умер.

Я чрезвычайно потрясен поведением мистера Фейна (699) по отношению к вам; но мистер Фейн — человек чести! он позволяет вам, бедняге, платить ему жалованье в течение восемнадцати месяцев, не думая о том, чтобы его вернуть! Но если бы он проиграл эту сумму Янсену (700) или любому из людей чести в «Уайтсе», он бы счел свою честь обязанной ее выплатить. Нет ничего, конечно, более причудливого, чем современная честь! Вы можете соблазнить женщину, обещав жениться, и не жениться на ней; вы можете разорить семью своего портного или пекаря, не заплатив им; вы можете заставить мистера Манна содержать вас в течение восемнадцати месяцев как государственного министра из собственного кармана и все еще оставаться человеком чести! Но не заплатить обычному шулеру или не убить человека, который наступил вам на ногу, — это такое пятно на вашем гербе, что вы никогда не смогли бы восстановить свою честь, даже если бы в ваших жилах текла «вся кровь всех Говардов!»

Мой привет мистеру Чуту: скажите ему, чтобы он, глядя на восточный фасад Хоутона, постучал под двумя окнами в левом крыле, наверху, рядом с колоннадой — там Патапан и я в этот самый момент пишем вам; там мы почти каждое утро, или в библиотеке; по вечерам мы гуляем до темноты; затем леди Мэри, мисс Ленев и я играем в «комету»; граф, миссис Ленев и все, кто здесь есть, беседуют; car telle est notre vie! Прощайте!

(693) Леди Уолпол. Рикур, флорентийский министр, был ее любовником, и оба, как было видно в первой части этих писем, были врагами сэра Г. Манна. — Д.

(694) Это означает отвоевание имперцами у французов, которые овладели ею 25 ноября 1741 года. Австрийские войска выбили французов из Праги в декабре 1742 года. — Д.

(695) Это желание исполнилось, хотя и не в этом году. Маршал Бель-Иль был взят в плен в 1745 году ганноверскими драгунами, несколько месяцев содержался в Виндзорском замке и был обменян после битвы при Фонтенуа. — Д.

(696) Распутный священнослужитель, глубоко вовлеченный в коррумпированные политические интриги того времени. В них ему помогала его сестра мадам Тенсен, беспринципная женщина больших способностей, которая была любовницей еще более печально известного кардинала Дюбуа. Вольтер хвастается в своих «Мемуарах» тем, что довел кардинала Тенсена до смерти от досады из-за своего рода политического розыгрыша, который он с ним проделал. — Д. [Кардинал впоследствии был назначен архиепископом Лионским. В 1752 году он полностью оставил двор и удалился в свою епархию, где умер в 1758 году, «весьма почитаемый», говорит Biog. Univ., «за свою обширную благотворительность». Его сестра умерла в 1749 году. Она была матерью знаменитого Д'Аламбера от каноника Дестуша и автором «Графа де Комменжа», «Несчастий любви» и других романов.]

(697) «Чемпион» был оппозиционным журналом, который писал Филдинг. [При содействии историка Ральфа.]

(698) Озаглавлен «Уроки на день, 1742». Опубликован в сочинениях сэра Чарльза Хэнбери Уильямса, но написан Уолполом. — Д.

(699) Чарльз Фейн, впоследствии лорд Фейн, был министром во Флоренции до мистера Манна.

(700) Печально известный игрок. Он упомянут Поупом в образе молодого человека из высшего общества в четвертой песни «Дунсиады»,

«Столько состояния, и принципов, и остроумия, / Сколько Янсен, Флитвуд, Сиббер сочтут нужным». — Д.

284 Письмо 83 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 11 сентября 1742 г.

Я не мог написать вам на прошлой неделе, ибо был в Вултертоне (701) и в череде визитов, которые занимали каждое мое мгновение. Я получил от вас письмо там, от 26 августа, но на этой неделе не получал совсем.

Вы знаете, что я не предубежден в пользу деревни и не люблю место только потому, что оно хорошо родит репу или потому, что можно проскакать по нему, не встретив ни одного дерева: но я был действительно очарован Вултертоном; это сплошной лес и вода! Мои дядя и тетя могут без всяких затрат делать то, чего всю жизнь избегали, — мыться и разводить огонь (702). Их дом более чем хорош; если бы они не экономили по полтора пенса в каждой комнате, он был бы прекрасным. Я видел несколько своих знакомых (703), вольтерские вазы, пейзажи Гризони, четыре маленькие бронзовые статуэтки, картину с лотереей и т. д.

Мы напечатали об экспедиции в Неаполь: дело на Эльбе тоже в газетах, но мы делаем вид, что не верим в него. Мы в великом опасении, что не возьмем Прагу — единственное, что было взято с нашей стороны в последнее время, я думаю, это поездка лорда Стэра сюда и обратно — мы не знаем зачем — он такой Орландо! Газеты полны самых защищающих поездку короля во Фландрию; наши частные письма не говорят о ней ни слова — я говорю «наши», ибо в настоящее время я думаю, что сведения графа и мои довольно равны по авторитетности.

Вот маленькая вещица, в которой, как мне кажется, есть юмор.

КАТАЛОГ НОВЫХ ФРАНЦУЗСКИХ КНИГ.
1. Жан-без-земель, или Император в неглиже; напечатано во Франкфурте.

2. Франция, умирающая от нехватки людей и денег: посвящено публике.

3. Искусство создания нейтралитетов, изобретенное в Германии и написанное на этом языке одним из курфюрстов, и недавно переведенное на неаполитанский язык коммодором Мартином.

4. Путешествие в Германию господина де Мопертюи; с телескопом, изобретенным во время его путешествия; для использования героями, чтобы смотреть на свои победы издалека.

5. Краткий и легкий метод для вступления французских войск в Германию — но как сделать, чтобы вывести их оттуда?

6. Трактат весьма спасительный и весьма полезный о признательности к благодетелям, королем Польши. Фолиант, напечатан в Дрездене.

7. Священное обязательство договоров, обещаний и отречений, великим турком; с примечаниями иезуита.

8. Проблема: сколько нужно французских денег, чтобы оплатить шведскую кровь, пущенную графом Гилленборгом.

9. Новый метод завивки волос на французский манер; полковником Ментцем и его братством.

10. Сборник диссертаций о лучшем способе раздела наследств, кардиналом де Флёри; с историческими и политическими примечаниями королевы Испании.

11. Новое путешествие из Мадрида в Антиб инфантом доном Филиппом.

12. Искусство искать врагов, не находя их; маршалом де Майебуа.

13. Увенчанная верность, генералом Минихом и графом Остерманом.

14. Линцский бал и развлечения в Донаувёрте; пасторальная и галантная пьеса в одном акте великим герцогом.

15. Искусство подчинения женщин, его католическим величеством.

16. Богемские приключения, трагикомические, весьма любопытные, весьма интересные и полные происшествий. Том I, II, III. Прим.: Последний том, который составит развязку, в печати.

Прощайте! мое дорогое дитя; если бы не этот секрет переписывания, что делать в деревне, чтобы составить письмо?

285 Письмо 84 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 25 сентября 1742 г.

Наконец, мое дорогое дитя, я получил два письма от вас! Я был в странной муке, между страхом, что вы больны, и опасениями, что ваши письма перехватывают; но я получил то, что привез Крю, и еще одно с тех пор. Но вы были больны! Я сержусь на мистера Чута за то, что он не написал, чтобы дать мне знать об этом. Я представлял вас хуже, чем вы говорите, или, по крайней мере, чем вы признаете. Но я не удивлен, что у вас лихорадка! такой занятой политик, как Виллеттс (704), и такой шумный переговорщик, как иль Фурибондо (705), способны привести в замешательство всю вашу маленькую экономию здоровья и духа. Я согласен с вами, что «они не кичатся тем, что понимают смысл, не больше, чем нейтралитетами!» Великая поездка во Фландрию (706) немного застопорилась: расходы были подсчитаны в две тысячи фунтов в день! Многие дюжины вышитых чемоданов, полных лавров и лавровых венков, были приготовлены за эти две недели. Регентство было урегулировано и расстроено двадцать раз: теперь говорят, что бремя его не будет возложено на принца. Король должен вернуться к своему дню рождения; но привезет ли он с собой часть французской Фландрии или успеет только захватить Дюнкерк, неизвестно. Тем временем лорд Картерет уехал в Гаагу; по этой поездке кажется, что путешествие лорда Стэра не было окончательным. Превращение осады Праги в блокаду не производит большого впечатления в журналах по эту сторону воды и вопроса — но сейчас в моде не брать города, которые были уверены, что возьмут. Я не могу простить принцессе за то, что она подумала отложить свои истощения и усталости, чтобы совершить поездку в Ливорно, «pendant qu'on ne donnoit a manger a Monsieur le Prince son fils, que de la chair de chevaux!» Бедный принц Бово (707)! Я буду рад услышать, что он в безопасности от этой осады. Некоторые из французских принцев крови украдкой отправились добровольцами, но позаботились о том, чтобы их вовремя хватились. Наш герцог едет со своим лордом и отцом — говорят, чтобы жениться на прусской принцессе, для чего были сделаны большие приготовления в его экипировке и в его штанах.

Бедный принц Краон! Где де Сад взял пятьдесят цехинов? Когда я был во Флоренции, вы знаете, вся его одежда была в залоге у хозяина дома; но он выкупил ее, заложив свой моденский вексель хозяйке! Я в восторге от стиля создателя нейтралитета (708) — его нейтралитеты и его английский совершенно под стать друг другу.

Вы чрезвычайно развлекли меня историей о посмертном потомстве принцессы Элеоноры (709) — но как у женщины могло хватить духу иметь пятерых детей от своего лакея и при этом не хватить духу признать их? Право, женщина, столь много вращающаяся в большом свете, должна была знать лучше! Да ни одна вдова йомена не могла бы поступить более чопорно! Меня всегда поражает, когда я размышляю о женщинах, которые первыми распространяют сплетни друг о друге. Если бы они только согласились не осуждать то, что все они согласны делать, среди них не было бы больше потери репутации, чем среди мужчин. Женщина не может завести интрижку, как тотчас весь ее пол начинает разносить это, чтобы опубликовать, и перестает с ней общаться: теперь, если мужчина обманывает другого в его имении в игре, подделывает завещание или выдает подопечную за собственного сына, никто не думает переставать с ним общаться из-за таких пустяков.

Английский священник у Стоша, архиепископ по части музыки, упорство Фанчуллы в своей ошибке и бедственное положение старого графа Галли — все это восхитительные истории (710). Но что означает письмо Монтемара к Антиноре? — Я думал, он оставил Галию ради моей illustrissima (711), ее сестры. Господи! Я ужасно устал от этой романтической любви и переписки! Должен ли я отвечать на ее последнее письмо? там было всего шесть строк — что я могу сказать? Я замечаю по тому, что вы упоминаете о причине его расстройства, что Ручеллаи не оказывается тем простым, честным человеком, за которого вы его принимали — ну же, признайтесь.

Я только что вспомнил историю, которая, возможно, пригодится вашему архиепископу насчет его «Дона Пилоджио» (712) — «Тартюф» предназначался для тогдашнего архиепископа Парижского, который после первого же представления запретил его играть. Мольер вышел и сказал публике: «Messieurs, on devoit vous donner le Tartuffe, mais Monseigneur l'Archeveque ne veut pas qu'on le joue».

Мой лорд очень нетерпелив насчет своего Доменикино; так что вы пришлете его с первой же безопасной оказией. Он делает галерею, для потолка которой я дал проект того, что в маленькой библиотеке Святого Марка в Венеции: мистер Чут будет помнить, как это было очаровательно; а для фриза я добился того, чтобы был фриз храма в Тиволи. Нейлор (713) приехал сюда на днях с двумя каретами, полными родственников: поскольку его мачеха, которая была в компании, — вдова доктора Хэра, старого наставника сэра Роберта в Кембридже, он заставил их остаться обедать: когда они ушли, он сказал: «Ха, дитя! что это за мистер Нейлор, Гораций? он самый нелепый человек, которого я когда-либо видел!» Я подписался под его мнением; а вы? Я должен рассказать вам историю о нем. Когда его отец женился на этой второй жене, Нейлор сказал: «Отец, говорят, ты сегодня женишься, это так?» — «Ну, — ответил епископ, — а тебе-то что?» — «Да ничего; просто если бы ты сказал мне, я бы напудрил волосы».

(704) Мистер Виллеттс был министром в Турине.

(705) Адмирал Мэтьюз; поскольку его корабли совершили некоторые бесчинства на побережье Италии, итальянцы называли его il Furibondo.

(706) Георга II. — Д.

(707) Впоследствии маршал Франции. Он был человеком некоторых способностей, другом и покровителем Сен-Ламбера и других литераторов времен Людовика XV. — Д. [Он был произведен в маршалы в 1783 году несчастным Людовиком XVI, а в 1789 году — в государственные министры. Он умер в 1793 году, через несколько недель после убийства своего королевского господина.]

(708) Адмирал Мэтьюз.

(709) Элеонора Гвастальская, вдова последнего кардинала Медичи, умерла в Венеции. (Отцом детей был французский лакей. — Д.) [Козимо III было шестьдесят семь лет во время брака: «une fois le marriage conclu», говорит Biog. Univ., «Элеонора отказалась его консумировать, отвращенная фигурой, возрастом и особенно распутством своего супруга». Козимо умер в возрасте восьмидесяти одного года. Перевод его «Путешествий по Англии» в 1669 году был опубликован в 1820 году.]

(710) Это истории из письма сэра Г. Манна, которые не очень приличны и не очень забавны. — Д.

(711) Мадам Грифони.

(712) Архиепископ Флоренции запретил постановку бурлетты под названием «Дон Пилоджио», своего рода подражания «Тартюфу». Когда импресарио театра выразил протест по поводу расходов, которые он понес, подготавливая музыку для нее, архиепископ сказал ему, что он может использовать ее для какой-нибудь другой оперы. — Д.

(713) Он был сыном доктора Хэра, епископа Чичестерского, и сменил свою фамилию ради наследства.

287 Письмо 85 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 8 октября 1742 г.

Я не получал от вас писем две недели; если я не получу письмо завтра, я буду совершенно не в духе. Это правда, в последнее время я писал вам только через раз; но ведь я был в деревне, в Норфолке, в Сибири! Вы все еще были во Флоренции, посреди королей Сардинии, Монтемаров и неаполитанских нейтралитетов; ваши письма — мое единственное развлечение. Что касается немецких новостей, они все так просты, что я раздражен: снятие осады Праги (714) и принц Карл с маршалом Майебуа, играющие в «охоту на белку», отбили у меня охоту интересоваться войной. Граф смеется в своем большом кресле и напевает кусочек старой баллады:

«Они оба сражались, они оба били, они оба убежали, / Они оба снова стремятся встретиться, совсем в обратную сторону».

Апропо! Я вижу в газетах, что маркиз де Бово сбежал из Праги с принцем де Дё-Пон и герцогом де Бриссаком; был ли это наш принц Бово?

Наконец, могущественный монарх не едет во Фландрию, после того как сделал величайшие приготовления, которые когда-либо делались, кроме как Генрихом VIII и авторами «Великого Кира» и «Иллюстрированного Хасса»: вы можете судить по количеству салфеток, которых было девятьсот дюжин — право, я не припомню, чтобы древние герои были так предусмотрительны в отношении предметов первой необходимости или думали о том, как они будут мыть руки и лицо после победы. Шестьсот лошадей под присмотром герцога Ричмонда были даже погружены на корабли; а одежда и убранство его двора были достаточно великолепны для боя быков при завоевании Гранады. Боевой конь Фелтона Херви (715), помимо того, что имел более богатую сбрую, чем кто-либо в экспедиции, имел золотую сетку, чтобы отгонять мух — зимой! Судите сами, какой шум вызовут эти бесполезные расходы! Мой лорд Картерет выехал из Гааги, но еще не высадился, когда пришли последние письма из Лондона: от этой поездки нет больших ожиданий; не больше, чем последовало от поездки лорда Стэра.

Я посылаю вам еще две оды на Палтни (716), полагаю, той же рукой, что и предыдущие, хотя ни одна не сравнится с «Nova Progenies», которая нравилась больше, чем почти что-либо когда-либо. Совершенно неизвестно, чьи они; полагаю, Хэнбери Уильямса. Примечание к первой было напечатано вместе с ней: совет ему стать хранителем печати имеет под собой основание; ибо когда проводились консультации, кто должен получить должности, и лорд Гоуэр был назван преемником лорда Херви, Палтни сказал с некоторым жаром: «Я сам намеревался стать хранителем печати!»

Мы ждем компанию на следующей неделе из Ньюмаркета: здесь сейчас только мистер Кин и Пигвиггин (717) — вы никогда не видели такого приятного существа! — о да! вы видели его родителей! Я должен рассказать вам новую историю о них: сэр Роберт дал им маленькую лошадку для Пигвиггина, а кто-то дал им другую: обе они, чтобы сэкономить на содержании, отправили пастись в Нью-парк. После трех лет, что они их не использовали, лорд Уолпол позволил своему сыну ездить на них, пока он был в парке на каникулах. Знаете ли, что женщина, которую Гораций прислал к сэру Роберту, заставила его дать ей пять гиней за двух лошадей, потому что Джордж ездил на них? Даю вам слово, это факт.

В Кенсингтоне произошел большой скандал: одна из принцесс (718) выдернула стул из-под графини Делорейн (719) во время игры в карты, которая, будучи раздосадована тем, что ее монарх развлекался ее позором, со злостью хобби-хорса устроила ему точно такое же падение. Но увы! Монарх, подобно Людовику XIV, смертен в той части, которая коснулась земли, и был так ушиблен и так разгневан, что графиня в опале, а ее немецкая соперница (720) остается в единоличном и спокойном владении благосклонностью своего королевского господина.

9 октября.

Ну что ж! Я ждал до сегодняшнего утра, но нет письма от вас; что это может означать? Конечно, если бы вы были больны, мистер Чут написал бы мне! Ваш брат уверяет, что никогда не позволяет вашим письмам лежать в конторе.

Sa Majeste Patapanique (721) постигло ужасное несчастье! — не потерял своего первого министра, ни свой кошелек — ни часть своего лагерного имущества, сгоревшего в реке, ни ждал своего государственного секретаря, который, возможно, улетел во Фландрию — нет, ни стул из-под него выдернули — хуже! хуже! поссорившись вчера вечером с большим пойнтером из-за их графинь, он получил ужасный удар по спине и ушиб левого глаза — бедный дорогой Пат! вы никогда не видели такой всеобщей констернации! это было за ужином. Сэр Роберт, который возится с ним так же, как и я, говорит, что никогда не видел, чтобы десять человек выказали столько искреннего беспокойства! Прощайте! Ваш, всегда и всегда — но пишите мне.

(714) Маршал де Майебуа и граф де Сакс были посланы с подкреплениями из Франции, чтобы освободить маршала де Брольо и маршала де Бель-Иля, которые со своей армией были заперты в Праге и окружены превосходящими силами королевы Венгрии под командованием принца Карла Лотарингского. Им удалось облегчить побег маршала де Брольо и части французских войск; но маршал де Бель-Иль продолжал оставаться в блокаде в Праге с двадцатью двумя тысячами человек до декабря 1742 года, когда он совершил побег в Эгер. — Д.

(715) Фелтон Херви, десятый сын Джона, первого графа Бристоля; в 1737 году назначен камергером герцога Камберлендского. Умер в 1775 году. — Э.

(716) Это «Капуцин» и ода, начинающаяся со слов: «Великий граф Бат, ваше правление окончено». Поскольку они часто публиковались, они опущены. «Nova Progenies» — это хорошо известная ода, начинающаяся со слов: «Смотрите, новое потомство сходит». — Д.

(717) Старший сын старого Горация Уолпола. [Впоследствии второй лорд Уолпол из Вултертона, а в 1806 году, в возрасте восьмидесяти трех лет, возведен в графское достоинство Орфорда. Умер в 1809 году. — Э.]

(718) Принцессы, дочери Георга II. — Д.

(719) Элизабет Фенвик, вдова Генри Скотта, третьего графа Делорейн. Она была фавориткой Георга II и много жила в его близком окружении. Из ироничных эпитетов, примененных к ней в балладе лорда Херви в последующем письме, можно сделать вывод, что ее общее поведение не считалось очень примерным. Умерла в 1794 году. — Д.

(720) Леди Ярмут.

289 Письмо 86 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 18 октября 1742 г.

Я получил два письма от вас с момента последней почты; полагаю, ветер задержал почтовое судно.

Ну что ж! Разве я не был прав, настаивая на покупке Доменикино? не смеетесь ли вы над теми мудрыми знатоками, которые объявили его копией? Если это копия, то где оригинал? или кто был тот великий мастер, который мог сравниться с Доменикино? Ваш брат получил деньги за него, и лорд Орфорд в великом нетерпении ждет его; все же он просит, если вы найдете какую-либо возможность, чтобы он был отправлен на военном корабле. Я должен просить, чтобы статуя была отправлена в Ливорно для погрузки вместе с ним, и чтобы вы попросили Кампаньи и Либри провести оплату, как они делали за картину, а я заплачу вашему брату.

Важные депеши Виллета к вам так же нелепы, как и преданность доброго мистера Мэтьюза. Полагаю, собственный бог мистера Мэтьюза смотрелся бы на шее обезьяны столь же глупо, как и католический. Вы же знаете, сэр Фрэнсис Дэшвуд имел обыкновение говорить, что провидение лорда Шрусбери — это старый сердитый человек в синем плаще; другой знакомый мне человек верил, что провидение подобно мыши, потому что оно невидимо. Осмелюсь сказать, Мэтьюз верит, что провидение питается говядиной и пудингом, любит кулачные бои и травлю быков и пьет туман за здоровье старой доброй Англии.

Через неделю я отправляюсь в Лондон, а оттуда пришлю вам целые возы новостей: сейчас я не знаю ничего, кроме того, что сегодня мы услышали о прибытии герцога д'Аренберга — полагаю, чтобы нанести ответный визит лорду Картерету. Последний едва не погиб; он рассказал королю, что во время шторма счел самым безопасным укрыться на Ярмутском рейде, на что тот рассмеялся: хо-хо-хо!

За неимением новостей я живу для вас балладами; вот одна, наделавшая много шума, и поскольку лорд Херви приложил немало усилий, чтобы ее распространить, ее сочли его собственной — если это так, то он позаботился о том, чтобы скрыть изящество своего стиля.

1. О Англия, внемли, пока я оплакиваю твою судьбу, перечисляя замыслы и поведение власти. И поскольку я пою лишь о тех, кто обладает властью, уверен, никто не подумает, что я намекаю на Короля.

2. С тех пор как его сын заставил его сместить старого Робина, всем известно, что он утратил всю королевскую власть; но, лишившись всего, кроме имени и знаков отличия, он, подобно старухам, остался лишь при своих безделушках.

3. Рассказ о том, как он дрожал от страха в Сент-Джеймсе, когда эти новые министры впервые начали там его запугивать, заставляет мою кровь кипеть от ярости при мысли о том, во что они превратили человека, которому мы повинуемся как Королю.

4. Кого хотели — вводили, кого хотели — выводили, и, словно волчок, они хлестали его со всех сторон, пока он, подобно волчку, с ропотом, казалось, ворчал, но все же поворачивался к этим грубым погонщикам.

5. Наконец, прибыв, Картерет так обратился к его горю: «Если вы сделаете меня своим доктором, я принесу вам облегчение; вы видите, я прихожу в ваш кабинет как свой, и кажусь дома, как моя жена в кругу семьи».

6. Король ответил: «Мой добрый лорд, возможно, вам говорили, что я имел обыкновение немного бранить вас в прежние времена; но теперь приводите кого хотите и увольняйте кого хотите, только позвольте мне, моим деньгам и Вальмоден остаться».

7. «Насчет вас и Вальмоден я охотно соглашаюсь, но что касается ваших денег, я должен их потратить; я обещал вашему сыну (нет-нет, без хмурых взглядов), что он получит часть, и не думайте, что мы, «патриоты», пришли сюда за просто так».

8. «Но все же, маленький Король, раз я нахожу вас таким добрым, что вы так опускаетесь ниже своего высокого мужества и крови, отдайтесь в мои руки, и я сделаю все, что смогу, чтобы вы все еще выглядели как Король и мужчина».

9. «В вашем Адмиралтействе и в Совете казначейства, чтобы спасти хоть одного человека, вы не скажете ни слова, ибо, клянусь Богом, весь ваш мусор вы вышвырнете вон: шифры Уолпола и вассалов Гашерри в придачу».

10. «А чтобы охранять уши принца, как заботятся все государственные мужи, пока ваши при вас — ни один человек не подойдет близко; ибо из всей вашей придворной челяди мы оставим только тех, кто, как мы знаем, никогда не осмелится сказать «бе» гусю».

11. «Так что вашего друга, болвана Графтона, я так и быть позволю вам оставить, в бодрствующем состоянии он не может навредить, да и вечно наполовину спит; он никогда не был опасен, разве что для женского пола, да и телом он теперь так же бессилен, как и умом».

12. «Есть еще один придворный болван, одновременно горячий и тупой, ваш благочестивый сутенер Шутц, подлый ганноверский инструмент; для ваших ночных карточных игр он тоже останется, вместе с добродетельным, трезвым и мудрым Делорейном».

13. «А что касается всех ваших придворных вельмож, которые не умеют ни писать, ни читать, — а в таких титулованных шифрах нуждаются все дворы, — которые, подобно парламентским швейцарцам, голосуют и сражаются за свое жалованье, они так же хороши, как и новый набор, чтобы кричать «да» и «нет».

14. «Хотя я знаю, что Ньюкасл так же фальшив, как и глуп, предав старого Робина мне давным-давно, как и всех тех, кто нанимал его прежде, все же я оставляю его на месте, но лишаю его всякой власти».

15. «Ибо, допустив, что его сердце черно, как его шляпа, и в нем не больше правды, чем смысла под ней; все же, поскольку он трус, он будет дрожать, когда я нахмурюсь; вы называли его негодяем, я буду обращаться с ним как с таковым».

16. «И поскольку он будет тратить свое состояние на выборах и разорит себя, не приобретя ни одного друга; так что, пока у этого расточительного дурака есть хоть су, я не могу бояться его ума, но воспользуюсь его состоянием».

17. «А поскольку скряга Хардвик будет тянуть со всеми дворами, он тоже может остаться, но пусть придерживается своего права; ибо когда он говорит о иностранных делах как дурак, я рассмеюсь ему в лицо и крикну: «Иди в школу!»

18. «Графиню Уилмингтон, превосходную няньку, я допущу к Казначейству, но не к его кошельку, ибо я решил, что ничего не должно делаться ею, она будет сидеть в этом совете, как вы сидите на троне».

19. «Возможно, теперь вы ожидаете, что я начну перечислять людей, которых намерен ввести; но мы еще не определились со всеми их требованиями — и вы узнаете достаточно скоро, когда они придут целовать руки».

20. «Все, что попросит этот флюгер Палтни, мы должны удовлетворить, ибо я хочу сделать его великим ничтожеством; а чтобы обмануть такого человека, требуются все мои искусства, ибо хотя он и дурак, но дурак с большими способностями».

21. «И как популярный Клодий, Палтни Рима, из дворянина ради власти стал плебеем, так и этот Клодий предпочтет стать патрицием, пока то, что один получил, изменившись, другой не потеряет».

22. «Так, польщенный и обласканный, и созерцаемый всеми, подобно Фаэтону, вознесенному на день, он падет, подожжет мир и покажет, что стремился взять вожжи в свои руки, хотя ясно, что он не умеет править».

23. «Что касается ваших иностранных дел, как бы они ни обернулись, по крайней мере я позабочусь, чтобы вы подняли большой шум: тогда нахлобучьте свою большую шляпу, выпячивайтесь, хвастайтесь и выглядите напыщенно, ибо хотя здесь вас пинают и бьют, там вы будете пинать и бить».

24. «Все говорили, что Уолпол ничего не делал, так что я сделаю достаточно, но заставлю псов платить; я предоставлю великие флоты и задействую великие армии, какие бы долги мы ни делали и какие бы войны ни вели».

25. Такими сердечными средствами новый гость Монарха оживил его угасший дух и обрадовал сердце; пока в восторге он не воскликнул: «Мой дорогой лорд, вы будете делать все, что хотите, дайте мне войска для смотра».

26. «Но о! моя дорогая Англия, раз таково твое состояние, кто из тех, кто любит тебя, не плачет о твоей судьбе? Раз, меняя своих хозяев, ты стала совсем как старый Рим, в то время как Фракционность, Угнетение и Рабство — твой удел».

27. «Ибо хотя вы заставили этого негодяя Уолпола уйти в отставку, вы попали из огня да в полымя! Но поскольку я друг протестантской линии, я дрожу при мысли, чем могут закончиться эти перемены!»

Это не было напечатано. Вы видите, что рефрен всех песен — негодяй Уолпол, что он заметил и сам, но, полагаю, доволен, пока они выплачивают его долги тем, кто начал этот мотив. Прощайте!

(722) Экипаж адмирала Мэтьюза, нарушив некоторые католические церемонии на маленьком острове у побережья Италии, повесил распятие на шею обезьяны.

(723) Это, безусловно, было написано лордом Херви.

(724) Леди Ярмут.

(725) Племянник сэра Чарльза Уэйджера и секретарь Адмиралтейства.

(726) Вдовствующая графиня Делорейн, гувернантка юных принцесс.

293 Письмо 87. Сэру Горацию Манну. Хоутон, 23 октября 1742 г.

Наконец я вижу конец своего паломничества; послезавтра я утверждаю это вам так же искренне, как если бы вы сомневались в этом, подобно мне: но оба моих брата здесь, и сэр Роберт позволит мне уехать. Он должен вскоре последовать сам: Парламент собирается 16 ноября, чтобы Король мог выехать за границу первого марта: но если все угрозы окажутся истинными пророчествами, он вряд ли так скоро приступит к героизму, ибо нам обещают зиму, точно такую же, как прошлая — новые Секретные комитеты, подлежащие суду, и импичменты, фактически приведенные в исполнение. Ужасно иметь перспективу сессии, подобной прошлой.

Тем временем мой лорд Бат и лорд Херви, которые кажутся покинутыми всеми остальными, стали величайшими друзьями в мире в Бате; а чтобы составить полный триумвират, мой лорд Гоуэр всегда в их партии: как они должны любить друг друга — бывший, нынешний и будущий хранитель Малой печати!

Лорд Хайндфорд удостоился великих почестей в Пруссии: тот Король заказал для него сервиз из серебра стоимостью в три тысячи фунтов. Он попросил разрешения поместить на нем герб Его Величества: Король ответил, что «они должны быть, с гербом Силезии, добавленным к его отцовскому гербу навсегда». Я расскажу вам замечание сэра Роберта по этому поводу: «Он вознагражден так за то, что добыл Силезию для короля Пруссии, которую он был послан сохранить для королевы Венгрии!» Ее дела начинают принимать немного лучший оборот; Брольо не дают соединиться с Майебуа, который, как они утверждают, никогда не сможет вывести свою армию, поскольку король Польши охраняет все подступы к Саксонии, чтобы предотвратить его проход через эту страну.

В своем последнем письме я просил, чтобы Доменикино и моя статуя прибыли на военном корабле. Теперь сэр Роберт, который нетерпелив насчет своей картины, хочет, чтобы ее отправили на голландском корабле, так как, по его словам, он может легко получить ее из Голландии. Если вы считаете этот способ перевозки вполне безопасным, я прошу, чтобы моя статуя составила ей компанию.

Скажите, не устали ли вы от баллад о моем лорде Бате; если нет, вот еще одна восхитительная, полагаю, той же руки, что и остальные; но по заключению она, безусловно, не должна быть Уильямса. Я посылаю вам только хорошие, ибо газеты каждый день полны плохих об этом знаменитом графе.

Мои комплименты принцессе; мне снилось прошлой ночью, что она приехала в Хоутон и совсем не утомлена своим путешествием. Прощайте!

P.S. Я должен добавить постскриптум, чтобы упомянуть вещь, о которой я часто собирался попросить вас сделать для меня. С тех пор как я приехал в Англию, я покупал рисунки (время выбрано удачно, когда я пренебрегал этим в Италии!) Я видел во Флоренции две книги, которые теперь был бы очень рад иметь, если бы вы могли достать их по сносной цене; одна была у английского художника; кажется, его фамилия Хакфорд, напротив вашего дома на виа Барди; они были Гольбейна: другая была Гверчино, и ее приносил мне показать аббат Бондуччи; мой дорогой ребенок, вы очень обяжете меня, если сможете достать их.

(727) Ода сэра Чарльза Хэнбери Уильямса, начинающаяся «Какой государственный муж, какой герой, какой король —». Ее можно найти во всех изданиях его стихов. — Д.

294 Письмо 88. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 1 ноября 1742 г.

Я не чувствовал себя так приятно эти три месяца, как сейчас, хотя у меня сильная простуда из-за того, что я приехал в непроветренный дом, и мне пришлось нести эту простуду на королевский прием и в гостиную. Там было так много новых лиц, что я едва знал, где нахожусь; я принял бы это за Карлтон-хаус или день визитов леди-мэрши, только люди казались не совсем как дома, а скорее допущенными посмотреть, как Король обедает на публике. Совершенно нелепо видеть множество старых дам, которые, будучи женами «патриотов», не наряжались двадцать лет; они выходят в свет во всем снаряжении, которое было в моде во времена королевы Анны. Затем их радость и неловкое веселье невыразимы! Они хихикают и, где бы вы их ни встретили, всегда собираются ко двору и смотрят на свои часы за час до назначенного времени. Я встретил нескольких на дне рождения (ибо не прибыл достаточно рано, чтобы заказать одежду), и они были одеты во все цвета радуги: они, казалось, сказали себе двадцать лет назад: «Ну, если я когда-нибудь снова пойду ко двору, у меня будет розовое с серебром или голубое с серебром», и они держат свои обещания. Но вот письмо от вас, присланное мне обратно из Хоутона; я должен остановиться, чтобы прочитать его. Ну, я прочитал его и развлечен тем, что мадам Грифони беременна; надеюсь, она тоже. Я не удивлен, что она ненавидит деревню; осмелюсь сказать, что ее ребенок обязан своим существованием не вилледжатуре. Когда вы писали, кажется, вы не слышали, какое быстрое завершение было положено правлению дона Филиппа в Савойе. Полагаю, он сохранит титул: вы знаете, великие принцы любят титулы, что доказывает, что они не так велики, как были когда-то.

Я нахожу совсем иное положение вещей, чем то, что мы представляли себе в деревне. Действительно, есть мысли о возобновлении нападок на лорда Орфорда и о прекращении поставок; но новое министерство смеется над этими угрозами, обеспечив себе огромное большинство в Палате: сама Оппозиция признает, что у Двора будет большинство более чем в сотню: я, правда, не понимаю как; но они уверены, что добьются всего. Говорят о том, что лорд Гоуэр не сохранит малую печать; что он либо уйдет в отставку, либо ее у него отберут: лорд Бат, который вникает во все придворные меры, скорее всего, сменит его. С бывшим лордом — хранителем Малой печати (728) произошел самый нелепый случай в Бате: он имел обыкновение играть в маленькой внутренней комнате; но однажды вечером ее заняли дамы, и он был вынужден перейти в общую комнату; но, будучи крайне рассеянным и погруженным в политику, он прошел через маленькую комнату к удобствам за занавеской, откуда (все еще рассеянный) он предстал в ситуации, крайне забавной для женщин: представьте его деликатность и ярость, в которую он пришел от их смеха!

Я сам ужасно смеялся над собой на днях из-за случая рассеянности; я писал в день рождения Короля, и, будучи потревожен толпой на улице, я позвонил портье и с видом величия, как будто я все еще на Даунинг-стрит, крикнул: «Прошу, прогоните этих костоправов!» Бедняга с самым сконфуженным видом в мире ответил: «Сэр, они не у нашей двери, а через дорогу, у лорда Картерета». «О, — сказал я, — тогда оставьте их в покое; может быть, ему не неприятен этот шум!» Мне жаль бедного портье, который видит, как все его старые клиенты тоже переходят на ту сторону.

Наши оперы начинаются завтра с пастиччо, полного большинства моих любимых песен: Фумагалли разочаровала нас; она получила сто дукатов, а потом написала, что потратила их и боится ехать через испанские кварталы; но если бы ей прислали еще сто, она приехала бы в следующем году. Виллету было написано самым решительным образом, чтобы ее заставили приехать сюда (ибо она в Турине). Я говорю вам это в качестве ключа, на случай, если вы получите от него загадочное письмо шифром по этому важному делу.

Я не видел герцога д'Аренберга; но я слышу, что все развлечения для него — это ужины, ибо он хочет обедать в свой час, в одиннадцать утра. Он предложил это герцогине Ричмонд, когда она пригласила его, но она сказала, что не знает, где найти компанию, чтобы обедать с ним в этот час.

Я должен посоветовать ВАМ быть осторожным, отказывая в потакании нашим капитанам (729) в любых их глупых планах; ибо они популярны, и мне было бы очень жаль, если бы они были не в духе с вами, когда вернутся домой, чтобы это не дало повода вашим врагам. Подумайте об этом, мой дорогой ребенок! Офицеры во Фландрии, которые являются членами парламента, получили намеки, что если они попросят разрешения приехать по своим личным делам и заглянуть, не все вместе, их очень хорошо примут; это приличия. Маленькая жена маленького Брука немного беременна. Прощайте!

(728) Лорд Херви.

(729) Капитаны кораблей английского флота в Ливорно.

296 Письмо 89. Сэру Горацию Манну. Лондон, 15 ноября 1742 г.

Я не писал вам в последнее время, ожидая писем от вас; последние два я получил. Я все еще посылаю свои через Францию, так как боюсь, что они дойдут до вас с еще большей трудностью через Голландию.

Наша армия только что получила приказ выступить в Майнц по неоднократным настояниям королевы Венгрии; лорд Стейр идет с ними, но почти все офицеры, которые в парламенте, приехали, ибо войска должны быть в гарнизоне только до марта, когда, говорят, Король выступит с ними в поход. Этот шаг наделал много шума, ибо старые остатки Оппозиции полны решимости упорствовать и назвали это ганноверской мерой. Они начинают завтра с противодействия обращению по речи Короля: Питт будет ведущим; нет никого, кроме него и Литтлтона из двора Принца, кто не присоединился бы к министерству: Принц сказал им, что последует совету, который они дали ему давно, «увольняя всех своих людей, которые не голосуют так, как он хочет».

Лорд Орфорд приехал в город и был сегодня на королевском приеме; радость, которую последний проявил, увидев его, была очень заметна: все новое министерство подошло и заговорило с ним; и у него был долгий, смеющийся разговор с моим лордом Честерфилдом, который все еще в Оппозиции.

Вы слышали, полагаю, о революции при французском дворе; мадам де Майи в опале, и ее красивая сестра Де ла Турнель (730) сменяет ее: последняя настояла на трех условиях; во-первых, чтобы Майи покинула дворец до того, как она войдет в него; во-вторых, чтобы она была объявлена любовницей, к каковой должности, как они делают вид, прилагается большое жалованье (но это не вероятно), и, наконец, чтобы у нее всегда были свои вечеринки за ужином: последний пункт очень хорошо объяснил бы, что она собирается делать со своим жалованьем.

Из Вустера пришли восхитительные инструкции Сэндису и Виннингтону; они говорят последнему, как мало надежд они всегда возлагали на него. «Но что касается вас, мистер Сэндис, который всегда и т.д., вы ухватились за первое место, которое могли получить» и т.д. Короче говоря, они обвиняют его, который в Казначействе и Казначействе, не голосовать ни за какие поставки (731).

Я пишу вам в большой спешке, ибо иду на собрание в Кокпит, чтобы послушать речь Короля, которую читают членам: мистер Пелэм председательствует там. Говорят о большинстве в восемьдесят голосов: увидим завтра.

Помфреты остаются в деревне большую часть зимы. Лорд Линкольн и мистер (Джордж) Питт официально отказались (732). Вот и все планы моей леди! Герцог Графтон имел обыкновение говорить, что они напоминают ему труппу итальянских комедиантов; лорд Линкольн был Валером, леди София — Коломбиной, а моя леди — старой матерью за кулисами.

Наши оперы идут au plus miserable: все наши надежды на новую танцовщицу, Соди, которая выступала только один раз, но, кажется, нравится так же, как Фаузан. Рассказывал ли я вам, как хорошо они выбрали сюжет первой оперы? Там был принц, который восстает против своего отца, который до этого восстал против своего (733). Герцог Монтегю говорит, что будет опера танцев, с пением между актами.

Мой лорд Тироули (734) приехал из Португалии и привез трех жен и четырнадцать детей; одна из первых — португалка, с длинными черными волосами, заплетенными до самой спины. Его спросили на днях за ужином, что он думает об Англии; нашел ли он много изменений по сравнению с тем, что было пятнадцать лет назад? «Нет, — сказал он, — совсем нет: ну, вот мой лорд Бат, я не вижу в нем ни малейшего изменения; он такой же, каким был: а потом я нашел лорда Грэнтэма (735), идущего на цыпочках, как будто он все еще боится разбудить Королеву».

Хэнбери Уильямс очень болен в Бате, а его жена в таком же состоянии в частных квартирах в городе. Мистер Доддингтон наконец признал свой брак со своей старой любовницей (736). Полагаю, он хочет новую.

Я хвалю вашу благоразумность насчет Ливорно; но, мой дорогой ребенок, какая боль у меня за вас! Возможно ли быть спокойным, пока испанцы у ваших ворот! Пишите мне каждую минуту, как ваши опасения исчезают или возрастают. Я спрашиваю каждый момент, что думают люди; но как они могут знать здесь? Вы ничего не говорите о мистере Чуте, конечно, он все еще с вами! Когда я в таком беспокойстве о вас, я хочу, чтобы вы с каждой почтой упоминали, что ваши друзья с вами: я уверен, у вас нет никого лучше или разумнее, чем он. Я очень обязан вам за мысль о книге ракушек, и она мне очень понравится; и спасибо вам также за мой стол из скальолы; но я расстроен из-за ваших расходов. Есть ли какой-нибудь способ, которым можно было бы увеличить ваше жалованье? Вы знаете, как низок мой интерес сейчас; но вы знаете также, какой нажим я бы сделал, чтобы быть вам полезным — скажите мне, и прощайте!

(730) Впоследствии создана герцогиней Шатору. (Мари-Анн де Майи, вдова маркиза де ла Турнель. Она сменила свою сестру мадам де Майи в качестве любовницы Людовика XV, как та сменила другую сестру, мадам де Вентимиль, в той же ситуации. Мадам де Шатору была удалена от двора во время болезни Людовика в Меце; но после его выздоровления он отозвал ее. Вскоре после этого она умерла, 10 декабря 1744 года, и на смертном одре обвинила министра М. де Морепа в том, что он отравил ее. Интрига, с помощью которой она вытеснила свою сестру, велась главным образом маршалом де Ришелье. — Д.

(731) «Мы настоятельно просим, настаиваем и требуем, чтобы вы отложили поставки, пока не возобновите секретный комитет по расследованию». — Э.

(732) Поклонник леди Софии Фермор. — Д.

(733) Это было пастиччо под названием «Мандана», другое название драмы Метастазио «Артаксеркс». — Э.

(734) Лорд Тироули был много лет послом в Лиссабоне. Поуп упомянул его и серали другого посла в одной из своих имитаций Горация: «Похотливый груз Киннулла или экипаж Тироули». [Джеймс О'Хара, второй и последний лорд Тироули из этой семьи. Он умер в 1773 году в возрасте восьмидесяти пяти лет.]

(735) Генри Нассау д'Оверкерк, второй граф Грэнтэм. Он был камергером королевы Каролины. Он умер в 1754 году, когда его титулы угасли. — Э.

(736) Миссис Беган.

298 Письмо 90. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 2 декабря 1742 г.

Вы удивитесь, что прошло больше двух недель с тех пор, как я писал вам; но у меня было воспаление одного глаза, и я не осмеливался взяться за перо. Я получил два письма от вас от 6 и 13 ноября, но я в крайнем нетерпении получить другое, чтобы услышать, что вы полностью оправились от своих Тринкуло и Фурибондо. Вы говорите мне, что у вас была лихорадка; я не могу быть спокоен, пока не услышу от вас снова. Надеюсь, это придет слишком поздно как лекарство, но всегда послужит как sal volatile, чтобы придать вам духа. Вчера было назначено для рассмотрения армии; но мистер Литтлтон встал и внес предложение о другом Секретном комитете, в тех же словах, что и в прошлом году; но все дебаты шли не о Роберте, графе Орфорде, а о Роберте, графе Сэндисе: (737) он постоянная мишень партии; действительно, он переносит это достойно. После пятичасовых речей мы пришли к разделению и отклонили предложение большинством в шестьдесят семь голосов, 253 против 186. Принц так открыто заявил о союзе и согласии во всех мерах, что, за исключением Непотизма (738), все его слуги, кроме одного, были с нами. Не знаю, попытаются ли они что-то еще, но с таким большинством у нас должна быть легкая зима. Союз вигов спас этот парламент. Ожидается, что Питт и Литтлтон будут уволены Принцем. Эта фракция и Уоллер — единственные виги, заслуживающие внимания, которые не присоединяются к Двору. Я не считаю Доддингтона, который теперь всегда должен быть с меньшинством, ибо никакое большинство не примет его. Считается, что лорд Гоуэр уйдет в отставку или его попросят сделать это. Полагаю, вы слышали из Рима (739), что Мюррей назначен генеральным солиситором вместо сэра Джона Стрэнджа, который ушел в отставку по состоянию здоровья. Это сумма политики; мы не можем ожидать никакой зимы (надеюсь, никакой зимы не будет), подобной прошлой. По толпам, которые приходят сюда, нельзя было бы узнать, что сэр Роберт не у дел, только то, что теперь его почти не бранят.

De reste, город удивительно скучен; оперы не посещаются, пьесы не в моде, любовные интриги стары, как браки — короче говоря, ничего, кроме виста! Я еще не научился играть, но обнаружил, что напрасно жду, когда это прекратится.

Я согласен с вами насчет того, чтобы не отправлять Доменикино домой на английском судне; но то, что я упоминал вам о его прибытии на голландском судне, если вы найдете возможность, думаю, будет очень безопасно, если вы одобрите это; но распорядитесь этим, как хотите. Я буду надеяться на свою статую в то же время; но пока перевозка не станет абсолютно безопасной, я знаю, вы не рискнете ими. Теперь, когда я упоминаю свою статую, я должен попросить вас прислать мне полный счет всех моих долгов вам, которые, я уверен, к этому времени должны быть бесконечны; я прошу узнать подробности, чтобы я мог заплатить вашему брату. Прощайте, мой дорогой сэр; берегите себя и подчиняйтесь папизму и рабству, чем простужаться с морскими героями (740).

(737) Сэмюэл Сэндис, канцлер Казначейства, вместо сэра Р. Уолпола.

(738) Племянники и кузены лорда Кобэма. — Д.

(739) Это намекает на предполагаемые якобитские принципы Мюррея, впоследствии лорда Мэнсфилда. — Д.

(740) Сэр Г. Манн жаловался в одном из своих писем на труды, которые он перенес, оказывая почести во Флоренции некоторым офицерам адмирала Мэтьюза (il Furibondo). Английский флот был теперь в Ливорно под предлогом защиты тосканских территорий на случай их нападения испанцами. — Д.

299 Письмо 91. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 9 декабря 1742 г.

У меня будет полная пристрастность к почте Голландии; она принесла мне два письма на прошлой неделе и еще два вчера, от 20 и 27 ноября; но я обнаружил, что у вас постоянные головные боли — как вы можете говорить, что утомите меня разговорами о них? Вы можете заставить меня страдать от вашей боли, но я буду слушать и настаивать, чтобы вы всегда рассказывали мне о своем здоровье. Вы думаете, я переписываюсь с вами только для того, чтобы знать положение испанцев или истощение принцессы! Я также беспокоюсь о том, как поживает бедный мистер Уитхед и подагра мистера Чута. Я буду смотреть на наших морских капитанов с таким же ужасом, как король Неаполя, если они принесут подагру, припадки и головные боли. К этому времени вы должны были получить от меня письмо с отказом от отправки Доменикино на военном корабле и предложением его прибытия на голландском корабле. Полагаю, это будет безопасно.

У нас был еще один великий день в Палате по поводу армии во Фландрии, которую Оппозиция хотела распустить; но мы провели это большинством в сто двадцать голосов (741). Мюррей выступил впервые с величайшими аплодисментами; Питт ответил ему со всей своей силой и искусством языка, но на плохо обоснованном аргументе. По всем признаниям, они будут великими соперниками. Шиппен был в великой ярости от отступничества Мюррея (742); если что-то действительно может изменить его принципы, возможно, это соревнование может. Завтра у нас будет более жесткая битва по поводу шестнадцати тысяч ганноверцев. Ганновер — слово, данное на эту зиму: вышел самый смелый памфлет, говорят, лорда Марчмонта (743), который утверждает, что в каждом договоре, заключенном со времени воцарения этой семьи, Англия приносилась в жертву интересам Ганновера, и, следовательно, намекает на несовместимость этих двух. Лорд Честерфилд говорит, «что если мы хотим эффективно предотвратить получение Претендентом этой короны, мы должны сделать его курфюрстом Ганновера, ибо народ Англии никогда не привезет оттуда другого короля». Прощайте! мой дорогой ребенок. Я осознаю, что пишу вам короткие письма, но я пишу вам все, что знаю. Не знаю, как это, но чудесное, кажется, изжило себя. В наши дни у нас нет женщин-кроликов — нет побегов — нет эпических поэм (744), более изящных, чем у Мильтона — нет споров о арлекинах и Полли Пичем. Янсен (745) не выиграл больше поместий, и герцогиня Куинсберри стала такой же ручной, как ее соседи. Вист распространил всеобщий опиум на всю нацию; он заставляет придворных и патриотов садиться за одну и ту же колоду карт. Единственная вещь необычная, и которая все же никого не удивила, была нападение на Барберину (746) четырех человек в масках на днях, когда она выходила из оперного театра, которые хотели силой увести ее, но она закричала, и пришла стража. Никто не знает, кто их подговорил, и я полагаю, никто не спрашивал.

Австрийцы во Фландрии отделились от наших войск немного не в духе, потому что для них было невыполнимо выступать без каких-либо подготовительных условий для их приема. Они, вероятно, выступят через два месяца, если никакой мир не предотвратит это. Прощайте!

(741) По предложению, внесенному сэром Уильямом Йонгом, о выделении 534 763 фунтов стерлингов на покрытие расходов на 16 259 человек, которые будут задействованы во Фландрии. Число голосов при разделении было 280 против 160. — Э.

(742) От торизма. — Д.

(743) Хью Хьюм, третий граф Марчмонт.

(744) Это намекает на экстравагантные похвалы, расточаемые «Леониду» Гловера молодыми патриотами.

(745) Г. Янсен, знаменитый игрок, который обманул покойного герцога Бедфорда на огромную сумму: Поуп намекает на это дело в строке: «Или когда герцог играет с Янсеном в Уайтсе».

(746) Знаменитая танцовщица.

301 Письмо 92. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 23 декабря 1742 г.

Я не получал от вас писем эти две недели, и я ничего не слышал этот месяц: судите теперь, насколько я годен писать. Надеюсь, это не еще один признак старения; но, уверяю вас, мое письмо начинает покидать меня. Не пугайтесь! Я не имею в виду это как введение к тому, чтобы покончить с вами — я буду писать вам до самого обрубка моего пера, и, как говорит Поуп,

«Выдавить последние скучные капли моего смысла».

Но я заявляю, трудно сидеть, вытягивая свои мозги у камина, не услышав ни малейшей вещи, чтобы заставить свою руку двигаться. Я так поставлен в тупик, чтобы сказать что-то, что я сделал бы памятку о самой невероятной лжи, которая могла быть изобретена виконтессой-вдовой; как старая герцогиня Ратленд (747) делает, когда ей рассказывают о каком-то странном происшествии: «Люси, дитя, зайди в соседнюю комнату и запиши это». — «Господи, мадам!» — говорит леди Люси (748), — «это не может быть правдой!» — «О, неважно, дитя; это сойдет за новости в деревню с следующей почтой». Но понимаете ли вы, что королевство Скуки пришло на землю — не с предвестниками и прогнозами других грядущих королевств? Нет, нет; солнце и луна идут точно так же, как они привыкли, не давая нам никаких намеков: мы не видим рыцарей, скачущих на бледных конях или рыжих конях; никакие звезды, называемые полынью, не падают в Темзу и не превращают треть в полынь; никакие саранчи, подобные лошадям, с волосами, как волосы женщин — короче говоря, никаких тысяч вещей, каждая из которых уничтожает треть человечества: единственный знак этого нового королевства — женщина, едущая на звере, который является матерью мерзостей, и имя на лбу — вист: и двадцать четыре старца, и женщина, и весь город не делают ничего, кроме как играют с этим зверем. Сама клевета мертва или ограничена колодой карт; ибо единственный злобный шепот, который я слышал эти две недели, — об интриге между дамой червей и валетом треф. Ваш друг леди Сэндвич (749) родила сына; если можно верить животу, который она носила, он храбрый. Лорд Холдернесс (749) недавно дал великолепный пир пятнадцати лицам; было три подачи по десять, пятнадцать и пятнадцать, и роскошный десерт: большой салон освещен, ароматы и скрипки — и, как вы думаете, кто были приглашенные? — Висконти, Джульетта, Галли, Амореволи, Монтичелли, Ваннески и его жена, Видеманс-гобоист, суфлер и т.д. Букет был дан Джульетте, которая едва красива. Как можно любить великолепие и низкую компанию в один и тот же момент! Мы устраиваем большие вечеринки для Барберины и Аретти, очаровательной французской девушки; и наши планы удаются так хорошо, что опера начинает наполняться удивительно; ибо все те, кто не любит музыку, любят шум и партию, и в любой вечер дадут полгинеи за свободу шипеть — такова английская гармония.

Я был в кругу обедов с лордом Стаффордом и Бюсси, французским министром, который рассказывает истории о капуцинах, исповедях, Генрихе IV, Людовике XIV, гасконцах и нити, через которую проходят все французы, без всякой связи или отношения к дискурсу. Эти самые истории, которые я уже слышал четыре раза, прерываются только английскими каламбурами, которые старый Черчилль переводит из сборников шуток в уста моего лорда Честерфилда и на самый ужасный французский.

Прощайте! Я исписал, и зачеркнул, и ничего не сделал, и, короче говоря, мне нечего сказать, так что спокойной ночи!

(747) Леди Люсинда Шерард, вдова Джона Мэннерса, второго герцога Ратленда. Она умерла в 1751 году. — Э.

(748) Леди Люси Мэннерс, вышла замуж в 1742 году за Уильяма, второго герцога Монтроза. Она умерла в 1788 году. — Э.

(749) Джудит, сестра лорда виконта Фейна, жена Джона Монтегю, пятого графа Сэндвича. — Э.

(750) Роберт д'Арси, четвертый граф Холдернесс; впоследствии назначен государственным секретарем. После его смерти его графство угасло, и то, что осталось от его поместья, а также баронство Кониерс, перешло к его единственной дочери, которая вышла замуж за Фрэнсиса Осборна, пятого герцога Лидса, в 1773 году. — Д. [С которым она развелась в 1779 году. Впоследствии она вышла замуж за капитана Джона Байрона, сына адмирала Байрона и отца великого поэта.]

302 Письмо 93. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 6 января 1743 г.

Вы удивитесь, что не слышали от меня, но я был слишком болен, чтобы писать. Я был прикован к постели эти десять дней с самым сильным кашлем, и они подозревали воспаление легких; но я отделался потерей глаз и голоса, оба из которых я восстанавливаю, и хотел бы написать вам сегодня. Я получил ваше длинное письмо от 11 декабря и возвращаю вам тысячу благодарностей за то, что вы уделили так много своего времени; я хотел бы составить такое же длинное письмо для вас, но мы находимся в нейтралитете новостей. Курфюрст Пфальцский (751) умер; но я не слышал, какие изменения это внесет. Смерть лорда Уилмингтона, на которую рассчитывают, вероятно, вызовет больше разговоров здесь. Он собирается в Бат, но это только для того, чтобы скоротать время, пока он не умрет.

Великий Вернон высадился, но мы не были встревожены никакими кострами или иллюминациями; он пережил всю свою популярность. Нет ничего нового, кроме развода мистера и миссис Френч, которых вы не можете знать. Она была модной эти две зимы; ее муж начал иск в Докторс-Коммонс против ее кошки и, говорят, взыщет значительный ущерб: но юристы придерживаются мнения, что котята должны наследовать поместье мистера Френча, так как они родились в законном браке.

Парламент снова собирается в понедельник, но я не слышу о какой-либо усталости, которая у нас, вероятно, будет; через некоторое время, полагаю, мы услышим, какую кампанию нам предстоит совершить.

Я должен рассказать вам об удивительном ответе вашей знакомой герцогини Куинсберри (752): старая леди Гранвиль, мать лорда Картерета, которую они называют Королевой-Матерью, из-за того, что она взяла на себя почести власти своего сына, настаивала, чтобы герцогиня попросила ее о каком-нибудь месте для себя или друзей, и уверяла ее, что она добудет его, что бы это ни было. Могла ли она выбрать более подходящего человека, чтобы быть любезной? Герцогиня сделала ей самый серьезный реверанс и сказала: «Действительно, была одна вещь, на которую я положила сердце». — «Дорогое дитя, как вы обязываете меня, прося о чем-то! Что это? Скажите мне». — «Только чтобы вы поговорили с моим лордом Картеретом, чтобы меня сделали дамой опочивальни у королевы Венгрии».

Я перехожу теперь к вашему письму и совсем не рад обнаружить, что принцесса абсолютно намерена убить вас своими холодными комнатами. Я хотел бы, чтобы вы могли прийти в те холодные ночи и посидеть у моего камина; у меня самая хорошенькая теплая маленькая квартира, со всеми моими безделушками, и Патапанами, и кошками! Патапан и я едем завтра в Нью-Парк, к моему лорду, ради воздуха, и возвращаемся с ним в понедельник.

Какая позорная история это дело Номиса! и как различны идеи чести среди офицеров в вашем мире и нашем! Ваша история чичисбеев более занимательна: я представляю страдания кучки любовников, у которых так много вещей, которых стоит бояться — правительство в этом мире! чистилище в следующем! инквизиции, вилледжатуры, монастыри и т.д.

Лорд Эссекс очень плох и не имеет достаточно сил, чтобы пройти через средства, необходимые для его выздоровления. Он теперь воображает, что не существует, не будет убежден ходить или говорить, потому что, как он иногда говорит: «Как он может что-то делать? его нет». Вы говорите: «Как я не увидел герцога д'Аренберга?» Я видел однажды в опере; но он ушел вскоре после: и здесь не принято посещать иностранцев, если вы не при Дворе или не имеете их у себя дома: следовательно, сэр Р. тоже никогда не видел его — мы не при Дворе! Далее, что касается Арлингтон-стрит: сэр Р. в среднем доме, который давно был его и сдавался; он взял маленький рядом с ним для меня, и они соединены вместе.

Теперь перейду к делу герцога Ньюкасла; но, серьезно обдумав это сам и обсудив с вашим братом, мы оба против того, чтобы вы предпринимали что-либо подобное. Во-первых, я никогда не слышал подозрений в том, что герцог берет подарки, и полагаю, он скорее оскорбится: во-вторых, мой дорогой, хотя вы и привязаны к этому кофейнику, среди его гардеробов, полных тончайшего чеканного серебра, он не будет стоить ничего; да у него есть набор золотых тарелок, которые смотрелись бы внушительно на любом буфете из «Тысячи и одной ночи»; а что касается Бенвенуто Челлини, то если бы герцог и мог выдать его за свой, в Англии люди слишком хорошо разбираются в работе, чтобы их можно было обмануть. Наконец, поскольку о перестановках среди иностранных министров не было и речи, а все перемены, кажется, подошли к концу, с чего бы вам опасаться? Что касается Стоуна, если бы что-то и предпринималось, то, конечно, в отношении него, хотя я, право, не могу посоветовать даже этого. Таковы мои искренние чувства: ни в коем случае не думайте о герцоге. Прощайте!

(751) Карл Филипп Нойбургский, курфюрст Пфальцский. Скончался 31 декабря 1742 года. Ему наследовал Карл Теодор, принц Зульцбахский, происходивший из младшей ветви дома Нойбургов, который в преклонном возрасте стал курфюрстом Баварским. — Д.

(752) Кэтрин Хайд, дочь графа Кларендона и жена Чарльза Дугласа, герцога Куинсберри; знаменитая красавица, воспетая Прайором в том прелестном стихотворении, которое начинается словами «Китти, прекрасная и юная», и часто упоминаемая в письмах Свифта и Поупа. Ей был запрещен вход ко двору за сбор подписей в пользу второй части «Оперы нищего», когда ее постановка была запрещена. Она вместе с герцогом воздвигла памятник Гею в Вестминстерском аббатстве. [К которому Поуп сочинил эпитафию, «первые восемь строк которой», как говорит доктор Джонсон, «не имеют грамматики; прилагательные без существительных, а эпитеты без подлежащего». Герцогиня скончалась в 1777 году, а ее муж — в следующем.]

(753) Уолпол в своих «Мемуарах» пишет, что дома, сады, стол и экипажи герцога поглощали огромные сокровища, и что суммы, которые он задолжал, были меньше лишь тех, что он растратил. Он держал нескольких врачей, хотя, по-видимому, не очень-то в них нуждался. Его золотая посуда, по-видимому, была ему почти так же дорога, как собственное здоровье; ибо он обычно держал ее в закладе, за исключением тех случаев, когда хотел выставить ее напоказ по торжественным поводам.

(754) Эндрю Стоун, в то время личный секретарь герцога Ньюкасла. Впоследствии он занимал должности заместителя государственного секретаря, помощника наставника принца Георга, хранителя архива государственных бумаг, а после женитьбы Георга III — казначея королевы. Скончался в 1773 году. — Э.

304 Письмо 94 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 13 января 1743 г.

Ваш брат принес мне сегодня утром два письма сразу и заодно показал ваше письмо к отцу. Как бы мне было стыдно, будь я на его месте, получить такое письмо! Столь почтительное, столь смиренное и при этом столь выразительно описывающее стесненные обстоятельства, до которых он позволил вам дойти! Мой дорогой, это слишком похоже на сына министра, хотя я уже таковым не являюсь; но я не могу не повторять вам свои предложения о любой услуге, которую, как вы считаете, я могу вам оказать.

Я совершенно счастлив, что вы считаете Тоскану столь защищенной от Испании, если только мудрая голова Рикура не работает вопреки сезону; но как я могу быть спокоен, пока провинциальный француз, нечто наполовину французское, наполовину немецкое, подстрекаемое безумной англичанкой, должно управлять итальянским владением?

Я от души посмеялся над великолепными подарками, сделанными одним из первых семейств Флоренции своей молодой роженице. Только представьте, если бы герцог или герцогиня Сомерсет дали леди Хартфорд пятьдесят фунтов и двадцать ярдов бархата за то, что она принесла наследника крови Сеймуров!

Меня огорчает, что мои письма доходят до вас так медленно: я никогда не пропускал возможности написать, кроме тех случаев, когда был совершенно нездоров, или пару раз, когда у меня не было ровным счетом ничего, что можно было бы вам сообщить. Эта зима так тиха, что нужно много расспрашивать, чтобы хоть что-то узнать. Парламент снова собрался, но мы не слышим о какой-либо готовящейся оппозиции чему бы то ни было. Тори оставили дело о ганноверцах в Палате лордов в знак любезности к лорду Гауэру. Вышел второй памфлет на эту тему, который наделал много шума.(755) Министерство сильно озабочено способами изыскания средств для покрытия расходов в этом году: планируется лотерея, но она не покроет и четверти того, что им нужно. Они поговаривали о новом налоге на чай, который должен платить каждый домовладелец за всех членов своей семьи, но вряд ли это будет предложено. Чай настолько повсеместен, что это вызвало бы больший шум, чем налог на вино. Ничего не решено; новые люди не блещут изобретательностью. Здоровье сэра Роберта теперь пьют во всех клубах Сити; там они хотят, чтобы его сделали герцогом и снова поставили во главе Казначейства, но я полагаю, ничто не заставит его вернуться туда. Он говорит, что будет отмечать 12 февраля — день своей отставки — со своей семьей до конца жизни. Говорят, что Сэндиса возведут в пэрское достоинство, чтобы избавиться от него; он настолько скучен, что его едва удается тащить за собой.(756)

Английские войска во Фландрии выступают сегодня, куда — мы не знаем, но, вероятно, к Льежу: откуда, как они полагают, ганноверцы направляются в Юлих и Берг.(757) Министерство было сильно встревожено отступлением короля Сардинии и подозревало, что это полный отказ от интересов королевы; но, по-видимому, он послал за Виллеттом и венгерским министром и получил их предварительное одобрение на оставление Шамбери и т. д.

Вернон еще не добрался до города, мы с нетерпением ждем того, что последует за прибытием этого безумного героя. Вентворт наверняка вызовет его на дуэль, но Вернон не претендует на личную доблесть: однажды его сбил с ног купец, который затем предложил ему сатисфакцию, — но он остался удовлетворен.

Лорд Эссекс скончался:(758) лорд Линкольн получит место в опочивальне; лорд Беркли из Страттона(759) (ученик Картерета) — место в отряде пенсионеров; а сам лорд Картерет, вероятно, ленту.

Что касается спящего титула леди Уолпол,(760) то он принадлежал ее семье; но поскольку король был волен даровать его любой из сестер с равными правами, он был пожалован лорду Клинтону, который происходил от младшей сестры бабушки леди У. или какой-то там прапрабабушки. Моя леди Клиффорд,(761) мать Кока, получила свое баронство таким же образом, в предпочтение леди Солсбери и леди Сондес, своим старшим сестрам, у которых уже были титулы для детей. Это называется титулом в состоянии ожидания.

Сэр Роберт только что велел мне сказать вам, чтобы вы отправили Доменикино первым же безопасным рейсом к Мэтьюзу, который получил приказ от лорда Уинчилси(762) отправить его первым же военным кораблем в Англию; или, если вы найдете корабль, идущий в Порт-Маон, то должны отправить его туда к Анструтеру и написать ему, что лорд Орфорд просит его позаботиться о нем и отправить первым же кораблем, который идет прямо домой. Он так нетерпелив, что хочет именно так; но признаюсь, мне бы не хотелось, чтобы мои вещи перегружали с одного корабля на другой, и я прошу, чтобы мои остались до тех пор, пока их нельзя будет отправить сразу. Прощайте!

(755) Под названием «Случай с ганноверскими войсками на жалованье Великобритании, рассмотренный». Он был написан лордом Честерфилдом и привлек большое внимание. — Э.

(756) В декабре он был возведен в пэрское достоинство с титулом лорда Сэндиса, барона Омберсли, и назначен казначеем двора. — Э.

(757) Британские войска начали свой марш из Фландрии в конце февраля под командованием графа Стэра; но были настолько медлительны в своих передвижениях, что лишь к середине мая перешли Рейн и расположились лагерем в Хёхсте, между Майнцем и Франкфуртом. — Э.

(758) Уильям Капел, третий граф Эссекс. [Лорд опочивальни, кавалер ордена Подвязки и капитан йоменов гвардии.]

(759) Джон, пятый и последний лорд Беркли из Страттона. Скончался в 1773 году. — Д.

(760) Баронство Клинтон перешло по наследству к дочерям Теофила, графа Хантингдона, который скончался, не оставив мужского потомства. Одна из этих дам умерла бездетной, вследствие чего титул оказался предметом спора между семьями Ролл и Фортескью. Король Георг I даровал его Хью Фортескью, впоследствии возведенному в графское достоинство; после его смерти он перешел к его единственной сестре, незамужней даме, после которой, за отсутствием потомства, он перешел к леди Орфорд.

(761) Леди Маргарет Тафтон, третья дочь Томаса, шестого графа Танета. Баронство Де Клиффорд перешло к лорду Танету от его матери, леди Маргарет Сэквилл, дочери Энн Клиффорд, графини Дорсет, Пембрук и Монтгомери. После смерти лорда Танета баронство Де Клиффорд оказалось в состоянии ожидания между его пятью дочерьми. Это были: леди Кэтрин, вышедшая замуж за Эдварда Уотсона, виконта Сондеса; леди Энн, вышедшая замуж за Джеймса Сесила, графа Солсбери; вышеупомянутая леди Маргарет; леди Мэри, вышедшая замуж сначала за Энтони Грея, графа Харольда, а затем за Джона, графа Гауэра; и леди Изабелла, вышедшая замуж за лорда Нассау Паулетта. — Д.

(762) Первый лорд Адмиралтейства. — Д.

306 Письмо 95 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 января 1743 г.

Я не мог написать вам в прошлый четверг, я был так нездоров из-за простуды; ваш брат приходил и застал меня в постели. Сегодня вечером, когда я могу писать, мне нечего вам сообщить; кроме того, что вчера пришли долгожданные (для министерства) новости о присоединении голландцев к мерам короля. Они в большом триумфе; но пока неясно, какую роль играет его Прусское Прямодушие, другие люди позволяют себе оставаться в неведении. Так же обстоят дела и со всеми нашими внутренними делами. Это всеобщее недоумение! Перемены, которые вскоре должны произойти в Казначействе, положат конец неопределенности этой зимы. Мистера Пелэма повсеместно называют его главой; но с господами Принцем,(263) Картеретом, Палтни и компанией нужно немного считаться. Как им это понравится: последним — меньше всего.

Вы удивитесь, может быть, рассердитесь, когда я поклянусь, что у меня в запасе нет ни одного абзаца. Мне не хватает даже обычного разговора; ибо я не могу, подобно королевской семье, упорствовать в задавании людям одних и тех же вопросов: «Любите ли вы гулять?», «Любите ли вы музыку?», «Были ли вы в опере?», «Когда вы уезжаете в деревню?». Мне больше нечего сказать: ничего не происходит; едва ли найдутся обычные эпизоды из газет, вроде того, как человек упал с лестницы и сломал ногу, или как крестьянина обманули, выманив у него кожаный кошель с пятьюдесятью шиллингами. Мы находимся в таком состоянии однообразия, что я начну удивляться смене времен года и говорить о весне как о странном происшествии. Лорд Тайроули, который пятнадцать лет провел в Португалии, придерживается моего мнения; он говорит, что не находит здесь ничего, кроме тумана, виста и Палаты общин.

В этом плачевном состоянии, когда я не знаю, что написать даже вам, что я могу сделать для моей безмятежной принцессы Грифони? Увы! Я задолжал ей два письма, и где найти красивое чувство, я не знаю! Полагаю, у меня в старом комоде завалялось несколько, вместе с вышедшими из моды туфлями на красных каблуках и огромными париками; но они вышли бы такими желтыми и изъеденными молью! Поклонитесь ей от меня, используя все превосходные степени языка, и скажите, что мои глаза были так плохи, что, как я писал вам снова и снова, я не мог написать ни строчки. Это тронет ее, когда она услышит, какие меланхоличные описания я пишу о том, что не могу писать — нет, право, это будет не так смешно, как вы думаете; ибо для глаз в десять раз хуже писать на языке, на котором мало практикуешься! Помню одного тьютора в Кембридже, который экзаменовал парней на латыни, но вскоре извинился и сказал, что должен говорить по-английски, ибо у него очень болит рот.

Я получил от вас вчера письмо от 7 января по новому стилю, которое удивительным образом вызвало мое сострадание к нуждам княжеской семьи(764) и к уловкам, к которым прибегает старая леди ради кадрили.(765)

Я очень торжествую по поводу своей проницательности в отношении честного Ручеллаи(766) — мы, маленькие люди, у которых нет ни честности, ни добродетели, ни стыда, так ликуем, когда хороший сосед, который был образцом, оказывается таким же плохим, как мы сами! Мы похожи на добрую женщину из Евангелия, которая так радовалась, найдя свою потерянную монету; мы больше радуемся падению святого, чем девяноста девяти дьяволам, которые всегда были de nous autres! Я также немного доволен тем, что маркиз Баньези,(767) которого, как вы знаете, я всегда очень любил, вел себя так хорошо; и еще больше доволен, услышав, какая Беффана(768) эта курфюрстина(769) — Фу! вот я и возвращаю вам ваши собственные абзацы, перекроенные и перевернутые! так глупо думать, что вы их не узнаете! Я больше не буду себя утруждать; лучше написать короткое письмо. Я иду на маскарад и буду воображать себя на виа делла Пергола.(770) Прощайте! «Вы меня узнаете?» — «Тот человек там, с вами, в черном домино, это мистер Чьют». Доброй ночи!

(763) Фредерик, принц Уэльский. — Д.

(764) Принц и принцесса Краон.

(765) Мадам Сарасин.

(766) Сэр Г. Манн говорит в своем письме от 7 января 1743 года: «Я должен быть справедлив и сказать вам, мой друг, что сенатор Ручеллаи — печальный субъект, как вы всегда и думали. Он совершенно оставил меня из страха навлечь на себя неприятности». — Д.

(767) «Кстати о дуэлях, двое наших молодых дворян, маркиз Баньези и Строцци, дрались из-за долга в пятнадцать шиллингов; последний, кредитор и зачинщик драки, вел себя дурно». — Письмо сэра Г. Манна от 7 января 1743 года. — Д.

(768) Беффана — это кукла, которую носили по городу вечером в день Богоявления. Слово происходит от Epifania. Оно также означает уродливую женщину. Курфюрстина как раз вышла в первый раз после болезни в день Богоявления и в шутку сказала принцу Краону, что «все Беффаны выходят в свет в этот день». — Д.

(769) Вдовствующая курфюрстина Пфальцская, последняя из дома Медичи.

(770) Улица во Флоренции, на которой стоит оперный театр.

308 Письмо 96 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 2 февраля 1743 г.

Вчера вечером у герцогини Ричмонд я видел мадам Голдсуорси: что за дерзкое, маленькое, невоспитанное создание! Герцогиня представила нас друг другу; но не могу сказать, чтобы кто-либо из нас сделал хоть шаг дальше первых любезностей. Добрая герцогиня хотела приютить ее со всем ее выводком: как это с ней случилось, не понимаю, но у той хватило приличия отказаться. Она собирается жить со своим отцом в Плимуте — tant mieux!

Позавчера у лордов был важный день: граф Стэнхоуп(771) внес предложение об обращении к его Британскому Величеству с просьбой, ввиду тяжелых войн, налогов и т. д., намного превышающих все, что когда-либо было известно, освободить его народ от иностранных войск (ганноверцев), которые столь дороги и ни в каком свете не отвечают целям, ради которых были наняты. Лорд Сэндвич поддержал его: очень хорошо, как я слышу, ибо меня там не было. Лорд Картерет ответил, но был в большом беспокойстве. Лорд Бат тоже говорил и хотел убедить, что эта мера была не только одного министра, но что он сам и весь совет были в равной степени причастны к ней. Бывший лорд-хранитель печати(772) говорил полтора часа с величайшим успехом против ганноверцев, а мой лорд-канцлер — очень хорошо в их пользу. При голосовании 90 были за двор, 35 против. Нынешний лорд-хранитель печати(773) голосовал с оппозицией, так что скоро будет другой. Лорд Галифакс, новый лорд принца, тоже был с меньшинством; другой, лорд Дарнли,(774) — с двором. После голосования лорд Скарборо, казначей его Королевского Высочества, внес предложение об одобрении этой меры, которое было принято 78 голосами против прежних 35. Лорд Орфорд был болен и не мог присутствовать, но прислал своего доверенного; он сильно простужен и у него легкая лихорадка, но он не лежит в постели. Если лорд Гауэр потеряет пост лорда-хранителя печати (а считается само собой разумеющимся, что он не намерен его удерживать) и лорд Бат откажется от него, лорд Чолмондели имеет наибольшие шансы на него.

Я закончу внезапно, ибо вы устанете от того, что я говорю вам, что мне нечего вам сказать — но буквально так оно и есть — о! да, вы захотите узнать, что сделал герцог Аргайл — его там не было; он уже почти впал в детство. Прощайте!

(771) Филипп, второй граф Стэнхоуп, родился в 1714 году. Он унаследовал титул отца, когда ему было всего семь лет, и скончался в 1786 году. Его характер так обрисован его правнуком, виконтом Мэхоном, в его «Истории Англии», том III, стр. 242: «Он обладал большими талантами, но более пригодными для размышлений, чем для практических действий. Он стал одним из лучших — Лаланд говорил, что лучшим — математиком в Англии своего времени, а также глубоко разбирался в других отраслях науки и философии. Греческий язык был ему так же знаком, как английский; говорили, что он знал наизусть каждую строку Гомера. В общественной жизни, напротив, он был застенчив, неуклюж и смущен. С самого начала своего пребывания в парламенте он с яростью выступал против администрации сэра Роберта Уолпола». Епископ Секер говорит, что лорд Стэнхоуп «произносил заранее составленную речь, которую держал в руке, с большой дрожью и волнением и часто запинался посреди великого неистовства». — Э.

(772) Лорд Херви.

(773) Лорд Гауэр.

(774) Эдвард Блай, второй граф Дарнли в Ирландии и лорд опочивальни Фредерика, принца Уэльского. — Д.

309 Письмо 97 Сэру Горацию Манну. 13 февраля 1743 г.

Черетези говорит мне, что мадам Галли скончалась: я получил от вас два письма на этой неделе; но в последнем упоминается только смерть старого Строцци. Мне очень жаль мадам Галли, потому что я собирался снова увидеть ее по возвращении во Флоренцию, что твердо намерен сделать: надеюсь, это будет немного раньше, чем у Черетези, ибо он, кажется, здесь пустил корни. Не понимаю, кто его поливает! Вот два знатных венецианца, которые водили его в последнее время в Оксфорд и Бленхейм: я буквально жду его сейчас, чтобы представить его на воскресном вечере у леди Браун; это великий рынок для всех путешествующих и напутешествовавшихся телят — фу! вот и он.

Понедельник утром. — Вот ваш брат: он говорит мне, что вы никогда не получаете от меня писем; как это может быть? Я получаю ваши, и вы обычно упоминаете, что получили одно из моих, хотя и спустя долгое время после того, как должны были. Я никогда не пропускаю более одной почты, и то очень редко. Я дольше получаю ваши, хотя вы никогда не пропускали; но зато — я часто получаю два сразу. Я в восторге от тайны Голдсуорси вокруг короля Теодора! Если вы пообещаете мне не говорить ему, я открою вам секрет, который заключается в том, что если этот человек не король Теодор, то уверяю вас, это не сэр Роберт Уолпол.

Мне нечего вам сообщить, кроме того, что лорд Эффингем Говард(775) скончался, а лорд Личфилд(776) при смерти; его разбил паралич в прошлый четверг. Прощайте!

(775) Фрэнсис, первый граф Эффингем и седьмой лорд Говард из Эффингема. Скончался 12 февраля 1743 года. — Д.

(776) Джордж Генри Ли, второй граф Личфилд. Скончался 15 февраля 1743 года. — Д.

309 Письмо 98 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 24 февраля 1743 г.

Я пишу вам в величайшей спешке, но написать я должен. К тому же, я должен поздравить вас; вы воины; более того, завоеватели;(777) две вещи, совершенно новые в этой войне, ибо до сих пор это были армии без сражений и смерти без убийств. Мы говорим об этой битве как о комете; «Вы слышали о битве?» Это настолько странная вещь, что многие воображают, будто ее можно пойти посмотреть на Чаринг-Кросс. Действительно, нашим офицерам, которые отправляются во Фландрию, это не совсем по душе; они боятся, что станет модно воевать и что пара знамен перестанет быть синекурой. Я очень расстроен из-за бедного мистера Чьюта: к тому же жестоко обнаружить, что воздержание — не лекарство. Если умерщвление плоти когда-нибудь перестанет быть лекарством, а добродетель — пропуском на карнавалы в ином мире, кто будет продолжать мучить себя — не то, чтобы я, мой дорогой, был одним из них; но скажите, он совсем поправился?

Благодарю вас за декларацию короля Теодора(778) и желаю ему успеха всей душой. Я ненавижу генуэзцев; они делают республику самой дьявольской из всех тираний!

У нас то и дело вносятся предложения о расформировании гессенцев и ганноверцев, иначе говоря, наемников; но они ни к чему не приводят. Сегодня партия заявила, что закончила на эту сессию; так что вы больше ничего не услышите, кроме как о прекрасных экипажах для Фландрии: наши войска фактически выступили, и офицеры начинают следовать за ними — надеюсь, они знают куда! Вы знаете, в последнюю войну в Испании лорд Питерборо скакал галопом, чтобы узнать, где его армия.

Но перейдем к более реальным состязаниям; Гендель поставил ораторию против оперы и преуспел. Он нанял всех богинь из фарсов и певцов «Ростбифа»(779) из антрактов обоих театров, с человеком, у которого в голосе всего одна нота, и девушкой, у которой нет ни одной; и вот они поют и возносят храбрые аллилуйи; а почтенная публика требует на бис речитатив, если в нем случается хоть какая-то каденция, похожая на то, что они называют мелодией. Я был очень развлечен на днях в опере; две дамы сидели перед моей сестрой и, не зная ее, беседовали в свое удовольствие. Говорит одна: «Боже! Какой изысканный мистер У.!» — «Да», — ответила другая тоном, подобающим для сентенций, — «некоторые мужчины любят быть особенно изысканными, ваши петиметры, — но они не всегда самые блестящие представители своего пола». Поблагодарите меня за этот период! Уверен, вы насладитесь им так же, как мы.

Я буду очень рад своим вещам и полностью одобряю ваши меры предосторожности; сэр Р. будет совершенно счастлив, ибо не передать вам, как он нетерпелив в ожидании своего Доменикино. Прощайте!

(777) Это намек на столкновение, которое произошло 8 февраля близ Болоньи между испанцами под командованием М. де Гажа и австрийцами под командованием генерала Трауна, в котором последние одержали победу. — Д.

(778) В отношении Корсики, королем которой он себя объявил. Этой декларацией, датированной 30 января, Теодор отозвал под угрозой конфискации имущества всех корсиканцев, находившихся на иностранной службе, за исключением службы королевы Венгрии и великого герцога Тосканского. — Э.

(779) В то время было принято, чтобы галерка требовала исполнить балладу под названием «Ростбиф старой Англии» в антрактах, до или после спектакля.

310 Письмо 99 Сэру Горацию Манну. 3 марта 1743 г.

Итак, она скончалась, наконец, старая курфюрстина!(780) — что ж, мне больше нечего сказать о ней и Медичи; они пережили всех своих знакомых: действительно, ее смерть делает битву весьма значительной — заставляет нас называть победой то, что раньше мы не считали очень уж решительными лаврами.

Лорд Херви развлек город еще одним проявлением мудрости: в воскресенье было объявлено, что накануне вечером он выдал свою старшую дочь замуж за мистера Фиппса,(781) внука герцогини Бекингем. Они вызвали мальчика из Оксфорда только накануне и уложили их в постель с уведомлением за день. Но после всей этой таинственности не оказалось, что в этом браке есть что-то великое, кроме величия секрета. Бедный Херви,(782) брат, в страхе и трепете, ибо опасается, что его насильно уложат в постель с какой-нибудь богатой наследницей с не меньшей церемонией. Оратории процветают в изобилии — по мне, так они дают представление о небесах, где каждый должен петь, есть у него голос или нет.

Совет (Якобитский клуб) избрал лорда-хранителя печати его Величества(783) своим президентом вместо лорда Личфилда. Вам не нравится гармония партий? Мы ожидаем, что парламент распустится в этом месяце: мне будет жаль, ибо если меня не выгонят из города, то, по крайней мере, все остальные уедут — а кто может заглянуть вперед с апреля по ноябрь? Прощайте! Хотя я пишу вопреки тому, что мне нечего сказать, вы видите, что я не могу долго упорствовать в этом; но вы стерпите короткое письмо, чем никакое.

(780) Анна Мария Медичи, дочь Козимо III, вдова Иоганна Вильгельма, курфюрста Пфальцского. После смерти мужа она вернулась во Флоренцию, где скончалась 7 февраля 1743 года в возрасте семидесяти пяти лет, будучи последней из этого рода.

(781) Константин Фиппс, в 1767 году возведенный в титул лорда Малгрейва в Ирландии. Он женился 26 февраля на Лепел, старшей дочери лорда Херви, и скончался в 1775 году. Ее светлость была найдена мертвой в своей постели 9 марта 1780 года в доме своего сына в Адмиралтействе. — Э.

(782) Джордж Уильям Херви, впоследствии второй граф Бристоль. Скончался холостым в 1775 году. — Э.

(783) Лорд Гауэр.

311 Письмо 100 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 марта 1743 г.

Я совсем не знаю, как посоветовать вам насчет траура; я всегда считаю, что обычай страны и то, что делают другие иностранные министры, должны быть вашим правилом. Но у меня возникло личное сомнение: следует ли вам оказывать столько же уважения покойной женщине,(784) сколько оказывают другие министры, раз она оставила то наследство Quella a Roma.(785) Я упомянул об этом моему лорду, но он считает, что нежная манера, в которой она это сформулировала, снимает это возражение; однако он считает, что вам лучше написать за советом своему начальству. Это будет очень поздно, и вы, вероятно, уже примете решение раньше. Видите, какой я казуист в церемониях; я оставляю вопрос более запутанным, чем нашел его.

Прошу вас, сэр, поздравьте меня с новым приобретением славы для моей семьи! Мы долгое время были выдающимися государственными деятелями; теперь, когда мы не у дел, мы обратились к войне — и достигли больших успехов за короткий срок. Мы не бегаем, как мой лорд Стэир, в Берг и Юлих, чтобы искать сражения там, где мы уверены, что не найдем их — мы совершаем более короткие марши; шаг через Зал прошений приводит нас к бою. Но чтобы не задерживать вас дольше цветистыми фразами, которые, вероятно, будут вставлены в патент моего дяди Горация, когда его сделают фельдмаршалом; вы должны знать, что он дрался на дуэли и нанес царапину длиной в три дюйма на боку своего врага — lo Paon! Обстоятельства этого памятного сражения заключались, вкратце, в том, что когда на днях в Палате допрашивали свидетеля о денежных переводах армии, мой дядя сказал: «Надеюсь, они возместят мне ущерб, если я скажу что-то, что касается меня самого». Вскоре после этого он стоял за креслом спикера, и Уилл Четвинд,(786) близкий друг Болингброка, подошел к нему: «Что, мистер Уолпол, вы за то, чтобы бередить старые раны?» Он ответил: «Думаю, я сказал очень мало, учитывая, что вы и ваши друзья в прошлом году хотели повесить меня и моего брата у дверей лобби без суда». Четвинд ответил: «Я все еще хочу, чтобы вы оба получили по заслугам». Другой сказал: «Если бы вы и я получили, вероятно, я был бы здесь, а вы были бы где-то в другом месте». Это вызвало новые слова, и Четвинд взял его за руку и вывел. В лобби Гораций сказал: «Нас заметят, лучше отложим до завтра». — «Нет, нет, сейчас! сейчас!» Когда они спустились к подножию лестницы, Гораций сказал: «Я запыхался, давайте обнажим шпаги здесь». Они обнажили их; Четвинд ударил его в грудь, но был недостаточно близко, чтобы пробить сюртук. Гораций сделал выпад, который другой парировал рукой, но он скользнул вдоль его бока — клерк, который заметил, как они вышли вместе, так по-дружески, не мог поверить, что это мирно, но последовал за ними и подоспел как раз вовремя, чтобы сбить их шпаги, когда Гораций прижал его к столбу и, вероятно, пронзил бы его при следующем выпаде. Четвинд отправился к хирургу и пролежал в постели на следующий день; он еще не появлялся, но опасности нет. Мой дядя вернулся в Палату и был настолько невозмутим, что сразу же заговорил о законопроекте о камбрике, что заставило Суинни сказать: «Это знак того, что он не взволнован».(787) Вы не в восторге от этой дуэли? Я ожидаю увидеть ее намалеванной каким-нибудь провинциальным художником на потолке салона в Вултертоне.

У меня нет новостей, кроме того, что мы слышали, будто король Теодор отправил предложения своей руки и короны леди Люси Стэнхоуп,(788) в которую влюбился в последний раз, когда был в Англии.

Принцесса Бекингем(789) скончалась или умирает: она послала за мистером Анстисом и устроила церемониал своих похорон. В субботу она была так больна, что боялась умереть до того, как прибудет вся помпа: она говорила: «Почему они не пришлют балдахин, чтобы я посмотрела? Пусть пришлют, даже если не все кисти закончены». Но вчера был самый большой удар из всех! Она заставила своих дам поклясться ей, что если она будет лежать без чувств, они не сядут в комнате, пока она не умрет. У нее большое желание быть похороненной рядом с отцом в Париже. Миссис Селвин говорит: «Ей не нужно быть вывезенной из Англии, чтобы быть похороненной рядом с отцом». Вы знаете, что леди Дорчестер всегда говорила ей, что старый Грэм(790) был ее отцом.

Я очень обязан вам за хлопоты, которые вы взяли на себя со статуей; пожалуйста, выпишите на меня вексель немедленно, и за все остальные мои долги вам: я уверен, их должно быть много; прошу вас, не забудьте.

Тысяча поцелуев Чьютам: тысяча комплиментов принцессе; и тысяча — чего? Грифоне. Увы! Что можно сделать? Я забыл весь свой итальянский. Прощайте!

(784) Вдовствующая курфюрстина Пфальцская.

(785) Она оставила наследство Претенденту, описав его только этими словами: «Тому, что в Риме».

(786) Уильям Четвинд, брат виконта Четвинда. После коалиции он был назначен управляющим Монетного двора.

(787) Кокс в своих «Мемуарах лорда Уолпола» дает следующий отчет об этой дуэли: «Когда в Палате общин было внесено предложение, которое мистер Уолпол поддержал, он сказал мистеру Четвинду: «Надеюсь, мы проведем этот вопрос». Мистер Четвинд ответил: «Надеюсь увидеть вас повешенным первым!» — «Вы увидите меня повешенным первым!» — ответил мистер Уолпол и мгновенно схватил его за нос. Они вышли и дрались. Когда известие дошло до лорда Орфорда, он послал своего сына навести справки; тот, войдя в Палату общин, застал своего дядю говорящим с таким же спокойствием, как если бы ничего не произошло, чтобы взволновать его нрав или подвергнуть опасности его жизнь. Мистер Четвинд был ранен». Том II, стр. 68. — Э.

(788) Сестра Филиппа, второго графа Стэнхоупа.

(789) Кэтрин, герцогиня Бекингем, внебрачная дочь короля Якова II от графини Дорчестер. Она так гордилась своим происхождением, что никогда не ездила в Версаль, потому что ей не хотели давать ранг принцессы крови. В Риме, куда она ездила два или три раза, чтобы повидаться с братом и вести с ним переговоры в его интересах, у нее была ложа в опере, выделявшаяся, как у коронованных особ. Она не только регламентировала церемонию собственных похорон и нарядила свою восковую фигуру для Вестминстерского аббатства, но и проявила такую же бесчувственную гордость после смерти своего единственного сына, наряжая его фигуру и посылая сообщения друзьям, что если они хотят увидеть его на смертном одре, она удобно проведет их через заднюю дверь. Она послала к старой герцогине Мальборо, чтобы одолжить триумфальную колесницу, которая везла тело герцога. Старая Сара, такая же безумная и гордая, как она сама, передала ей, что «она везла лорда Мальборо и никогда не будет осквернена никаким другим трупом». Бекингем парировала, что «она говорила с гробовщиком, и он обязался сделать более изящную за двадцать фунтов». [См. выше, стр. 204.]

(790) Полковник Грэм. Когда герцогиня была молода и так же нагла, как и впоследствии, ее мать имела обыкновение говорить: «Тебе не нужно быть такой гордой, ибо ты не дочь короля, а старого Грэма». Несомненно, что его законная дочь, графиня Беркшир и Саффолк, была чрезвычайно похожа на герцогиню, и что он часто с усмешкой говорил: «Ну, ну, короли — великие люди, они вольны поступать с кем хотят! Все, что я могу сказать, это то, что я уверен, что один и тот же человек породил этих двух женщин». Герцогиня часто ездила оплакивать тело своего отца в Париже: один из монахов, видя ее нежность, счел это подходящим случаем, чтобы заставить ее заметить, как обветшал покров, лежащий на теле (которое хранится непогребенным, чтобы когда-нибудь быть захороненным в Англии), — но она не захотела купить новый!

314 Письмо 101 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 25 марта 1743 г.

Что ж! мой дорогой сэр, гении, или кто там должен следить за временами года, кажется, меняются местами и ждут друг друга, как лорды опочивальни. Всю зиму у нас было полно солнца; а за последние десять дней — ничего, кроме снегов, северо-восточных ветров и синих эпидемий. Последние корабли привезли все ваши эпидемические болезни: ни одна семья в Лондоне не избежала того, чтобы пять или шесть человек не заболели: многим людям пришлось нанимать новых работников. Гернье, аптекарь, взял двух новых помощников, и все равно не мог снабдить лекарствами всех своих пациентов. Это простуда и лихорадка. У меня была одна из худших, и мне пускали кровь в субботу и воскресенье, но она совсем прошла: моему отцу пускали кровь вчера вечером: у него лишь легкая форма. Врачи говорят, что ничего подобного не было с тридцать третьего года, и тогда было не так плохо: короче говоря, наша армия за границей содрогнулась бы, увидев, какие потоки крови были выпущены! Никто от нее не умер, кроме старого мистера Эйрса из Челси, из-за упрямства не пускать кровь; и его древней Светлости Йоркской:(791) ему наследует Уилкокс из Рочестера,(792) который ни на что в мире не годен, кроме как умереть от этой же простуды.

Теперь говорят, что король не поедет за границу: мне нравится говорить на эту тему; потому что, хотя это может быть и неправдой, можно, по крайней мере, привести какие-то доводы, почему он не должен ехать. В воскресенье мы надеваем траур по вашей курфюрстине; полагаю, они прибавят к ней курфюрста Майнцского, ибо он только что скончался. Я в восторге от расчетов Рикура — не сомневаюсь, что это метод, который он часто использует в расчетах с Великим герцогом.

Я получил от вас два письма от 5-го и 12-го с описью вещей, прибывающих морем; но мой дорогой, вы либо стали набожным католиком, либо принимаете меня за такового; ибо ничто, кроме религиозного приступа рвения, не могло заставить вас думать о том, чтобы прислать мне столько подарков. Да ведь в одном ящике достаточно Мадонн, чтобы обставить более чем обычный собор — я обязательно поеду к Деметриусу, серебряных дел мастеру, и закажу себе помпезный алтарь! Но если серьезно, как я, у которого есть совесть и который не святой, могу принять все эти вещи? Вы должны либо позволить мне заплатить за них, либо я потребую свой несчастный кофейник обратно, который заставил вас разорять себя. Кстати, позвольте мне получить его снова, ибо я больше не могу доверять его вашим рукам при таком раскладе; и раз уж я обнаружил его достоинство, я подарю его кому-нибудь, у кого не будет сомнений в том, чтобы позволить мне присылать тюки, грузы и корабли Мадонн, духов, гравюр, ладана и т. д. Вы даже не выписали на меня вексель за мою статую, моего гермафродита, мою галерею и двадцать других вещей, за которые я законно ваш должник.

Должен сказать вам одну вещь: я не скажу ни слова моему лорду об этой «Аргози», как называет Шекспир свои дорогостоящие корабли, пока она не прибудет, ибо он будет дрожать за свой Доменикино и думать, что он не прибудет в целости и сохранности в такой компании — кстати, захочет ли капитан военного корабля брать все? Мы обсуждали Италию вчера вечером — мой лорд уверяет, что если бы он думал, что у него есть силы, он бы посмотрел Флоренцию, Болонью и Рим, через Марсель в Ливорно. Вы можете представить, как я поддался на такую прогулку. Я не питаю особых надежд, потому что думаю, что он не сможет этого сделать; но если он сделает, я обещаю вам, вы будете его чичероне. Я в восторге от галантности брата принцессы.(793) Скажу вам что, если итальянцы не будут осторожны, они станут такими же храбрыми и упрямыми, как их соседи. О! как мне быть с письмом к ней? Что ж, если смогу, я наберусь смелости и напишу ей сегодня вечером.

Я понятия не имею, что это за два минерала, о которых вы упоминаете, но я наведу справки, и если такие есть, вы их получите; и золото, и серебро, если они растут в этой земле; ибо я уверен, что я по уши в долгу перед вами. Прощайте!

P. S. Не выходит! Я пытался писать, но вы бы благословили себя, увидев, что за чушь я сочинял полчаса, и не продрался через три строки бумаги. Я совершенно забыл свой итальянский, и если она будет достаточно благоразумна, чтобы смириться с потерей переписки, которая давно износилась, мы придем к столь приличному молчанию, сколь это возможно.

(791) Доктор Ланселот Блэкберн. Уолпол в своих «Мемуарах», том I, стр. 74, называет его «веселым старым архиепископом, который имел манеры человека из высшего общества, хотя был пиратом и священнослужителем». Нобл в своем продолжении Грейнджера рассматривает эти нападки как результат злобы. «Как это возможно! — спрашивает он, — чтобы пират был таким великим ученым, каким, несомненно, был Блэкберн? Тот, кто обладал таким совершенным знанием классиков, что мог читать их с той же легкостью, что и Шекспира, должен был приложить много усилий, чтобы овладеть учеными языками, и иметь как досуг, так и хороших учителей». Признано, что он был удивительно приятным человеком; и о нем говорили, что «он завоевал больше сердец, чем душ». — Э.

(792) Его преемником стал не д-р Уилкокс, а д-р Херринг, который в 1747 году был возведен в сан архиепископа Кентерберийского и скончался в 1757 году. — Прим. изд.

(793) Синьор Каппони, брат мадам Грифони.

315 Письмо 102 Сэру Горацию Манну. Понедельник, 4 апреля 1743 г.

Я просидел с пером в руке все утро в прошлый четверг, собираясь написать вам, но моему перу нечего было сказать. Сегодня я все же заставлю его что-нибудь набросать, хотя и не представляю, что из этого выйдет.

Говорят, король не выезжает за границу: мы ничего не знаем о нашей армии. Полагаю, она отправилась блокировать Эгер, а не брать Прагу, как это уже три года входит в моду у всех — отправлять туда свои армии. Офицеры, заседающие в парламенте, еще не уехали. Нам делать нечего, но я полагаю, у министерства есть для нас работа, ибо нас постоянно распускают на перерыв, но не прекращают сессию. Поговаривают о выдаче принцесс Каролины и Луизы за будущих королей Швеции и Дании; но если последний(794) станет королем обеих стран, я не думаю, что он должен жениться на обеих принцессах в своем двойном качестве.

Херринг, епископ Бангорский, самый молодой из епископов, назначен на Йоркскую кафедру. Похоже, епископы решили, что церковь выходит из моды; ибо двое или трое(795) из них отказались от этой митры.

В следующий четверг нас ожидает пышная церемония похорон старой принцессы Бекингем. Они пригласили десять пэресс пройти в процессии: все они так или иначе отмечены королевской кровью, и, чтобы дочь короля Якова не осталась без сопровождения принцесс, они выискали двух или трех графинь, происходящих от его соперника Монмута.

Вот и все, что я могу рассказать! Если я продолжу писать, то только чтобы задавать вопросы. Я бы спросил, почему мистер Чьют перестал мне писать, но когда он увидит, какой я никчемный корреспондент, он вряд ли поспешит возобновить переписку. Я право не знаю, почему я так сух; раньше мое перо было пером скорописца, но вист, кажется, простер свою свинцовую палочку и надо мной, хотя я к нему не имею никакого отношения. Я пытаюсь противопоставить ему благородную игру в бильбоке и сочиняю грамматику в пику мистеру Хойлу. Когда-нибудь вы увидите в газетах объявление, где ее можно купить и что автор может посетить дам на дому, чтобы дать дальнейшие указания. Мне действительно стыдно отправлять этот клочок бумаги по почте через столько морей и гор: это кажется таким же неуместным, как поручение, которое Прайор дал ветрам,

«Либс должен лететь на юг, а Эвр на восток, За драгоценностями для ее шеи и груди».

Действительно, можно принять вас за мою Хлою, глядя на этот клочок золоченой бумаги, который больше похож на любовную записку, чем на письмо министру. Вы должны принять его как лепту вдовы, и после смерти моей супруги, бедного мистера Новостей, я не могу позволить себе такие щедрые подаяния, как прежде. Прощайте! Мое дорогое дитя, я ваш навеки, от стопы самой большой бумаги фолио до листа самой маленькой золоченой.

(794) В то время в Швеции существовала партия, которая пыталась избрать наследного принца Дании преемником короля Швеции Фридриха.

(795) Д-р Уилкокс, епископ Рочестерский, и д-р Шерлок, епископ Солсберийский; последний впоследствии принял кафедру Лондона.

317 Письмо 103 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 апреля 1743 г.

Это была славная неделя; я получил от вас сразу три письма. Мне стыдно, когда я думаю о скудости своих собственных! Но что поделать? Я не продаю вам свои новости, а потому не имел бы оправдания, если бы их выдумывал. Надеюсь, у нас не станет больше новостей! Наша политика, которая не всегда была самой серьезной, теперь начинает принимать весьма серьезный оборот. Наша армия бредет через Рейн по пояс в снегу. Надеюсь, они оттают до своего возвращения, но им пришлось перенести чрезмерные лишения. Король посылает еще шесть тысяч своих ганноверцев за свой счет: это будет популярно — и шесть тысяч гессенцев тоже выступают. Все это составит армию, достаточно значительную, чтобы ее неудача стала большой потерей. Король определенно уезжает за границу менее чем через две недели. Он берет с собой в Ганновер герцога, который оттуда отправится прямо в армию. Двор будет невелик: король берет только лорда Картерета, герцога Ричмонда, шталмейстера, а также лорда Холдернесса и лорда Харкорта(796) для службы в опочивальне. Герцогини Ричмонд и Мальборо(797) и пышная Картерет(798) едут в Гаагу.

Его Королевское Высочество не является регентом: их будет четырнадцать. Граф Бат и мистер Пелэм, ни один из которых не занимает постов в регентстве, будут в их числе.

Я читал ваши письма о «Тайне» сэру Роберту. Он категорически отрицает, что когда-либо имел дела с королем Теодором, и поражен, что лорд Картерет может их иметь; а он не может не думать, что должен, судя по сведениям о леди У. Теперь я могу понять всю эту показную дружбу к Рикуру! Она, должно быть, намеревалась вернуться в Англию благодаря влиянию Рикура на Туссена(799), и где тогда была ее дружба? Вы совершенно правы, что не связались с королем Теодором: ваш характер — не Фурибондо. Сэр Р. полностью не одобряет все «Таинственные» дела; он считает Фурибондо самым плохим и самым неуместным, и всегда так считал. Вы неправильно поняли меня насчет лорда леди У. — я имел в виду Куарендона, который теперь стал графом Личфилдом из-за смерти отца, о чем я упоминал. Я считаю, что ей повезло со смертью Стерджеса, а ему повезло, что он умер. Он пережил негодование; думаю, он почти дожил до того, чтобы его пожалели.

Я забыл поблагодарить вас за модель, о которой я бы пожалел, если бы упустил. Я жажду получить все вещи, а мой лорд — еще больше. Неужели я не получу коносамент, или как!

Я никогда ничего не говорю о Помфретах, потому что в великом городе Лондоне глупости графини не производят такого впечатления, как в маленькой Флоренции. К тому же здесь так много людей, имеющих равные претензии на нелепость, что едва ли замечаешь отдельные курьезы.

Я право не знаю, умер ли Ваннески; он женился на какой-то низкопробной англичанке, которую содержит Амореволи; так что аббат обратил оперу всячески себе на пользу. Что касается Бондуччи(800), не думаю, что мог бы ему помочь; ибо у меня нет влияния на лордов Мидлсекса и Холдернесса, двух единственных управляющих. Да если бы и было, я бы не стал использовать его, чтобы навлечь еще больше разорения на оперы. Господа директора с любимыми аббатами и любимыми любовницами почти погубили это дело в Англии. Вы сошлетесь на мое отсутствие влияния и перед мистером Смитом(801): к тому же у нас однажды были Буфо, и из-за непонимания языка люди сочли это скучной пантомимой. В следующий вторник у нас будет «Miserere» из Рима. Это должно быть любопытно! Лучшее произведение вокальной музыки в мире, исполняемое тремя хорошими голосами и сорока плохими из Оксфорда, Кентербери и фарсов! Сформирована новая подписка на оперу в следующем году, которую будут проводить Дилетанты — клуб, номинальным условием для которого является пребывание в Италии, а реальным — пьянство: два главаря — лорд Мидлсекс и сэр Фрэнсис Дэшвуд, которые редко бывали трезвыми все то время, что находились в Италии.

Парламент распускается на следующей неделе: все уезжают из города. Мой лорд уезжает в первую неделю мая, но я отсрочу свой отъезд до августа. Как бы ни был скучен Лондон летом, в нем всегда больше общества, чем в любом другом месте в деревне. Я ненавижу деревню: я вышел из пастушеского возраста рощ и ручьев и еще не дошел до того, чтобы ненавидеть все, кроме того, что делаю сам, как строительство и посадки. Прощайте!

(796) Саймон, второй виконт Харкорт, получил титул графа в 1749 году; в 1768 году назначен послом в Париже, а в 1769 году — лорд-лейтенантом Ирландии. Он случайно утонул в колодце в своем парке в Нанхэме в 1777 году; полагают, что это произошло из-за того, что он перегнулся, пытаясь спасти жизнь любимой собаки. — Прим. изд.

(797) Элизабет Тревор, дочь Томаса, лорда Тревора, жена Чарльза Спенсера, герцога Мальборо. Она умерла в 1761 году. — Прим. изд.

(798) Фрэнсис, единственная дочь сэра Роберта Уорсли, первая жена лорда Картерета.

(799) Первый министр Великого герцога.

(800) Бондуччи был флорентийским аббатом, который перевел некоторые произведения Поупа на итальянский язык.

(801) Английский консул в Венеции.

318 Письмо 104 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 25 апреля 1743 г.

Нет, это серьезно! Король уехал, и герцог с ним. Последний — прямо в армию. Им придется сеять лавры, если они намерены их пожинать; ибо нет завоеваний, достаточно продвинутых, чтобы они могли прибыть как раз вовремя и закончить дело. Французы освободили Эгер и изрубили в куски два лучших австрийских полка, кирасир. Это скверно! Мы уверены, вы знаете, что побьем французов впоследствии во Франции и Фландрии; но я не слышал, чтобы герольды представили какие-либо прецеденты нашего завоевания их на другой стороне Рейна(802). Нас, оставшихся дома, можно извинить за то, что мы дрожим при прибытии каждой почты; я уверен, что буду дрожать. Если бы я был женщиной, я бы переносил свои страхи с большим достоинством; ибо если бы кто-то потерял мужа или любовника, есть такие подобающие утешения: траур и кипарисы, вдовья доля и плачущие амуры; но у меня есть только друг или два, которых можно потерять, и нет никаких декоративных заменителей, установленных, чтобы быть доверенным лицом в такого рода горе. У человека нет удовлетворения назначить день для приема визитов утешения от тысячи людей, которых он не любит, потому что он потерял единственного человека, которого любил. Это новая ситуация, и она мне не нравится.

Вы увидите регентство в газетах. Думаю, принц мог бы быть в его составе, раз там лорд Гоуэр. Не думаю, что последний больший якобит, чем Его Королевское Высочество.

Принц будет приезжать в город каждое второе воскресенье, чтобы проводить приемы; принцессы остаются на все лето в Сент-Джеймсе — хотел бы и я! Но я уезжаю через три недели в Норфолк; единственное место, которое могло бы заставить меня желать жить в Сент-Джеймсе. Мой лорд так настаивал, что я не мог с приличием отказать: он собирается обставить и увешать свою картинную галерею и нуждается во мне. Не могу не жалеть, что никогда не отличал Гвидо от Теньерса: но кто мог заподозрить какую-либо связь между живописью и дикими местами Норфолка.

Контракт принцессы Луизы с принцем Датским был подписан утром перед отъездом короля; но я не слышал, когда она уезжает. Бедная Каролина упускает своего любекского кавалера(803) из-за того, что он упустил корону Швеции.

Должен рассказать вам странную вещь, которая произошла вчера в Лестер-хаусе. Дети принца были в кругу: леди Августа(804) услышала, как кто-то назвал сэра Роберта Рича по имени. Она решила, что в мире есть только один сэр Роберт, и, приняв его за лорда Орфорда, ребенок уставился на него и сказал: «Скажите, где ваша голубая лента? И скажите, что стало с вашим толстым животом?» Слыхали ли вы когда-нибудь о более королевском воспитании, чем вдалбливать этот чернский жаргон в уши ребенка, пока он не произвел на нее такое впечатление!

Лорд Стаффорд приехал, чтобы жениться на мисс Кантильон, обладательнице огромного состояния, своей единоверке. Она дочь того самого Кантильона, которого несколько лет назад ограбил, убил и сжег его дом его же повар(805). Она так же уродлива, как и он; но когда она приедет в Париж, наложит побольше румян и будет жить в отдельных апартаментах, кто знает, может, она станет красавицей! Невозможно сказать, что представляет собой женщина, пока она остается такой, какая есть. В одном или двух знатных семействах Ирландии произошел большой скандал, усиленный довольно сильным обстоятельством ирландского толка. Некий лорд Белфилд(806) женился на очень красивой дочери лорда Моулсворта(807). Некий Артур Рочфорт, который случайно был знаком с семьей, будучи родным братом лорда Белфилда, посмотрел на эту женщину и увидел, что она прекрасна. Эти изобретательные люди, чтобы их история не была раскрыта, переписывались под вымышленными именами. И какие имена, как вы думаете, они выбрали? Сильвия и Филандер! Ровно те же, что лорд Грей(808) и его невестка взяли в аналогичном случае и которые напечатаны в их письмах!

Патапан завтра позирует Вуттону для своего портрета. У него будет триумфальная арка на заднем плане, чтобы обозначить его римское происхождение и то, что он облаял тысячи французов в самом сердце Парижа. Если вы придумаете хороший итальянский девиз, применимый к какой-либо части его истории, пришлите мне. Если нет, у него будет этот античный — ибо я считаю его сенатором Рима, пока Рим существовал: «O, et Praesidium et dulce decus meum!» Он пишет оду о будущей кампании этого лета; она датирована его виллой, где он никогда не был, и, будучи в истинно классическом стиле, «Пока вы, великий сэр» и т. д. Прощайте!

(802) Уолпол, кажется, забыл битву при Бленхейме. — Прим. изд.

(803) Адольф Фридрих Гольштейнский, епископ Любекский, был избран преемником и действительно наследовал корону Швеции. Он женился на принцессе Луизе Ульрике Прусской.

(804) Впоследствии герцогиня Брауншвейгская. — Прим. изд.

(805) Кантильон был парижским виноторговцем и банкиром, который участвовал вместе с Ло в «Миссисипской схеме». Впоследствии он перевез свои богатства в Англию и поселился в этой стране. В мае 1734 года некоторые из его слуг во главе с поваром сговорились убить его, зная, что он хранит в доме крупные суммы денег. Они убили его, а затем подожгли дом; но пожар был потушен, и тело с ранами на нем было найдено. Повар бежал за море; но в декабре трое его сообщников предстали перед судом в Олд-Бейли по обвинению в убийстве и были оправданы. — Прим. изд.

(806) Роберт Рочфорт, получил титул лорда Белфилда в Ирландии в 1737 году, виконта Белфилда в 1751 году и графа Бельведера в 1756 году. Его второй женой, на которой он женился в 1736 году, была достопочтенная Мэри Моулсворт. — Прим. изд.

(807) Ричард, третий виконт Моулсворт в Ирландии. Он был адъютантом великого герцога Мальборо и в этом качестве весьма отличился в битве при Рамильи. Впоследствии он стал генерал-фельдцейхмейстером в Ирландии, командующим войсками в этом королевстве и фельдмаршалом. Он умер в 1758 году. — Прим. изд.

(808) Фордо, печально известный лорд Грей из Верка, и его невестка, леди Генриетта Беркли, чьи «Любовные письма» под этими романтическими именами были опубликованы в трех небольших томах. Предполагается, что они были составлены миссис Бен. — Прим. изд. [Лорд Грей командовал кавалерией при Седжмуре и обвиняется в том, что бежал при первой же атаке и сохранил себе жизнь, дав показания против своих сообщников. Он женился на леди Мэри, дочери Джорджа, первого графа Беркли, и умер в 1701 году.]

320 Письмо 105 Сэру Горацию Манну. 4 мая 1743 г.

Король был задержан на четыре или пять дней в Ширнессе, но вчера мы услышали, что он добрался до Хелвоетслейса. Поговаривают об интервью между ним и его племянником Прусским — я никогда не знал, чтобы от таких конференций была какая-то польза. Мы ожидаем услышать о нападении французов на нашу армию, хотя есть сообщения об их отступлении, что неизбежно привело бы к миру — надеюсь на это! Мне не нравится быть накануне даже Азенкура; это, вы знаете, каждый англичанин обязан по вере ожидать: к тому же говорят, что у моего лорда Стэра в кармане, из записей Тауэра, оригинальный патент, дающий нам право всегда побеждать. Мне сказали, что маршал Ноай так же безумен, как маршал Стэр. Небеса! Дважды пятьдесят тысяч человек доверены двум безумным капитанам, без единого д-ра Монро(809) над ними!

Мне жаль, что я мог дать вам так мало информации о короле Теодоре; но мой лорд ничего не знал о нем, и так же мало о какой-либо связи между лордом Картеретом и им. Мне жаль, что он у вас на руках. Он совершенно ошибается в своей провинции: авантюрист должен приехать сюда(810); это почва для черни и «патриотов» — это страна в мире, где можно сделать состояние — при самых скудных способностях, ваша тупость не обнаружится, как и ваша нечестность, пока вы не получите пост, который хотели, — а затем, если они не выплывут наружу — что ж, вы ускользаете в свою зеленую бархатную сумку(811) и лежите так уютно! Я не одобряю, что вы намекаете на ложность(812) сведений Стоша; никто не обращает на это внимания, кроме короля, ему это нравится — e basta.

Я не был в Палате во время неистовой речи Вернона(813); но я знаю, что он ее произнес, и слышал, как он произносил несколько подобных: но он износил даже смех и не произвел на меня достаточного впечатления, чтобы запомнить до следующей почты, что он говорил.

Я передал вашему брату переведенную бумагу; он позаботится о ней. Черетези уехал во Фландрию с лордом Холдернессом. Бедняга! Он был вынужден, прежде чем уехать, занять пять гиней у сэра Фрэнсиса Дэшвуда. Как он вообще доберется обратно во Флоренцию?

Похоже, в конце концов, у нас не будет оперы в следующем году: Гендель перенес паралич и не может сочинять; а герцог Дорсет решительно настроился противостоять этому, поскольку лорд Мидлсекс является импресарио и должен разорить дом Саквиллей чередой этих глупостей. Помимо того, что он потеряет в этом году, он не заплатил свою долю убытков за прошлый; и все же в одиночку берется за еще одну на следующий сезон, с почти уверенностью потерять от четырех до пяти тысяч фунтов, к которым сейчас обычно доходят дефициты оперы. Герцог Дорсет просил короля не подписываться; но лорд Мидлсекс так упрям, что это, вероятно, только заставит его потерять еще тысячу фунтов.

Масоны сейчас в таком низком почете в Англии, что едва ли кто-то слышал о разбирательствах в Вене против них. Полагаю, только преследование могло бы снова сделать их модными здесь. Вы знаете, какими бы великими ни были наши глупости, мы даже устаем от них и постоянно меняемся.

(809) Врач Бедлама.

«Те стены, где Глупость держит свой трон, И смеется, думая, что Монро ее свергнет». — Прим. изд.

(810) Впоследствии он приехал в Англию, где сильно страдал от бедности и нужды, и был окончательно арестован кредиторами и заключен в тюрьму Кингс-Бенч. Он был освобожден оттуда по закону о несостоятельности, зарегистрировав королевство Корсика для использования своими кредиторами. Вскоре после этого события он умер, 11 декабря 1756 года, и был похоронен на церковном кладбище церкви Св. Анны в Сохо, где Гораций Уолпол установил мраморную плиту в его память. Он был авантюристом, чье имя было Теодор Энтони, барон Нейхофф, и родился в Меце в 1686 году. Уолпол, который видел его, описывает его как «видного мужчину среднего роста, очень сдержанного и выказывающего много достоинства». — Прим. изд.

(811) Государственные секретари и лорд-казначей носят свои бумаги в зеленой бархатной сумке.

(812) Стош имел обыкновение притворяться, что присылает точный журнал жизни Претендента и его сыновей, хотя он был выслан из Рима по просьбе Претендента и должен был иметь очень плохие, или вовсе не иметь сведений о том, что происходило в этой семье.

(813) Адмирал недавно сказал в Палате общин, что «нет по эту сторону Ада нации, столь обремененной налогами, как Англия». — Прим. изд.

322 Письмо 106 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 12 мая 1743 г.

Прошло две недели, как я получил хоть одно из ваших писем, но я буду ожидать сразу два. Я не говорю вам это в качестве новости, потому что вы уже получили экспрессы, но я должен поговорить о великой австрийской победе!(814) Мы еще не слышали точных подробностей, ни того, Кевенхюллер или Лобковиц разбили баварцев; но их генерал, Минуччи, в плену. Сначала говорили, что Секендорф тоже; я рад, что это не так: бедный человек, он достаточно пострадал от дома Австрии! Но моя радость выше обычной, ибо я льщу себя надеждой, что эта победа спасет нас от одной: мы ни о чем не говорим, кроме того, что она приведет к миру, и тогда наши друзья вернутся.

Герцогиня Кендал(815) умерла — восемьдесят пять лет: она была на год старше своего покойного короля. Ее богатства были огромны; но я полагаю, мой лорд Честерфилд ничего не получит от ее смерти — кроме его жены(816): она жила в доме с герцогиней, где он проиграл весь свой кредит.

Хоу(817), добрый старый епископ Вустерский, тоже умер. Я смотрел на «Отцов во Христе», которые стекались сегодня утром к мистеру Пелэму, который только что въехал в свой новый дом. Это абсолютно министерская улица; Картерет тоже имеет здесь дом; и лорд Бат, кажется, потерял свой шанс, покинув эту улицу. Старая Мальборо сочинила хорошую историю о последнем; она говорит, что когда он обнаружил, что не может получить личную печать, он умолял, чтобы по крайней мере они предложили ее ему, и он честным словом обещал не принимать ее, но сослался бы на свой обет никогда не занимать пост; в чем, по ее словам, они ему потакали. Правда в том, что лорд Картерет намекнул на предложение ему, после чего он пошел с nolo episcopari к королю — он подпрыгнул и сказал: «Почему, я никогда не предлагал ее вам»: после чего он рекомендовал моего лорда Карлайла, с таким же успехом.

Перед самым отъездом король спросил моего лорда Картерета: «Ну, когда я избавлюсь от этих парней в Казначействе?» Они на таком низком счету, что кто-то сказал, что Сэндис нанял стоянку наемных экипажей, чтобы это выглядело как прием.

Лорд Конуэй попросил меня отправить вам поручение, выполнив которое, вы очень обяжете меня. Это отправить ему три пистоинских ствола для ружей: два из них, длиной в два с половиной фута в стволе; самая маленькая из приложенных пуговиц должна быть размером с калибр, отверстие или калибр двух ружей. Третий ствол должен быть длиной в три фута и дюйм; самая большая из этих пуговиц должна быть его калибром; эти футы — английская мера. Вы будете так добры сообщить мне их цену.

В Лестер-хаусе произошел комичный случай: один из кучеров принца, который возил фрейлин, был так сыт ими по горло, что оставил сыну триста фунтов при условии, что тот никогда не будет возить фрейлину!

Наша поездка в Хоутон назначена на субботу через неделю; это неприятно, но я льщу себя надеждой, что выберусь в начале августа. Адресуйте свои письма так, как делали всю эту зиму; ваш брат позаботится отправить их мне. Прощайте!

(814) В этом году не было великой победы до битвы при Деттингене, которая произошла в июне; но австрийцы одержали много преимуществ весной над баварцами и французами и заставили последних перейти Рейн обратно. — Прим. изд.

(815) Эрангард Мелюзина Шуленбург, любовница Георга I. Георг I создал ее герцогиней Мюнстерской и маркизой Данганнонской в Ирландии в 1719 году; и герцогиней Кендал, графиней Февершам и баронессой Гластонбери в Англии в 1723 году. Все эти почести были только пожизненными. Он также убедил Императора создать ее принцессой Эберштейнской в Римской империи в 1723 году. — Прим. изд.

(816) Мелюзина Шуленбург, графиня Уолсингем, племянница герцогини Кендал и ее наследница.

(817) Хоу был человеком благочестия, способностей и честности и отличился в начале своей жизни сопротивлением произволу Якова II против колледжа Магдалины в Оксфорде, президентом которого он был. Поуп с большой справедливостью говорит о «незапятнанной митре Хоу». — Прим. изд. [Он был номинирован епископом Оксфордским в 1690 году; и переведен в Вустер в 1717 году.]

323 Письмо 107 Сэру Горацию Манну. 19 мая 1743 г.

Я только что пришел усталый с семейного обеда у Мастера свитков(818); но я получил два письма от вас с момента моего последнего, и напишу вам, хотя у меня болит голова от здоровья девиц-сестер, форм, Девоншира и Норфолка. С вашими я получил одно от мистера Чьюта, за которое благодарю его тысячу раз и отвечу, как только доберусь до Хоутона. Понедельник назначен окончательно, хотя у нас не было дождя в этом месяце; но мы путешествуем по дням недели, а не по дням неба.

Мы в большей путанице, чем хотим признать. Недавно из Шотландии прибыл горский полк, чтобы быть отправленным за границу. Ни о чем не слышали, кроме их хорошей дисциплины и спокойного нрава. Когда настал день их отправки к воде, сто девять из них взбунтовались и ушли в полном составе. Они не хотели ехать туда, где было бы неясно, за какого короля они сражаются. Три роты драгун посланы вслед за ними. Если вы случайно услышите о каком-либо восстании, не удивляйтесь — я не буду, уверяю вас. Сэр Роберт Монро, их подполковник, перед их отъездом из Шотландии спросил некоторых из министерства: «Но предположим, в Шотландии будет какое-то восстание, что нам делать с этими восемьюстами людьми?» Ему ответили: «Что ж, там было бы на восемьсот мятежников меньше».

«Utor permisso, caudeque pilos ut equinae Paulatim cello; demo unum, demo etiam unum, Dum-»

Мое дорогое дитя, я удивлен, слыша, как вы так серьезно входите в серьезные идеи о переезде моего лорда в Италию! Могли ли вы подумать (как бы он, вы или я ни желали этого), что может быть хоть какая-то вероятность этого? Можете ли вы думать, что его возраст мог бы вынести это, или он настолько безразличен, настолько полностью лишен министерских забот, чтобы оставить все мысли о том, кем он был, и бродить, как мальчик, за картинами и статуями? Не ожидайте этого.

Мы слышали о командовании герцога Моденского до того, как я получил ваше письмо. Я рад ради герцогини, так как она должна вернуться во Францию. Я никогда не видел, чтобы кто-то желал чего-то больше! И действительно, как можно представить хоть какую-то частицу удовольствия, выпадающую на долю дочери Регента(819), причем любимой дочери, полной остроумия и радости, похороненной в грязном, скучном итальянском герцогстве, с уродливым, формальным объектом в качестве мужа и двумя неотесанными сестрами-принцессами в качестве вечных компаньонок? Я так близок к отъезду в Норфолк, что представляю себя в ее ситуации и женатым на каком-нибудь Хэммонде или Хосте(820), который является герцогом Вуттона или Дарсингема. Я помню в сказках, где желтый карлик крадет принцессу и показывает ей свое герцогство, которым он очень гордится: среди благ величия, которыми он делает ее хозяйкой, есть прекраснейший осел для ее верховой езды, цветущий луг из крапивы и чертополоха для прогулок и прекрасная мутная канава, чтобы утолить жажду после любого из вышеупомянутых упражнений.

Прощайте! Мое следующее письмо будет датировано из какого-нибудь печального замка в княжестве вашего заброшенного друга, герцогстве Рипхем.

(818) Уильям Фортескью, мастер свитков, родственник Маргарет, леди Уолпол. Фортескью стал мастером свитков в 1741 году и оставался им до своей смерти в 1749 году. Он был другом и корреспондентом Поупа и помогал поэту в составлении юмористического отчета «Страдлинг против Стайлза». Он был человеком большого юмора, талантов и честности.

(819) Мадемуазель де Валуа, которая сделала себя печально известной во время регентства своего отца своей интригой с герцогом Ришелье. Она согласилась выйти замуж за герцога Моденского, чтобы получить свободу своего любовника, который был заключен в Бастилию за заговор против Регента. Герцог Ришелье, в свою очередь, последовал за ней впоследствии тайно в Модену. — Прим. изд.

(820) Хэммонды и Хосты — две норфолкские семьи, близкие родственники Уолполов.

324 Письмо 108 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 4 января 1743 г.

Я написал на этой неделе мистеру Чьюту, адресовав вам; я не мог позволить себе два письма за одну почту из деревни, да еще в разгар лета. Я получил от вас письмо от 21 мая, с тех пор как приехал. Должен рассказать вам острый диалог между вашим отцом и мной утром, когда мы покидали Лондон: он пришел пожелать моему лорду доброго пути: я застал его в гостиной. «Сэр, — сказал он, — я могу спросить вас, как поживает мой сын; думаю, вы часто получаете от него известия: я — никогда». Я ответил: «Сэр, я пишу ему добрые ответы; скажите, делаете ли вы так?» Он покраснел и сказал с полубормотанием: «Возможно, я слишком долго жил для него!» Я ответил коротко: «Возможно, и так». Мое дорогое дитя, прошу прощения, но я не мог удержаться. Когда любишь кого-то, не можешь не быть горячим за них при удобном случае. Блэнд и мистер Легг присутствовали — ваш отец мог бы заколоть меня. Я рассказал вашему брату Гэлу, который был рад.

Мы здесь так же уединены, как если бы были в молитве — с нами сейчас никого, кроме лорда Эджкамба и его сына. Герцог Графтон и мистер Пелэм приедут на следующей неделе, и я надеюсь, лорд Линкольн с ними. Бедная леди София находится на последнем издыхании своих надежд; все решено для его брака с мисс Пелэм. Это будет не раньше зимы. Он получит все, что мистер Пелэм и герцог Ньюкасл могут дать или уладить; если только леди Кэтрин не родит сына, или герцогиня не умрет, и герцог не женится снова.

Граф Поулетт(821) умер и освободил еще одну ленту. Полагаю, лорд Картерет получит одну; лорд Бат будет просить ее. Думаю, они должны дать принцу Чарльзу(822) одну из двух за все хлопоты, которые он нам сберегает. Газеты ни о чем не говорят, кроме как о приостановке военных действий: это кажется вероятным, ибо по крайней мере мы не слышим ни о какой битве, хотя так много армий смотрят друг на друга.

Старый сэр Чарльз Уэйджер(823) наконец умер и оставил самую светлую репутацию. Не могу не испытывать небольшого личного утешения, думая, что Голдсуорси — но опасности нет.

Мэдокс из Сент-Асафа пробрался на Вустерскую кафедру. Он торопится; я помню его только домашним капелланом покойного епископа Чичестерского(824). Дарем не умер, как я, кажется, говорил вам по ложному сообщению.

Вы рассказываете мне об обеде с мадам де Моден(825), но не рассказываете, что были очарованы ею. Она мне чрезвычайно нравится — я не имею в виду ее внешность, ибо она так же полна, как покойная королева; но, конечно, ее лицо прекрасно; ее глаза очень прекрасны! И потом, она так же приятна, как и следовало ожидать от дочери Регента. Принцесса и она, должно быть, составляли восхитительный контраст; одна обладает всей хорошей выучкой французского двора, а другая — всей его легкостью. Мне почти хочется поехать в Париж, чтобы увидеть ее. Она была так чрезвычайно любезна со мной. Вы не говорите мне, едет ли Пуччи во Францию вместе с ней.

Мне нравится, что генуэзцы продают Корсику! Думаю, нам следует последовать их примеру и продать Францию; у нас примерно такие же права и почти такое же владение. Во сколько они могут оценить Корсику? По расценкам островов она не может стоить дорого. Карл Второй продал Великобританию и Ирландию Людовику XIV за 300 000 фунтов в год, и это считалось экстравагантно дорого. Лорд Болингброк взял всего сто тысяч за них, когда они были в гораздо лучшем состоянии.

Мы слышим сегодня, что король едет в армию 15-го по новому стилю, то есть сегодня; но я не говорю вам это наверняка. Было много сказано против его командования, так как это только вспомогательная армия, а не действующая как главная в деле. По моему мнению, его командование будет зависеть от большей или меньшей вероятности того, что она вообще будет действовать. Прощайте!

(821) Джон, первый граф Поулетт, рыцарь Подвязки. Он умер в возрасте более восьмидесяти лет 28 мая 1743 года. — Прим. изд.

(822) Принц Чарльз Лотарингский, генерал королевы Венгрии против французов. — Прим. изд.

(823) Этот выдающийся адмирал умер 24 мая на семьдесят седьмом году жизни; в то время он был членом парламента от Уэст-Лоу. Великолепный памятник был воздвигнут в его память в Вестминстерском аббатстве. — Прим. изд.

(824) Д-р Уоддингтон.

(825) Это была не герцогиня Моденская, а вторая сестра герцога, которая поехала во Флоренцию.

326 Письмо 109 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 10 июня 1743 г.

Вы не должны ожидать, что я напишу вам очень спокойное, беззаботное письмо; мои духи в смятении! Я накануне почты, которая может принести мне самые ужасные новости! Мы ожидаем завтра новостей о решающей битве. О! Если у вас есть там друг, подумайте, какие опасения(826) я должен испытывать из-за такой почты! По вчерашним письмам наша армия была в восьми милях от французов, которые получили неоднократные приказы атаковать их. Лорд Стэр и маршал Ноай оба считают себя сильнее и настаивали на разрешении сражаться. Последние называют себя восьмьюдесятью тысячами; наши — шестьюдесятью. Мистер Пелэм и лорд Линкольн приезжают в Хоутон завтра, так что мы обязательно услышим как можно скорее, если что-то произошло. К этому времени король должен быть с ними. Мои страхи за одного или двух друзей испортили меня для любых английских надежд — я не могу уменьшить французскую армию — каждый человек в ней представляется моему воображению таким же большим, как сыновья Анака! Я вызываю призраков всех, кто погиб от французских амбиций, и раздаю поручения этим призракам,

«— Чтобы завтра тяжело лечь на их души!»

Увы! Возможно, это славное завтра было мрачным вчера — по крайней мере, возможно, для меня! Гений Англии мог быть просто наемным человеком мира и направлял все свое внимание на то, чтобы отвести пушечные ядра от моего лорда Стэра, чтобы придать новую остроту мечу его нового Мальборо: замышлял славу для моего лорда Картерета или думал об обставлении своего собственного апартамента в Вестминстер-холле новым набором трофеев — кто тогда позаботился бы о мистере Конуэе? Вы, будучи министром, увидите все это в еще другом свете, будете бояться нашего поражения и предвидите череду последствий. — Что ж, они могут быть удивительно уродливыми; но пока я не узнаю, что я должен думать о своих собственных друзьях, я не могу быть мудрым в своем поколении.

Я сейчас отвечу только на ваше письмо; ибо пока я не прочитаю завтрашнюю почту, у меня нет мыслей, кроме как о битве.

Я сержусь на то, что вы думаете, будто мне может не нравиться получать два или три ваших письма сразу. Вы принимаете меня за ребенка и воображаете, что хотя мне может нравиться один сливовый пирог, два могут вызвать у меня тошноту? Теперь я получаю их регулярно; так что если я их получаю, я спокоен.

Вы ошибаетесь насчет галереи; далеко не расставляя какую-либо часть дома, есть несколько картин, нераспределенных, помимо множества у лорда Уолпола, в Казначействе, в Челси и в Нью-Парке. Лорд Уолпол взял дюжину в Станно, небольшой дом, примерно в четырех милях отсюда, где он живет с наместницей леди Уолпол(827). Вы можете представить, что ее заместители не более подходят, чем она сама, чтобы приходить туда, где есть скромная, незамужняя девушка(828).

Я напишу в Лондон за жизнью Теодора, хотя вы можете рассчитывать на то, что это будет произведение в духе Граб-стрит, без единого правдивого факта. Не позволяйте этому помешать вам взяться за его «Мемуары». Хотя я должен сказать, миссис Хейвуд(829) или миссис Бен(830) больше подходили бы для написания его истории.

Как легко вы говорите о победе принца Чарльза при Браунау! Мы считали ее огромным событием; так оно и было. Он взял три поста впоследствии и с тех пор побил принца Конти и убил две тысячи человек. Принц Чарльз любезно вернул ему его багаж. Французы в Баварии совершенно пали духом — бедные несчастные! Как ненавистно желать такого зла, как мы желаем восьмидесяти тысячам человек!

Пока нет новостей о «Пемброке». Доменикино имеет почетное место, зарезервированное в галерее. Мой лорд говорит, что насчет того Рафаэля Далтона он ничего не может сказать без какого-либо конкретного описания картины и размера, и какого-либо намека на цену, которую вы обещали узнать. Я оставляю остаток моей бумаги на завтра: я дрожу, как бы меня не заставили закончить ее внезапно! Я забыл сказать вам, что оставил особое поручение моему брату Неду, который находится в Челси, достать немного семян чая из аптекарского сада; и он обещал мне пойти к лорду Айлею, чтобы узнать, что такое кобольт и цинго(831) и где их можно достать.

Суббота, утро.

Почта пришла: битвы нет! Как раз когда они маршировали против французов, они получили приказы из Ганновера не вступать в бой, ибо генералы королевы считали, что они слабее, и были категорически против сражения. Лорд Стэр, только с англичанами, продвинулся и выстроился в порядке; но хотя французы были тогда так значительно сильнее, они не атаковали его. Король сейчас в армии и, говорят, будет пытаться заставить австрийцев сражаться. Это вызовет большую путаницу здесь, если они этого не сделают. Французы эвакуируют Баварию как можно быстрее и, кажется, намерены соединить все свои силы вместе. Я все еще буду бояться всех событий этой кампании. Прощайте!

(826) Мистер Конуэй, самый близкий друг Горация Уолпола, служил в то время в армии лорда Стэра.

(827) Мисс Норса; она была еврейкой и была певицей.

(828) Леди Мария Уолпол.

(829) Элиза Хейвуд, плодовитая писательница посредственных романов; из которых самый известный — «Бетси Тоутлесс». Она также была автором работы под названием «Женский зритель». — Миссис Хейвуд родилась в 1693 году и умерла в 1756 году. — Прим. изд.

(830) Миссис Афра Бен, женщина, чей характер и сочинения были одинаково некорректны. О ее пьесах, которых было семнадцать, Поуп говорит,

«Как вольно Астрея ступает на сцену, / Что всех персонажей укладывает в постель».

Ее романы и другие произведения также отличались схожими чертами. Она скончалась в 1689 г. — Прим.

(831) Кобальт и цинк, два металлических вещества; первый состоит из серебра, меди и мышьяка, второй — из олова и железа. — Прим.

328 письмо 110. Сэру Горацию Манну. Хоутон, 20 июня 1743 г.

Я описал лорду Рафаэля почти столь же прекрасным, каким мог бы быть сам Рафаэль; но он не хочет об этом и думать — он не даст тысячу гиней за то, чего никогда не видел. Хотел бы я его убедить. Что касается других мастеров, то у него уже есть прекрасные работы каждого из них. Известий о «Пемброке» пока нет: мы изнываем от нетерпения.

На этой неделе я совершил короткую поездку в Юстон с герцогом Графтоном, который приехал оттуда вместе с лордом Линкольном и мистером Пелхэмом. Лорд Ловел и мистер Коук взяли меня с собой и привезли обратно. Это одно из самых почитаемых поместий в Англии — на мой взгляд, потому что Кент распорядился им самым безупречным образом. Кент сейчас настолько в моде, что, подобно Свободе Аддисона, он

«Может заставить улыбнуться угрюмые скалы и бесплодные горы».

Полагаю, герцог хотел бы, чтобы он мог сделать их еще и зелеными. Дом большой и плохой; он был построен лордом Арлингтоном и стоит, как и все старые дома, ради удобства воды и укрытия, в низине; поэтому его ниоткуда не видно, да и из него самого ничего не видно: денег на постройку другого у него нет. Парк прекрасен, старые леса — необычайно; они гораздо величественнее, чем «страстные куртины» мистера Кента, то есть когда здесь и там втыкают дюжину деревьев, пока лужайка не станет похожа на десятку пик. У куртин есть своя прелесть, но на таком обширном пространстве как же ничтожно разбрасывать беседки там, где следовало бы раскинуть леса! Он настолько несчастен в своем наследнике(832), что это сковывает его во всем, за что бы он ни взялся. На прошлой неделе он услышал новую жалобу на его жестокость. Арендатор лорда Юстона в Нортгемптоншире принес ему арендную плату: лорд сказал, что не хватает трех шиллингов и шести пенсов; арендатор умолял его проверить счет, уверяя, что все точно, — однако, чтобы успокоить его, он был готов заплатить эти три шиллинга и шесть пенсов. Лорд Ю. пришел в ярость и поклялся, что напишет герцогу, чтобы того выгнали с маленькой должности в почтовом ведомстве с жалованьем тридцать фунтов в год. Бедняк, у которого шестеро детей и который не знал, что мой лорд находится в натянутых отношениях с отцом, пошел домой и застрелился!

Я не знаю ни слова новостей, кроме того, что леди Картерет скончалась в Ганновере, а лорд Уилмингтон при смерти. Так что скоро освободится место супруги первого министра и пост первого лорда казначейства. От армии у нас ничего нет, хотя король находится там уже некоторое время. Как ни странно, мы об этом почти не говорим.

Прощайте! Семья уехала на рыбалку: я думал, что останусь дома, чтобы написать вам, но мне так мало есть что сказать, что не думаю, будто вы в это поверите.

(832) Джордж, граф Юстон, скончавшийся при жизни отца. Похоже, он был человеком самого отвратительного характера. О нем уже упоминалось в этих письмах в связи с его женитьбой на несчастной леди Дороти Бойл, которая умерла из-за его дурного обращения с ней. На портрете леди Дороти в доме герцога Девонширского в Чизике есть следующая трогательная надпись, написанная ее матерью, которая увековечивает ее добродетели и ее судьбу:—

«Леди Дороти Бойл, родилась 14 мая 1724 г. Она была утешением и радостью своих родителей, восторгом всех, кто ее знал, ангельского нрава, и восхищением всех, кто видел ее красоту. Она вышла замуж 10 октября 1741 г. и была избавлена (смертью) от страданий 2 мая 1742 г. Этот портрет был написан через семь недель после ее смерти (по памяти) ее глубоко любящей матерью, Дороти Берлингтон». — Прим.

329 письмо 111. Сэру Горацию Манну. Пятница, полдень, 29 июля 1743 г.

Я не знаю, что пишу — я весь в смятении мыслей — битва — победа! Я еще не смею радоваться — я не знаю подробностей о своих друзьях. В этот самый миг мой лорд получил гонца от герцога Ньюкасла, который прислал ему копию письма лорда Картерета с поля боя. Король был в самом пекле сражения и остался невредим — герцог ранен в икру ноги, но легко; герцог д'Аренберг — в грудь; говорят, что из офицеров знатного происхождения убиты только генерал Клейтон и полковник Пирс — вот вся моя надежда! Французы перешли Майн тем утром с двадцатью пятью тысячами человек, но были отброшены. Мы потеряли две тысячи, они — четыре; несколько их генералов и офицеров из Maison du Roi взяты в плен: битва длилась с десяти утра до четырех. Ганноверцы вели себя восхитительно. Имперцы(833) были агрессорами; короче говоря, «во всех отношениях это все, чего можно было желать — король в бою, его сын ранен, ганноверцы ведут себя хорошо, французы разбиты: какое поношение не смоет все это! Торжествуйте и напишите об этом в Рим! Не знаю, сколько нас было; думаю, около тридцати тысяч, ибо там было двенадцать тысяч гессенцев и ганноверцев, которые к ним не присоединились. О! В спешке я забыл место — вы должны говорить о битве при Деттингене!

После обеда. Дитя мое, я собираю все свои мысли и радуюсь этой победе настолько, насколько смею; ибо в восторге от завоевания как я смею думать, что мой лорд Картерет или остальные, кто писал, думали именно о том, о ком думал я? Почта приходит завтра утром, но не факт, что мы узнаем какие-то определенные подробности так скоро. Что ж! Как счастливо, что у короля была такая возможность отличиться!(834) Какую фигуру он будет представлять! Говорили, что ниже его достоинства командовать вспомогательной армией: мой лорд говорит, что не сочтут ниже его достоинства искать опасности. Это был цвет французских войск: льщу себя надеждой, что они больше не будут искушать судьбу в битвах. Таких, и мы могли бы пройти от одного конца Франции до другого. Итак, мы в состоянии войны с Францией, по крайней мере, хорошо начали! Мой лорд пил за здоровье лорда Стэра и лорда Картерета: он говорит: «раз это было сделано хорошо, ему все равно, кем это было сделано». Он думает иначе, чем остальной мир: он с самого начала считал, что Франция никогда не упускала такой возможности, как когда они предприняли германскую войну, вместо того чтобы объединиться с Испанией против нас. Если я услышу что-нибудь еще завтра до отправки почты, я дам вам знать. Скажите мне, слышите ли вы об этой победе впервые: я хотел бы первым доставить вам столько удовольствия.

Суббота утром.

Что ж, мое дорогое дитя, все в безопасности! У меня даже никто из знакомых не пострадал. Чем больше мы слышим, тем грандиознее все это оказывается. Лорд Чолмондели пишет моему лорду из Лондона, что мы одержали победу всего пятнадцатью полками, не одиннадцатью тысячами человек, и, следовательно, вдвое меньшим числом, чем французы. Полагаю, их солдаты вели себя плохо из-за галантности своих офицеров; ибо Рэнби, личный хирург короля, пишет, что у него на попечении находится 150 офицеров знатного происхождения с тяжелыми ранениями. Сын маркиза Фенелона среди пленных и говорит, что маршал Ноай тяжело ранен; так же и герцог д'Аренберг. Полк Хонивуда выдержал атаку и почти весь перебит: его внебрачный сын получил пять ран и не живет. Кавалерия преследовала, когда письма были отправлены, так что точных сведений о резне нет. Под лордом Албемарлом была застрелена лошадь. Короче говоря, победа полная. Невозможно описать, что слышишь о духе и храбрости наших людей. Один из них нарядился в перевязи трех офицеров и поклялся, что будет носить их всю жизнь. Другой подбежал к лорду Картерету, который все время находился в карете недалеко от места боя, и сказал: «Вот, милорд, подержите эти часы для меня; я только что убил французского офицера и взял их, а я пойду возьму еще одни».

Прощайте! Мой дорогой сэр: пусть остаток войны будет таким же славным, как и начало!

(833) Баварцы.

(834) Фридрих Великий в своей «Истории моего времени» дает следующее описание Георга II в битве при Деттингене: «Король был верхом и поскакал вперед, чтобы провести разведку противника: его лошадь, испугавшись канонады, понесла Его Величество и едва не занесла его в самую гущу французских линий: к счастью, одному из его сопровождающих удалось ее остановить. Затем Георг бросил лошадь и сражался пешим во главе своих ганноверских батальонов. С обнаженной шпагой и в позе фехтовальщика, готового сделать выпад в карте, он продолжал подвергать себя опасности, не отступая, под огнем противника». — Прим.

Мистеру Чуту.

Мой дорогой сэр, я радуюсь за вас, а вы радуетесь за меня, и мистер Уитхед, и мистер Манн, и миссис Босвиль и т. д. Не напивайтесь и не наживите подагру. Я ожидаю, что напьюсь бочками майнской воды, одами Его Величеству и герцогу, и Te Deum. Патапан просит, чтобы вы выхлопотали ему в Риме разрешение пойти послушать благодарственный молебен в соборе Святого Павла. Мы все сошли с ума — барабаны, трубы, кубки, костры! Толпа неистовствует и кричит: «Да здравствует король Георг и герцог Камберленд, и лорд Стэр, и лорд Картерет, и генерал Клейтон, который погиб!» Мой лорд Ловел говорит: «Благодарение богам, что Джон(835) исполнил свой долг!»

Прощайте! Мои дорогие герцоги Мальборо! Я навсегда ваш, ДЖОН, ГЕРЦОГ МАЛЬБОРО.

(835) Джон Булль. — Прим.

331 письмо 112. Сэру Горацию Манну. Хоутон, 4 июля 1743 г.

Я не слышу здесь никаких особых новостей и не претендую на то, чтобы сообщать вам обычные; ибо, поскольку я должен получать их первым из Лондона, вы узнаете их оттуда из газет раньше, чем из моих писем. Были большие торжества по случаю победы; в значительности которой я убежден по тому, как старательно якобиты пытаются убедить в обратном. Ганноверские статьи моего лорда Картерета многих оскорбили; его экспресс высмеивали тысячами способов. Судя по всем прибывающим письмам, потери французов оказываются более значительными, чем по первым сообщениям: они превратили битву в победу для самих себя — надеюсь, у них всегда будут такие! Судя по тому, что они не объявили нам войну, можно подумать, что они стремятся к миру. Признано, что наша прекрасная кавалерия не сделала нам чести — победа была одержана пехотой. Двое их принцев крови, принц де Домб и граф д'Э(836), его брат, были ранены, а также многие из их высшей знати. Наши пленные оказываются всего лишь семьюдесятью двумя офицерами, не считая рядовых; и, судя по напечатанному списку, я не думаю, что они из знатных семей. Смертельная рана маршала Ноая совершенно исчезла, а рана герцога д'Аренберга съежилась до очень легкой. Слава короля остается в своем первом расцвете.

Лорд Уилмингтон скончался. Полагаю, гражданская битва за его пост будет жесткой. Теперь мы увидим, какую службу сослужат ему ганноверцы лорда Картерета. Вы ведь не считаете этот кризис неудачным для него? Если бы вам понадобилось казначейство, предпочли бы вы быть на Арлингтон-стрит(837) или проезжать мимо битвы при Деттингене? Можете себе представить, что наш двор желает видеть мистера Пелхэма. Не знаю никого, кто желал бы видеть лорда Бата, кроме него самого — полагаю, это довольно существенное желание.

Я достал «Жизнь короля Теодора», но не знаю, как ее передать — я наведу справки о каком-нибудь способе.

Мы совсем одни. Вы никогда не видели ничего более непохожего, чем пребывание здесь пять месяцев не у дел, по сравнению с конгрессами в две недели при должности. Но вы знаете, что «Justum et tenacem propositi virum» может развлечь себя и без «Civium ardor!» Поскольку у меня нет такой значительности характера, чтобы заполнить свое время, я хотел бы немного больше компании. При всем этом досуге вы можете себе представить, что я мог бы написать оду или что-то в этом роде по случаю победы; но так как я не могу рассчитывать на место придворного поэта, пока не узнаю, достанется ли казначейство лорду Картерету или мистеру Пелхэму, я ограничил свои комплименты скудной коллекцией цитат на случай, если они мне понадобятся. Вот несколько прекрасных строк из поэмы лорда Галифакса(838) о битве при Бойне —

«Король ведет вперед, король все воспламеняет, / Король! — и миллионы в имени своем несет».

Затем следует сравнение с потопом, которое вы можете себе представить, но следующие строки очень хороши —

«Так на врага давили твердые батальоны, / И он, как десятая волна, гнал остальных. / Яростный, галантный, юный, он пронзал все места, / Подгоняя их бегство и ускоряя погоню, / Он висел у них на хвосте или сверкал перед их лицами».

Следующие строки — великолепный комплимент, и, насколько позволяют стихи, конечно, очень применимый.

«Остановись, остановись! храбрый принц, умерь этот внутренний огонь; / Достаточно дано Англии и славе. / Помни, сэр, ты стоишь в центре; / Ты управляешь разделенными интересами Европы, / Все их замыслы объединяя в своей руке. / Вниз с твоего трона спускается золотая цепь, / Которая поддерживает ткань нашего мира, / Стоит ей разорваться от любого рокового удара, / И план всего нашего счастья будет разрушен».

Прощайте! Мой дорогой сэр: молитесь о мире!

(836) Двое сыновей герцога дю Мэна, внебрачного, но узаконенного сына Людовика XIV от мадам де Монтеспан. — Прим.

(837) Где жил мистер Пелхэм.

(838) Чарльз Монтегю, граф Галифакс, «Буфо» у Поупа.

«Гордый, как Аполлон, на своем раздвоенном холме / Сидел надутый Буфо, раздуваемый каждым пером; / Весь день питаясь мягкими посвящениями, / Гораций и он шли рука об руку в песнях». — Прим.

333 письмо 113. Сэру Горацию Манну. Хоутон, 11 июля 1743 г.

«Пемброк» прибыл! Ваш брат вложил клочок бумаги в письмо, которое прислал мне от вас на днях, с этими приятными словами: «Пемброк прибыл». Я собираюсь его получить. Я буду в городе в конце этой недели, пробуду там около десяти дней и дождусь Доменикино здесь. Теперь я дрожу! Если он не выдержит испытания среди множества первоклассных картин здесь! Но он должен; он выдержит.

О, милая леди!(839) Что мне делать с ее письмом? Я должен ответить на него — а где найти хоть каплю итальянского в мире, я не знаю. Что ж, она должна взять то, что может получить: золота и серебра у меня нет, но что имею, то даю ей. Скажите от меня, как сильно я обеспокоен ее болезнью, и что я не смог найти достаточно сложных слов и превосходных степеней, чтобы выразить себя. Вы ни слова не говорите мне от моей суверенной леди принцессы: она забыла меня? Что стало с принцем Бово?(840) он воюет против нас? Должен ли я написать мистеру Конуэю, чтобы он был очень любезен с ним ради меня, если его возьмут в плен? Мы ожидаем еще одну битву каждый день. Брольи присоединился к Ноаю, а принц Карл находится на Неккаре. Ноай говорит: «Qu'il a fait une folie, mais qu'il est pr`et `a la r`eparer». Большое обвинение возлагается на барона Илтона, ганноверского генерала, за то, что он помешал гвардии вступить в бой. Если бы они это сделали, и кавалерия, которая вела себя скверно, исполнила свой долг, все согласны, что второго сражения не потребовалось бы. Бедный герцог в гораздо худшем состоянии, чем предполагалось сначала: его рана оказалась плохой; он тучный, и у него был озноб, который часто является предвестником гангрены. Было много мыслей о том, чтобы сделать рыцарей-баннеретов, но я думаю, что план отложен; ибо, во-первых, их никогда не делают иначе, как на поле боя, а теперь об этом не думали до нескольких дней спустя; и, кроме того, король намеревался сделать таковыми некоторых, кто фактически не был в битве.

Прощайте! Возможно, я услышу в городе что-то стоящее, чтобы рассказать вам.

(839) Мадам Грифони.

(840) Сын принца Краона.

334 письмо 114. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 19 июля.

Вот я и приехал за Доменикино! И первое, что я слышу, это то, что «Пемброк» должен пройти четырнадцатидневный карантин за прибытие из Средиземноморья и неделю проветривания. Это сорок дней, если они привезут чуму из Сицилии. Я перенесу это несчастье так героически, как смогу; и, учитывая, что у меня есть Лондон, чтобы перенести его, возможно, я выдержу это достаточно хорошо.

В частных письмах из армии все говорят об отъезде короля в Ганновер 2 августа по новому стилю. Если он этого не сделает, за него больше не будут беспокоиться; ибо французы перешли Рейн обратно и думают только о том, как подготовиться против принца Карла, который ведет шестьдесят две тысячи человек, полных завоеваний и мести, чтобы вернуть свою страну. Я от всей души желаю ему успеха и чтобы его храбрость вернула то, что его жалкий брат сдал так покорно и что он сам прикладывает так мало личных усилий, чтобы вернуть. Совершенно не решено, будем ли мы переносить войну во Францию. Это довольно смешно! У нас есть название войны с Испанией без самого дела, и война с Францией без названия!

Герои-девственники из гвардии в великом гневе на генерала Илтона, который держал их подальше от беды. Они называют его «Кондитером», потому что он говорит, что сохранил их.

За неделю до того, как я покинул Хоутон, с моим отцом произошел ужаснейший несчастный случай: он был близок к фатальному исходу, но он спасся чудесным образом. Он обедал вне дома и поднялся поспать. Когда он спускался обратно, не совсем проснувшись, он был удивлен, увидев компанию через стеклянную дверь, которую он не заметил: его нога соскользнула, и он, который сейчас совершенно неповоротлив и беспомощен, упал сразу вниз по лестнице на дверь, которая, если бы ее там не было, разбила бы его вдребезги в каменном холле. Он рассек лоб на два дюйма до надкостницы и получил еще одну рану на виске; но, к счастью, не причинил себе другого вреда и был совершенно здоров, прежде чем я уехал.

Я узнал, что лорд Стаффорд(841) женился на мисс Кантиллон; они собираются жить полгода в Лондоне, полгода в Париже. Лорд Линкольн скоро женится на своей кузине мисс Пелхэм: это будет великой радостью для всего дома Ньюкаслов.

Относительно казначейства еще нет никакого решения. Большинство людей желают видеть мистера Пелхэма; немногие — лорда Картерета; никто — лорда Бата. Моя леди Тауншенд сказала на днях замечательную вещь последнему: он сильно жаловался на боль в боку — «О! — сказала она, — этого не может быть; у вас нет бока».

У меня появился новый кабинет для моих эмалей и миниатюр, только что доставленный домой, который, я уверен, вам бы понравился: он из розового дерева; дверцы инкрустированы резьбой по слоновой кости. Хотел бы я, чтобы вы могли его видеть! Вы навсегда останетесь министерским без передышки? Вам никогда не дадут разрешения приехать и «уладить свои личные дела», как называют это газеты?

Тысяча приветов Чутам. Помнит ли меня еще моя суверенная леди, или она потеряла с глазами все мысли обо мне? Прощайте!

P.S. Принцесса Луиза скоро отправляется к своему юному датчанину: а принцесса Эмили, теперь говорят, выйдет за человека из Любека. Если бы он упустил корону Швеции, он должен был бы взять принцессу Каролину, потому что в своем частном качестве он не был достойной партией для теперь первой дочери Англии. Он чрезвычайно красив; прошло пятнадцать лет с тех пор, как принцесса Эмили была таковой.

(841) Уильям-Маттиас, третий граф Стаффорд. Он умер в 1751 году бездетным. — Прим.

335 письмо 115. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 31 июля 1743 г.

Если бы я следовал своей причине не писать вам на прошлой неделе, я бы пропустил и эту почту, ибо мне нечего больше сказать, чем тогда; но такими темпами в нашей переписке были бы большие пробелы. Я все еще здесь, жду Доменикино и остальное. У меня невероятные хлопоты с ними, ибо они прибыли как раз тогда, когда был установлен карантин. Затем они обнаружили, что «Пемброк» покинул флот задолго до начала инфекции на Сицилии и не заходил ни в один порт там, так что адмиралтейство освободило его. Затем вещи привезли; затем их отправили обратно на проветривание; и все еще я не получу их через неделю. Я дрожу за картины; ибо их должны проветривать по грубому усмотрению капитана баркаса, ибо никому, кого я мог бы послать, не разрешили бы подняться на борт. Город возмущен; ибо вы знаете, для купцов нет чумы страшнее, чем остановка их торговли. Регентство настолько выжидательно и робко, особенно в это межминистерство, что я в великом опасении, что у нас будет чума — остров, столько портов, никакой власти, достаточно абсолютной или активной, чтобы установить необходимые меры предосторожности, а они все необходимы! И теперь она уже на континенте! Пока она ограничивалась Сицилией, были надежды: но я едва ли могу представить, что она остановится в двух или трех деревнях в Калабрии. Мое дорогое дитя, Небеса упаси вас от нее! Я в крайнем беспокойстве из-за того, что она так близко к вам. Что вы будете делать! Куда вы поедете, если она достигнет Тосканы? Никогда не думайте оставаться во Флоренции: мне получить вам разрешение удалиться из этого государства в случае опасности? Но уверен, вы бы не колебались в такой кризис!

У нас нет новостей из армии: министр там ничего не сообщает тем, кто здесь. Никакого ответа о казначействе. Все в ожидании: и тучи разрывов готовы разразиться. Как странна эта путаница! Франция с неустойчивым министерством; Англия с неустойчивым; победа только что одержана над ними, но никакой войны не последовало или не объявлено ни с одной стороны; наш министр все еще в Париже, как будто для того, чтобы наладить дружеский обмен сведениями о потерях с обеих сторон! Думаю, не хватало только мистеру Томпсону официально уведомить их о нашей победе над ними, а Бюсси(843) — получить любезные письма с поздравлениями — это такой воспитанный век!

Я должен рассказать вам остроту Виннингтона. Я обедал с ним, лордом Линкольном и лордом Стаффордом на прошлой неделе, и это оказался постный день, о чем говорил Стаффорд, хотя, можете поверить, без всяких угрызений совести; «Что ж, — сказал Виннингтон, — что за религия у вас! Они не позволяют вам ничего есть, но при этом заставляют проглотить все!»

Мое дорогое дитя, вы подумаете, когда я собираюсь дать вам новое поручение, что я должен помнить те, которые даете вы мне. Действительно, я не забыл ни одного, хотя не знаю, как их выполнить. «Жизнь короля Теодора» слишком велика, чтобы отправить ее иначе, как с гонцом; с первым, кто поедет, вы ее получите. Что касается кобальта и цинка, ваш брат и я навели все справки, но почти тщетно, за исключением того, что один человек сказал ему, что нечто подобное есть в Ланкашире; я написал туда, чтобы узнать. Что касается чайных деревьев, это вина моего брата, которого я просил, так как он в Челси, достать их из аптекарского сада: он забыл; но теперь я сам в городе, если возможно, вы получите семена. После этого я все еще не знаю, как дать вам поручение, ибо вы перевыполняете; но на нерушимых условиях я дам вам одно. Я начал собирать рисунки: теперь, если вы когда-нибудь купите мне те, что встретите по разумным ценам, ибо я не дам больших цен, я буду вам очень обязан. Я бы не хотел иметь более одного, конечно, любой флорентийской школы, и не более одного любого мастера после непосредственных учеников Карло Маратти. Что касается болонской школы, мне все равно, сколько; хотя боюсь, они будут слишком дороги. Но мистер Чут понимает их. Одно условие: если он собирает рисунки так же, как и гравюры, то поручению конец; ибо вы не должны покупать мне ничего, когда он, возможно, хотел бы приобрести их сам. Другое условие: вы регулярно записываете цены, которые платите; иначе, если вы пришлете мне что-нибудь без цены, я немедленно верну их нераспечатанными вашему брату: это, честью своей клянусь, я исполню самым строгим образом.

Прощайте! Пишите мне подробно историю чумы. Если она сделает хоть какой-то прогресс к вам, я буду самым несчастным человеком. Я далеко не спокоен за нас самих здесь.

(843) Мистер Томпсон и аббат де Бюсси были английским и французским резидентами.

336 письмо 117. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 августа 1743 г.

Я должен был написать мистеру Чуту сегодня, но не буду до следующей почты: я скажу вам почему чуть позже. На прошлой неделе я вообще не писал; потому что каждый день ждал Доменикино и т. д., которые наконец получил вчера. Но о, это «и т. д.»! Оно заставляет меня писать вам, но я должен оставить это «и т. д.», ибо не могу взяться за его развитие. Я не могу найти слов, чтобы поблагодарить вас из своего собственного фонда; но должен применить выражение принцессы Краон к себе, которое количество очаровательных вещей, присланных вами, абсолютно избавляет от напыщенности, из которой оно состояло, когда она прислала его мне. «Monsieur, votre g`en`erosit`e» (я не уверен, не было ли это «votre magnificence») «ne me laisse rien `a d`esirer de tout ce qui se trouve de pr`ecieux en Angleterre, dans la Chine, et aux Indes». Но все же это не выражает и т. д. Очаровательная мадам де Севинье, которая была еще красивее мадам де Краон и обладала бесконечным остроумием, снизошла до каламбура, посылая дочери чрезмерно прекрасное жемчужное ожерелье: «Voil`a, ma fille, un pr`esent passant tous les pr`esents pass`es et pr`esents!» Знаете ли вы, что эти слова, сведенные к серьезному значению, недостаточны для того, что вы прислали мне! Если бы я не боялся доставить вам все хлопоты с проветриванием и карантином, которые я имел с ними, я бы отправил их вам обратно! Хорошо, что наша вирту вне министерства! Какому упреку она подверглась бы! Почему, мое дорогое дитя, здесь было бы взяточничество в фолио! Как бы смертные смотрели на такой подарок сыну павшего министра! Полагаю, половина его восстановила бы нас снова, хотя огромная коробка эссенций не наполовину подсластила бы казначейство после грязных негодяев, которые осквернили его с тех пор.

Доменикино в безопасности; как и все остальное. Я не могу думать, что это рука того же мастера, что и Сассоферрато, которого вы прислали мне. Последний не так маньеристичен, как Доменикино; ибо чем больше я смотрю на него, тем больше убеждаюсь, что это он. Завтра он едет со мной в Хоутон. Андреа дель Сарто особенно прекрасен! Сассоферрато особенно грациозен — о, я должен был приберечь это слово для головы Магдалины, которая красива без меры. Действительно, мой дорогой сэр, я рад, после того как мое замешательство немного улеглось, что ваша часть вещей так восхитительна; ибо я очень мало удовлетворен своими собственными покупками. Копия Донато Крети(844) — жалкая, сырая мазня; прекрасную Деву оригинала он сделал ужасной. Затем статуя, лицо не шире моего ногтя и не имеет поворота античного. Действительно, Ла Валле сделал драпировку хорошо, но я не могу простить ему голову. Мой стол мне нравится; хотя он воткнул среди украшений две мерзкие фарфоровые вазы, которые выглядят как современная лакировка дам. Гермафродит, при повторном осмотре, слишком резкий и жесткий — короче говоря, ваш подарок вывел меня из настроения ко всему моему собственному. На следующей неделе вы услышите, как мой лорд удовлетворен своим Доменикино. Я получил письмо и рисунки от Крю. Кстати, мои рисунки галереи так же плохи, как и все, что я заказывал сам. Они дали Крю письмо для вас в офисе, я полагаю, ибо я ничего не знал о его отъезде, иначе я бы отправил вам «Жизнь короля Теодора».

Меня прервал в письме сегодня утром герцог Девонширский, который зашел посмотреть Доменикино. Никто не знает картин лучше: он был очарован им и не сомневался в его «доменикинистости».

Я нахожу еще одно письмо от вас сегодня вечером от 6 августа и благодарю вас тысячу раз за вашу доброту по поводу мистера Конуэя: но я полагаю, что сказал вам, что, поскольку он в гвардии, он не был задействован. Мы не слышим ничего, кроме того, что собираемся переходить Рейн. Все, что мы знаем, — из частных писем: министерство ничего не слышит. Когда гусары отправились к Кевенхюллеру за приказами, он сказал: «Messieurs, l'Alsace est `a vous; je n'ai point d'autres ordres `a vous donner». Они соответственно обосновались в прекрасном замке, принадлежащем кардиналу де Рогану как епископу Страсбургскому. Мы не ожидаем ничего, кроме войны; и эта война не ожидает ничего, кроме завоеваний.

Ваш отчет о наших офицерах был очень ложным; ибо вместо того, чтобы солдаты шли без командиров, некоторые из них были готовы идти без своих солдат. Мне жаль, что у вас столько чумы с вашим Нептуном(845) и сардинцем — мы о них почти ничего не знаем.

Я действительно забыл что-либо об итальянской борзой для Тези. Я обещал ей, помню, черного спаниеля — но как его отправить! Я обещал одну из первых маркизу Мари в Генуе, которую я абсолютно не смог достать до сих пор, хотя часто пытался; но с тех пор, как умер последний лорд Галифакс, этой породы не встретить. Если смогу, я достану ей одну. Мне жаль, что вы вовлечены в оперу. Я нашел это очень дорогим предприятием. Я не был в управлении: лорд Мидлсекс был главным. Мы были тридцатью подписчиками, по двести фунтов каждый, что должно было длиться четыре года, и никаких других требований никогда не должно было предъявляться. Вместо этого нас заставили заплатить пятьдесят шесть фунтов сверх подписки за одну зиму. Я сказал секретарю в ярости, что это последние деньги, которые я когда-либо заплачу за глупости директоров.

Я дрожу, слыша, что чума не закончилась, как мы думали, а все еще распространяется. Вы увидите в газетах, что лорд Херви скончался — к счастью, я думаю, для него самого; ибо он пережил последний дюйм своей репутации. Прощайте!

(844) Копия знаменитой картины Гвидо в Болонье, изображающей святых покровителей этого города. Том 1. 29. — Прим.

(845) Адмирал Мэтьюз.

338 письмо 117. Джону Чуту, эсквайру(846). Хоутон, 20 августа 1743 г.

Действительно, мой дорогой сэр, вы определенно не были глупым, и пока вы не дадите мне более существенных доказательств того, что это так, я не поверю. Что касается вашей умеренной диеты и молока, вызывающих такую метаморфозу, я считаю это невозможным. У меня каждый день перед глазами такие плачевные доказательства отупляющих качеств говядины, эля и вина, что я проникся самым религиозным почтением к вашему духовному питанию. Только представьте, что я здесь каждый день вижу людей, которые являются горами ростбифа и кажутся лишь грубо обтесанными в очертания человеческой формы, как гигантская скала в Пратолино! Я содрогаюсь, когда вижу, как они размахивают ножами, собираясь резать, и смотрю на них как на дикарей, которые пожирают друг друга. Я бы не пялился ничуть больше, чем сейчас, если бы вон тот олдермен в нижнем конце стола вонзил свою вилку в веселую щеку соседа и отрезал бы славный кусок коричневого и жирного. Ну, клянусь, я не вижу разницы между сельским джентльменом и филеем; когда первый смеется или последний разрезается, течет один и тот же поток подливки! Действительно, филей не задает так много вопросов. У меня здесь тетя, семейная вещь, старый остаток любопытной гостеприимности и экономии, которая во всех отношениях так же говяжья, как и ее соседи. Она так измотала меня вчера допросами, что мне всю ночь снилось, будто она у меня на ухе со своими «кто» и «почему», и «когда» и «где», пока наконец во сне я не закричал: «Ради Бога на небесах, мадам, не задавайте мне больше вопросов!»

О! Мой дорогой сэр, разве вы не находите, что девять десятых мира не нужны ни для чего, кроме как заставить вас пожелать быть с той десятой частью? Я настолько далек от того, чтобы привыкнуть к человечеству, живя среди него, что моя природная свирепость и дикость с каждым днем становятся только хуже. Они утомляют меня, они изматывают меня; я не знаю, что с ними делать; я не знаю, что им сказать; я распахиваю окна и воображаю, что мне не хватает воздуха; а когда я остаюсь один, я раздеваюсь и кажется, что у меня были люди в карманах, в складках и на плечах! Я действительно нахожу эту усталость хуже в деревне, чем в городе, потому что там можно ее избежать и есть больше ресурсов; но она есть и там. Боюсь, это старость; но я буквально, кажется, убил человека, которого звали Скука, ибо его призрак всегда передо мной. Говорят, в английском языке нет слова для ennui(847); думаю, вы можете перевести его буквально тем, что называется «развлекать людей» и «соблюдать приличия»: то есть вы сидите час с кем-то, кого не знаете и о ком не заботитесь, говорите о ветре и погоде и задаете тысячу глупых вопросов, которые все начинаются с: «Думаю, вы много живете в деревне» или «Думаю, вы не любите то или это». О! Это ужасно!

Я скажу вам, что восхитительно — Доменикино!(848) Мой дорогой сэр, если когда-либо был Доменикино, если когда-либо была оригинальная картина, то это она. Я совершенно счастлив; ибо мой отец так же восхищен ею, как и я. Она висит в галерее, где находятся все его самые капитальные картины, и он сам считает, что она превосходит все, кроме двух Гвидо. «Доктора» и «Восьмиугольник» — не знаю, видели ли вы их когда-нибудь? Какую цепь мыслей это наводит на меня! Но почему бы мне не предаться ей? Я буду льстить себя надеждой, что вы когда-нибудь проведете со мной несколько дней. Почему я никогда не должен ожидать увидеть что-либо, кроме «говядин» в галерее, которая не уступила бы даже Колонне! Если я не желаю самым безграничным образом видеть вас и мистера Уитхеда в ней в этот самый момент, то только потому, что я не хотел бы отрывать вас от нашего дорогого Манна. Прощайте! Вы все очаровательные люди. Разве мадам Босвиль не «говядина»? Ваш, искренне.

(846) Это очень живое письмо — первое из серии, до сих пор не опубликованной, адресованной мистером Уолполом Джону Чуту, эсквайру, из Вайна, в графстве Хантс. Мистер Чут был внуком Чалонера Чута, эсквайра, спикера Палаты общин в парламенте Ричарда Кромвеля. После смерти своего брата Энтони в 1754 году он унаследовал семейные поместья и умер в 1776 году. — Прим.

(847) Согласно лорду Байрону —

«Скука — это рост английского корня, / Хотя и безымянный в нашем языке: мы парируем / Факт словами и позволяем французам перевести / Тот ужасный зевок, который сон не может унять».

(848) Так описана Уолполом в его «Описании картин в Хоутон-холле»: «Дева с младенцем, самая красивая, яркая и капитальная картина Доменикино: куплена во дворце Замбеккари в Болонье Горацием Уолполом-младшим». — Прим.

340 письмо 118. Сэру Горацию Манну. Хоутон, 29 августа 1743 г.

Вы пугаете меня по поводу вступления испанцев в Тоскану: это настолько вероятно, что у меня нет надежд против этого, кроме как в их слабости. Если все отчеты об их слабости и дезертирстве правдивы, их должно быть легко отразить. Если их марш на Флоренцию должен идти в ногу со вступлением принца Карла в Лотарингию, то это еще не скоро: до сих пор он не нашел переход через Рейн осуществимым. Французы собрали большие армии для противодействия этому, чем ожидалось. Мы маршируем, чтобы помочь ему: король продолжает путь с армией. Я чрезвычайно сожалею о несчастном случае с шевалье де Бово(849); так же сожалею, возможно, как принц или принцесса; ибо вы знаете, он не был фаворитом. Освобождение французских пленных предотвращает любезности, о которых я позаботился бы, чтобы их оказали ему. Вы можете сказать принцессе, что хотя для нас будет большой честью иметь кого-либо из ее семьи в нашей власти, все же я всегда буду чрезвычайно обеспокоен тем, что у меня есть такая возможность проявить свое внимание к ним. Вот период в ее собственном стиле — «Comment! Monsieur des attentions: qu'il est poli! qu'il s`cait tOUrner une civilit`e!»

«Ha!(850) la brave Angloise! e viva!» Что бы я отдал, чтобы подслушать, как вы сообщаете это галантным людям! Но из всех, похвалите меня доброму человеку Никину! Почему, Мами(851) сам не мог бы устроить дело для своей суверенной леди лучше.

У меня есть поручение от моего лорда отправить вам десять тысяч благодарностей за его бронзу. Он восхищается ею без меры. Она приехала в прошлую пятницу, в его день рождения(852), и была помещена в верхнем конце галереи, которая была освещена по этому случаю: действительно, невероятно, какой великолепный вид она имела. Было шестьдесят четыре свечи, которые показали все картины в выгодном свете. Доменикино сделал честь и себе, и нам. Нет ни малейшего сомнения в его оригинальности: можно было бы так же сомневаться в оригинальности короля Патапана! Его патапанское величество — не самая меньшая из диковинок Хоутона. Толпы, которые приходят посмотреть дом, пялятся на него и спрашивают, что это за существо. Поскольку он не говорит ни слова по-норфолкски, о нем строят странные догадки. Некоторые думают, что он иностранный принц, приехавший жениться на леди Мэри. Недовольные говорят, что он ганноверец: но простой народ, который наблюдает огромную привязанность моего лорда к нему, принимает его за его доброго гения, которого они называют его фамильяром.

Вы видели в газетах, что мистер Пелхэм наконец стал первым лордом казначейства. Лорд Бат отправил камердинера сэра Джона Рашота в Ханау, чтобы просить об этом. Теперь большой вопрос, какую сторону он примет; или, скорее, примет ли его какая-нибудь сторона. Еще не известно, что будут делать добрые люди в казначействе — полагаю, что смогут. Ничего больше не будет решено до возвращения короля.

(849) Третий сын принца Краона и рыцарь Мальтийского ордена.

(850) Это относится к интриге, которую наблюдали в церкви между английским джентльменом и дамой, которая была во Флоренции со своим мужем. Мистера Манна просили поговорить с любовником, чтобы он выбирал более подходящие места.

(851) Имя принца Краона для принцессы. Она была любовницей Леопольда, последнего герцога Лотарингии, который выдал ее замуж за М. де Бово и убедил императора сделать его принцем империи. У Леопольда было от нее двадцать детей, которые все были похожи на него; и он умер от простуды, которую подхватил, стоя, чтобы увидеть новый дом, который он построил для нее, обставленным. Герцогиня была чрезвычайно ревнива и однажды удалилась в Париж, чтобы пожаловаться своему брату Регенту; но он не был человеком, который ссорится со своим зятем из-за вещей такого рода, и отправил сестру обратно. Мадам де Краон предалась благочестию после смерти герцога.

(852) 26 августа.

341 письмо 119
Сэру Горацию Манну.
Хоутон, 7 сентября 1743 г.

Мои письма достигли своего ne plus ultra никчемности, так что вы можете надеяться, что они снова станут лучше. Я непременно скоро отправлюсь в город, ибо мое терпение истощилось. Вчера погода стала холодной: я надел новый жилет, поскольку это день рождения зимы — сезона, который я вынужден любить; ибо лето не имеет для меня прелести, когда я провожу его в деревне.

Мы ожидаем еще одного сражения и одновременно конгресса. Министры, кажется, стекаются в Ахен: и, что вас сильно удивит, если только вы не прожили достаточно долго, чтобы перестать удивляться, так это то, что лорд Болингброк тоже заковылял туда же — вы предположите, что в качестве министра Франции; я скажу вам — нет. Мой дядя, который здесь, вчера вышагивал по галерее очень политическим маршем: мой лорд спросил его, куда он направляется. О, сказал он, в Ахен.

Вы спрашиваете меня о выдаче принцесс замуж. Я не знаю ни йоты. Принцесса Луиза(853), кажется, собирается, ее наряды куплены; но выдача наших дочерей замуж не вызывает разговоров. Что касается двух других, то все мысли об этом, кажется, отброшены. Сенат Швеции намерен сам выбрать жену для своего человека из Любека. Город и наши верховные правители, чернь, очень злы на то, что в Клифдене(854) есть труппа французских актеров. Один из них недавно был дерзок с крестьянином, который его отлупил. Его Королевское Высочество сердито послал узнать причину. Тот ответил, «что думал доставить удовольствие Его Высочеству, побив одного из тех, кто пытался убить его отца и ранил брата». На это было нелегко ответить.

Я в восторге от точных сведений принца Краона! К его удовлетворению, я могу сказать ему, что многие даже здесь поверили бы в любую историю, столь же нелепую, как та, что о Короле и моем лорде Стэре; или в ту самую, если кто-нибудь когда-нибудь ее запишет. Наша вера в политику сравнится с верой любого неаполитанца в религию. Политический миссионер обратит в свою веру больше людей в ходе поездки по графству, чем иезуит во всей Китайской империи, и произведет больше нелепых чудес. Сэр Уоткин Уильямс на последних валлийских скачках убедил все княжество (прочитав письмо, которое это подтверждало), что Король не был и в двух милях от битвы при Деттингене. Мы не сильны в создании античудес — единственном способе защитить свою собственную религию. Я читал восхитительную историю о герцоге Бекингеме, который, когда Яков II прислал к нему священника, чтобы убедить его стать папистом, и тот одолевал его чудесами, сказал доктору, что если чудеса являются доказательствами религии, то протестантское дело обеспечено ими не хуже, чем их. Недавно у меня рядом с моим поместьем в деревне произошло очень необычное. Один весьма святой человек, как вы, доктор, путешествовал пешком и был застигнут ночью. Он пришел в хижину бедной вдовы, у которой в доме для нее и дочери не было ничего, кроме пары яиц и ломтика бекона. Однако, поскольку она была благочестивой вдовой, она радушно приняла доброго человека. Утром, прощаясь, святой передал ее Богу в качестве оплаты и помолился, чтобы все, что она будет делать, как только он уйдет, она могла продолжать делать весь день. Это была очень неограниченная просьба, и, если только святой не был еще и пророком, это могло оказаться не очень приятным возмездием. Добрая женщина, которая занималась своими делами и не привыкла отступать от своего, принялась за работу. У нее был кусок грубой ткани, чтобы сшить пару сорочек для себя и ребенка. Едва она начала измерять ее, как аршин сам принялся за дело, и остановить его было невозможно. Был закат, прежде чем добрая женщина успела перевести дух. Она была почти задушена, ибо была по уши завалена десятью тысячами ярдов ткани. Она могла бы позволить себе продать леди Мэри Уортли чистую сорочку обычной грубости, которую та носит, за полгроша.

Я хотел бы, чтобы вы рассказали эту историю Принцессе. Мадам Риккарди или маленькая графиня д'Эльбенино будут от нее в восторге. Не думаю, что она будет некстати для Пандольфини, если вы расскажете ее маленькой Альбицци. Вы видите, что я не забыл тон моих флорентийских знакомых. Я знаю, что должен был перевести ее для них: вы помните, какую восхитительную работу я обычно проделывал с такими историями на ломаном итальянском. Я слышал, как старый Черчилль рассказывал Бюсси английские каламбуры из сборников шуток: в частности, ответ о поедании зайца, который он перевел: «j'ai mon ventre plein de poil». Прощайте!

(853) Младшая дочь Георга II. Она вышла замуж в октябре того же года и умерла в 1751 году в возрасте двадцати семи лет. — Ред.

(854) Резиденция Принца Уэльского. Это величественное здание было сожжено дотла в 1795 году, и из его обстановки не сохранилось ничего, кроме гобелена, изображающего победы герцога Мальборо. — Ред.

343 письмо 120
Сэру Горацию Манну.
Хоутон, 17 сентября 1743 г.

Как бы мы ни смеялись над историей принца Краона о Короле и лорде Стэре, вы видите, что она была не совсем лишена оснований. Я не то чтобы верю, что он угрожал своему господину парламентом. Говорят, что причиной своей отставки он называет то, что они не приняли ни одного плана операций, который он предлагал. Существует длинный меморандум, который он представил Королю, и я не сомневаюсь, что его светлость ознакомит с ним публику(856). Он приказал продать все свои экипажи с публичного аукциона в лагере. Это все, что я могу сообщить вам об этом событии, и это больше, чем было написано министерству здесь. Говорят о большом беспокойстве среди английских офицеров, во что я не совсем верю. Армия передана в комиссию. Принц Карл не перешел Рейн, а мы не перешли ничего, кроме нашего времени. Сегодняшние газеты сообщают нам о заключительном договоре, подписанном нами и Королевой Венгрии с Королем Сардинии, который, я буду льстить себе надеждой, послужит вашей защите. Я испытываю не меньший трепет по поводу Тосканы, чем Рикур, хотя едва ли считаю свои страхи разумными; но пока вы вовлечены, я боюсь всего.

Мой лорд не в восторге от отчета о ланфранке; благодарит вас и оставит это как есть. Я собираюсь в город через десять дней, порядком устав от деревни и в крайнем нетерпении ожидая зимы; которая, я уверен, исходя из всех политических перспектив, должна быть занимательной для того, кто намерен наблюдать за ними лишь на расстоянии телескопа. Недавно меня позабавила статья в Abecodario Pittorico, в разделе о Уильяме Добсоне: там сказано: «Nacque nel quartiere d'Holbrons in Inghilterra»(857). Принял ли автор Холборн за город, а Англию за столицу острова Лондон? Прощайте!

(856) В этом меморандуме лорд Стер жаловался, что его советами пренебрегали, намекал на ганноверские пристрастия и просил разрешения удалиться, как он выразился, к своему плугу. Его отставка была принята с признаками неудовольствия Короля по поводу тона, в котором она была подана. — Ред.

(857) Карл I обычно называл Добсона английским Тинторетто. Говорят, что он был первым художником, который ввел практику обязывать лиц, позировавших ему, платить половину цены авансом. — Ред.

344 письмо 121
Сэру Горацию Манну.
Ньюмаркет, 3 октября 1743 г.

Я пишу вам из гостиницы на дороге в Лондон. Каким раем я счел бы это, когда был в итальянских гостиницах в широком сарае с четырьмя просторными окнами, в которых вместо стекол были лишь ставни и железные прутья; без полога над кроватью, а седла и чемоданы навалены на меня, чтобы защитить от холода. Каким раем я счел гостиницу в Дувре, когда вернулся! И каким великолепием были двухпенсовые гравюры, солонки и ящики для ножей: но summum bonum было разливное пиво и газета.

«Я благословил свои звезды и назвал это роскошью!»

Кто была та неаполитанская посланница(858), которая не могла жить в Париже, потому что там не было макарон? Теперь я впал во все недовольное брюзжание истинного английского ворчливого сластолюбца. Мне бы хотелось написать «Craftsman» против Правительства, потому что я не совсем так удобно устроился, как на своем собственном диване. Я мог бы убедить себя, что это вина лорда Картерета, что я сижу всего лишь в обычном кресле, когда хотел бы развалиться в «pêche-mortel». Как мрачно, как одиноко, как убого выглядит этот город, а ведь в нем на самом деле есть улица с домами лучше, чем в Парме или Модене. Более того, дома светских людей, которые приезжают сюда на скачки, — это дворцы по сравнению с тем, какими были дома в самом Лондоне пятнадцать лет назад. Люди начинают жить снова сейчас, и я полагаю, что со временем мы вернемся к Йорк-хаусам, Кларендон-хаусам и т. д. Но от этого величия вся знать сжалась, чтобы жить в конурах из столовой, темной задней комнаты, с одним глазом в углу, и чулана. Подумайте, каким был бы Лондон, если бы главные дома были в нем, как в городах других стран, а не разбросаны, как редкие сливы в огромном пудинге сельской местности. Что ж, это сносное место, как оно есть! Будь я врачом, я бы не прописывал ничего, кроме recipe, CCCLXV drachm. Linden. Хотите знать, почему я так люблю Лондон? Что ж, если мир должен состоять из такого количества дураков, как сейчас, я предпочитаю брать их оптом, а не в виде отдельных пилюль, как их готовят в деревне. Кроме того, невозможно быть одному, кроме как в мегаполисе: худшее место в мире, чтобы найти уединение, — это деревня: там растут вопросы и этот неприятный христианский товар — соседи. О! они все добрые самаритяне и так изливают бальзамы и снадобья на тебя, если у тебя хоть зубная боль или предстоит поездка, что они просто сводят с ума. Предстоит поездка — да! они обсуждают с тобой мили и говорят тебе, что ты опоздаешь, а лорд Ловел говорит, что Джон всегда выезжает за два часа до рассвета, чтобы избежать одного часа в темноте вечером. Меня торопили выехать сегодня до семи: я выехал до девяти; и вот я прибыл в четверть шестого, на остаток ночи.

Я с каждым днем все больше убеждаюсь, что вне большого города нет не только знания мира, но и приличия, нет приемлемого общества — я почти сказал, нет добродетели. Я приведу в пример только скромность, в которой все старые англичане убеждены, что она не может существовать в атмосфере Мидлсекса. Леди Мэри обладает замечательным вкусом и знанием музыки и умеет петь; я не говорю, как ваша сестра, но я уверен, что она была бы готова умереть, если бы ее заставили петь перед тремя людьми или перед одним, с которым она не близка. На днях к ней приехала наследница из Норфолка: молодая особа не пробыла в доме и трех часов, причем впервые в жизни, как заявила о своем таланте к пению и пригласила себя наверх, к клавесину леди Мэри; где с голосом, подобным грому, и с такой же гармонией, она пела десяти-двенадцати людям в течение часа. «Was ever nymph like Rossymonde?» — нет, d'honneur. Мы сказали ей, что у нее очень сильный голос. «Господи, сэр! мой учитель говорит, что это ничто по сравнению с тем, что было». Мое дорогое дитя, она ужасно хвастается; если бы он был хоть на тысячную долю громче, вы должны были бы услышать его во Флоренции.

Я не писал вам в прошлую почту, будучи перегруженным такого рода людьми — в Лондоне я буду более пунктуален. Патапан у меня на коленях: я недавно удалил ему глистов, что он перенес замечательно: я помирился с ним, повязав ему на шею ошейник из радужной ленты в знак того, что глистов ему больше никогда не будут удалять.

Я получил ваше длинное письмо на двух листах от 17 сентября и удивляюсь вашей настойчивости в том, чтобы сообщать мне так много, как вы всегда делаете, в то время как я, скучное создание, нахожу так мало для вас. Я могу лишь сказать, что чем больше вы пишете, тем счастливее вы меня делаете; и уверяю вас, чем больше деталей, тем лучше: я так часто строю планы возвращения к вам, что убежден, что вернусь, и хотел бы сохранить свой запас флорентийских идей.

Я чту пунктуальное соблюдение Мэтью достоинства Его Святейшества. Как непостижимы англичане! Я бы поклялся, что он гордился бы тем, что называет Папу вавилонской блудницей, и начал бы свое обращение со слов «ты, старый проклятый...». Какие крайности абсурда! метаться от Папессы Иоанны к Его Святейшеству! Мне нравится ваше размышление: «что каждый может запугивать Папу». Был один юморист по имени сэр Джеймс из Пика, который был бит преступником, а затем подвергся той же операции от третьей руки. «Черт возьми», — сказал сэр Джеймс, — «я не знал, что этот малый позволит себя побить!». Нет, мое дорогое дитя, я не знаю, позволил бы Мэтью!

Вы знаете, я всегда считал, что Tesi comique, pendant que ça devroit être tragique. Я счастлив, что моя суверенная леди так хорошо выразила мое мнение — кстати, де Сад все еще с вами? Он все еще в залоге под залог своей одежды? У Принцессы все еще постоянные уединения в своей спальне с коликами и Amenori? О! Меня на днях поразило сходство моей хозяйки в Брэндоне со старой Сарой. Вы должны знать, что дамы в Норфолке повсеместно носят парики и утверждают, что это мода в Лондоне. «Господи! Миссис Уайт, вы были больны, что побрили голову?» Миссис Уайт, во все дни моего знакомства с ней, имела профессиональную копну рыжих волос: сегодня у нее совсем не было волос спереди, а на расстоянии над ушами я разглядел щегольской коричневый боб, из-под которого выбились несколько длинных прядей оригинального алого цвета — так похоже на старую Саразин в два часа ночи, когда она проигрывала в фараон, сдвигала парик в сторону, и ее старый ствол был затенен почтенным белым плющом ее собственных локонов.

Я согласен с вами, что было бы слишком хлопотно присылать мне вещи сейчас, когда существует карантин, за исключением ружейных стволов для лорда Конуэя, о длине которых я ничего не знаю, будучи, как вы понимаете, не спортсменом. Я должен прислать вам вместе с «Жизнью Теодора» огромный памфлет(859) в защиту новой администрации, который наделал больше всего шума. Он написан, как предполагается, доктором Пирсом(860) из Сент-Мартина, которого лорд Бат недавно сделал деканом; материал предоставлен им. В нем можно найти немало полезных знаний о знаменитой перемене и гораздо больше наглости. Некоторые части чрезвычайно хороши; в частности, ответ на ганноверские памфлеты, где он собрал сливки всего, что было сказано в защиту этой меры(861). У вас были эти памфлеты? Я соберу посылку: скажите мне, какие еще книги вы хотите: я больше ничего не пришлю, ибо если я дам вам хоть малейшую безделушку, это ввергнет вас в бесконечные расходы, чего я не могу простить и, право, больше никогда не потерплю: вы разорите себя, а нет ничего, чего я желал бы больше, чем обратного.

Вот хорошая ода, написанная в предположении, что та новая книга принадлежит лорду Бату; я полагаю, того же автора, что и те очаровательные, которые я прислал вам в прошлом году: автор пока не известен(862).

Герцог Аргайл умер — смерть, имеющая столь малое значение, и столь большое, какое она имела бы год или два назад(863). Это досадно, если уж приходится умирать, что нельзя даже умереть к месту!

Как поживает ваш друг доктор Кокки? Вы никогда не упоминаете его: неужели только мошенники и дураки заслуживают того, чтобы о них говорили? Прощайте!

(858) Принцесса Кампофлоридо.

(859) Называется «Faction Detected».

(860) Мистер Пирс, впоследствии епископ Бангорский. Он не был автором, им был лорд Персеваль, впоследствии граф Эгмонт.

(861) Сэр Джон Хокинс говорит, что книготорговец Осборн предложил доктору Джонсону большое искушение ответить на этот памфлет; от чего тот отказался, будучи убежден, что обвинение, содержащееся в нем, неопровержимо. — Ред.

(862) Ода сэра Чарльза Хэнбери Уильямса, начинающаяся словами: «Your sheets I've perused». — Д.

(863) «Не оставив мужского потомства, Аргайл был сменен в своих титулах и владениях своим братом, а в последнее время его злейшим врагом, графом Айлеем. Со всеми своими недостатками и глупостями Аргайл все же был храбрым, красноречивым и образованным, искусным офицером и благородным вельможей». — Лорд Махон, том III, стр. 271.

347 письмо 122
Сэру Горацию Манну.
Арлингтон-стрит, 12 октября 1743 г.

Они отправили ваше письмо от 24 сентября в Хоутон в тот самый вечер, когда я приехал в город. Я не получал его обратно до вчерашнего дня, а вскоре после него — другое, с вложенным письмом мистера Чута, за которое я сейчас поблагодарю его. Но, мое дорогое дитя, я, как и вы, не могу думать ни о чем, кроме письма вашего горького отца! И что я должен был способствовать этому! Как я ненавижу себя(864)! Мой дорогой сэр, вы знаете все, что я когда-либо говорил ему(865): право, я никогда не вижу его, и уверяю вас, что я поклонялся бы ему, как индейцы Дьяволу, из страха, что он может причинить вам вред: искушать вас, я нахожу, он не будет. Он настолько алчен, что я верю, если бы вы попросили рыбу, он счел бы даже расточительством дать вам камень: в эти плохие времена камни могут стать дорогими, и если он потеряет свое место и свой судебный процесс, кто знает, может, ему придется стать мостильщиком? О, скотина! И как шокирующе, что ради вас нельзя буквально желать видеть, как он нуждается в хлебе! Но как вы можете чувствовать хоть малейшую нежность, когда мерзавец говорит о своем плохом здоровье и о том, что не отказывает себе в комфорте! Это слабость в вас: чье здоровье хуже, ваше или его? Или когда он когда-либо отказывал себе в комфорте, чтобы угодить хоть кому-то? Мое дорогое дитя, что можно сделать для вас? Есть ли что-то в моей власти? Чего бы я не сделал для вас? И, право, чего бы я не должен был сделать, если я оказал вам какую-то медвежью услугу? Я не думаю, что есть какая-то опасность, что ваш отец потеряет свое место(866), ибо кто бы ни сменил мистера Пелэма, он, вероятно, будет другом этого дома и не уволит того, кто так с ним связан.

Я был бы очень рад показать моему лорду отчет о тех статуях, которые вы упоминаете: они очень нужны в его зале, где, кроме Лаокоона, у него нет ничего, кроме бюстов. Что касается рисунков Габурри, я чрезвычайно доволен тем, что вы предлагаете мне. Я был бы вполне доволен двумя от каждого мастера. Я не могу точно установить цену; но не была ли бы ставка в один цехин за штуку достаточной? Конечно, он никогда не давал ничего подобного: когда покупаешь такое количество, как вы упоминаете мне, я не могу не думать, что это вполне достаточно, один с другим. По крайней мере, если бы я покупал так много, как две сотни, я бы не рискнул выйти за эти пределы.

Мне совсем не по себе от того, что вы говорите мне об испанцах. У меня теперь нет надежд, кроме как на зиму и на то, что она может принести. Боюсь, наша будет самой безобразной — отвращение по поводу Ганновера роится и растет с каждым днем. Король и Герцог покинули армию, которая марширует на зимние квартиры во Фландрию. Он не будет здесь к своему дню рождения, но его отпразднуют, когда он приедет. Парламент собирается 22 ноября. Все в смятении! Нет единства при Дворе: нет определенности по поводу Палаты общин: лорд Картерет не заводит друзей, Король наживает врагов: мистер Пелэм тщетно ухаживает за Питтом и т. д. Палтни нерешителен. Чем это закончится? Никакой радости, кроме как у якобитов. Я больше ничего не знаю, так что перехожу к мистеру Чуту.

Мой дорогой сэр, как я обязан вам за вашу поэму! Патапан настолько тщеславен из-за нее, что не хочет читать ничего другого; я только предложил ему Марциала, чтобы сравнить с оригиналом, и маленький щеголь бросил его в огонь и сказал мне: «Он никогда не слышал, чтобы комнатная собачка читала по-латыни; что это очень хорошо для дворовых собак и легавых, которые живут в деревне и имеют несколько свободных часов: что касается меня», — сказал он,

«Я так разборчив, кто когда-либо видел
Латинскую книгу на моем диване?
Вы скорее найдете там букварь
Или рецепты кондитерских изделий.
Почему вы думаете, что я когда-либо читал
Кребийона или Кальпренеда?
Эта самая вещь мистера Чута
Едва ли соответствует моему вкусу и фантазии,
О! если бы она была написана по-французски,
Это был бы самый изящный, сладкий кусочек!
Ненавижу вульгарного английского поэта:
Клянусь вам, я бы покраснел, показывая это
Женщинам de ma connaissance,
Если бы не эта agréable stance.
Cher double entendre! дает средства
Для создания сладких Патапанинов!»(867)

Мой дорогой сэр, ваш перевод будет стоять на первом месте в «Патапаниане»: я надеюсь со временем иметь стихи о нем и его собственные изречения, достаточные, чтобы составить примечательную книгу. En attendant, я прислал вам несколько памфлетов, чтобы развлечь ваше уединение; ибо, видите ли, трамонтан, как я, и как бы я ни любил Флоренцию и ненавидел деревню, пока мы представляем такую фигуру в мире, или, по крайней мере, такой шум в нем, нужно считать вас, других флорентийцев, сельскими джентльменами. Скажите нашему дорогому Мини, что когда он развернет заколдованный ковер, который присылает ему его брат, мудрый Гальфридус, он найдет на нем изображенными все царства земные. Короче говоря, столько же истории, сколько было описано на вечнопамятном и чудесном куске шелка, который могущественная Белая Кошка(868) заключила в ореховую скорлупу и преподнесла своему возлюбленному Принцу. Короче говоря, в этом ковре, который (поскольку фундук не в сезоне) я был вынужден упаковать в грецкий орех, он найдет следующую огромную библиотеку политической мудрости: Журналы за октябрь, ноябрь, декабрь; с Приложением за 1741 год; все Журналы за 1742 год, переплетенные в один том; и девять Журналов за 1743 год. «Жизнь Короля Теодора», некоего сказочного монарха; с Приключениями этого Принца и прекрасной Республики Генуя. «Разнообразные мысли» сказочного Херви. «Вопрос поставлен». «Дело о ганноверских войсках» и «Оправдание дела». «Faction Detected». «Поздравительное письмо лорду Бату». «Таинственный конгресс» и наши журналы «Old England». Скажите мистеру Манну, или пусть мистер Манн скажет сам себе, что я не пришлю ему ничего, кроме этого заколдованного ковра, который он не может претендовать вернуть. Я не приму ничего, кроме как под чарами. Прощайте все! Продолжайте любить двух Патапанов.

(864) Сэр Гораций Манн в письме к Уолполу от 24 сентября 1743 года дает отчет об отказе своего отца дать ему денег; а затем цитирует следующий отрывок из письма своего отца: «Он говорит мне, что его травили вы и ваш дядя из-за меня, что было очень неприятно, и полагает, что может отнести это на мой счет». — Д.

(865) См. ante, стр. 325. (письмо 108)

(866) Мистер Роберт Манн, отец сэра Горация Манна, имел место в Челси-колледже при казначее вооруженных сил.

(867) Мистер Чут прислал мистеру Уолполу следующую имитацию эпиграммы Марциала:

«Issa est passere nequior Catulli,
Issa est purior osculo columbae.»
Марциал, кн. I, эпигр. 110.

«Пата игрив и умен,
Как Джеффри когда-то был — (О, мое сердце!)
Он чище, чем поцелуй горлицы,
И нежнее, чем маленькая мисс;
Драгоценность для дамского ушка,
И милый любимец мистера Уолпола.
Он смеется и плачет от веселья или хандры;
Он не говорит, но думает, это ясно.
Знаешь его маленькие Guai так же хорошо,
Как если бы он мог сказать маленькие слова.
Свернувшись в кучку, пушистый венок,
Он спит, едва слышно его дыхание.
Затем он так разборчив, кто когда-либо видел
Каплю, которая запачкала его диван?
Его согнутая нога! — что это, как не смысл? —
Указывает на его маленькую нужду.
Он смотрит и указывает, и вертится вокруг,
И говорит: прошу, дорогой сэр, выпустите меня.
Где мы найдем маленькую жену,
Чтобы быть утешением его жизни,
Чтобы резвиться и скакать, и давать средства
Для создания сладких Патапанинов?
Англия, увы! не может похвастаться ни одной,
Подходящей только для его чичисбея.
Должна ли жадная Судьба забрать его всего?
Нет; Вуттона мы призовем на помощь —
Бессмертие то же самое,
Построенное на тени или имени.
У него будет один благодаря Вуттону,
Другой Вуттон за его труды».

(868) См. историю о Белой Кошке в сказках.

349 письмо 123
Сэру Горацию Манну.
Лондон, 17 ноября 1743 г.

Я не хотел писать в понедельник, пока не смогу сказать вам, что Король приехал. Он прибыл в Сент-Джеймс между пятью и шестью во вторник. Мы очень боялись, что он проедет через город после той измены, которая публиковалась в течение двух месяцев; но невероятно, насколько хорошо его приняли, лучше, чем когда-либо прежде: короче говоря, вы подумали бы, что прошла всего неделя после победы при Деттингене. Его чуть ли не на руках внесли во дворец; а ночью весь город был иллюминирован и освещен кострами. Он выглядит намного лучше, чем за последние пять лет, и в отличном настроении. Герцог немного прихрамывает. Прием Королем Принца, который пришел в Сент-Джеймс ждать его и встретил его на лестнице с двумя сестрами и тайными советниками, был не столь любезен — pas un mot — хотя Принцесса родила накануне, а Принц Георг болен оспой. Это очень непопулярно! Возможно, к следующей неделе вы услышите великие вещи: пока что все — тишина, ожидание, борьба и невежество. День рождения празднуется во вторник, когда должен был собраться парламент; но это пока невозможно.

Лорд Холдернесс привез домой голландскую невесту(869): я ее не видел. Герцог Ричмонд вчера получил письмо от леди Албемарл(870) из Альтоны. Она говорит, что Принц Датский не такой высокий, как его невеста, но далеко не плох собой: он худой и не уродлив, за исключением слишком широкого рта. Когда она вернется, поскольку я знаю ее лично, я расскажу вам больше; на данный момент, думаю, я очень красиво разделался с главой о королевских особах. Мой лорд приезжает в город послезавтра.

Опера началась, но она не так хороша, как в прошлом году. Роза Маричини, которая является второй певицей и которую, я полагаю, вы слышали, теперь стара. Вместо Амореволи у них ужасный бас, про которого герцог Монтегю говорит, что, по его мнению, он был органистом в Ашаффенбурге.

Помните ли вы высокого мистера Вернона(871), который путешествовал с мистером Коттоном? Он собирается жениться на сестре лорда Страффорда.

Я исчерпал свои новости, и вы извините мою краткость сегодня. В будущем я буду переполнен назначениями, изменениями и парламентами.

Ваш брат принес мне вчера два ваших письма вместе, от 22 и 27 октября, и я вижу, что вы все еще перегружены глупостью Рикура и объяснимым невежеством Адмирала. Неприятно, что к вашим затруднениям добавился старый Пуччи(872).

Шевалье Оссорио(873) был у меня на днях утром, и мы обсуждали ганноверцев, как и все остальные. Я очень искренне поздравил его с большой храбростью и успехом его господина: он ответил очень скромно и разумно, что он рад, что среди всех криков не нашлось никаких придирок к субсидии, выплаченной его Королю. Принц Лобковиц представляет собой большую фигуру, и у него все мои пожелания и благословения за то, что он вывел Тоскану из вопроса.

Нет конца тому, что я доставляю вам хлопот с упаковкой ящиков: я заплачу деньги вашему брату. Прощайте! Обнимите Чутов, которые небесно добры к вам и, должно быть, были очень полезны во всех ваших болезнях и спорах.

(869) Ее звали мадемуазель Дублетт, и в пэрах ее называют «племянницей М. Ван Хаарена из провинции Голландия». — Д.

(870) Леди Анна Леннокс, сестра герцога Ричмонда и жена Уильяма Анны ван Кеппеля, графа Албемарла: она была дамой опочивальни Королевы; и в этом году сопровождала принцессу Луизу в Альтону, чтобы выйти замуж за Принца Датского.

(871) Генри Вернон, эсквайр, племянник адмирала Вернона, женатый на леди Генриетте Вентворт, дочери Томаса, первого графа Страффорда, второго создания. — Д.

(872) Синьор Пуччи был резидентом от Тосканы при Английском дворе.

(873) Шевалье Оссорио был несколько лет министром в Англии от Короля Сардинии, которому он впоследствии стал первым министром.

351 письмо 124
Сэру Горацию Манну.
Арлингтон-стрит, 30 ноября 1743 г.

Я получил от вас два письма с тех пор, как сам написал. Это я начинаю к завтрашнему дню, ибо у меня было бы мало времени писать. Парламент открывается, и нам грозит жесткая Оппозиция, хотя она должна быть тщетной, если цифры окажутся такими, как они рассчитаны; триста за Двор, двести пять оппонентов; то есть в городе; ибо, вы знаете, всего их пятьсот пятьдесят восемь. Разделение министерства было более бурным, чем между партиями; хотя теперь, говорят вам, все улажено. Секретарь(874) с момента своего возвращения вел все твердой рукой и относился к остальным как к нулям; но он был так бит в кабинете совета, что внешне подчиняется, хотя расположение явно на его стороне. Все старые министры слетелись сюда так же ревностно, как в прежние дни; и из трех приемов(875) на этой улице самый большой — в этом доме, как сказал им на днях лорд Картерет: «Я знаю, вы все идете к лорду Орфорду — у него больше компании, чем у кого-либо из нас — вы думаете, я тоже не могу пойти к нему?». Он никогда не бывает трезв; его тирады изумительны; как и его способности и дух. Он теперь помирился с Пелэмами, хотя после назначения на две вакансии в Адмиралтейство без их ведома; сэра Чарльза Харди и мистера Филипсона. Остальные изменения наконец зафиксированы. Виннингтон будет казначеем; Сэндис — коффером, уступив казначейство мистеру Пелэму; сэр Джон Рашаут — казначеем флота; а Гарри Фокс — лордом казначейства. Мистер Комптон(876) и Гиббонс остаются в этом совете. Уот Пламбер, известный человек, сказал на днях: «Черт возьми! Мистер Палтни взял эти старые половые тряпки, чтобы вытереть казначейство, а теперь они собираются их украсить и положить на хранение!». Это самая верная идея: конечно, Сэндис и Рашаут и их товарищи — половые тряпки, если половые тряпки вообще существуют в мире: и теперь украсить их!

Герцог Мальборо ушел в отставку со всего, чтобы восстановить себя в завещании старой герцогини. Она сказала на днях: «Это очень естественно: он завербовался, как солдаты, когда они пьяны, и раскаялся, когда протрезвел». Столько о новостях: теперь о ваших письмах.

Вся радость мистеру Уитхеду по поводу увеличения его семьи! И радость вам; ибо теперь, когда он устроился так комфортно, я надеюсь, вы не скоро потеряете его — и la Dame s'appelle?

Если леди Уолпол хочет хоть раз в жизни сказать правду или предсказать — последнее из которых так же редко имеет отношение к правде, как и ее светлость, — почему она может сделать это сейчас по поводу собаки Тези, ибо я, конечно, забуду то, что было бы тщетно помнить. Мое дорогое сэр, как можно доставить собаку во Флоренцию! Здесь нет путешествующих принцев Саксен-Готы или Модены, которые повезли бы маленькую собачку в ореховой скорлупе. Бедные мальтийские кошки, в количестве скольких! никогда не прибывали сюда; и как одна маленькая собачка могла бы найти путь во Флоренцию! Но скажите мне, и, если возможно, я пришлю ее. Это должна быть борзая или породы Короля Чарльза? Это должна была быть последняя; но я думаю, вы сказали мне, что она скорее хочет другого сорта, который, кстати, я не думаю, что смог бы достать для нее.

Четверг, восемь часов вечера.

Я только что пришел из Палаты и пообедал. Мистер Коук(877) внес адрес, поддержанный мистером Йорком, сыном лорда-канцлера(878). Оппозиция разделилась 149 против 278; что дает лучшую перспективу легко провести зиму. В Палате лордов не было разделения. Мистер Питт назвал лорда Картерета гнусным автором наших мер и единственным министром(879). Мистер Виннингтон ответил, что не знает ни о каком единственном министре; но если лорд Картерет таков, то джентльмены с другой стороны внесли больший вклад в то, чтобы сделать его таковым, чем он сам.

Я очень доволен перспективой, которую вы мне показываете относительно Корреджо. Мой лорд настолько удовлетворен Доминичино, что готов дать до тысячи фунтов за Корреджо. Вы действительно думаете, что мы получим его и по этой цене?

Вы говорите о новой паре и о том, чтобы дать sposa мантилью: Какая новая пара! вы не говорите. Полагаю, кто-то из Суаресов, по лотерее. Прощайте!

(874) Лорд Картерет.

(875) Лорда Картерета, мистера Пелэма и лорда Орфорда.

(876) Достопочтенный Джордж Комптон, второй сын Джорджа, четвертого графа Нортгемптона. Он сменил своего старшего брата Джеймса, пятого графа, в семейных титулах и владениях в 1754 году и умер в 1758 году. — Д.

(877) Единственный сын лорда Ловела. — Д.

(878) Филип Йорк, старший сын лорда Хардвика; впоследствии второй граф с этим титулом. — Д.

(879) В рукописном парламентском журнале мистера Йорка слова таковы: «гнусный, единственный министр, который отрекся от британской нации и, казалось, выпил зелье, описанное в поэтических вымыслах». — Ред.

352 письмо 125
Сэру Горацию Манну.
15 декабря 1743 г.

Я пишу в большом испуге, боясь, что это письмо придет слишком поздно. Моему лорду сказал некий доктор Брагг, виртуоз, что несколько лет назад монахи просили десять тысяч фунтов за наш Корреджо(880) и что тогда были сделаны две его копии: что впоследствии, он убежден, Король Португалии купил оригинал; он не знает, по какой цене. Теперь я думаю, что вполне возможно, что этот доктор, услышав, что картину можно достать, мог выдумать эту португальскую историю; но поскольку есть вероятность, что это может быть правдой, вы должны принять все мыслимые меры предосторожности, чтобы убедиться, что это самый оригинал — копия не сделала бы ни вам, ни мне большой чести.

Мы вступили в ганноверскую кампанию. В прошлую среду Уоллер внес в нашу Палату адрес Королю, чтобы не держать их на нашем жалованье дольше Рождества, срока, на который они были предоставлены. Дебаты длились до половины девятого вечера. Два молодых офицера(881) рассказали несколько очень пустяковых историй против ганноверцев, которые совсем не добавили веса аргументам Оппозиции; но мы разделились 231 против 181. В пятницу лорд Сэндвич и лорд Галифакс хорошими речами внесли то же предложение в Палату лордов. Я был там и слышал, как лорд Честерфилд произнес самую прекрасную орацию, которую я когда-либо слышал(882). Мой отец не говорил, ни лорд Бат. Они отклонили предложение 71 голосом против 36. Эти движения определят внесение требования о ганноверцах еще на год в официальном порядке; что было сомнительным моментом, так как старая часть министерства была против этого, хотя это очень противоречило совету моего лорда.

Лорд Гоуэр, обнаружив, что больше тори не будут допущены, ушел в отставку в четверг; а лорд Кобэм — после обеда. Хранитель тайной печати был на следующий день передан лорду Чолмондели. Отставка лорда Гоуэра — один из немногих моментов, в которых я доволен, что пророчество в старой якобитской балладе должно исполниться: «Король получит свое снова».

Изменения начались, но не будут завершены до перерыва, так как назначения вызовут больше перевыборов, чем они могут позволить себе сейчас в Палате общин. Сэндис уступил казначейство мистеру Пелэму; сэр Джон Рашаут будет казначеем флота; Виннингтон — казначеем; Гарри Фокс — лордом казначейства: лорд Эджкамб, я полагаю, лорд казначейства(883), а Сэндис — коффером и пэром. Я настолько возмущен этим, что заполню свое письмо (сообщив вам все новости) первыми плодами моего негодования.

СТИХИ, АДРЕСОВАННЫЕ ПАЛАТЕ ЛОРДОВ
ПО ПОВОДУ ПРИНЯТИЯ ЕЮ НОВОГО ПЭРА,
О бессмысленный Зал, чье неразумное пространство,
Как Смерть, смешивает разнообразную несоответствующую расу,
Где короли и клоуны, амбициозные и подлые,
Составляют неактивную усыпляющую сцену,

Раскрой свои двери! — и увидь продвижение,
Которое должно поразить даже проституированную тебя!
Разве твои сыновья, какими бы любопытными они ни были,
Не поднимут свои тусклые веки и не задумаются над взглядом?
Твои сыновья, которые спят в монументальном величии,
Чтобы показать место, где сидели их великие отцы.
Амбиции сначала и показная воинская доблесть
Вызвали наших старых пэров и храбрых патрициев;
И подчиненные провинции произвели на славу
Своих лордов с почти королевским именем.
Затем ослепленные монархи, избалованная раса лести,
Их любимые миньоны, отмеченные титулованной грацией,
И велели инструментам власти занять место Добродетели,
Отсюда Спенсеры, Гавестоны, ставшие великими благодаря преступлениям,
Ворвались на место деградировавшей Чести:
Отсюда изящный Вильерс сидит в высоких дебатах,
Где сидели мужественные Бошаны, Тальботы, Сесилы,
Отсюда Вентворт(884), лжепатриот, разорвал каждую связь,
Осквернил каждую клятву и солгал своей жизни:
Отрекся от всего, что считал священным и дорогим,
Отрекся от дела своей страны и опустился до Пэра.
Некоторые купили горностай, вуаль продажной Чести,
Когда выставлена банкротом Величеством на продажу,
Или вытянули грубую ковкую нить Благородства
Из постели какой-то выдающейся титулованной блудницы.
Не так облагорожен Сэмюэл! — никакой доблести,
Из его грязи вялая рептилия наружу;
Никаких способностей льстить и никакой грации радовать,
Едва ли с импотенцией насекомого дразнить,
Он вышагивает Пэром — хотя доказано, что слишком туп, чтобы остаться,
Откуда(885) даже бедный Гиббонс не сметен.

Прощайте! Я как раз собираюсь в Лестер-хаус, где Принцесса принимает гостей сегодня и завтра, с семи до девяти, по случаю родов. Я упоминаю это per amor del Signor Marchese Cosimo Riccardi(886).

(880) Одна из самых знаменитых картин Корреджо, с Мадонной с Младенцем, святыми и ангелами, в монастыре в Парме.

(881) Капитан Росс и лорд Чарльз Хэй. — Ред.

(882) «Выступление лорда Честерфилда», — говорит мистер Йорк, — «было очень расхвалено; но немногие из его поклонников могли отличить недостатки его красноречия от его достоинств». Рукописный парламентский журнал. — Ред.

(883) Этого не произошло.

(884) Граф Страффорд; но это намек на лорда Бата.

(885) Казначейство.

(886) Болтливый старый флорентийский дворянин, чьим единственным занятием было собирать сведения о браках, беременностях, родах и тому подобных историях.

354 Письмо 126 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 26 декабря 1743 г.

Я буду жаловаться на воспаление глаз до тех пор, пока вы не решите, что это лишь предлог, чтобы не писать; но ваш брат — свидетель, что я просидел в темной комнате всю эту неделю. У меня часто бывают простуды, которые дают осложнение на глаза; и тогда все мои знакомые присылают мне бутылочки с чудодейственными глазными каплями; но, поскольку это всего лишь случайные простуды, я никогда не использую ничего, кроме шалфея, который за несколько дней приводит мои глазные нервы в порядок. После моего последнего письма вам я получил два: в одном вы жалуетесь на мое молчание, а в другом подтверждаете получение моего письма после недельного перерыва: признаться, я никогда еще не делал таких долгих пауз в переписке с вами — иногда я пропускаю две недели, если наступает полное безденежье на новости, а ведь только ими я и могу заполнить письмо; ибо, живя среди людей, которых вы из-за своего долгого отсутствия не можете знать, я бы говорил с вами на иврите, если бы стал их упоминать. О тех, кто благодаря знатному происхождению, глупости или талантам попадает в хроники нашего времени, я вам рассказываю, когда необходимость или король выставляют их в новом свете. Последний — ибо я не могу предположить, что первые приложили к этому руку — сделал Сэндиса, как я вам уже говорил, лордом и казначеем! Лорд Мидлсекс вошел в состав нового казначейства, а не стал послом, как вы слышали. Таким образом, Оперный театр и клуб «Уайтс» внесли свою лепту в правительство, предоставив комиссара и секретаря в казначейство(887). Это период, достойный того, чтобы оставить след в истории.

Обе палаты ушли на двухнедельные каникулы; и мы снова соберемся вместе со всеми цитатами и цветами красноречия, которые молодые ораторы смогут собрать и насильно применить к ганноверцам; со всей злобой, которую разочарованные старики приберегли для Картерета, и со всей наглостью, которую его защитники могут ему продать — а когда все это будет выплеснуто, что тогда? А тогда все останется ровно на своих местах.

Генерал Уэйд(888) произведен в фельдмаршалы и, как предполагается, получит командование армией, поскольку король не собирается за границу; но официально об этом не объявлено. Французские приготовления идут гораздо энергичнее наших; им не приходится всю зиму бороться с Палатой общин — кампанией, которая неизбежно поглощает все внимание министров, не обладающих особой широтой кругозора.

Я оплатил вашему брату счет, который получил от вас, и приношу тысячу благодарностей за все хлопоты, которые вы на себя взяли; особенно за избавление меня от напасти в виде окороков(889). Боже! Как бы глупо я выглядел, распаковывая огромный ящик с беконом и вином! Мое дорогое дитя, будьте моим другом и избавьте меня от героических подарков. Я никак не могу на таком расстоянии начинать новый ухаживательный ритуал с подношениями; ибо полагаю, что все эти окороки должны были превратиться в часы и безделушки. Сейчас это очень подошло бы сэру Полу Метуэну, который в свои семьдесят три года остается рыцарем-странником, чтобы вести любовную переписку между лавкой миссис Шевевикс(890) и знатным кавалером во Флоренции; но увы! Я не настолько стар и не настолько молод, чтобы быть галантным, и из меня вышел бы плохой сочинитель героических посланий прекрасной даме в Италии — нет, нет: «ne sono uscito con onore, mi pare, e non voglio riprendere quel impegno più». Видите, каким деревенщиной я снова стал!

Я знал вашего нового зятя(891) в школе, но с тех пор не видел его. Но ваша сестра была влюблена и, следовательно, должна быть счастлива, заполучив его. И все же признаюсь, я не могу искренне поздравить кого-либо, кто женится по любви. Жениться — это уже достаточно плохо; но жениться по любви — в десять раз хуже. Поначалу это так очаровательно, что последующее угасание влечения делает все это бесконечно более неприятным. У вашей сестры тысяча достоинств, но они не в счет: впрочем, у нее достаточно здравого смысла, чтобы быть счастливой, если ее достоинства не могут сделать счастливым его.

Прощайте! Я радуюсь ради вас, что мадам Рояль поправилась, как я видел в газетах.

(887) Джон Джеффрис.

(888) Генерал Джордж Уэйд, впоследствии главнокомандующий войсками в Шотландии. Умер в 1748 году. В Вестминстерском аббатстве в память о нем был воздвигнут прекрасный памятник работы Рубийяка. — И.

(889) Мадам Грифони собиралась послать мистеру У. подарок из окороков и флорентийского вина.

(890) Владелица знаменитой лавки игрушек. — Д.

(891) Мистер Фут.

(892) Герцогиня Лотарингская, мать Великого герцога: ее смерть вызвала бы долгий траур во Флоренции. [Елизавета Орлеанская, единственная дочь Филиппа, герцога Орлеанского (Месье), от его второй жены, принцессы Палатинской.] — Д.

Сэру Горацию Манну.

Дорогой сэр, меня очень просил один мой близкий друг порекомендовать вам сэра Уильяма Мейнарда(893), который отправляется во Флоренцию. Вы окажете мне огромную услугу, если проявите к нему любезность во время его пребывания там; в частности, представив его принцу и принцессе де Краон, мадам Суарес и остальным моим знакомым, которые, смею надеяться, сохранят ко мне доброе расположение, приняв его с той же вежливостью, с какой принимали меня. Я и т. д.

(893) Сэр Уильям Мейнард, четвертый баронет в роду, представитель младшей ветви лордов Мейнардов. Его сын, сэр Чарльз Мейнард, стал виконтом Мейнардом в 1775 году после смерти своего кузена Чарльза, первого виконта, которому этот титул был пожалован с особым правом наследования. — Д.

356 Письмо 127 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 24 января 1744 г.

Не думайте, что я виновен в том, что хоть на минуту забыл о вас, хотя я и пропустил две или три почты. Если бы вы знали, в какой непрерывной спешке и усталости я живу и как мало у меня остается времени на себя, вы бы не стали меня подозревать. Вы знаете, я по натуре человек праздный и не склонный к делам; однако в этой стране невозможно жить в свете, быть в парламенте и не оказываться с каждым днем все сильнее втянутым в политику и светское общество, особенно живя в доме, который снова стал центром событий. Мой лорд становится последним прибежищем, к которому все вынуждены обращаться. Одна часть министерства, можете быть уверены, так и делает; а другая делает вид, что тоже приписывает себе эту честь.

В прошлый четверг я бы непременно написал вам, чтобы дать полный ответ на ваше полное скорби письмо(894), но я был заперт в Палате до десяти вечера, а накануне — до двенадцати. Но сначала я должен поговорить с вами наедине. Я нисколько не сомневаюсь, что леди Уолпол и Рикур с радостью были бы столь же вредны, сколь они злокозненны, если бы могли: но, мое дорогое дитя, это невозможно. Не бойтесь молчания Картерета по отношению к вам; он никогда не пишет: если бы это было признаком опалы, герцог Ньюкасл был бы уже давно в отставке; а когда регентство не сочли достойным его внимания, вы не могли ожидать его. Что касается вашей привязанности к лорду Орфорду, то это ваша защита. Картерет на днях сказал ему: «Милорд, я взываю к герцогу Ньюкаслу, не говорил ли я королю, что именно вы провели ганноверские войска». Это также опровергает обвинение в том, что сэр Роберт не был другом королевы Венгрии. Это теперь слишком заезженная и старая тема. Однако я поговорю с моим лордом и мистером Пелэмом — хотел бы я, чтобы у меня было не больше причин дрожать за вас, чем из-за мелких интриг! Но, мое дорогое дитя, когда мы каждый день слышим о выходе Тулонского флота, могу ли я быть спокоен за вас? Или могу ли я не предвидеть, где это должно прорваться, если только Мэтьюз и удивительная удача Англии не смогут эффективно вмешаться? Мы не лишены и собственных страхов; Брестский флот из двадцати двух кораблей вышел в море; говорят, на Барбадос. Полагаю, мы желаем, чтобы он был направлен именно туда? Судите сами, что я думаю; я не могу и не смею писать: но я в крайнем беспокойстве за ваше положение.

Весь мир, даже сам Принц признает, что если бы лорд Орфорд не приехал в город, ганноверские войска были бы потеряны(895). По сути, от них отказались все, кроме Картерета. Мы провели нашу собственную армию во Фландрии большинством в 112 голосов(896). Прошлая среда была днем больших ожиданий: мы заседали в комитете по ганноверским войскам до двенадцати ночи: голоса распределились 271 против 226. На следующий день при обсуждении отчета мы снова сидели до десяти вечера, так как оппозиция внесла предложение об отсрочке до понедельника, по которому мы разделились 265 против 177. Затем тори в полном составе ушли, и войска были проголосованы.

Нам предстоит еще тяжелая работа: впереди сметы на чрезвычайные расходы кампании и Вормсский договор(897) — я знаю, кто(898) считает последнее более трудным для борьбы, чем ганноверские войска. Похоже, это будет такая же трудоемкая сессия, как никогда прежде. Единственное утешение в том, что не все оскорбления сыплются на вашу или мою голову; лорд Картерет пожинает все плоды министерства. На днях, после того как Питт назвал его «министром ганноверских войск, позорным надсмотрщиком» и сказал, что «шестнадцать тысяч ганноверцев — это вся его партия и его ставленники»; короче говоря, после того как он исчерпал все инвективы, он добавил: «Но я закончил: если бы он присутствовал, я бы сказал в десять раз больше»(899). Мюррей блистает так же ярко, как всегда в адвокатуре; от которой он, кажется, отказывается, чтобы сделать карьеру в Палате общин под началом мистера Пелэма.

Таково нынешнее состояние нашей политики, которое является и нашим нынешним состоянием; ибо ни о чем другом не думают. Мы боимся, что король снова уедет за границу.

Лорд Хартингтон просил меня написать вам, чтобы вы достали лучшие семена дыни и прислали их мне для него.

Не могу закончить, не упомянув снова Тулонскую эскадру: мы хвастаемся и говорим, что к этому времени Мэтьюз уже разбил их, в то время как я вижу их в порту Ливорно!

Мой дорогой мистер Чут, я полагаюсь на вашу дружбу, чтобы утешить нашего бедного Мини: что касается меня, я полон опасений! Мое дорогое дитя, если все обернется так, полагайтесь на мою дружбу в том, что я пущу в ход все рычаги, чтобы вернуть вас в такое же хорошее положение, которое вы потеряете, если мои страхи окажутся пророческими! Первый же мир восстановит вас в вашей любимой Флоренции, кто бы ни был ее сувереном. Желаю, чтобы вы могли улыбнуться тщетности моих страхов, как я улыбался вашим по поводу Рикура. Прощайте! Прощайте!

(894) Сэр Гораций Манн написал в большом беспокойстве, узнав, что граф Рикур, министр Великого герцога, использует все свое влияние на английское правительство совместно с леди Уолпол, чтобы добиться смещения сэра Горация с его должности во Флоренции. — Д.

(895) «Личный авторитет лорда Орфорда среди его друзей был главной причиной того, что вопрос был так удачно решен: он никогда не добивался ни одного пункта во время своей собственной администрации с большим рвением, и на обеде у Хэнбери Уильямса встретился с теми из старой придворной партии, которые считались наиболее противными согласию с этой мерой; где он приложил большие усилия, чтобы убедить их в необходимости ее повторения». Рукописный журнал мистера Ф. Йорка. — И.

(896) Из парламентского журнала мистера Филипа Йорка следует, что автор письма принимал участие в дебатах: «Речь молодого мистера Уолпола, — говорит он, — встретила заслуженные аплодисменты всех присутствующих: она была рассудительной и элегантной: он применил стих, который Лукан вкладывает в уста Куриона, обращаясь к Цезарю, по отношению к королю: —

«Livor edax tibi cuncta negat, Gallasque subactos, Vix impune feres». — И.

(897) Между королем Англии, королевой Венгрии и королем Сардинии, к которым впоследствии присоединились Голландия и Саксония. Иногда его называют «тройственным союзом». — Д.

(898) Лорд Орфорд.

(899) «Питт, как обычно, — говорит мистер Йорк в своем рукописном парламентском журнале, — набросился на лорда Картерета, назвал его министром ганноверских войск; что они — его партия, его ставленники; что он покорил кабинет министров с их помощью, и, будучи очень щедрым на оскорбления, пожелал, чтобы он был в Палате, чтобы он мог высказать ему еще больше». Вышеупомянутый журнал является веским доказательством необычайной точности отчетов мистера Уолпола о парламентских заседаниях. — И.

358 Письмо 128 Сэру Горацию Манну. 9 февраля 1744 г.

У меня едва хватает времени писать или понимать, что я пишу. Я живу в Палате общин. Во вторник мы заседали до десяти вечера по поводу валлийских выборов; и, вероятно, просидим столько же сегодня по тому же поводу.

Я получил все ваши письма с курьерами и почтой: я убежден, что герцог Ньюкасл очень доволен вашей депешей; но я не смею спрашивать, боясь, что ему не понравится, что вы написали то же самое мне.

Полагаю, мы бы услышали больше о Брестской эскадре, если бы их появление у Лендс-Энда в прошлую пятницу, когда они держали курс на Ирландию, вызвало большую панику. Невероятно, как мало впечатления это произвело: акции почти не упали, хотя тогда всеобще верили, что сын Претендента на борту. Мы ожидали вторжения; но, поскольку они, вероятно, были разочарованы, не обнаружив восстания в свою пользу, теперь считается, что они ушли в Средиземное море. Они едва не захватили Ямайский флот, который вышел под конвоем двух военных кораблей. Французы преследовали их, обогнали и упустили из-за собственной неопытности. Сэр Джон Норрис находится в Портсмуте, готов к отплытию с девятнадцатью военными кораблями, и к нему должны присоединиться еще два из Плимута. Мы надеемся услышать, что Мэтьюз разбил Тулонскую эскадру до того, как к ней присоединится Брестская. Таково наше положение. Мы остановили отправку шести тысяч человек во Фландрию, и я надеюсь, что поездка короля туда тоже. Оппозиция борется с каждой мерой по снабжению, но очень безуспешно. Когда эти валлийские выборы закончатся, они, вероятно, уедут из города и оставят остаток сессии в покое.

Думаю, вам нечего опасаться новой мины, которую готовят против вас. Мой лорд убежден, что это пустая затея, и в его силах всегда будет предотвратить осуществление чего-либо подобного. Я очень огорчен подагрой мистера Чута или чем-либо, что нарушает покой людей, которых я так люблю и которых у меня есть огромные причины любить. Вы знаете мои страхи за вас: молю Небеса, чтобы они хорошо закончились!

Всеобщее мнение таково, что сын Претендента, находящийся в Париже, примет участие в кампании в одной из их армий. Полагаю, это скоро приведет к объявлению войны; и тогда Франция, возможно, не найдет своей выгоды в том, что приблизила его к Англии так близко, как он вряд ли когда-либо будет. Прощайте! Мой лорд торопит меня в Палату. Я должен идти!

359 Письмо 129 Сэру Горацию Манну. Палата общин, 16 февраля 1744 г.

Мы подошли к кризису ближе, чем я действительно ожидал! После различных сообщений о Брестской эскадре выяснилось, что шестнадцать линейных кораблей находятся у Торбея; по всей вероятности, чтобы отвлечь наш флот от Дюнкерка, где у них есть два военных корабля и шестнадцать больших ост-индских судов для перевозки восьми тысяч пехотинцев и двух тысяч кавалеристов, которые находятся там в городе. Было трудно убедить людей в неизбежности нашей опасности, но вчера король направил послание обеим палатам, чтобы сообщить нам, что у него есть достоверная информация о нахождении молодого Претендента во Франции и о планируемом оттуда вторжении в сговоре с недовольными здесь(900). Немедленно герцог Мальборо, который очень любезно и своевременно приехал в город специально для этого, внес предложение об адресе, чтобы заверить короля в поддержке жизнями и состояниями. Лорд Хартингтон, поддержанный сэром Чарльзом Уиндемом(901), сыном-конвертитом сэра Уильяма, внес то же самое в нашей Палате. К нашему изумлению и малой чести для них самих, Уоллер и Доддингтон, поддержанные самым непристойным образом Питтом, предложили добавить, что мы немедленно расследуем состояние флота, причины нашей опасности из-за халатности и выход Брестского флота. Они настаивали на этой поправке и дебатировали до семи вечера, при этом ни один (заявленный) якобит не проронил ни слова. Разделение голосов было 287 против 123. В Палате лордов Честерфилд внес ту же поправку, поддержанный старым скучным Уэстморлендом; но они не стали проводить голосование.

Все войска были в величайшей спешке вызваны в Лондон, но у нас будет не более восьми тысяч человек в общей сложности. Экспресс ушел в Голландию, и генерал Вентворт последовал за ним прошлой ночью, чтобы потребовать шесть тысяч человек, которые, вероятно, будут здесь к концу следующей недели. Лорд Стейр(902) предложил королю свои услуги и сегодня назначен главнокомандующим. Это очень великодушно и будет очень полезно. Он чрезвычайно любим в армии и твердо предан этой семье.

Не могу сказать, что наше положение самое приятное; мы не знаем, ушел ли Норрис за Брестским флотом или нет. У нас есть три корабля в Даунсе, но они не могут предотвратить высадку, которая, вероятно, будет в Эссексе или Саффолке. Не удивляйтесь, если услышите, что за эту корону сражаются на суше. Пока восстания нет; но мы должны ожидать его при первом же десанте.

Не беспокойтесь за меня, когда на кону стоит все. Я не чувствую, что у моих друзей будут причины беспокоиться за меня: мой пыл унесет меня так же далеко, как любого другого человека; и я думаю, что смогу вынести, как подобает, худшее, что может случиться; хотя промедление французов, не знаю по какой причине, не сделало это вероятным.

Король лежит в постели с ревматизмом. Он не меньше обязан лорду Орфорду защитой своей короны сейчас, когда тот не у дел, чем когда он был в администрации. Его рвение, его мужество, его внимание неутомимы и непостижимы. Он заботится о своей жизни не больше, чем когда был обязан рисковать ею, и боится за все, кроме нее.

Я льщу себя надеждой, что в следующей почте напишу вам более утешительное письмо. Я бы не написал этого, если бы было время для обмана. Надейтесь на лучшее и бойтесь так мало, как вы бы делали, если бы были здесь, в опасности. Моя лучшая любовь Чутам; скажите им, что я никогда не знал, насколько я не якобит, пока не стало почти в моих интересах быть им. Прощайте!

(900) «13 февраля. Разговаривая на эту тему с Горацием Уолполом, он конфиденциально сказал мне, что адмирал Мэтьюз перехватил прошлым летом фелюгу на пути из Тулона в Геную, на борту которой были найдены несколько бумаг большого значения, касающихся французского вторжения в сговоре с якобитами; одна из них, в частности, была в стиле приглашения от нескольких дворян и джентльменов Англии к Претенденту. Эти бумаги, как он считал, не были достаточно изучены и не были представлены кабинету министров до ночи перед тем, как послание было отправлено в обе палаты». Парламентский журнал мистера Ф. Йорка. — И.

(901) Впоследствии граф Эгмонт.

(902) Герцог Мальборо и лорд Стейр покинули армию в знак недовольства после прошлой кампании, из-за того, что король выказывал такое неизмеримое предпочтение ганноверцам.

361 Письмо 130 Сэру Горацию Манну. Четверг, 23 февраля 1744 г.

Я пишу вам в величайшей спешке, в восемь часов вечера, пока они все обедают вокруг меня. Я только что пришел из Палаты, где мы выиграли важные валлийские выборы против сэра Уоткина Уильямса с перевесом в 26 голосов. Боюсь, вы не получили мое последнее письмо, так как пакетбот был остановлен из-за того, что французы задержали нашего курьера в Кале. Вторжение несомненно: молодой Претендент в Кале, а граф де Сакс должен командовать высадкой. Пока что дух нации с нами. Сэр Джон Норрис должен был отплыть вчера в Дюнкерк, чтобы попытаться сжечь их транспортные суда; мы в величайшем ожидании новостей. Брестская эскадра была вчера у побережья Сассекса. Мы получили две тысячи человек из Ирландии и вызвали еще две. Голландцы идут: лорд Стейр — генерал. Никто еще не арестован — Бог знает почему! У нас повторяющиеся новости о том, что Мэтьюз разбил и потопил восемь Тулонских кораблей; но французы так перекрыли все сообщения, что мы еще не знаем этого наверняка; надеюсь, вы знаете. Триста единиц оружия были изъяты в доме французского купца в Плимуте. Были попытки поднять кланы в Шотландии, но безуспешно.

Мое дорогое дитя, я пишу кратко, но это многое значит: и я не мог бы сказать больше в десяти тысячах слов. Все на кону, у нас большие надежды, но это лишь надежды! У меня больше нет времени: я жду с терпением исхода, хотя для меня он должен и будет решающим.

361 Письмо 131 Сэру Горацию Манну. 1 марта 1744 г.

Я хотел бы избавить вас от боли, которую должны были причинить вам мои последние письма. Не знаю, не является ли ваше положение, находясь на таком расстоянии в такой великий кризис, более неприятным, чем наше, когда мы ожидаем каждую минуту услышать, что французы высадились. Нам очень не повезло на прошлой неделе: сэр Джон Норрис с двадцатью четырьмя парусами подошел на расстояние лиги к Брестской эскадре, у которой было только четырнадцать. Побережья были покрыты людьми, наблюдавшими за сражением; но в семь вечера ветер изменился, и они ускользнули. Эти четыре или пять дней дули ужасные ветры; наш флот не пострадал существенно, но их — еще меньше. Наш лежит в Даунсе; пять их кораблей — у Торбея, остальные — в Гааге. Мы надеемся услышать, что эти штормы, которые дули прямо на Дюнкерк, нанесли большой ущерб их транспортам. Благодаря удаче ветров, которые задержали их в порту, у нас было время сделать приготовления; если бы они были готовы три недели назад, когда Брестская эскадра вышла в море, все было бы решено. Мы ожидаем голландцев через четыре или пять дней. Десять батальонов, что составляет семь тысяч человек, вызваны из нашей армии во Фландрии, и четыре тысячи из Ирландии, двое из которых прибыли. Если они все еще попытаются вторгнуться, это должна быть кровавая война!

Дух нации проявился необычайно в нашу пользу. Хотел бы я сказать то же самое о духе министерства. Адреса приходят со всех сторон, но вы знаете, как мало на них можно положиться — у короля Якова они были. Купцы Лондона наиболее ревностны: французское имя принесет больше вреда их делу, чем служба Претендента. Один примечательный случай произошел с полком полковника Чолмондели на марше в Лондон: трактиры на всей дороге не позволяли им платить ни за что, а угощали их и говорили: «Вы идете защищать нас от французов». Нет никаких признаков какого-либо восстания. Лорд Барримор(903), генерал Претендента, и полковник Сесил, его государственный секретарь, наконец арестованы; последний, который, убрав свои бумаги, вызвал их обратно, думая, что опасность миновала, заключен в Тауэр на основании открытий из них; но, увы! эти открытия идут вяло(904). Можно заметить, кто не является министром, скорее, чем кто является. Оппозиция пыталась отложить приостановку Habeas Corpus — слабо. Вернон(905) и Гренвилли — самые горячие: Питт и Литтелтон ушли, не голосуя(906). Мой отец проявил себя удивительно — на днях, когда король представил некоторую информацию Палате, когда министерство решило не делать на нее никакого адреса, он встал в величайшем волнении и произнес длинную и прекрасную речь о текущей ситуации(907). Принц был так доволен ею, что дал ему разрешение приходить ко двору, чего никогда не позволял раньше. Он ходил вчера и был принят весьма милостиво.

Лорд Стейр наконец назначен генералом. Генерал Оглторп(908) должен получить комиссию на формирование полка гусар для защиты побережья. Швейцарские слуги в Лондоне предложили сформировать полк; шестьсот человек уже одеты и вооружены, но полковник или офицеры не назначены. Мы льстим себя надеждой, что разногласия во французском министерстве исправят то, что портят разногласия в нашем собственном.

Ответ от французского двора мистеру Томсону по поводу мальчика(909) весьма высокомерен: «что когда мы дадим им удовлетворение за многие жалобы, которые они предъявили по поводу нашего нарушения договоров, тогда они подумают о том, чтобы дать нам des éclaircissements».

У нас еще нет достоверных новостей от Мэтьюза: наиболее достоверным является письмо из Марселя еврею, в котором говорится, что это была самая кровавая битва из когда-либо сражавшихся; что она длилась три дня; что первые два мы были в худшем положении, а на третий, благодаря удачному шквалу, полностью разгромили их. Сэр Чарльз Уэйджер всегда говорил: «что если морской бой длится три дня, он уверен, что англичане страдали больше всего первые два, ибо ни одна другая нация не выдержала бы избиения два дня подряд».

Прощайте! мое дорогое дитя. Я рассказал вам каждое обстоятельство, которое знаю: надеюсь, вы получаете мои письма; надеюсь, их отчеты станут более благоприятными. Я никогда не чувствовал свой дух таким высоким, ибо он никогда не был так спровоцирован. Надейтесь на лучшее и верьте, что, пока я есть, я всегда буду искренне вашим.

P. S. Мои дорогие Чуты, надеюсь, вы все же вернетесь в свою Англию.

(903) Джеймс Бэрри, четвертый граф Бэрримор. Умер в 1747 году. См. выше, стр. 269. Письмо 74.

(904) «Некоторые важные предательские бумаги были найдены в карманах Сесила, что дало повод к аресту лорда Бэрримора. Они оба были замешаны в деле передачи письма Претендента покойному герцогу Аргайлу; о чем теперь сожалели, что тогда не подверглось более строгому расследованию. Я заметил, что тори были сильно поражены новостью об этом аресте». Парламентский журнал мистера Ф. Йорка. — И.

(905) Адмирал Вернон.

(906) «Предложение лорда Баррингтона об отсрочке приостановки было отклонено 181 голосом против 83. Питт и Литтелтон вышли из Палаты, пока лорд Баррингтон говорил, и ушли; так же поступил мистер Краун, хотя и тори; но большинство этой партии голосовало за «Да». Лорд Честерфилд сказал канцлеру, что среди лордов не планировалось никакой оппозиции этому законопроекту; даже не было склонности к ней ни у кого; и высоко оценил ограничение его таким коротким сроком». Парламентский журнал мистера Ф. Йорка. — И.

(907) «Лорд Орфорд, хотя он никогда не выступал в Палате лордов, заметив своему брату Горацию, что он оставил свой язык в Палате общин, все же по этому случаю его красноречивый голос был снова возвышен, умоляя их светлостей забыть свои придирки и разногласия и объединиться в привязанности вокруг трона. Только благодаря ему поток общественной оппозиции был встречен и преодолен». Лорд Мэхон, История, том III, стр. 273. — И.

(908) Генерал Джеймс Оглторп, родился в 1698 году. Его деятельность по заселению колонии Джорджия снискала ему дружбу и панегирик Поупа —

«Тот, движимый сильной добротой души, полетит, как Оглторп, от полюса к полюсу».

Он был одним из первых покровителей «Лондона» Джонсона при его первом появлении, и Доктор на протяжении всей жизни признавал добрую и эффективную поддержку, оказанную этой поэме. Генерал заседал в пяти парламентах и умер в 1785 году в возрасте восьмидесяти семи лет. Для поразительного эскиза в полный рост, сделанного за несколько месяцев до этого события, когда генерал присутствовал на продаже библиотеки доктора Джонсона в аукционном зале Кристи, см. «Johnsoniana», 8-е изд., стр. 378. — И.

(909) Чарльз Эдвард, молодой Претендент. Его внешность в это время описывается лордом Мэхоном так: «Принц был высок и хорошо сложен; его конечности были атлетичными и активными. Он преуспевал во всех мужских упражнениях и был закален ко всякого рода труду, особенно к долгим пешим переходам, приучив себя к полевым видам спорта в Италии и став опытным ходоком. Его лицо было поразительно красивым, идеального овала, со светлым цветом лица; глаза светло-голубые; черты лица высокие и благородные. Вопреки обычаю того времени, предписывавшему парики, его собственные светлые волосы обычно лежали длинными локонами на шее. Этот прекрасный облик дополнялся его грациозными манерами; часто снисходя до самой фамильярной доброты, он всегда был защищен королевским достоинством: он обладал особым талантом нравиться и убеждать и никогда не упускал возможности адаптировать свой разговор к вкусу или положению тех, к кому обращался». История, том III, стр. 280. — И.

363 Письмо 132 Сэру Горацию Манну. 5 марта 1744 г., восемь часов вечера.

У меня есть время написать вам лишь короткую строчку, но она будет утешительной. Только что пришло известие, что сильный шторм 25-го числа прошлого месяца, в тот самый день, когда высадка должна была отплыть из Дюнкерка, уничтожил двенадцать их транспортных судов и вынудил все количество войск, которое составляло пятнадцать тысяч, высадиться обратно. Вы можете считать, что вторжение окончено, по крайней мере на данный момент; хотя, поскольку все подходит к кризису, не стоит удивляться, услышав о возобновлении попытки. Мы еще не знаем ничего достоверного от Мэтьюза; его победа становится большим сомнением.

Поскольку это должно уйти немедленно, я не могу писать больше — но что могло бы быть больше? Прощайте! Желаю вам всяческой радости.

364 Letter 133
To Sir Horace Mann.
March 15th, 1744

Мне нечего вам рассказать нового: тот великий шторм, безусловно, спас нас от вторжения — тогда(910). Положил ли он конец замыслу, неизвестно. Говорят, эмбарго в Дюнкерке и Кале снято, но ни одно наше судно оттуда не пришло. Они, правда, снова открыли сообщение с Ипром и Ньипортом и т. д., но мы еще не слышали, возобновили ли они свою высадку. Однако мы принимаем как должное, что все кончено — из чего, я полагаю, это не будет кончено. Мы ожидаем голландские войска каждый час. Это подкрепление и четыре тысячи человек из Ирландии будут всем преимуществом, которое мы получили от выигрыша времени.

Наконец мы получили некоторое прояснение в нашем средиземноморском деле, ибо победой это назвать нельзя. Виллеттс прислал курьера, из которого следует, что мы потопили один большой испанский корабль; остальные сбежали, а французы позорно бежали; это, я полагаю, было преднамеренно и хитро. Мы не можем объяснить, почему Лесток не подошел со своими семнадцатью кораблями, и нам не хочется это любить, что вас не удивит. Мы льстим себя надеждой, что, поскольку это был только первый день, мы получим какую-то более достойную историю о каком-то последующем дне.

Французы собираются осадить Монс: я хотел бы, чтобы вся война приняла такой оборот; я не желаю видеть Англию ее театром. Мы больше не говорим о том, что она станет таковым, ни о заговоре, чем о пороховом заговоре. Партия очень молчалива; я полагаю, потому что у якобитов есть лучшие надежды, чем от парламентских разногласий — те, что в министерстве, очень высоки и, я думаю, близки к какому-то кризису.

Я приложил предложение от моего книготорговца к предпринимателю Museum Florentinum, или к тем, кто им занимается, как их называла бумага; но оно было выражено на таком удивительно-изувеченном английском, что Додсли или мне было невозможно быть уверенными в его значении. Он модный автор, и хотя это не признак ясности, я надеюсь, более понятен. Прощайте!

(910) «Благочестивый девиз, — говорит мистер Ф. Йорк, — на медали, отчеканенной королевой Елизаветой после поражения Армады, может с таким же успехом быть применен к этому событию — «Flavit vento, et dissipati sunt»; ибо, как где-то замечает епископ Бернет, «наше сохранение в этот момент было одним из тех провиденциальных событий, за которые мы должны многое ответить»». Рукописный парламентский журнал. — И.

365 Письмо 134 Сэру Горацию Манну. Лондон, 22 марта 1744 г.

Мне жаль, что это письмо должно датировать эру новой переписки, темой которой должна быть кровь! Вчера пришло известие от мистера Томпсона(911), что месье Амело послал за ним и дал ему уведомление убираться, ибо объявление войны с Англией должно быть опубликовано через два дня. Политически я не думаю, что это так плохо; ибо само имя войны, хотя по сути она шла и раньше, должно заставить наших правителей принять больше мер предосторожности; и объявление ее французами сплотит народ больше на нашей стороне, чем на стороне якобитов: кроме того, у последних будет отрезано сообщение с Францией. Но, мое дорогое дитя, какие жизни, какие несчастья должны и могут последовать за всем этим! Как человек, я чувствую, что моя человечность затронута больше, чем мой дух — я чувствую себя больше универсальным человеком, чем англичанином! Мы уже потеряли семь миллионов денег и тридцать тысяч человек в испанской войне — и весь плод всей этой крови и сокровищ — слава иметь голову адмирала Вернона на вывесках элейных! Что касается меня, я бы не купил еще одного герцога Мальборо ценой одной жизни. Как я был бы шокирован, если бы был героем, когда смотрел на свою собственную увенчанную лаврами голову на медали, обратной стороной которой были бы вдовы и сироты. Сколько таких сделали наши патриоты!

Высадка в Дюнкерке, кажется, не продолжается, хотя, конечно, не отложена. Мы получили вчера подробности средиземноморского сражения от Мэтьюза. Мы заключаем, что французская эскадра отступила преднамеренно, чтобы подойти к Бресту, где мы каждый день ожидаем услышать о них. Если Мэтьюз не последует за ними, прощайте наши триумфы в Ла-Манше — а затем! Сэр Джон Норрис просил разрешения вернуться, будучи так же мало удовлетворен миром, как мир им. Он, безусловно, очень неудачлив(912); но я не могу сказать, что думаю, что он пытался исправить свою удачу. Если Англия когда-либо снова должна быть Англией, это, несомненно, кризис, чтобы проявить всю ее энергию. У нас все недостатки перспектив королевы Елизаветы, без одного из ее министров. Четыре тысячи голландцев высадились, и мы надеемся получить восемь или двенадцать кораблей от них. Можем ли мы теперь сказать: «Quatuor maria vindico?»(913)

Я не буду больше говорить политически, а перейду к гименеям, с таким же безразличием, как если бы я был первым министром. Кто, как вы думаете, собирается жениться на леди Софии Фермор(914) — только лорд Картерет! — на этой самой неделе! — завоевание в гостиной. Только представьте, сколько страстей будет удовлетворено в этой семье! ее собственная амбиция, тщеславие и негодование — любви у нее никогда не было; политика, управление и педантизм матери, которая будет думать, что сможет управлять своим зятем из Фруассара(915). Представьте инструкции, которые она даст своей дочери! Линкольн совершенно безразличен и смеется. Мой лорд Честерфилд говорит: «Это только еще одна из энергичных мер Картерета». Я действительно рад этому; ибо ее красота и ум заслуживали лучшей участи, чем та, которую она была на грани того, чтобы определить для себя навсегда. Как грациозно, как очаровательно и как высокомерно-снисходительно она будет себя вести! как, если Линкольн когда-нибудь намекнет на прошлую историю, она будет

«Смотреть на лицо странного человека, как будто она его никогда не знала!»(916)

Удивляюсь, что я забыл сказать вам, что Доддингтон признал брак семнадцатилетней давности с миссис Бихан, которой та, которую вы упоминаете, является сестрой.

Я только что получил ваше от 10 марта и благодарю вас за серебряную медаль, которая уже заняла свое место в моем музее.

Я чувствую себя почти избавленным от боли за ваше положение, так как по движению флотов в эту сторону я бы подумал, что экспедиция в Италию заброшена. Мы и вы имели большие побеги, но у нас все еще есть повод для всего Провидения!

Я очень сожалею о молодой Sposa Panciatici и желаю всем остальным родителям радости от увеличения их семей. Мистер Уитхед en bon train; но рекруты, которых он набирает, вряд ли будут процветать достаточно быстро, чтобы быть полезными в этой войне. Моя лучшая любовь ему и мистеру Чуту. Я исключаю вас троих из моего отсутствия общественного духа. На днях, когда якобиты и патриоты вели все к краху и сделали меня горячее, чем я люблю быть, один из них сказал мне: «Почему вы не любите свою страну?» Я ответил: «Я бы любил свою страну чрезвычайно, если бы не мои соотечественники». Прощайте!

(911) Капеллан покойного лорда Уолгрейва; после смерти которого он действовал как министр в Париже до войны, когда он вернулся и был сделан деканом в Ирландии.

(912) Моряки называли его «Джек Непогода».

(913) Девиз медали Карла Второго.

(914) Старшая дочь Томаса, графа Помфрета.

(915) Леди Помфрет перевела Фруассара.

(916) Стих из «Дорис» Конгрива.

366 Письмо 135 Сэру Горацию Манну. 2 апреля 1744 г.

Боюсь, наша переписка будет крайне разрозненной, и время, которое пройдет, прежде чем вы получите мои письма, сделает вас очень нетерпеливым, когда весь мир будет полон событий; но я льщу себя надеждой, что вы услышите все раньше, чем из моих писем; я имею в виду, что все, что произойдет, будет на Континенте; ибо опасность из Дюнкерка, кажется, миновала. Мы объявили войну в субботу: это все, что я знаю, ибо все были вне города на пасхальные праздники. Завтра Палаты встречаются снова: король идет и должен произнести речь. Голландцы кажутся чрезвычайно серьезными, и я думаю, мы, кажется, вкладываем всю нашу силу в их приготовления.

Город убежден, что лорд Клинтон(916) уехал в Париж, чтобы заключить мир — он, безусловно, уехал туда, никто не знает почему. Он ездил туда каждый год — всю свою жизнь, когда был в Оппозиции; но, конечно, это очень странное время для такого путешествия. Лорд Стаффорд, который приехал сюда как раз перед планируемым вторжением (несомненно, для защиты протестантской религии, особенно так как его тесть, Балкли(917), был полковником одного из высадившихся полков), уехал, чтобы отвезти свою сестру, чтобы она вышла замуж за графа де Рогана(918), а затем возвращается, имея собственноручную подпись для оставления своей жены там.

Мы не удивимся, услышав, что Электорат(919) получил нового хозяина; а вы? Наш дорогой племянник из Пруссии, вероятно, возьмет его, чтобы сохранить его в безопасности для нас.

Я написал это до понедельника, а потом мой лорд приехал из Нью-Парка: и у меня не было времени остаток дня, чтобы закончить это. Мы сделали очень лояльные адреса королю по поводу его речи, которые, я полагаю, они посылают вам. Нет ни малейших новостей, кроме того, что свадьба моего лорда Картерета была отложена из-за того, что леди София опасно заболела скарлатиной; но говорят, что она должна быть в следующую субботу. Она должна получить тысячу шестьсот фунтов в год в качестве совместного владения, четыреста фунтов на булавки и две тысячи драгоценностей. Картерет говорит, что он не намерен жениться на матери и всей семье. Как вы думаете, что намерена моя леди? Прощайте! мой дорогой сэр! Молитесь за мир.

(916) Хью Фортескью, впоследствии граф Клинтон и рыцарь ордена Бани. Вскоре после получения этого ордена он перешел в оппозицию и на один день снял свою ленту и звезду, но, поразмыслив, на следующий день надел их снова. В 1746 году он был пожалован титулами лорда Фортескью и графа Клинтона, а скончался в 1751 году.)

(917) Мистер Балкли, ирландский католик, женился на вдове Кантильон, матери графини Стаффорд. Он сделал блестящую карьеру во французской армии и был удостоен ордена Святого Духа; его сестра была второй женой первого герцога Бервика.

(918) Впоследствии герцог де Роган-Шабо. — Д.

(919) Ганноверский. — Д.

367 Письмо 136 Сэру Горацию Манну. Лондон, 15 апреля 1744 г.

Я мог бы сообщить вам массу новостей, но это было бы совсем не то, чего вы ожидаете. Речь не о битвах, осадах и объявлениях войны; не о вторжениях, восстаниях и адресах. В газетах нынче царит бог любви, а не бог войны. В городе составили список из тридцати шести свадеб, который я не стану вам перечислять; ибо вы знали бы их не больше, чем Antilochum, fortemque Gyan, fortemque Cloanthum.

Но главным развлечением стало бракосочетание нашего великого Дон Кихота и прекрасной Софии. Накануне свадьбы она слегла со скарлатиной, и ее сочли безнадежной, в то время как у него была подагра, но он героически передал ей, что если она поправится, то и он тоже. Они переписывались каждый день, и он имел обыкновение донимать кабинет министров, зачитывая им ее письма. Вчера вечером они поженились; и, поскольку все, что он делает, должно иметь особый оттенок, ужинали они у лорда Помфрета: в двенадцать леди Гранвиль, его мать, и вся семья отправились спать, кроме швейцара: затем мой лорд поехал домой и ждал ее в сторожке: она приехала одна в наемном кресле, встретила его в холле, и он проводил ее по черной лестнице в спальню. Что смехотворно удачно, так это то, что лорд Линкольн сегодня заступает на дежурство и будет представлять ее! Во вторник она вместе с королем станет крестной матерью ребенка леди Дайсарт(920), ее новой внучки. Мне не терпится увидеть весь этот ménage; это будет восхитительно. Приехала дикая молодая венецианская посланница(921), которую считают очень хорошенькой. Я так не думаю; она до крайности глупа и по-детски наивна. Она сказала: «Боже! Старый секретарь собирается жениться!» Ей ответили, что ему всего пятьдесят четыре. «Всего пятьдесят четыре! — сказала она. — Моему мужу сорок два, и я считаю его самым старым человеком на свете». Говорил ли я вам, что лорд Холдернесс(922) отправляется в Венецию с любезным визитом, а сэр Джеймс Грей остается там резидентом?

Похоже, от вторжения из Дюнкерка отказались. О наших флотах мы говорим мало — сэр Джон Норрис ушел в отставку. Лесток возвращается домой, отправив вперед жалобы на Мэтьюза; так что это дело должно быть прояснено. Король много говорит о поездке за границу, что будет не слишком благоразумно. Кампания еще не началась, но я полагаю, что она сразу же развернется с большим блеском на нескольких фронтах.

Я только что получил ваше письмо от 31 марта с простым Деметрием, за что, однако, благодарю вас. Надеюсь, к этому времени вы получили все мои письма и успокоились насчет вторжения; мы считаем, что оно настолько позади, что оппозиция теперь разражается нападками на голландские войска, называя это худшей мерой из всех когда-либо принятых. Эти термины, столь часто применяемые к каждой мере по очереди, по крайней мере смягчат ганноверскую историю.

Прощайте! Мне больше нечего вам рассказать: льщу себя надеждой, что вы довольствуетесь новостями; я не умею писать ни сентенциями, ни чувствами. Мой лучший привет семейству Чут, и пусть мои друзья принц, принцесса и флорентийцы время от времени знают, что я никогда не забуду их доброты ко мне. Что стало с принцем Бово?

(920) Леди Грейс Картерет, старшая дочь лорда Картерета. Она вышла замуж в 1729 году за Лайонела Толлемаша, третьего графа Дайсарта; от которого у нее было пятнадцать детей. — Э.

(921) Жена синьора Капелло.

(922) Роберт Дарси, граф Холдернесс, посол в Венеции и Гааге, а впоследствии государственный секретарь.

369 Письмо 137 Сэру Горацию Манну. Лондон, 8 мая 1744 г.

Я начинаю немного дышать свободнее; мы покончили с парламентом на этот год: он распускается в субботу. В последнее время у нас был только один важный день — прошлый четверг. Оппозиция внесла законопроект, объявляющий изменой переписку с юными «претендентами»(923): лорды после долгих дебатов добавили пункт о конфискации имущества, как это делается за связи с отцом. Мы заседали до часа ночи, а затем приняли его 255 голосами против 106. Это были лучшие дебаты, которые я когда-либо слышал(924). Король завтра едет в Кенсингтон, а не за границу. Мы слышим о больших ссорах между маршалом Уэйдом и герцогом д'Аренбергом. Французский король находится в Валансьене с господином де Ноаем, которого теперь считают первым министром. Он для нас наименее опасен из всех. Утверждают, что кардинал Тенсен, который был для нас самым худшим, в опале. Если это так, то этим летом вторжения у нас, по крайней мере, не будет. Преемники министров редко перенимают планы своих предшественников, особенно те, что привели к их краху, что, я полагаю, и случилось с Тенсеном в Дюнкерке.

В течение недели мы слышали о событиях при Виллафранке в худшем свете, чем было на самом деле: они, безусловно, оборачиваются плохо для обеих сторон. Хотя французы понесли такие кровавые потери, я не могу не думать, что они добьются своего и прорвутся в Италию.

У нас нет внутренних новостей, кроме того, что лорд Ловел был пожалован титулом графа Лестера в исполнение старого обещания, которое мой отец получил для него. Граф Беркли(925) женился на мисс Дракс, очень хорошенькой фрейлине принцессы; а виконт Фицуильям(926) — на старшей дочери сэра Мэтью Декера, но это люди, которых, я уверен, вы не знаете.

Завтра у герцогини Ричмонд состоится большой бал в честь леди Картерет: там будет принц. Двор Картерета оказывает ей высочайшие почести, которые она принимает с высочайшим достоинством. Я видел ее только раз и нашел ее именно такой, какой ожидал, très grande dame; полной самолюбования, и все же без вида счастья. Она выглядит нездоровой и похудела, но все еще остается самой прекрасной фигурой в мире. Мать не так возвышена, как я ожидал — полагаю, Картерет сдержал свое решение и не женится на ней тоже.

Мой лорд пока не говорит о том, чтобы уехать из города; я не планирую быть в Хоутон-холле до августа. Прощайте!

(923) Чарльз Эдуард и Генри, его брат, впоследствии кардинал Йоркский. — Д.

(924) Достопочтенный Филип Йорк в своем рукописном парламентском журнале пишет: «Это были горячие и долгие дебаты, в которых, я думаю, противниками было проявлено столько же ярости и неприязни к предложению, сколько в любых других, возникших за всю зиму. Я не счел выступления ни мистера Пелэма, ни Питта по этому случаю равными тем, что они показывают в большинстве других. Многие друзья принца отсутствовали; по какой причине, я не могу узнать. Это был прощальный удар сессии; ибо король пришел и распустил нас 12-го числа, и парламент разошелся с немалым раздражением и недовольством со стороны оппозиции, и с малыми ожиданиями у тех, кто знал внутреннее состояние двора и разрозненность союзов за рубежом, что в предстоящей кампании будет сделано много такого, чтобы унять это или привить нации лучший настрой». — Э.

(925) Огастес, четвертый граф Беркли, рыцарь ордена Чертополоха. Он женился на Элизабет, дочери Генри Дракса, эсквайра, из Чарборо в Дорсетшире; скончался в 1755 году. — Д.

(926) Ричард, шестой виконт Фицуильям в Ирландии, женился на Кэтрин, дочери и наследнице сэра Мэтью Декера, баронета; скончался в 1776 году. — Э.

370 Письмо 138 Сэру Горацию Манну. Лондон, 29 мая 1744 г.

С тех пор как я писал, я получил два ваших письма от 6 и 19 мая. Мне очень жаль, что вы получаете мои так поздно. Я просил вашего брата пожаловаться мистеру Преверо: ваши я получаю довольно регулярно.

Сегодня утром я получил письмо от мистера Конуэя из армии; он пишет, что только что услышал, будто французы объявили войну голландцам: они фактически сделали это раньше, осадив Менен, на снятие осады которого наша армия идет полным ходом. Они навели мосты через Шельду и намерены принудить французов к битве. Последних почти вдвое больше нас, но их дезертирство чудовищно, а войска крайне плохи. Заказано еще четырнадцать тысяч голландцев, и их шесть тысяч отправляются отсюда вместе с четырьмя нашими; так что, похоже, у нас больше нет опасений по поводу вторжения. Все мысли о нем позади! Никакого расследования по этому поводу! Нынешнее министерство боится разоблачения заговоров больше, чем самого дела: то есть они боятся всего, что должны делать сами.

Мой отец был крайне болен из-за простуды, которую подхватил на прошлой неделе в Нью-парке. Принцесса Эмили приехала туда порыбачить, и он, ставший совсем вялым и не выходивший из теплой комнаты уже двенадцать месяцев, просидел полтора часа у воды. Один день он был в большой опасности и более подавлен, чем я когда-либо знал его, хотя я думаю, что это усиливается в нем вместе с его немощами. Моя сестра была у его постели; я вошел в комнату — он разрыдался и не мог говорить со мной — но сейчас он вполне здоров; хотя я не могу сказать, что думаю, будто он долго сохранит жизнь, так как он отказался от всяких упражнений, которые приносили ему огромную пользу. На днях он говорил о том, чтобы запереться в самом дальнем крыле в Хоутон-холле; я сказал: «Дорогой мой лорд, вы будете вдали от всей семьи!» Он ответил: «Тем лучше!»

Поуп безнадежен из-за водянки, которая поднялась ему в голову: по вечерам он не в своем уме; на днях в Чизвике он сказал леди Берлингтон: «Посмотрите на нашего Спасителя там! Как плохо они его распяли!»(927)

Умер принц Ост-Фризии(928), что, вероятно, вызовет самые неудачные распри: Голландия, Пруссия и Дания имеют претензии на его наследство; но Пруссия полна решимости добиться своего. Если голландцы не оспорят это, он будет слишком близким соседом; если оспорят, мы потеряем его нейтралитет, который сейчас так важен.

Город был в большой суматохе из-за частного брака; но который благодаря изобретательности министерства был превращен в политику. Мистер Фокс влюбился в леди Кэролайн Леннокс(929); просил ее руки, получил отказ и похитил ее. Его отец(930) был лакеем; ее прадед — королем: hinc illae, lachrymae! Вся королевская кровь была в ярости. Герцог Мальборо, который был другом Ричмондов, выдал ее замуж. Если бы была похищена принцесса Кэролайн Его Величества, шума было бы не больше. Пелэмы, которые очень привязаны к Ричмондам, но которые пытались сделать Фокса и всю эту компанию своими, мудро ввязались в ссору и теперь не знают, как из нее выйти. Они хотели помешать Уильямсу(931), который является большим другом Фокса и в чьем доме они поженились, получить красную ленту; но он получил ее вместе с четырьмя другими: виконтом Фицуильямом, Калторпом, Уитмором и Харбордом. Дэшвуд, бывший любовник леди Картерет, похитил большое состояние, мисс Бейтман; брак был предложен, но отцы не смогли договориться об условиях.

Я очень обязан вам за все ваши сардинские и неаполитанские журналы. Я нетерпелив в ожидании завоевания Неаполя и не понимаю, зачем пренебрегать верными делами, которые могут послужить в качестве dédommagement.

Мне очень жаль, что я рекомендовал вам такого хлопотного олуха. Поверьте, дорогой мистер Чут, я никогда его не видел, но был вынужден мистером Селвином, чей друг его брата он является, дать ему это письмо к вам. Теперь я слышу, что он ярый якобит; полагаю, вы как-то не угодили ему политически.

Мы сейчас помешаны на дегтярной воде после публикации книги, которую я вам пришлю, написанной доктором Беркли, епископом Клойнским(932). Книга содержит все темы от дегтярной воды до Троицы; однако все женщины читают ее и понимают не больше, чем если бы она была понятной. На днях в аптеку зашел человек: «Вы продаете дегтярную воду?» — «Дегтярную воду! — ответил аптекарь. — Да я ничего другого и не продаю!» Прощайте!

(927) Поуп умер на следующий день после написания этого письма; «вечером, — говорит Спенс, — но они не знали точного времени; ибо его уход был столь легким, что остался незамеченным даже для окружающих».

(928) Принц Восточной Фризии.

(929) Старшая дочь Чарльза, герцога Ричмонда, внука короля Карла II.

(930) Сэр Стивен Фокс.

(931) Сэр Ч. Хэнбери Уильямс.

(932) Излечившись от нервной колики с помощью дегтярной воды, епископ в этом году опубликовал книгу под названием «Философские размышления и исследования о свойствах дегтярной воды». — Э.

372 Письмо 139 Сэру Горацию Манну. 11 июня 1744 г.

Возможно, вы ожидаете услышать о великих триумфах и победах; о генерале Уэйде, ставшем герцогом Мальборо; или о короле, находящемся во Фландрии со второй частью битвы при Деттингене — ну да: вы по совести, как добрый англичанин, обязаны ожидать всего этого — но что, если все эти пеаны будут исполнены на дюнкеркский мотив? Я должен подготовить вас к чему-то подобному; ибо если только французы не являются такими же врагами самим себе, как мы — самим себе, я не вижу, что должно помешать тому, чтобы сегодняшний праздник(933) в следующем году отмечался на день раньше. Но я не буду делать никаких выводов; лишь набросаю вам наше нынешнее положение: и если кардинал Тенсен упустит возможность воспользоваться им, мы можем сжечь наши книги и жить впредь на удачу.

Армия французского короля насчитывает не менее девяноста тысяч человек; уже взяла Менен и почти Ипр. Остается только Остенде; взгляните на карту, и вы увидите, что он не лежит на большой дороге к завоеванию австрийских Нидерландов. Остенде может быть затоплен, а его взятие — дело времени. Но там находится весь наш артиллерийский обоз, который стоил двести тысяч фунтов; и что станет с нашей связью с нашей армией? Ну, они могут поехать в обход через Виллемштадт и оказаться в Англии как раз вовремя, чтобы стать чьей-то еще армией! Оказывается, что вся объединенная армия — англичане, голландцы, австрийцы и ганноверцы — составляет не более тридцати шести тысяч боеспособных солдат! И все же еще сорок тысяч французов под командованием герцога д'Аркура прибывают во Фландрию. Когда их армия уже настолько превосходит нашу, для чего может предназначаться это подкрепление, как не для того, чтобы позволить им уделить триумф Дюнкерку? Теперь вы естественно зададите мне три вопроса: где принц Чарльз? Где голландцы? Какими силами вы располагаете для защиты Англии? Принц Чарльз кружит вокруг Рейна, чтобы захватить Лотарингию, что, похоже, их не заботит, и оставляет вас защищать Нидерланды. Голландцы кажутся безразличными к тому, в чьих руках их барьер — королевы или императора, и пока вы так безумны, они считают благоразумным не быть таковыми самим. Что касается наших собственных сил, то упоминать о них слишком печально: шесть полков завтра уходят в Остенде вместе с шестью тысячами голландцев. Картерет и Ботцлер, голландский чрезвычайный посланник, поспешили бы отправить их без приказов; но генерал Смитсарт, их командующий, сказал, что он слишком стар, чтобы его вешали. Об этом ответе вчера сказали моему отцу: «Да, — сказал он, — я тоже так думал, но могу дожить до того, что ошибусь!» Когда эти войска уйдут, у нас на всем острове останется не более шести тысяч человек, даже когда полки будут укомплектованы; и половина из них — насильно призванные и новобранцы. Что касается наших морских сил, я хотел бы, чтобы они были больше в пропорции! Сэр Чарльз Харди, чье имя(934), по крайней мере, не пользуется расположением, смещен, и старый Балчен, твердый виг, поставлен во главе флота. Пятнадцать кораблей вызваны от Мэтьюза; но они могут прибыть так же своевременно, как армия из Виллемштадта — короче говоря — но я не буду вдаваться в рассуждения — король не уехал. Голландцы прислали известие, что могут дать нам только шесть из двадцати кораблей, на которые мы рассчитывали. Мой отец собирается в Норфолк, совершенно потрясенный тем, что дожил до того, чтобы увидеть, как ужасно оправдано его собственное поведение. В Сити говорят: «Игра старого Сандерленда разыгрывается снова». Скажите мне, получили ли вы это письмо: полагаю, вы вряд ли будете распространять его в меморандумах.

Сюда прибыли два флорентийца, не рекомендованные мне, но я был очень любезен с ними: маркиз Сальвиати и граф Дельчи; последний помнит, как видел меня у мадам Грифони. Венецианский посол встретил моего отца вчера у леди Браун: вы бы посмеялись, увидев, как он таращился на него и «экселенцировал» его. Наконец они перешли на ломаную латынь, и посла невозможно было оторвать от него.

Если у вас есть хоть малейший интерес к какой-нибудь Мадонне во Флоренции, щедро заплатите ей за всю службу, которую она может нам оказать. Если она может творить чудеса, сейчас самое время. Если не может, полагаю, мы все будем вынуждены поклоняться ей. Прощайте! Скажите мистеру Чуту, что я боюсь, нас не так хорошо примут на conversazzioni у мадам де Краон и в Казино(936), когда мы будем всего лишь еретиками-беженцами. Что ж, надо надеяться! Я ваш, и мы будем нести нашу капризную судьбу вместе.

(933) 10 июня был днем рождения Претендента, а 11-е — днем восшествия на престол Георга II.

(934) Он был из якобитской семьи.

(935) Лорд Сандерленд, предавший Якова II.

(936) Флорентийская кофейня.

373 Письмо 140 Сэру Горацию Манну. Лондон, 18 июня 1744 г. У меня нет никаких непосредственных плохих новостей, чтобы сообщить вам в продолжение моего последнего письма. Осада Ипра продвигается не так быстро, как ожидалось; немного времени, выигранного в осадах, много значит в кампании. Брестская эскадра производит в нашем проливе точно такое же впечатление, как Мэтьюз перед Тулоном и Марселем. Я был бы рад, если бы мне сказали какие-нибудь тонкие вычислители национальной славы, насколько велик баланс на нашей стороне.

Ансон(937) вернулся с огромным состоянием, солидным и удачливым. Он привел акапулькский корабль в Портсмут, и его сокровища оцениваются как минимум в пятьсот тысяч фунтов. Он избежал брестской эскадры благодаря туману. Все подробности вы найдете в газете.

Я не премину передать ваши комплименты Помфретам и Картеретам. Я вижу их редко, но я в фаворе; так я заключаю, ибо леди Помфрет сказала мне на днях, что я говорю вещи лучше, чем кто-либо другой. Я был с ними всеми на подписном балу в Ренелаге на прошлой неделе, который леди Картерет сочла уместным принять как данный в ее честь, и поблагодарила джентльменов, которые были не слишком довольны тем, что она снизошла приписать его себе. Мой лорд оставался с ней там до четырех утра. Они все в нежности — гуляют вместе и останавливаются каждые пять шагов, чтобы поцеловаться. Мадам де Краон — ноль по сравнению с ней в плане величия. Бал был в исключительно жаркую ночь: тем не менее она была одета в великолепную парчу, потому что она была новой в то утро, в день инаугурации. Я отдал должное всему ее наряду: «Как очарователен крест вашей светлости! Я уверен, дизайн был ваш собственный». — «Нет, право; мой лорд прислал его мне именно таким». — «Как прекрасны ваши серьги!» — «О! Но они очень тяжелые». Затем столько же матери. Удивляетесь ли вы, что я говорю вещи лучше, чем кто-либо другой?

Я посылаю вам кораблем, идущим в Ливорно, единственные новые книги, которые хоть сколько-нибудь стоят прочтения. «Злоупотребления»(938) парламента написаны Доддингтоном и Уоллером, обстоятельно и грубо. Посвящение Эссе(939) моему отцу прекрасно; прошу заметить цитату из Мильтона. Есть безумная книга доктора Беркли о дегтярной воде, которая свела всех с ума, как и его самого.

Недавно я сделал большую антикварную покупку всей коллекции доктора Миддлтона, которую он привез из Италии и которую сейчас публикует. Я пришлю вам книгу, как только она выйдет. Я не хотел покупать вещи, пока книга не была наполовину напечатана, из страха перед e Museo Walpoliano. — Эти почести очень хороши для таких известных и ученых людей, как мистер Смит(940), венецианский купец. Мой дорогой мистер Чут, как мы наслаждались титульным листом(941) его понимания! Помните, как он злился, когда, показывая нам Гвидо после помпезных комнат, полных Себастьяно Риччи, которых он хотел утвердить как капитальные картины, вы сказали ему, что он теперь загладил вину за весь тот хлам, который показывал нам раньше?

Мой отец попросил и с некоторым трудом получил свою пенсию в четыре тысячи фунтов в год, которую король дал ему при отставке и от которой он отказался из-за мудрых страхов моего дяди и Селвинов. У него нет причин быть довольным манерой получения ее сейчас или манерой человека(942), которого он нанял просить об этом — все же это не был вопрос, требовавший способностей — просто благодарности. Прощайте!

(937) Знаменитый кругосветный мореплаватель, впоследствии пэр и первый лорд адмиралтейства. — Д.

(938) «Разоблачение использования и злоупотребления парламентами», Ральф, под руководством Доддингтона и Уоллера.

(939) «Эссе об остроумии, юморе и насмешке», Корбин Моррис.

(940) Мистер Смит, консул в Венеции, имел прекрасную библиотеку, о которой он не знал ничего, кроме титульных листов.

(941) Выражение мистера Чута.

(942) Мистер Пелэм.

375 Письмо 141

Достопочтенному Г. С. Конуэю(943). Арлингтон-стрит, 29 июня 1744 г.

Мой дорогой Генри, я не знаю, что заставило мое последнее письмо так долго быть в пути: ваше дошло сюда, как только могло. Я не приписываю это никакому досмотру на почте. Боже упаси меня подозревать какую-либо ветвь нынешней администрации в попытке узнать хоть что-нибудь! Помню, когда я был в Итоне и мистер Блэнд(944) задал мне необычное задание, я иногда гордился тем, что не выполнял его, потому что это не было непосредственно моим школьным делом. Что! Учить больше, чем я был абсолютно вынужден учить! Я чувствовал тяжесть изучения этого; ибо я был болваном и был продвинут выше своих способностей.

Чтобы вы злонамеренно не подумали, что я имею в виду какое-либо применение этого последнего предложения где-либо в мире, я пойду и перепишу несколько строк из новой поэмы, которая претендует на большую беспристрастность, но явно написана каким-то тайным другом министерства. Она называется «Поуп», но в ней нет хороших строк, кроме следующих. План предполагает, что он жалуется на то, что его приговорили к смерти из-за неуклюжего раздора двух его врачей, Бертона и Томпсона; и оттуда делает переход, чтобы показать, что все нынешние несчастья мира проистекают из параллельного разногласия; например, в политике:

«Спросишь, какая причина может создать такое поведение? Врачи, которые направляют государство, расходятся во мнениях. Кратер, дикий, как Томпсон, правит и неистовствует, сам раб, но гордый тем, что делает рабов; наивно веря, что его могучие части могут направлять все советы и командовать всеми сердцами; придавать форму и цвет разрозненным вещам, скрывать мошенничество в министрах и страх в королях. Преувеличивая свою власть, он рисует такие схемы для подкупа Железа(945) и дарования законов Европе, что лагеря, флоты и договоры наполняют новости, и помощь не получена, и взгляды не осуществлены.

«Как торжественный Бертон, серьезно действует Плумбозус; он думает методично, аргументирует все фактами; горяч в своем темпераменте, но притворяется льдом, протестует в своей искренности, прежде чем дает совет; намекает, что ему не нравятся схемы, которые он рекомендует, и ухаживает за своими врагами — и едва ухаживает за своими друзьями; любит власть, и все же беспокоится о славе — из разных партий хотел бы требовать зависимых, объявляет войну, но неловким образом, любит мир в сердце, о чем боится сказать; его голова озадачена, хотя руки чисты — честный человек, — но, конечно, не герой!»

Я умоляю вас никогда не рассказывать мне никаких новостей, пока они не пройдут через каждое впечатление голландской газеты; ибо человек склонен упоминать то, что ему написано: это распространяется, доходит наконец до ушей министерства, приводит их в испуг, и, возможно, они посылают просить увидеть ваше письмо. Теперь, вы знаете, нужно ненавидеть, чтобы чья-то частная переписка стала основанием для меры — особенно для абсурдной, что вполне возможно.

Если бы я писал кому-то, кроме вас, кто знает меня так хорошо, я бы побоялся, что это будет принято за обиду и гордость и истолковано как то, что я считаю всех министров ниже моего отца, но, мой дорогой Гарри, вы знаете, что никогда не было моей слабостью думать о нем слишком хорошо. Почему я думаю то, что думаю о великих гениях, ответьте за меня, адмирал Мэтьюз, великий британский Нептун, прыгающий в Средиземном море, в то время как брестская эскадра стоит в Английском канале, и вторжение из Дюнкерка каждую минуту угрожает вашим берегам: против которого вы посылаете за шестью тысячами голландских войск, в то время как у вас есть двадцать тысяч своих во Фландрии, которые, не принося никакой пользы, вы посылаете эти самые шесть тысяч голландцев к ним, вместе с более чем половиной тех немногих ваших собственных, что остались в Англии; третью часть которой половины которых немногих вы отзываете, потому что вы снова встревожены вторжением, и все же позволяете уйти шести голландцам, которые пришли не для чего иного, как для того, чтобы защитить вас. И чтобы наша морская осмотрительность могла идти рука об руку с нашей военной, мы обнаруживаем, что у нас нет сил дома; мы посылаем за пятнадцатью кораблями из Средиземного моря, чтобы охранять наши берега, и требуем двадцать у голландцев. Первые пятнадцать будут здесь, возможно, через три месяца. Из двадцати голландских они извиняются за все, кроме шести, из которых шести они посылают все, кроме четырех; и ваш собственный маленький домашний флот, пять идут в Вест-Индию и двадцать охотятся за какими-то испанскими кораблями, которые идут из Индии. Не напоминает ли это вам трюк, который делается расчетом: Задумайте число: разделите его пополам — удвойте его — и десять — вычтите двадцать — добавьте половину первого числа — уберите все, что вы добавили: теперь, что осталось?

Чтобы вы могли подумать, что я провожу свое время так же праздно, как великие люди, о которых я говорил, вы должны быть проинформированы, что каждый вечер я постоянно хожу в Ренелаг; который полностью победил Воксхолл. Никто не ходит больше никуда — все ходят туда. Мой лорд Честерфилд так любит его, что говорит, что приказал направлять все свои письма туда. Если бы вы никогда его не видели, я бы сделал вам самое помпезное описание его и рассказал бы вам, как пол весь из побитых принцев — вы не можете ступить, не наступив на принца Уэльского или герцога Камберлендского. Компания универсальна: там есть от его светлости Графтона до детей из Воспитательного дома — от моей леди Таунсенд до котенка — от моего лорда Сэндиса до вашего покорного кузена и искреннего друга.

(943) Теперь напечатано впервые.

(944) Доктор Генри Блэнд, директор школы, а с 1732 года до своей смерти в 1746 году — проректор Итонского колледжа. В № 628 «Зрителя» есть латинская версия монолога Катона в его исполнении. — Э.

(945) Это бессмыслица. — Г. У.

377 Письмо 142 Сэру Горацию Манну. Лондон, 29 июня 1744 г.

Что ж, наконец, этот год не будет годом нашего плена! Пришло сразу несколько хороших пакетов. Голландцы направили двенадцать тысяч человек на соединение с нашей армией; король Сардинии (но это только слух) отбросил испанцев обратно за Варо, и я в этот момент слышу из секретариата, что принц Чарльз, несомненно, перешел Рейн во главе восьмидесяти тысяч человек — где и при каких обстоятельствах, я не знаю ни слова; ma basta così. Говорят также, что маркиз де ла Шетарди(946) выслан из России: но этому не обязательно верить. Ложные хорошие новости всегда производятся истинно хорошими, как водопад радугой. Но почему я берусь рассказывать вам все это? — вам, кто является центром министров и дел! Действующий гений в завоевании Неаполя! Вы не можете себе представить, насколько грозным вы кажетесь мне. Мой бедный маленький, тихий Мини, с его головной болью и épuisements, и Коккио, и одеялом из лебяжьего пуха, который не имел дел ни с кем, кроме маленького аббата-шпиона в Риме, вежливого шепота с графом Лоренци(947), или объяснения по поводу каких-то абсурдов Голдсуорси, или с Рикуром по поводу каких-то sbirri(948), которые дерзко прошли по улице, на которой снизошел висеть герб короля Великобритании! Боже мой! Как он изменился, став торгующим полномочным представителем с принцем Лобковицем, кардиналом Альбани(949) и адмиралом Мэтьюзом! Ну, дитя мое, я бы вас не узнал; я бы не посмел скатать вас между пальцем и большим пальцем, как мокрую оберточную бумагу. Что ж, небеса процветают вашим оружием! Но я ненавижу вас, ибо теперь я считаю вас в десять раз толще себя.

Я не думаю, что было бы совсем неразумно для Бистино(950) совершить путешествие сюда. Леди Картерет яростно привязалась бы ко всему, что зашло так далеко, чтобы обожать ее величие. Я полагаю, даже леди Помфрет была бы убеждена, что он видел звезду их славы, путешествующую на запад, чтобы направить его. Что касается меня, я ожидаю вскоре тоже сделать фигуру в политическом журнале, ибо вся наша флорентийская компания идет к величию; но вы и леди Картерет обогнали меня. Я остаюсь с герцогом Курляндским в Сибири — мой отец фактически уехал туда на долгий срок. Я встретил леди Картерет на днях у Кнэптона(951) и попросил разрешения остаться, пока она позирует для своего портрета. Она нарисована увенчанной колосьями, как Богиня Изобилия, и с кротким голубем в руках, как госпожа Венера. У нас было много «мой лорд» и «мой лорд». Графиня-мать была рада, что моего лорда там не было — он никогда не был доволен глазами; она боялась, что он заставил бы нарисовать их больше, чем щеки. Я передал ваши комплименты в изобилии и принижал прелести картины так политично, как если бы вы сами были там лично.

Чтобы заполнить этот лист, я перепишу несколько очень хороших строк, опубликованных сегодня в одной из газет, не знаю кем, о смерти Поупа.

«Здесь лежит тот, кто умер, как умирает большинство людей, в надежде, тлеющая, более низкая часть Поупа; поэт, чей живой гений осмелился вести поэтическую войну с аморальным веком; сделал каждый порок и частную глупость известными в друге и враге — чуждый своим собственным; поставил Добродетель в ее прекраснейшей форме на обозрение и продолжал утверждать, что он — эскиз, который он нарисовал. Как юмор или интерес служили, его стих мог хвалить или льстить, клеветать или поносить: безвредную невинность мог нагрузить виной или возвысить мятежного патриота до бога: дать цензурному критику постоянные законы — первым нарушить их с аплодисментами; справедливый переводчик и солидное остроумие, чьи страсти немногие так верно поражали: бич тупиц, которых создала его злоба — нечестивая чума беззащитных мертвых: для настоящих негодяев и настоящих дураков — боль, любимая многими, но презираемая еще большим числом, если здесь его заслуги не выражены полностью, его бессмертные строки скажут остальное».

Конечно, большая часть была его истинным характером; вот еще одна эпитафия Ролли(952); которая из-за глубокого падения в некоторых стихах, особенно в последнем, позабавит вас.

«Spento è il Pope: de' poeti Britanni Uno de' lumi che sorge in mille anni: Pur si vuol che la macchia d'Ingrato N'abbia reso il fulgor men sereno: Stato fora e più giusto e più grato Men lodando e biasmando ancor meno».

(946) Французский посол при дворе Санкт-Петербурга и некоторое время фаворит императрицы Елизаветы. Сообщение о его опале было верным. Он умер в 1758 году. — Э.

(947) Флорентиец, но служивший министром Франции.

(948) Офицеры правосудия, которые в Италии считаются настолько позорными, что иностранные министры всегда пытались помешать им проходить по улицам, где они проживают.

(949) Кардинал Александр Альбани, племянник Климента XI, был министром королевы Венгрии в Риме.

(950) Джованни Баттиста Угуччони, флорентийский дворянин и большой друг Помфретов.

(951) Джордж Кнэптон, портретист. Уолпол говорит, что он был хорошо сведущ в теории живописи и имел глубокое знание манеры хороших мастеров. Он умер в Кенсингтоне в 1778 году в возрасте восьмидесяти лет. — Э.

(952) Паоло Антонио Ролли, композитор опер, перевел и опубликовал несколько вещей. [Таким образом, попал в «Дунсиаду» —

«Ролли подносит перо к своему уху, затем его тонкий вкус направляет наши оперы».

Уорбертон говорит: «Он преподавал итальянский язык некоторым знатным джентльменам, которые претендовали на то, чтобы руководить операми».

379 Письмо 143 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 20 июля 1744 г.

Мой дорогой Гарри, я чувствую, что у меня так много сказать вам, что я предвижу, что в моем письме будет мало метода; но если в целом вы видите мой смысл и глубину моей дружбы к вам, я доволен.

Мне было очень приятно получить от вас письмо доверия в то время, когда я ожидал от вас совсем другого; хотя по дате вашего последнего письма я вижу, что вы тогда еще не получили некоторые письма, которые, хотя я и не видел, я должен назвать простыми, так как они могли лишь сделать вас беспокойным на несколько месяцев. Я бы не подумал сообщать вам о ссоре на расстоянии, и я не понимаю рода дружбы тех, кто считал это необходимым. Когда я услышал, что это было написано вам, я счел правильным по отношению к себе дать вам свой отчет об этом, но по желанию вашего брата подавил свое письмо и оставил его на объяснение ему, который написал вам об этом так разумно, что я не скажу больше ничего, кроме того, что считаю себя настолько плохо использованным, что это помешает мне дать вам полностью совет, о котором вы просите меня, ибо как я могу быть уверен, что мое негодование не заставит меня увидеть в более сильном свете причины для вашего разрыва отношений(953), которые, как вы знаете, я никогда не одобрял?

Вы знаете, мой характер настолько открыт для любого, кого я люблю, что я должен быть счастлив видеть, как вы отбрасываете сдержанность со мной, что является единственным моментом, который когда-либо делал меня недовольным вами. Это ваше молчание, возможно, было одной из главных причин, которая всегда мешала мне говорить вам много на тему, которая, как я видел, была так близка вашему сердцу. Действительно, то, что она была так близка, было другой причиной; ибо как я мог ожидать, что вы примете мой совет, даже если бы вы его вынесли? Но, мой дорогой Гарри, как я могу советовать вам сейчас? Не зашло ли это слишком далеко, чтобы я ожидал, что вы сохраните какую-либо решимость по этому поводу, особенно в отсутствие, которое должно быть разрушено в момент, когда вы встретитесь снова? И если вы когда-нибудь женитесь и будете счастливы, не будете ли вы упрекать меня в том, что я пытался помешать этому? Я считаю вас таким же справедливым и честным, как любого живущего человека; но любой живущий человек в этом обстоятельстве подумал бы, что я был побужден личными причинами. Я вижу так же сильно, как и вы, все аргументы для вашего разрыва; но, действительно, изменение вашего состояния добавляет очень мало силы к тому, что они имели раньше. У вас никогда не было достаточно состояния, чтобы сделать такой шаг хоть сколько-нибудь благоразумным: она любила вас достаточно, чтобы довольствоваться этим; я не могу поверить, что это изменение изменит ее чувства, ибо я должен отдать ей должное, сказав, что ясно, что она предпочла вас с ничем всему миру. Я мог бы говорить на эту тему, но я только оставлю вас обдумывать, не советуя ВАМ ни с той, ни с другой стороны, эти две вещи — считаете ли вы более честным порвать с ней после таких обязательств, как ваши (насколько сильных, я не знаю), после ее отказа от очень хороших партий ради вас, и показать ей, что она должна думать о создании своего состояния; или вы будете ждать с ней, пока какое-то улучшение вашего состояния не даст вам возможность жениться на ней.

Мой дорогой Гарри, вы должны видеть, почему я не хочу говорить больше на эту тему. Мое желание, чтобы для вас было правильно порвать с ней (ибо, если это не правильно, я бы ни в коем случае не хотел, чтобы вы делали такой шаг), делает невозможным для меня советовать это; и поэтому я уверен, что вы простите мне отказ от акта дружбы, который то, что вы дали мне возможность, доставляет мне величайшее удовлетворение. Но это дает мне возможность сделать что-то другое, от чего, я уверен, ничто не может заставить меня отказаться, и для чего я давно искал возможность. Ничто не могло помешать мне быть несчастным из-за малости вашего состояния, кроме того, что это дало мне возможность предложить вам поделиться моим. Поскольку мое столь ненадежно, завися от столь плохого телосложения, я могу предложить вам только немедленное использование его. Я делаю это искренне. Мои места все еще (хотя лорд Уолпол сократил триста фунтов в год, чтобы избавить себя от хлопот подписывать свое имя десять раз вместо одного) приносят мне около двух тысяч фунтов в год. У меня нет долгов, нет связей; действительно, нет способа распорядиться им особенно. Живя с отцом, я мало нуждаюсь в четверти этого. Я всегда выбрасывал все это самым праздным образом; но, мой дорогой Гарри, праздный, как я, и бездумный, у меня достаточно ума, чтобы получать реальное удовольствие от отказа себе в безделушках и от сбережения очень хорошего дохода, чтобы сделать счастливым человека, к которому я питаю справедливое уважение и самую искреннюю дружбу. Я знаю трудности, с которыми должен бороться любой джентльмен и человек с духом, даже при получении такого предложения, тем более при его принятии. Я надеюсь, вы допустите, что есть некоторые при его внесении. Но послушайте меня: если в мире существует такая вещь, как дружба, это возможности для ее проявления, и она не может быть проявлена, если ее не принимают. Я должен говорить о себе, чтобы доказать вам, что для вас будет правильно принять это. Я осознаю, что у меня больше глупостей и слабостей и меньше реальных хороших качеств, чем у большинства людей. Я иногда размышляю об этом, хотя признаю, что слишком редко. Я всегда хочу начать действовать как мужчина, и разумный, каким, я думаю, я мог бы быть, если бы хотел. Могу ли я начать лучше, чем с заботы о своем состоянии для того, кого я люблю? Вы видели (я видел, что вы видели), что я непостоянен и глупо привязан к двадцати новым людям; но я не люблю их по-настоящему — я всегда любил вас постоянно: я хочу убедить вас и мир в том, что я всегда говорил вам, что любил вас больше, чем кого-либо. Если я когда-либо чувствовал что-то к чему-то, что, я знаю, может быть поставлено под сомнение, это, безусловно, была моя мать. Я считаю вас своим ближайшим родственником по ней, и я думаю, что никогда не смогу сделать достаточно, чтобы показать свою благодарность и привязанность к ней. По этим причинам не отказывайте мне в том, на что я положил сердце — в облегчении вашего состояния.

[Остальная часть этого письма отсутствует.]

(953) Это было раннее увлечение мистера Конуэя. Поскольку он выполнил пожелания и советы своих друзей на этот счет и сумел преодолеть свою страсть, он, вероятно, чувствовал, что в некоторой степени обязан мистеру Уолполу последующим счастьем своей жизни — браком с другим человеком. (Упомянутая леди — леди Кэролайн Фицрой, впоследствии графиня Харрингтон, чья сестра, леди Изабелла, тремя годами ранее вышла замуж за старшего брата мистера Конуэя, впоследствии графа и маркиза Хартфорда.)

381 Письмо 144 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 22 июля 1744 г.

Я знаю, мой дорогой друг, что давно не писал вам, но, право, это лишь потому, что мне нечего было вам сообщить. Вы знаете, что я люблю вас слишком сильно, чтобы мне было необходимо постоянно доказывать это; поэтому, когда у меня нет ничего, что стоило бы вашего внимания, я полагаюсь на вашу уверенность в моей дружбе. Но я никогда не позволю этому перерасти в небрежность, или, вернее, в лень, которая всегда готова отговорить меня от всего, что я должен делать; а написание писем — одна из первых обязанностей, которую даже самые лучшие люди позволяют вычеркнуть из своего обихода. Признаться, я чрезвычайно горжусь тем, что был столь исправным корреспондентом; ибо, помимо того, что с каждым днем все больше ненавидишь писать, трудно, согласитесь, поддерживать переписку такого рода с каким-либо воодушевлением, когда долгая разлука полностью лишает нас всех тех мелких обстоятельств жизни друг друга, которые и составляют душу писем. Мы вынуждены, подобно историкам, довольствоваться лишь великими событиями и, вместо того чтобы быть Горацием Манном и Горацием Уолполом, кажется, переписываемся, как Гвиччардини и Кларендон:

Discedo Alceus puncto Illius; ille meo quis! Кем, если не Каллимахом?

Кстати о написании историй и Гвиччардини; боже, как бы я хотел, чтобы Боккалини был жив! Никогда еще не было такой возможности для Аполлона высмеять целый ряд глупцов, как сейчас! Добропорядочный город Лондон, который, долгое время диктовавший свою волю правительству, теперь взялся верховодить в вопросах вкуса и словесности, назначил некоему Карту (954), якобитскому священнику, пятьдесят фунтов в год на семь лет за написание истории Англии; а четверо олдерменов и шестеро членов муниципального совета должны проверять его материалы и ход работы. Землемеры и смотрители городских сточных канав стали надзирателями за литературой! Безусловно, они думают, что история Англии — это не более чем «Обзор приходов» Стоу! Вместо того чтобы публиковать книги с грифом университета, их будут печатать, как белят церкви: «Джон Смит и Томас Джонсон, церковные старосты».

Но, брат-историк, вы удивитесь, что мне нечего сообщить, когда вся Европа бурлит от событий, и каждый день «беременен судьбой Катона и Рима». Но так оно и есть; я ничего не знаю; великий переход принца Карла через Рейн пока ничего не дал; более того, французские армии движутся к нему из Фландрии; и нам говорят, что наша армия переправляется через Шельду, чтобы атаковать графа де Сакса, теперь, когда мы сравнялись с ним силами благодаря нашим подкреплениям и его потерям. Тем временем, поскольку я являюсь по крайней мере одним из главных героев собственной политики, будучи в безопасности от любого вторжения, я собираюсь оставить всех своих ларов, то есть все свои древности, домашних богов и идолов, и отправиться в путешествие в Сибирь на шесть недель, где уже некоторое время пребывает милость моего отца, герцог Курляндский.

Лорд Мидлсекс собирается жениться на мисс Бойл (955), дочери леди Шеннон; у нее тридцать тысяч фунтов, и может быть столько же, если ее мать, простая вдова, не вздумает «нуджентизироваться» (956). Девушка невысока и некрасива, но великий ученый.

У молодого Черчилля родилась дочь от Фрази (957); мистер Уиннингтон называет это «опера-комик»; мать — оперная певица, бабушка — миссис Олдфилд.

Я должен рассказать вам об одном весьма необычном гравюрном оттиске, который раздает леди Берлингтон, с изображением ее дочери Юстон, с такой надписью:

Леди Дороти Бойл, некогда гордость, радость, утешение своих родителей, восхищение всех, кто ее видел, восторг всех, кто ее знал. Родилась 14 мая 1724 года, вышла замуж, увы! 10 октября 1741 года, и избавлена от величайших страданий 2 мая 1742 года.

Этот оттиск был сделан с портрета, написанного по памяти через семь недель после ее смерти ее глубоко скорбящей матерью, ДОРОТИ БЕРЛИНГТОН (958).

Я вынужден начать новый лист, чтобы вы не подумали, что мое письмо пришло от леди Берлингтон, раз оно так удачно заканчивается ее именем. Но разве это не самый печальный способ излить душу? Она сделала множество таких портретов: я не одобряю того, что она велела их гравировать, но, безусловно, надпись (959) прекрасна.

На днях ко мне подошел маленький, дерзкий субъект, этакий пти-метр, который заявил, что мы знакомы. Помните ли вы, как видели во Флоренции аббата Дураццо из Генуи? Так вот, это был он: очень щеголеватый и французский: впрочем, я буду с ним вежлив: я никогда не упускаю возможности проложить себе приятный путь обратно во Флоренцию. Мои дорогие Чьюты, ждите меня: думаю, первый же попутный ветер мира принесет меня к вам. Вы все так же любите Флоренцию? Меня — нет, я уверен, ибо вы никогда не пишете мне ни строчки. Вас бы позабавило величие нашей старой флорентийской красавицы, леди Картерет. Она одевается все экстравагантнее и с каждым днем становится все более близорукой: она не может сделать и шагу, не опираясь на одну из своих пожилых невесток. Лорд Твиддейл и лорд Батерст — ее неизменные камергеры. Она до сих пор не переварила свою обиду на Линкольна. На днях она гуляла с ним в Ренела-гарденс, и один испанский маркиз-беженец (960), который принадлежит к свите Картерета, но не совсем сведущ в «carte du pais», сказал моей леди, что лорд Линкольн обещал ему стать очень хорошим мужем для мисс Пелэм. Леди Картерет с энергичным акцентом ответила: «J'espere qu'il tiendra sa promesse!» Вот хорошая эпиграмма, которую сочинили о ней:

«Ее красота, подобно пиру из Писания, на который приглашенные так и не пришли, лишившись предназначенного гостя, была отдана старым и хромым».

Прощайте! Здесь гости; думаю, мне можно простить, что я заканчиваю на шестой странице.

(954) Томас Карт, трудолюбивый историк. Его основные труды — «Жизнь герцога Ормонда» в трех томах (фолио) и «История Англии» в четырех томах. Умер в 1754 году. — Д. [Первый, хотя и плохо написанный, считался доктором Джонсоном авторитетным трудом; а о последнем доктор Уортон замечает: «Вы можете читать Юма ради его красноречия, но Карт — это историк фактов».]

(955) Грейс Бойл, дочь и единственная наследница Ричарда, виконта Шеннона. Впоследствии стала фавориткой Фредерика, принца Уэльского, и умерла в 1763 году. — Д.

(956) См. выше, стр. 205. (Письмо 48)

(957) Примадонна в опере.

(958) Это неточная копия надписи на портрете леди Юстон, приведенной в примечании на стр. 329 этого тома. — Д. (Письмо 110, стр. 328/9)

(959) Говорят, что она принадлежит Поупу.

(960) Маркиз Табернего.

383 Письмо 145 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 6 августа 1744 г.

Я ничего не рассказываю вам о принце Карле, ибо вы должны слышать всю его историю так же скоро, как и мы: по крайней мере, гораздо раньше, чем она дойдет до самого севера и будет отправлена обратно в Италию. Из Фландрии ничего нет: мы наступаем, а они отступают — точно так же, как два месяца назад мы отступали, а они наступали: но хорошо быть запевалой в этой части мелодии. Лорд Стейр собирается в Шотландию: король стал удивительно благоволить к нему с тех пор, как тот принял решение об этой поездке. На днях он сказал: «Я хотел бы, чтобы лорд Стейр был во Фландрии! Генерал Уэйд — очень способный офицер, но он не расторопен». Я же в своей частной литании молю Господа, чтобы он не заразил его своей расторопностью.

Когда я впервые написал вам об опале де ла Шетарди, я не поверил этому; но, как видите, теперь это стало достоянием гласности. Что мне нравится, так это то, что ее российское Величество заставила свой любовный роман идти в ногу со своим публичным негодованием. Она послала требовать обратно свой портрет и другие подарки. «Другие подарки», безусловно, были любовными записками, браслетами, сплетенными из ее собственных волос — ибо я рассматриваю волосы московитского Величества в свете тех стульев, которые Гулливер сделал из вычесанных прядей императрицы Бробдингнега: из обрезков он сделал очень хорошие гребни с крупными зубьями. Вы знаете, что нынешняя императрица — настоящая амазонка: она перехватала всех своих гренадеров. Я хотел бы увидеть их любовь, переложенную на французскую оперу: характер де ла Шетарди вполне подходит для гражданских раздоров их сцены: а северная героиня, упрекающая его в их возмутительных трелях, создала бы восхитительный хаос из чувств, дерзости, галантности, презрения и визга. Первую оперу, которую я увидел в Париже, я не мог принять всерьез, а думал, что меня привели в «опера-комик». Три акта пьесы (961) были тремя отдельными интерлюдиями: о любви Антония и Клеопатры, Алкивиада и царицы Спарты, Тибулла и племянницы Мецената; плюс что-то о Цирцее, которую визжала мадемуазель Эрманс ростом в семь футов. Она была в черном, с букетом черных цветов (ибо на французской сцене гордятся приличиями) и без пудры: всякий раз, когда вы вдова, в беде или ведьма, вы должны отказаться от пудры.

У меня нет для вас новостей, и скоро будет еще меньше, ибо я собираюсь в Норфолк. Я оставался здесь, пока у меня не осталось ни одного знакомого: следующая волна смоет меня последним с доски. Я не хотел двигаться с места из-за страха перед новостями из Фландрии; но я убедил себя, что их не будет. Наша армия значительно превосходит армию графа де Сакса; кроме того, им нужно гарнизонировать десять крупных городов, что сведет их армию на нет; или же они должны оставить нам города, чтобы мы могли спокойно в них войти.

Я получил ваше письмо от 21 июля. Неужели ни я, ни ваш брат не сказали вам, что мы получили неаполитанскую табакерку (962)? Это было больше месяца назад: как я мог так забыть? Но я не слышал ни слова о футлярах, ни о ружьях лорда Конуэя, ни о семенах дыни лорда Хартингтона, о которых вы упоминаете, что отправили. Лесток давно прибыл, так что, конечно, футляры с ним не приходили: надеюсь, Мэтьюз их обнаружит. Пожалуйста, поблагодарите доктора Кокки особо за его книгу.

Мне также очень жаль из-за увольнения вашего отца; это было сделано мистером Уиннингтоном не самым любезным образом; в этом было нечто в точности похожее на нарушение обещания, данного моему отцу, которое попытались смягчить вежливой альтернативой, не являвшейся никакой альтернативой вовсе. Он был вынужден сделать это леди Тауншенд, которая питает непримиримую неприязнь ко всем людям моего отца; а поскольку она не меньше питает ее и к людям мистера Пелэма, она была столь же резка с Уиннингтоном по их поводу. У него самого нет принципов, а эти его «не-принципы» полностью управляются ее «не-принципами», которые являются «не-принципами» в высшей степени.

Я не знаю никого из ваших англичан. Я был бы в восторге от ваших «Воксхолл-етов»: какую фигуру должна изображать моя Грифона в такой романтической сцене! Недавно я читал стихи графа Суррея (963) времен Генриха VIII; он был влюблен в прекрасную Джеральдину из Флоренции; я подумываю написать под портретом Грифоны эти две строки из одного из его сонетов:

«Из Тосканы пришел достойный род моей леди, Прекрасная Флоренция была некогда ее древней резиденцией».

А затем эти:

«Ее красота от природы, ее добродетель свыше; Счастлив тот, кто может добиться ее любви!»

Я не знаю, что означает «of kinde», но, безусловно, это было нечто поразительно выразительное и галантное в те дни, раз сейчас это непонятно. Прощайте! Чьюты все еще чичисбеят?

(961) Думаю, это был «балет мира».

(962) Это был подарок мистеру Стоуну, секретарю герцога Ньюкасла.

(963) Генри Говард, сын герцога Норфолка. По обвинению в государственной измене, в которой он был явно невиновен, этот благородный воин и искусный поэт был признан виновным и в 1547 году, на тридцать первом году жизни, обезглавлен на Тауэр-Хилл. История умалчивает об имени прекрасной Джеральдины. — Э.

385 Письмо 146 Сэру Горацию Манну. Лондон, 16 августа 1744 г.

Я пишу вам за два или три дня, чтобы уладить свои дела — не потому, что я собираюсь жениться или умереть; но это нечто столь же плохое, если бы оно длилось так долго. Вы догадаетесь, что это может быть только поездка в Хоутон; но я делаю из этого такое же событие, как другие сделали бы из поездки на Ямайку. Действительно, я не запасаюсь пирожными, шляпными картонками, цитронной водой, картами и холодным мясом, как это делают сельские дамы после сессии. Мои сборы и дорожные заботы занимают очень мало места; только я сам и Патапан, мой лакей, баул и пара книг. Мой старый Том даже сократил расходы на мою поездку; он в Бате, латает остатки своего изношенного здоровья. Я всегда путешествую без компании; ибо тогда я следую своим собственным часам и настроениям, которые, как мне кажется, не очень-то приспособлены для того, чтобы быть запертыми в карете с кем-то еще. Вы знаете, правило Сент-Эвремона для победы над страстями состояло в том, чтобы потакать им; мое правило для поддержания душевного равновесия — никогда не оставлять его слишком надолго с другим человеком. Я обнаружил, что оно хочет идти своим путем, но я заставляю его идти своим путем в одиночестве. Именно такие размышления заставляют меня ненавидеть деревню: невозможно в одном доме с одной компанией быть всегда достаточно настороже, чтобы быть приятным, что следует делать, так как всегда ожидаешь этого от других. Если бы у меня был свой дом в деревне и я мог бы жить там время от времени один или часто менять компанию, я убежден, что мне бы это понравилось; по крайней мере, мне так кажется; ибо когда начинаешь размышлять, почему не любишь деревню, мне кажется, начинаешь почти любить размышлять в ней. Я очень часто чувствую, что начинаю исправлять в себе двадцать вещей, считая их нелепыми в моем возрасте; а затем, со своим духом причуд и глупости, я заставляю себя поверить, что это все благоразумие и что я хотел бы быть достаточно молодым, чтобы быть таким же бездумным и экстравагантным, как раньше. Но если я хоть что-то понимаю в этом деле, это все самообман. Я становлюсь старше и меньше люблю свои глупости — если бы это было не так, увы, бедные благоразумие и размышление!

Думаю, я достаточно исчерпал главу о себе. Теперь я поговорю с ВАМИ о другом парне, который заставляет меня смотреть на себя как на весьма совершенный характер; ибо, поскольку у меня мало достоинств от природы, и я лишь изредка случайно нахожу какую-нибудь завалявшуюся добродетель, у другого джентльмена, кажется, нет ни одного порока, вернее, ни одного злодейства, которое он не взращивал бы в себе и не методизировал с таким же усердием, с каким стоик — терпение. Действительно, его старания не пропадают даром. Этого старательного человека зовут Фредерик, король Пруссии. Пожалуйста, запомните на будущее: никогда не говорите о нем и Г. У. без того, чтобы отдать предпочтение последнему. На прошлой неделе мы все были встревожены! Он был под Прагой с пятьюдесятью тысячами человек, и в Богемии не нашлось никого, кто спросил бы его: «Что ты делаешь?» На этой неделе мы собрали сто тысяч венгров, не считая огромных ополчений и лояльного дворянства. Король Польши должен атаковать его на марше, а русские — напасть на Пруссию (964). Тем временем его письмо или обращение к народу Англии (965) было опубликовано здесь: это жалкое произведение! Его Вольтеры и его литераторы должны исправлять его труды, прежде чем они будут напечатаны. Небрежная песенка с небольшой долей чепухи время от времени не портит монарха; но писать манифесты хуже, чем самый низший клерк, содержащийся совместно двумя или тремя маркграфами, — это невыносимо!

Мы очень сильны во Фландрии, но все еще ожидаем, что в этой кампании ничего не сделаем. Французы так окопались, что атаковать их невозможно. Говорят об осаде Мобежа; не знаю, насколько это достоверно.

Брак лорда Мидлсекса решен, и бумаги подписаны. Она оказалась огромным состоянием; говорят, сто тридцать тысяч фунтов — какой фонд для создания опер!

Леди Картерет собирается в Танбридж — там спешат завести сына: ее единственный сын сошел с ума: около двух недель назад он был у герцога Бедфорда и был в своем уме, как всегда. В пять часов утра он разбудил герцога и герцогиню, весь в крови, с подолом сюртука, полным ушей: он был в конюшне и обрезал уши всем лошадям! Он заперт (966). Моя леди находится в медовом месяце своего величия: она живет в публичных местах, куда ее сопровождают старые щеголи двора ее мужа; красивые пожилые галантные кавалеры в белых париках, герцог Болтон (967), лорд Твиддейл, лорд Батерст и Чарльз Филдинг (968); а она вся в узлах, маленьких капюшонах и лентах. Ее брат сказал мне на днях: «Право, я думаю, моя сеthтра слишком часто посещает Ренела-гарденс». Лорда Помфрета они называют королем Станиславом, отцом королевы.

Я слышал восхитительный диалог, который был написан в армии о битве при Деттингене, но копию достать нельзя; я должен рассказать вам два или три штриха из него, которые я слышал. Пьеро спрашивает Арлекина: «Что дают генералам, которые не присутствовали на битве?» Арл.: «Им дают красный орден». Пьеро: «А что дают главнокомандующему (969), который одержал победу?» Арл.: «Его отставку». Пьеро: «Кто заботится о раненых?» Арл.: «Враг». Прощайте!

(964) Это намек на отступление короля Пруссии из Праги при приближении австрийской армии под командованием принца Карла Лотарингского. — Д.

(965) Говоря об этом обращении короля Пруссии, леди Херви в письме от 17-го числа говорит: «Я думаю, оно очень хорошо и очень искусно составлено для его целей и очень дерзко смущает нашего короля. Он, безусловно, очень хитрый принц, и я не могу не думать, что его проекты и его амбиции еще более обширны, чем люди сейчас себе представляют». — Э.

(966) После смерти отца этот сын унаследовал графский титул в 1763 году. Он умер в 1776 году, когда титул пресекся. — Э.

(967) Чарльз Полетт, третий герцог Болтон.

(968) Достопочтенный Чарльз Филдинг, третий сын Уильяма, третьего графа Денби; подполковник гвардии и камергер королевы Каролины. Умер в 1765 году. — Э.

(969) Лорд Стейр. — Д.

387 Письмо 147 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 1 сентября 1744 г.

Поздравляю вас с победой при Веллетри (970)! Я называю ее вашей, ибо вы — великая пружина всей этой войны. Я намерен опубликовать вашу биографию с приложением, которое будет содержать все письма к вам от принцев, кардиналов и великих людей того времени. Говоря о попытке принца Лобковица захватить короля Неаполя при Веллетри, я скажу: «О доле, которую наш герой имел в этом великом действии, см. Приложение, письмо кардинала Альбани, стр. 14». Вы больше не будете дорогим Мини, но Маноне, Великим Человеком; вы будете фигурировать вместе с Великим Паном и Великим Патапаном. Я хотел бы, чтобы вы, ваши лавры и ваши операции были на Рейне, в Пьемонте или в Богемии; и тогда принц Карл не переправился бы обратно через первый, принц Конти не продвинулся бы на три дня пути до Турина, а король Пруссии уже был бы напуган и не вошел бы в последнюю — все эти плохие новости навалились, чтобы уравновесить ваши неаполитанские триумфы. Вот война начинается снова! И, возможно, следующей зимой — второе издание Дюнкерка. Мы даже не смогли добиться смерти короля Франции, хотя он был так близок к ней. Он был в ужасном испуге и обещал епископу Суассонскому, что если останется жив, то покончит со своими женщинами (971). Человек со всеми этими коронами на голове, нападающий и тревожащий всех тех, что на головах других принцев, который является душой всей той разрухи и разорения, что были и будут распространяться по Европе в этой войне, торгуется вот так за свою кровавую жизнь и оценивает ее ценой одной или двух любовниц! И это был тот самый субъект, которого притащили в армию, чтобы снова прогнать храброго принца Карла за Рейн. Это точно такой же жалкий смертный (972), который притащил его обратно в Богемию — я забыл, в какой из его битв (973) было так, что когда его армия одержала победу, они не могли найти короля: он бежал целый день, не оглядываясь назад.

Благодарю вас за подробности сражения и список пленных: среди них есть некий дон Теодор Диамато Амор, кавалер с таким романтическим именем, что моя сестра и мисс Ленев живо интересуются его пленением; и обращаются к вам, так как слышали, что вы имеете такое влияние на принца Лобковица, чтобы добиться его освобождения. Если в нем есть испанская галантность в какой-либо пропорции к его имени, он немедленно приедет в Англию и поклянется быть их рыцарем.

Те стихи, что я послал вам о мистере Поупе, уверяю вас, не мои; я переписал их из газет; откуда я должен послать вам очень хорошую эпиграмму на дегтярную воду епископа Беркли:

«Кто смеет насмехаться над тем, что сделал благочестивый Клойн? Церковь восстанет и защитит своего сына; Она говорит нам, что все ее епископы — пастыри, а пастыри лечат своих гнилых овец дегтем».

Я нисколько не удивлен дурным настроением леди Уолпол по отношению к вам из-за гонца. Если бы негодование женщин не втягивало их в мелкие грязные пакости, их ненависть была бы очень опасной; но они выплескивают досуг, который у них есть на причинение вреда, в тысячах низостей, которые лишь разоблачают их самих.

Прощайте! Я ничего не знаю здесь, кроме публичной политики, о которой я уже говорил вам и о которой вы узнаете так же скоро, как и я.

Поблагодарите дорогого мистера Чьюта за его письмо; я отвечу на него очень скоро; но в деревне я вынужден позволить своему перу лежать под паром между письмами.

(970) Австрийцы разработали план застать врасплох неаполитанского короля и генерала при Веллетри, и их первая колонна проникла в город, но с подходом подкреплений они были отбиты со значительными потерями. — Э.

(971) 8 августа Людовик XV был схвачен в Меце, на марше в Эльзас, злокачественной гнилостной лихорадкой, которая прогрессировала так быстро, что через несколько дней на его жизнь уже не надеялись. Во время болезни он отослал свою правящую любовницу, герцогиню де Шатору. — Э.

(972) Король Пруссии.

(973) Битва при Мольвице.

388 Письмо 148 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Хоутон, 6 октября 1744 г.

Мой дорогой Гарри, мой лорд просит передать вам, как он обязан вам за ваше письмо, и надеется, что вы примете мой ответ за его. Скажу вам вот что: мы оба будем обязаны вам, если вы вложите увеличительное стекло в свои следующие письма; ибо два ваших последних были написаны таким миниатюрным почерком, что мы были вынуждены использовать все очки миссис Ленев, помимо старинных семейных очков для чтения, с помощью которых мой дед начинал псалом, чтобы разобрать, что вы нам написали. Кроме того, у меня есть новость для вас: сэр Роберт Уолпол, когда стал графом Орфордом, покинул министерство, а вместе с ним и дворец на Даунинг-стрит; что многие люди обнаружили три года назад, которые, не обладая вашей честностью, быстро заметили изменение его положения. Ваше письмо было таким же честным, как и вы; ибо, хотя оно было адресовано на Даунинг-стрит, оно не стало бы, как сделали бы другие письма, адресоваться нынешнему владельцу. Только подумайте, если бы это было так! Мелкость почерка немедленно поразила бы лорда Сэндиса мыслью о заговоре; ибо то, что он не смог прочитать с первого взгляда, он, безусловно, счел бы шифром.

Я выступаю на следующей неделе в сторону Лондона и уже начал отправлять свою тяжелую артиллерию вперед, состоящую из полудюжины книг и части моего белья: моя легкая кавалерия под командованием Патапана следует через неделю. Отряд гусар застал врасплох старую суку-лисицу вчера утром, которая потеряла ногу в прежнем сражении; а затем, получив известие о другом выводке, продвинувшемся до Дарсингема, лорд Уолпол приказал лошадям капитана Райли с сильным отрядом гончих догнать их; но при приближении наших войск враг ускользнул и теперь разбил лагерь на пустоши Секфорд, куда мы каждый час ожидаем приказа преследовать их.

Мой дорогой Гарри, это все, что я могу вам рассказать, и, к моей великой радости, которую вы должны мне простить, это столь же достойно памяти, как и любая часть Фландрской кампании. Я не желаю, чтобы вы были вовлечены в хоть сколько-нибудь большую славу, чем та, что у вас была. Я не стал бы любить остаток вас ни на йоту больше за то, что вы потеряли руку или ногу, и я так же полностью уверен в вашей храбрости, как если бы вы способствовали отсечению двадцати пар рук у французских офицеров. Слава Богу, у вас достаточно ума, чтобы довольствоваться тем, что вы не герой! хотя я не совсем забыл вашу экспедицию на гусарскую охоту в начале этой кампании. Пожалуйста, больше никаких таких вылазок. Я не знаю никого, кого бы вы порадовали подарком такой дичи — что касается меня, фрагмент старейшего гусара на земле никогда не занял бы места в моем музее — они недостаточно антикварны; а что касается живого, должен сказать вам, что мой енот мне нравится бесконечно больше.

Прощайте! Мой дорогой Гарри. Я жажду увидеть вас. Вы легко поверите, что мысль о том, что я в особенно хороших отношениях с вами, — огромное дополнение к моему нетерпению, хотя вы знаете, что для меня не в новинку быть вне себя от радости по поводу вашего возвращения. Ваш навсегда.

390 Письмо 149 Сэру Горацию Манну. Хоутон, 6 октября 1744 г.

Настаивает ли приличие на том, чтобы писать в определенные сроки, когда нечего сказать? Потому что, если настаивает, то это самая формальная, церемонная особа, которую я знаю. Я не буду вступать с ней в спор, как это сделала леди Херви с богиней Праздности или с богиней написания писем, я забыл с кем, в длинном письме, которое она отправила герцогу Бурбонскому; потому что я лучше напишу, чем буду спорить об этом. Кроме того, я совсем не привык общаться с иероглифическими дамами. Но я уверяю вас, что я сажусь за это письмо только для того, чтобы избежать ругани: я имею в виду не вашу ругань, ибо вы сама доброта ко мне; а свою собственную ругань на самого себя — исправление, перед которым я испытываю великий трепет и которого я, уверен, никогда не избегу, пока я виноват. Можно ругать других людей в ответ, или улыбаться и дергать ногой, и делать вид, что не обращаешь внимания; но такие штучки не пройдут с самим собой; всегда остаешься в проигрыше в споре с собственным убеждением.

Адмирал Мэтьюз прислал мне сюда ваш большой пакет: я очарован вашей благоразумностью и здравым смыслом ваших приказов для неаполитанской экспедиции; я не буду говорить о вашей доброте, которая чрезмерна, ибо я думаю, что ваша нежность к маленькой королеве (974) немного «outree», особенно учитывая, что их опасения могли бы придать большой вес вашим угрозам. Я бы угрожал как корсар, хотя завоевывал бы со всей воспитанностью Сципиона. Я самым искренним образом желаю вам успеха; вы можете быть уверены, что я буду счастлив любой чести, которую вы приобретете. Вы совсем воспарили над всяким страхом перед Голдсворти и, я думаю, должны казаться значимым для любого министерства. Я очень обязан вам за медаль и мне нравится дизайн: я сохраню ее как часть ваших работ.

Я не могу простить то, что вы говорите мне о кофейнике: можно было бы действительно подумать, что вы смотрите на меня как на старуху, которая оставила наследство, чтобы его хранили ради нее, и проклятие, которое сопровождает расставание с ним. Мой дорогой друг, справедливо ли с вашей стороны вдаваться в детали ваших причин? Было ли даже необходимо говорить: «Я обменял ваш кофейник на какое-то другое серебро»?

Мне нечего вам сказать, кроме того, что я еду в город на следующей неделе и тогда напишу вам все, что услышу. Прощайте!

(974) Королева Неаполя — Мария Саксонская, жена Карла III, короля Неаполя, а впоследствии, после смерти его старшего брата, короля Испании. Это намек на австрийскую кампанию на неаполитанских территориях, нападение на город Веллетри и т. д. — Э.

391 Письмо 150 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 19 октября 1744 г.

Я получил от вас два или три письма с тех пор, как писал вам в последний раз, и все они вызывают у меня опасения за ваше положение во Флоренции. Как нелепо все высокомерие королевы диктуется ей ее министрами или ее собственной «австрийскостью»! Она потеряла всю Силезию, потому что не хотела потерять ее малую часть, и она собирается потерять Тоскану из-за отсутствия нейтралитета, потому что не хотела принять его для Неаполя, даже после того, как исчезла всякая перспектива его завоевания. Все идет плохо! Король Сардинии разбит; и сегодня мы слышим, что Кони потерян! Вы увидите в газетах также, что «Виктория», наш лучший корабль, потерян вместе с сэром Джоном Балченом и девятью сотнями человек (975). Только расходы на корабль оцениваются более чем в двести тысяч фунтов. У нас нет ничего хорошего, кроме летучего слуха о победе принца Карла над пруссаком, который, как говорят, потерял десять тысяч человек и обе ноги от пушечного ядра. У меня нет представления о том, что он потерял их иначе, как сломав их в чрезмерной спешке при бегстве. Впрочем, это исходит от еврея, который первым принес новость о переходе через Рейн (976). Но, мой дорогой друг, как это утешит меня, если вы не останетесь в мире во Флоренции! Я дрожу, пока пишу!

Вчера утром ушли из жизни те две старые калоши, Сара Мальборо и графиня Гранвиль (977); так что теперь эпиталаму Угуччони (978) должен быть заново украшен титулами, ибо моя леди Картерет — графиня! Бедный Бистино! Я хотел бы, чтобы леди Помфрет оставила свой перевод Фруассара, чтобы перевести на английский восемьсот сорок героических стихов! Когда я узнаю подробности завещания старой Мальборо, вы узнаете.

Лорд Уолпол обещал мне письмо для молодого Гардинера; который, кстати, сделал свою карьеру «en vrai batard», не будучи таковым, ибо никогда не утверждалось, что он брат моего отца — он протестует, что это не так; но юноша воспользовался галантностью своей матери.

Я еще не видел адмирала Мэтьюза, но считаю его очень сумасшедшим. Он ходит по парку с кокардой из трех цветов: герцог попросил джентльмена спросить его о значении, и единственным ответом, который он дал, было: «Вормсский договор! Вормсский договор!» Я намерен увидеть его, поблагодарить за мой пакет и навести справки о футлярах.

Это ужаснейшая потеря для его родителей, смерть лорда Бошана (979): если бы их не брать в расчет, нельзя было бы не пожалеть о таком унижении гордости старого Сомерсета. Он написал самое шокирующее письмо, какое только можно представить, бедному лорду Хартфорду, говоря ему, что это кара за все его непослушание и что он должен всегда считать себя причиной смерти своего сына. Лорд Хартфорд — такой же хороший человек, как и все, и всегда был самым необоснованно плохо используемым этим старым тираном. Титул Сомерсета перейдет к сэру Эдварду Сеймуру, чей род был самым несправедливым образом лишен его с момента первого создания. Протектор, будучи только графом Хартфордом, женился на великой наследнице и имел лорда Бошана, которому было около двадцати, когда его мать умерла. Его отец затем женился на Анне Стэнхоуп, в которую был влюблен, и не только добился акта парламента, чтобы лишить лорда Бошана его почестей и закрепить титул Сомерсета, который он собирался получить, за детьми этого второго брака, но и отнял у него даже состояние его матери. От него произошел сэр Эдвард Сеймур, спикер, который, когда король Вильгельм высадился и сказал ему: «Сэр Эдвард, я думаю, вы из семьи герцога Сомерсета!», ответил: «Нет, сэр: он из моей».

Лорд Линкольн женился в прошлый вторник, а лорд Мидлсекс женится очень скоро. Слышали ли вы о нежной манере французского короля увольнять мадам де Шатору? Прямо в кругу епископ Суассонский (980) сказал ей, что, поскольку скандал, который король устроил с ней, был публичным, его Величество считает, что его покаяние должно быть таким же, и что поэтому он запрещает ей появляться при дворе; а затем, повернувшись к монарху, спросил его, не такова ли его воля, на что тот ответил: «Да». Они отобрали у нее и пенсию, и уволили даже прачек, которых она рекомендовала для будущей дофины. Кстати о Шатору: приехал ганноверец, который был настолько простодушен, что сказал мастеру Луи (981), как он похож на г-на Вальмодена. Вы понимаете, что «nous autres souvereins nous n'aimons pas qu'on se meprenne aux gens»: мы не любим, чтобы наших Фицроев скандализировали каким-либо смертным сходством.

Я должен рассказать вам о хорошем примере благоразумия шотландского солдата, которого мистер Селвин встретил на Бексли-Хит, идущим обратно в армию. Он нашел одну перчатку в Хайэме, которая была оставлена там в прошлом году в гостинице офицером, ныне находящимся во Фландрии: ее парень нес в надежде на немного денег; но, боясь потерять перчатку, носил ее всю дорогу.

Спасибо за «deux potences» генерала Брайтвица (982). Надеюсь, что хотя бы одна из них избавит нас от пруссака. Прощайте, мой дорогой друг: все мои желания заняты Флоренцией.

(975) «Виктория», стодесятипушечный корабль, была потеряна между 4 и 5 октября возле Олдерни. — Э.

(976) Этот слух оказался беспочвенным.

(977) Мать Джона, лорда Картерета, который унаследовал от нее титул.

(978) Флорентиец, который нанял знакомого аббата написать эпиталаму на свадьбу лорда Картерета, состоящую из восьмисот сорока латинских строк. Сэр Г. Манн дал отчет о создании этого произведения литературной лести в одном из своих писем Уолполу. — Д.

(979) Единственный сын Алджернона, графа Хартфорда, впоследствии последнего герцога Сомерсета из этой ветви. [Лорд Бошан был схвачен оспой в Болонье и после четырехдневной болезни умер 11 сентября; в этот день ему исполнилось девятнадцать лет.]

(980) Сын Фитцджеймса, герцога Бервика. Этот епископ Суассонский, когда король был при смерти в Меце, убедил его расстаться со своей любовницей, герцогиней де Шатору; но король вскоре отозвал ее и заточил епископа в его епархию.

(981) Сын короля Георга II от мадам Вальмоден, созданной графиней Ярмут.

(982) Генерал Брайтвиц, командующий войсками королевы Венгрии в Тоскане, говоря о двух державах, своей госпоже и короле Сардинии, вместо того чтобы сказать «ces deux pouvoirs» (две державы), сказал «ces deux potences» (две виселицы).

393 Письмо 151 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 9 ноября 1744 г.

Я обнаружил, что не должен больше ждать новостей, если намерен поддерживать нашу переписку. Ничего не происходит; ничего не было с тех пор, как я писал в последний раз, кроме свадьбы лорда Мидлсекса (983); которая была закончена более чем за неделю до того, как о ней узнали. Я полагаю, невеста рассказала об этом тогда; ибо он и вся его семья настолько молчаливы, что они никогда бы не упомянули об этом: она могла бы родить ребенка, прежде чем хоть один Саквилл потратился бы на слог, чтобы оправдать ее.

Наши старые знакомые, Помфреты, не так сдержанны в отношении своего великого бракосочетания: новая леди Гранвиль принимала гостей на днях в первый раз, будучи хозяйкой дома. Я был приглашен, ибо я в большой милости у них всех, но чувствовал себя крайне «deplace»: там не было никого, кроме Уинчилси и Батов, и остатков партии, набитых в фракцию, некоторых иностранных министров и всей крови Ферморов. Леди Помфрет спросила меня, переписываюсь ли я все еще с Грифоной: «Нет», — сказал я, — «с тех пор, как мне пригрозили угощением из ветчины и флорентийского вина, я прекратил это». Леди Гранвиль сказала: «Вы боялись, что вас сочтут заинтересованным». — «Да», — сказала королева-мать со всей важностью, с какой она привыкла ляпать куски языческой мифологии, — «я думаю, это было очень по-министерски». Не кажется ли вам, что слово «министерский» вписалось так же неловко, как я в их комнату? Министр очень любезен со мной; он нанес ответный визит, что, как вы знаете, никогда не практикуется этим рангом: я все это записываю на счет моего отца, который вряд ли будет поддерживать эту вежливость.

Вы увидите подробности завещания старой Мальборо в «Evening Posts» на этой неделе: оно такое экстравагантное, как и следовало ожидать; но я в восторге от ее просьбы, чтобы никакая часть жизни герцога Мальборо не была написана в стихах Гловером и Маллетом, которым она дает по пятьсот фунтов каждому за написание ее в прозе (984). В этой мысли много юмора: безусловно, дух вдовствующей Леонидас (985) вдохновил ее на это.

Все общественные дела, находящиеся в настоящее время в движении, идут для нас хорошо; принц Карл в Богемии, снятие осады Кони и, вероятно, Фрибурга — очень хорошие обстоятельства. Я буду очень спокоен этой зимой, если Тоскана не вступит в игру или не начнется еще одна сцена вторжения. Через две недели собирается парламент; никто не угадает, каким будет поворот оппозиции. Прощайте! Моя любовь Чьютам. Надеюсь, вы время от времени передаете мои другие комплименты: я никогда не забываю принцессу, ни (берегись ветчины!) Грифону.

(983) Граф Мидлсекс женился на Грейс, дочери и единственной наследнице лорда Шеннона. После смерти отца в 1765 году он унаследовал титул второго герцога Дорсета и умер в 1769 году, не оставив потомства. — Ред.

(984) Гловер, хотя и находился в то время в стесненных обстоятельствах, отказался от наследства; Малле принял его, но так и не выполнил условий. — Ред.

(985) Гловер написал скучную героическую поэму о подвиге Леонида при Фермопилах. [«Хотя "Леонид" и далек от того, чтобы быть яркой или захватывающей картиной античности, — говорит мистер Кэмпбелл, — местные описания, чистые чувства и классические образы, которые он вызывает, делают его интересным как памятник образованного и любезного ума».]

394 Письмо 152 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 26 ноября 1744 г.

Я не подготовил для вас великого события, потому что оно было настолько маловероятным, что я побоялся прослыть автором простой политической сплетни; но, чтобы больше не держать вас в неведении, сообщу: лорд Гранвиль подал в отставку. Это «l'honnête façon de parler» (вежливый способ выразиться), но, говоря коротко, истинная история такова: герцог Ньюкасл (кстати, заметьте, что слова, которые я собираюсь использовать, не мои, а его Величества), «став таким же ревнивым к лорду Гранвилю(986), каким он был к лорду Орфорду, и желая сам стать первым министром — ну что за щенок! как он может им быть?» (еще одна королевская фраза), а его брат, столь же восприимчивый к благородной страсти ревности, как и он сам, давно замышляли свергнуть великого лорда. Решимости и способностей — вот чего им не хватало для осуществления этого; ибо властность и всеобщее презрение, которое их соперник питал к ним, к остальным министрам и ко всей нации, превратили почти всех людей в его орудия; и, право, он не утруждал себя поиском друзей: его девизом было: «Дайте любому человеку Корону на свою сторону, и он сможет бросить вызов всему». Уиннингтон спросил его, если это правда, то как он сам стал министром? Около двух недель назад весь кабинет министров, за исключением лорда Бата, лорда Уинчилси, лорда Твиддейла, герцога Болтона и моего доброго зятя(987) (двое последних были подкуплены обещанием Ирландии), решился дать знать Королю, что он должен расстаться либо с ними, либо с лордом Гранвилем. Монарх не любит, когда его принуждают, а его сын разгневан не меньше. Оба пытались избежать разрыва. За моим отцом посылали, но он извинился, что не может приехать до прошлого четверга, а даже приехав, не хотел идти к Королю; и в конце концов высказал свое мнение весьма неохотно. Но в субботу все было окончательно решено: лорд Гранвиль сложил полномочия, которые были возвращены лорду-председателю Харрингтону. Лорд Уинчилси тоже уходит; но что касается остальных из этой связи, они договорились не уходить самим, а ждать, пока их вытеснят: так что мистеру Пелхэму предстоит новая борьба, чтобы убрать каждого из них. Он не может оставить их, потому что для укрепления своей власти он должен привлечь лорда Честерфилда, Питта, главных «патриотов» и, возможно, некоторых тори. Король заявил, что лорд Гранвиль пользуется его мнением и расположением — Принц горячо и открыто поддерживает его. Посудите сами, с каким удовольствием два брата будут наслаждаться своим министерством! Завтра собирается Парламент: все в напряжении! все будут смотреть друг на друга! Я полагаю, война все же продолжится, но станет немного более «англизированной». Что до меня, я взираю на все с великим спокойствием; я не могу сожалеть о лорде Гранвиле — ибо он, безусловно, пожертвовал всем, чтобы угодить Королю; я не могу радоваться за Пелхэмов, ибо они жертвуют всем ради собственной ревности и амбиций.

Кто действительно уязвлен, так это прекрасная София и «королева Станислав». Однако дочь переносит это героически: в самый вечер своего падения она отправилась в ораторию. Я много говорил с ней и припомнил все, что мне говорили по подобному поводу три года назад: я преуспел и приглашен на ее собрание в следующий вторник. Скажите Угуччони, что она все еще устраивает conversazioni (светские беседы), иначе он удавится. У нее не было двора, кроме уродливой сестры и прекрасного старомодного герцога Болтона. Это напомнило мне сцену из «Генриха VIII», где королева Екатерина появляется после развода с Пейшенс, своей горничной, и Гриффитом, своим джентльменом-эшером.

Мое дорогое дитя, voilà le monde! (таков мир!) Вы такой же философ в этом вопросе, как и я? Вы не можете себе представить, как я развлекаюсь, особенно когда все невежды стекаются сюда и делают вывод, что мой лорд снова должен стать министром. Вчера три епископа пришли засвидетельствовать ему свое почтение; и кто бы вы думали один из них? Доктор Томас(988), единственный человек, возведенный в сан епископа лордом Гранвилем! Поскольку наше падение меня ничуть не огорчило, я лишь забавляюсь этим воображаемым восстановлением. Они и не подозревают, насколько мой лорд неспособен снова заниматься делами. Все лето его мучила кровь в моче при малейшем движении; а сегодня Рэнби заверил меня, что у него камень в мочевом пузыре, во что он и сам верил прежде: так что теперь ему нельзя делать ни малейшего упражнения, нельзя больше садиться в карету; а если когда-нибудь и ехать в Хоутон, то только в носилках. Хотя это известие огорчит вас, я сообщаю его, чтобы вы знали, чего ожидать; впрочем, люди часто живут много лет в его положении.

Если вы не столь же отстранены от всего, как я, вы будете удивлены моим спокойствием, позволяющим писать о столь многом посреди ураганов. Мне это ничего не стоит; поэтому я буду писать дальше и расскажу вам о своем собственном приключении. Весь город всю зиму пытался согнать со сцены пантомимы, весьма шумно; ибо здесь принято превращать даже вопрос вкуса и здравого смысла в дело бунта и оружия. Флитвуд, хозяин Друри-Лейн, не упустил ничего, чтобы поддержать их, как они поддерживали его театр. Около десяти дней назад он впустил в партер множество «медвежьих» забияк (так их называют), чтобы избивать каждого, кто шикает. Партер сплотил свои силы и выгнал их: я сидел очень тихо в боковых ложах, наблюдая за всем этим. Внезапно занавес взлетел вверх и обнаружил всю сцену, заполненную негодяями, вооруженными дубинками и палками, чтобы угрожать публике. Это вызвало величайший шум; и кто, среди прочих, пришел в ярость, как не ваш друг-философ? Короче говоря, один из актеров, выйдя на авансцену, чтобы принести извинения от имени управляющего, едва успел сказать: «Мистер Флитвуд...», как ваш друг, самым отчетливым голосом и с достоинством гнева, выкрикнул: «Он наглый мерзавец!» Весь партер закричал «ура» и повторил эти слова. Только подумайте, я стал популярным оратором! Но что было еще лучше: пока моя тень человека раздувалась до размеров героя, один из главных зачинщиков бунта, подойдя под ложу, где я сидел, и сняв шляпу, сказал: «Мистер Уолпол, что бы вы хотели, чтобы мы сделали дальше?» Невозможно описать вам замешательство, в которое повергло меня это обращение. Я осел в ложе и с тех пор ни разу не осмелился ступить в театр. На следующую ночь шум повторился с еще большей силой, и ничего не было слышно, кроме голосов, выкрикивающих: «Где мистер У.? где мистер У.?» Короче говоря, весь город развлекался моей доблестью, а мистер Конуэй дал мне прозвище Уот Тайлер; которое, я полагаю, прилипло бы ко мне, если бы этот новый эпизод с лордом Гранвилем счастливо не вмешался.

Мы каждую минуту ждем новостей о сражении в Средиземном море, ибо, помимо вашего сообщения, Бертлс написал то же самое из Генуи. Мы ждем хороших новостей и от принца Карла, который гонит перед собой короля Пруссии. Тем временем его жена, эрцгерцогиня, скончалась, что может стать для него значительной потерей.

Я забыл сказать вам, что в пятницу лорд Чарльз Хэй(989), у которого больше черт ирландца, чем шотландца, сказал леди Гранвиль в приемном зале, увидев, как полон двор: «что люди пришли из любопытства». Спикер(990) — самый счастливый из всех в этой суматохе: он говорит: «этот Парламент вырвал двух любимых министров с трона». Его вывод таков, что власть Парламента в конце концов станет настолько велика, что никто не сможет быть министром, кроме их собственного спикера.

Уиннингтон говорит, что лорд Честерфилд и Питт получат должности раньше, чем будет выплачено наследство старой Мальборо за то, что они были «патриотами». Мои комплименты семье Суарес по случаю свадьбы Витторины. Прощайте!

(986) После смерти матери лорд Картерет стал графом Гранвилем. — Ред.

(987) Джордж, граф Чолмондели.

(988) Епископ Линкольнский [впоследствии переведен в Солсбери и Винчестер. Умер в 1781 г.]

(989) Брат лорда Твиддейла.

(990) Артур Онслоу.

397 Письмо 153 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 24 декабря 1744 г.

Вы будете удивляться, что со мной стало: ничего не стало. Я знаю, что прошло уже более трех недель с тех пор, как я писал вам; но я объясню причину. Я хранил парламентское молчание, которое должен вам разъяснить. С тех пор как лорд Гранвиль ушел, все было в подвешенном состоянии. Лидеры оппозиции немедленно наложили молчание на свою партию; все проходило без малейших дебатов — короче говоря, все торговались. Слышали о коррупции придворных; но поверьте мне, бесстыдная проституция «патриотов», выставляющих свою честность на продажу, бьет ее напрочь. Только подумайте о двухстах людях высочайшей добродетели, которые три недели выставляли себя на продажу! Мудрецы упрекали меня за то, что я сказал, будто они стоят, как слуги на сельской ярмарке вакансий, ожидая найма. Все это время ничего не было определенно: один день коалиция была улажена, на следующий — договор расторгнут; я не хотел писать вам то, что мог опровергнуть на следующей почте. Кроме того, в своем последнем письме, помнится, я сообщал вам, что эрцгерцогиня умерла; она умерла лишь через две недели после этого.

Результат всего этого таков: Король, подстрекаемый лордом Гранвилем, обращался со всеми своими министрами как можно хуже и с величайшим трудом был склонен дать согласие на необходимые перемены. Мистеру Пелхэму стоило немалых усилий урегулировать распределение должностей. Множество списков от «голодных» было подано их центурионами; из них некоторые тори отказались принять предложенные посты — некоторые из-за невозможности быть переизбранными в своих якобитских графствах. Но в целом оказывается, что их лидеры имели на них очень мало влияния; ибо не более четырех или пяти человек получили должности. Остальные останутся в оппозиции. Вот список изменений, произведенных в прошлую субботу:

Герцог Девоншир, лорд-стюард, вместо герцога Дорсета. Герцог Дорсет, лорд-председатель, вместо лорда Харрингтона. Лорд Честерфилд+, лорд-лейтенант Ирландии, вместо герцога Девоншира. Герцог Бедфорд+, лорд Сэндвич+, Джордж Гренвиль+, лорд Вер Боклер(991) и адмирал Ансон, лорды Адмиралтейства, вместо лорда Уинчилси*, доктора Ли*, Кокберна*, сэра Чарльза Харди* и Филипсона*. Мистер Арундел и Джордж Литтелтон+, лорды Казначейства, вместо Комптона* и Гиббона*. Лорд Гоуэр+ снова лорд-хранитель печати, вместо лорда Чолмондели*, который назначен вице-казначеем Ирландии вместо Гарри Вэйна*. Мистер Доддингтон+, казначей флота, вместо сэра Джона Рашота*. Мистер Уоллер+, коффер, вместо лорда Сэндиса*. Лорд Хобарт, капитан пенсионеров, вместо лорда Батерста*. Сэр Джон Коттон+(992), казначей Палаты, вместо лорда Хобарта(993). Мистер Кин, казначей пенсий, вместо мистера Хупера*. Сэр Джон Филлипс+ и Джон Питт+, комиссары по торговле, вместо мистера Кина и сэра Чарльза Гилмура*. Уильям Четвинд+, мастер Монетного двора, вместо мистера Арундела. Лорд Галифакс+, мастер псовой охоты, вместо мистера Дженнисона, который получил пенсию.

Все отмеченные крестом — из оппозиции; отмеченные звездочкой — уволенные, они из эскадры Гранвиля и Бата, за исключением лорда Чолмондели (который также был связан с первыми) и мистера Филипсона. Король расстался с лордом Чолмондели с большим сожалением и громко жалуется на принуждение, оказанное на него. Принц, который так же горяч, как и его отец, в отношении лорда Гранвиля, уже уволил Литтелтона, который был его секретарем, и лорда Галифакса; и назначил на их места мистера Дракса и лорда Инчикуина(994). Вы замечаете, что великого мистера Уильяма Питта нет в списке, хотя он полностью поддерживает эти меры. Чтобы сохранить свой характер и авторитет в Парламенте, он не хотел пока ничего принимать; министерство совершенно справедливо настаивало, чтобы он принял; он попросил пост военного секретаря, зная, что ему откажут — так и вышло(995).

Из этого краткого очерка, а быть более подробным невозможно, вы поймете, что кругом неразбериха: все партии разбиты вдребезги, а вся оппозиция десятками и двадцатками продает себя ради выгоды — власти они не получают никакой! Нелегко сказать, где сейчас находится власть: ясно, что она не у Короля; и все же у него достаточно ее, чтобы помешать кому-либо другому обладать ею. Его новые правители не имеют на него влияния — едва ли даже разговаривают с ним.

Сын Претендента признан во Франции принцем Уэльским; принцы крови наносили ему официальные визиты. Герцогиня де Шатору там отравлена; так что их монарх так же плохо обошелся с ней, как и наш милостивейший Король!(996) Как идут ваши тосканские дела? Я всегда дрожу за вас, хотя смеюсь над всем остальным. Мой отец довольно здоров: он принимает препарат лекарства мистера Стивенса(997); но я думаю, все его врачи начинают сходиться во мнении, что у него нет большого камня.

Прощайте! мое дорогое дитя: я думаю, нынешняя комедия не может быть долгой. Парламент распущен на праздники; я с нетерпением жду первого голосования.

(991) Лорд Вер Боклер, третий сын первого герцога Сент-Олбанса, впоследствии получил титул лорда Вера из Хэнворта. Рано начал морскую службу и отличился в нескольких командованиях. Умер в 1781 г. — Ред.

(992) Король был очень недоволен тем, что сторонника изгнанной семьи пришлось принудительно принять на службу к нему самому. Вследствие этого назначения распространялась карикатура, изображающая министров, проталкивающих сэра Джона, который был чрезвычайно тучен, в горло Королю.

(993) Джон, первый лорд Хобарт, получил титул в 1728 году благодаря влиянию своей сестры, леди Саффолк, любовницы Георга II. В 1746 году он стал графом Бакингемширом; умер в 1756 г. — Д.

(994) Уильям О'Брайен, четвертый граф Инчикуин в Ирландии. Умер в 1777 г. — Ред.

(995) Питт остался без должности. Он высокомерно заявил, что не примет никакой должности, кроме военного секретаря, а министры еще не могли обойтись без сэра Уильяма Йонга в этом ведомстве. Это решение Питта в сочетании с упорством Короля против него исключило его на данный момент из участия во власти. — Лорд Мэхон, том III, стр. 315.

(996) Герцогиня умерла 8 декабря. В Biog. Univ. говорится, что слух о том, что она была отравлена, не имел под собой никаких оснований. — Ред.

(997) Это был препарат доктора Джурина.

399 Письмо 154 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 4 января 1745 г.

Когда я получаю ваши длинные письма, мне становится стыдно: мои по сравнению с ними — просто записки. Как вам удается растягивать свое терпение на два листа? Вы, конечно, любите меня не больше, чем я вас; и все же, если бы нашу любовь продавали стопками, у вас был бы гораздо более великолепный запас. Могу лишь сказать, что возраст уже сказывается на бодрости моего пера; на вашем — нет: уверяю вас, это не только для вас, но и мои чернила на исходе для всех моих знакомых. Мой нынешний стыд вызван восьмистраничным письмом от 8 декабря, которое я получил от вас с прошлой почтой; но прежде чем сказать хоть слово на это, я должен сообщить, что наконец получил ящики: три с гипсовыми фигурами и один со стволами ружей лорда Конуэя: я думал, их должно быть четыре, помимо ружей; но я совсем забыл и даже не помнил, что они должны были содержать. Разве я снова у вас в долгу? Скажите мне, ибо вы знаете, как я невнимателен. Просмотрите свой список и посмотрите, все ли я получил. Там было четыре ствола, «Ганимед», «Спящий Амур», модель моей статуи, «Musaeum Florentinum» и несколько семян для вашего брата. Но увы! хотя я получил их в целом, я совсем не получил их в деталях; модель была разбита на десять тысяч кусочков, а «Ганимед» разрублен пополам: к тому же некоторые пальцы превратились в порошок. Рисбрак взялся его починить. Маленький Морфей прибыл целым и невредимым и очень прелестен; мне он больше нравится в гипсе, чем в оригинале из черного мрамора.

Не подобает честному сенатору обещать свой голос заранее, особенно в денежных вопросах, но я полагаю, что многие выдающиеся «патриоты» только что сделали то же самое, так что я с готовностью рискну дать вам обещание достать любую сумму для защиты Тосканы — почему бы и нет, ведь это защита вас и моей собственной страны! моего собственного дворца на via di santo spirito(998), моей собственной «изнуренной» принцессы и всей моей семьи! Я обязательно похлопочу за вас: более того, я бы поговорил с нашим новым союзником и вашим старым знакомым, лордом Сэндвичем, чтобы он помог в этом; но у меня нет надежды достучаться до его ушей, ибо, вступив в совет Адмиралтейства, он надел такой первоклассный парик с бантом, что никто, кроме боцмана, не сможет пробиться сквозь толщину его кудрей. Думаю, однако, это делает честь достоинству министров: когда он был всего лишь «патриотом», его парик не был и вполовину таким важным. Больше никаких изменений не произошло: пока все тихо; но в следующий четверг собирается Парламент, чтобы определить характер сессии. Мой лорд Честерфилд на следующей неделе отправляется в Голландию, а затем возвращается в Ирландию.

Главное нынешнее политическое потрясение — это собрание леди Гранвиль; которое, уверяю вас, расстраивает Пелхэмов бесконечно больше, чем таинственное собрание Штатов, и гораздо больше, чем внезапный роспуск Сейма в Гродно. Она начала устраивать собрания по вторникам еще до отставки своего лорда, что теперь продолжает с еще большим рвением. Ее дом очень хорош, она сама очень красива, ее лорд очень приятен и необычен; и все же герцог Ньюкасл удивляется, что люди туда ходят. Он упоминал моему отцу о том, что я туда хожу, на что тот посмеялся над ним; Катон — подходящий человек, чтобы доверить ему такую детскую ревность! Гарри Фокс говорит: «Пусть герцог Ньюкасл откроет свой собственный дом и посмотрит, все ли приходящие туда — его друзья». Сейчас модно рассылать приглашения женщинам и объявлять, что все мужчины желанны без приглашения. Это такая непринужденность, которая шокирует ханжей прошлого века. Вы не можете себе представить, как леди Гранвиль блистает, оказывая любезности; вы знаете, она создана для этого. Мой лорд заново обставил покои своей матери для нее и подарил ей великолепный набор туалетного серебра: он очень любит ее, а она так же любит то, что он ее любит.

Вы, должно быть, слышали, что маршал Бель-Иль взят в плен в Ганновере: мир не поверит, что это было случайно. Его вызывают сюда: сначала думали заточить его в Тауэр, но это противоречит политесу современной войны: говорят о том, чтобы отправить его в Ноттингем, где был Таллар. Уверен, если он будет пленником на свободе где-либо, мы не найдем худшего постояльца! Столь амбициозный и интригующий человек, который был автором всей этой войны, будет неплохим генералом, готовым возглавить якобитов в случае любого восстания(999).

Я ничего больше не могу сказать о молодом Гардинере, кроме того, что не думаю, что мой отец сейчас склонен писать для него какое-либо письмо. Прощайте!

(998) Улица во Флоренции, где жил мистер Манн. (999) Бель-Иль и его брат, которые были посланы королем

Франции с миссией к королю Пруссии, были задержаны во время смены лошадей в Эльбенгероде и оттуда перевезены в Англию; где, отказавшись дать честное слово в требуемой форме, они были заключены в Виндзорский замок.

400 Письмо 155 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 января 1745 г.

Я передал моему дяде письмо от М. де Маньяна; он как раз получил от него еще одно в Венеции с просьбой рекомендовать его вам. Его история такова: во-первых, Регент подобрал его (не знаю откуда, но он из греческой церкви), чтобы обучать нынешнего герцога Орлеанского русскому языку, когда у них был план женить его на ком-то из Московии. В Париже лорд Уолдегрейв(1000) встретил его и отправил сюда, где ему назначили пенсию, и он должен был быть шпионом, но ничего не добился; пока Королю не надоело давать ему деньги, и тогда его отправили в Вену с рекомендацией к графу д'Ульфельдту, который, полагаю, приставил его к Великому Герцогу. Мой дядя говорит, что не знает о нем ничего плохого; что вы можете быть с ним вежливы, но в переписку с ним вступать не нужно, вы не обязаны; он бесполезен. Апропо о вас; я был в испуге за вас; нам сказали, что принц Лобковиц высадился в Харидже; мне не понравилось это имя; и так как он был вам неприятен, я не знал, не вообразит ли он, что у него есть жалобы на вас. Я удивлялся, что вы никогда не упоминали о его отъезде; но это его сын, путешествующий мальчик двадцати лет; он отправлен под присмотром аптекаря и хирурга.

Парламент собрался: слышно об оппозиции тори, но ничего не проявилось; все тихо. Лорд Честерфилд отправился в Гаагу — не знаю, прислушаются ли Штаты к его посольству, когда услышат, с каким трудом Король согласился дать ему прощальную аудиенцию; которая, по часам, длилась не более сорока пяти секунд. Фракция Гранвиля по-прежнему единственная, пользующаяся поддержкой при дворе. Лорд Уинчилси, один из опальных, играл при дворе в Двенадцатую ночь и выиграл: Король спросил его на следующее утро, сколько он получил на свою долю?(1001) Он ответил: «Сир, около квартального жалованья». Мне понравился этот дух, и я говорил с ним об этом на следующую ночь у лорда Гранвиля: «Ну да, — сказал он, — думаю, это показало фамильярность, по крайней мере: расскажите это вашему отцу — не думаю, что ему это не понравится». Леди Гранвиль дает бал на этой неделе, но в некотором роде частный, для двух семей Картеретов и Ферморов и их близких: есть четвертая сестра, леди Джулиана(1002), которая очень красива, но, думаю, не так, как София: последняя считает, что беременна.

Расскажу вам очень забавную вещь: лорд Балтимор не хочет идти в Адмиралтейство, потому что в новой комиссии лорду Веру Боклеру отдают предпочтение перед ним, и он распространяет печатные листы с прецедентами в свою пользу. Один джентльмен, не знаю кто, на днях в кофейне Тома сказал: «Это напомнило мне прошение Понкетмена в "Спектаторе", где он жалуется, что раньше он играл вторую роль в "Диоклетиане", а теперь низведен до танца пятого цветочного горшка».

Герцог Монтегю нашел старую книжку с дешевыми историями под названием «Завещание старухи из Рэтклифф-Хайвей», которую он переплел вместе с завещанием своей тещи, старой Мальборо(1003), только оторвав титульный лист последней.

Мой отец был крайне болен на этой неделе со своим недугом — думаю, врачи все больше убеждаются, что это камень в мочевом пузыре. Он принимает препарат лекарства миссис Стивенс, рецепт некоего доктора Джурина, который, как мы начали опасаться, был слишком силен для него: я разозлил его врача, споря об этом лекарстве, которое я никогда не мог понять. Оно такой большой силы, что должно расщепить камень, когда доберется до него, и при этом не причинить вреда всем нежным внутренностям, через которые должно сначала пройти(1004). Я сказал ему, что это похоже на адмирала, отправляющегося в секретную военную экспедицию с инструкциями, которые нельзя вскрывать, пока он не прибудет в такую-то широту.

Джордж Тауншенд(1005), старший сын моего лорда, который путешествует в Гааге, получил предложение сформировать полк для их службы, в котором он должен быть полковником, с правом назначать всех своих офицеров. Предлагалось, чтобы он состоял из ирландских католиков, но регентство Ирландии выступило против этого, потому что они думают, что все они дезертируют к французам. Теперь он пытается набрать шотландцев, что вряд ли удастся, если только он не позволит всем офицерам быть той же национальности. Дело такого рода впервые возвысило покойного герцога Аргайла; и было причиной первой ссоры с герцогом Мальборо, который был против его вступления в нашу армию в том же ранге.

Сэр Томас Хэнмер наконец опубликовал своего Шекспира: он внес несколько изменений, но о них будут меньше говорить, так как он не отметил в тексте, на полях или в примечаниях, где или почему он сделал какие-либо изменения; но каждый будет вынужден сверять его с другими изданиями. Мне рассказали об одном любопытно абсурдном изменении. В «Отелло» о Кассио сказано: «флорентиец, почти проклятый в прекрасной жене». Случается, что в пьесе нет другого упоминания о жене Кассио. Сэр Томас изменил это — как вы думаете? нет, я был бы огорчен, если бы вы могли догадаться как — «почти проклятый в прекрасной физиономии!» — какое трагическое слово! и какой смысл!

Прощайте! Вижу рекламу перевода книги доктора Кокки о питании овощами(1006): знает ли он что-нибудь об этом? Мой поклон ему и всем остальным.

(1000) Джеймс, первый граф Уолдегрейв, посол в Париже, кавалер ордена Подвязки. Умер в 1741 г. — Д.

(1001) Те, кто играет при дворе в Двенадцатую ночь, создают банк с несколькими людьми.

(1002) Леди Джулиана Фермор, вышла замуж в 1751 году за Томаса Пенна, эсквайра (сына Уильяма Пенна, великого законодателя квакеров), одного из владельцев Пенсильвании. Он умер в 1775 году, а леди Джулиана в 1781 году. — Ред.

(1003) Завещание герцогини Мальборо было опубликовано в тонком томе формата октаво. — Д.

(1004) Средство миссис Стивенс от камней некоторое время наделало много шума и встретило как медицинское одобрение, так и национальную награду. В 1742 году доктор Джеймс Парсонс опубликовал брошюру на эту тему, которую доктор Мид описывает как «очень полезную книгу; в которой как вред, причиненный лекарством, так и уловки, использованные для того, чтобы сделать его модным, выставлены в ясном свете». — Ред.

(1005) Впоследствии первый маркиз Тауншенд, лорд-лейтенант Ирландии, генерал-фельдцейхмейстер и т. д.

(1006) Трактат доктора «Di Vitto Pythagorico» появился в этом году в Англии под названием «Пифагорейская диета; или Овощи, способствующие сохранению здоровья и лечению болезней». — Ред.

402 Письмо 156 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 1 февраля 1745 г.

Я рад, что мои письма, какими бы неясными они ни были, проливают для вас свет на Англию; но не придавайте им слишком большого значения; они могут быть пристрастными, должны быть несовершенными: не ведите переговоров на их основании, но имейте пример Капелло(1007) перед глазами! Как я смеюсь, когда вижу его важным, и вижу письма леди Помфрет внизу его инструкций! как это заставило бы философа улыбнуться тщеславию политики! Как это забавляет меня, кто может развлекаться за счет философии, политики или чего угодно еще! Мистер Конуэй говорит, что я смеюсь над всеми серьезными персонажами — так и есть — и над собой тоже, кто далек от того, чтобы быть в их числе. Кто бы не посмеялся над миром, где такое нелепое существо, как герцог Ньюкасл, может свергать министерства! Не принимайте меня за сторонника лорда Гранвиля только потому, что я презираю его соперников; я не за то, чтобы принимать его меры; они были дикими и опасными — в его личном качестве я считаю его великим гением(1008) и, не прибегая к переводимым периодам графини, доволен его компанией. Его откровенность очаровывает, когда нет необходимости зависеть от нее: и его презрение к дуракам очень льстит любому, кому довелось знать нынешнее министерство. Их коалиция идет так, как и следовало ожидать; они имеют репутацию того, что осуществили ее; и оппозиция больше не упоминается: все же нет ни одного полуумного болтуна в Палате, который не мог бы голосовать с каждым новым министром на своей стороне, кроме Литтелтона, когда ему заблагорассудится. Они действительно каждый день вносят популярные законопроекты, и при первом же звоне меди все новые пчелы роятся обратно на сторону тори в Палате. На днях, по поводу армии во Фландрии, мистер Питт пришел, чтобы предотвратить это: он был очень болен, но произнес очень сильную и всеми восхищенную речь за коалицию(1009), которая в тот день преуспела, и армия была проголосована лишь с одним голосом против. Но теперь Император(1010) умер, и все должно принять новый облик. Если это приведет к миру, мистер Пелхэм — удачливый человек! Он будет чрезвычайно хорош в начале мира, как человек в мемуарах мадам де Лафайет: «Qui exerçoit extrêmement bien sa charge, quand il n'avoit rien à faire» (который чрезвычайно хорошо исполнял свою должность, когда ему нечего было делать). Однако поддерживайте с ними хорошие отношения и, ради всего святого, не пишите мне в ответ никакой измены на все, что я вам пишу: вы должны им нравиться; я думаю о них — они такие, какие есть.

Новый Электор(1011), кажется, хорошо начинает для нас, хотя есть сообщения о том, что он принял стиль эрцгерцога, претендуя на австрийское наследство: если это так, это будет похоже на детскую игру «выбей плутов вон», где вы разыгрываете колоду двадцать раз подряд; один получает пам, другой получает пам, но игре нет конца, пока у одной стороны не останется ни одной карты.

После моей неудачи с баронетом(1012), которому я дал письмо для вас, я всегда буду очень осторожен, рекомендуя варваров под вашу защиту. Сегодня утром меня просили о рекомендательных письмах для мистера Оксендена(1013). Я не мог не рассмеяться: он сын сэра Джорджа, знаменитого любовника леди У.! Неужели ему нужны рекомендации во Флоренцию? Однако я должен дать ему письмо; но умоляю вас, не утруждайте себя особо ради него, ибо я не знаю его настолько, чтобы даже кланяться. Внешность у него хорошая: это и его имя, полагаю, обеспечат ему внимание моей леди и избавят вас от усталости оказывать ему много почестей.

Поблагодарите мистера Чута за его письмо; я отвечу очень скоро. Я в восторге от статьи в «Мантуанской газете». Прощайте!

(1007) Венецианский посол.

(1008) Свифт, говоря о лорде Гранвиле, пишет, что «он вынес из колледжа больше греческого, латыни и философии, чем подобало человеку его ранга»; а Уолпол в своих «Мемуарах» описывает его как «обширного ученого, мастера всей классической критики и всей современной политики». — Ред.

(1009) «Мистер Питт, который был прикован к постели подагрой, пришел с видом и аппаратом больного, специально чтобы сделать полное заявление о своих чувствах по поводу наших нынешних обстоятельств. То, что он сказал, было подкреплено большой грацией как в действии, так и в элокуции. Он похвалил министерство за проведение умеренных и исцеляющих мер, таких, которые стремились поставить Короля во главе всего его народа». См. рукописный Парламентский журнал мистера П. Йорка. — Ред.

(1010) Карл VII, Электор Баварский.

(1011) Максимилиан Иосиф. Умер в 1777 г. — Ред.

(1012) Сэр Уильям Мэйнард. [Он женился на дочери сэра Сесила Бишоппа и умер в 1772 г.]

(1013) Впоследствии сэр Генри Оксенден, шестой баронет семьи и старший сын сэра Джорджа Оксендена, много лет бывшего лордом казначейства во время правления Георга II. Умер в 1803 г. — Ред.

404 Письмо 157 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 28 февраля 1745 г.

Вы слышали от своего брата причину, по которой я так долго не писал вам. Я выходил лишь дважды с тех пор, как мой отец впал в эту болезнь, что длится уже почти месяц; и все это время либо постоянно находился в его комнате, либо был вынужден видеть множество людей; ибо удивительно, как все без исключения стремились выразить свою обеспокоенность за него. Он вне опасности уже больше недели; но не могу сказать, чтобы он поправлялся хоть сколько-нибудь заметно до последних трех дней. Его дух поразителен, а конституция еще более; ибо доктор Халс с самого начала честно сказал, что если он поправится, то благодаря собственной силе, а не их искусству. После четырех или пяти первых дней, когда они давали ему кору, они предоставили его борьбе его собственного доброго темперамента — и он преодолел! преодолел взрыв и отхождение тридцати двух кусков камня, постоянное и огромное истечение крови в течение пяти дней, лихорадку в три недели, непрерывный поток воды и шестьдесят девять лет, уже (можно подумать) изношенных его огромными трудами! Насколько больше он когда-либо восстановится, едва ли можно надеяться: для нас он значительно поправился; для него самого —

4 марта.

Я написал это на прошлой неделе, не имея возможности найти момент, чтобы закончить. Посреди всех моих забот о моем лорде и приема визитов я вынужден выходить и благодарить тех, кто приходил и присылал; ибо его выздоровление сейчас на такой паузе, что я боюсь, тщетно ожидать значительного дальнейшего улучшения. Какая мрачная перспектива для него, обладающего величайшим умом в мире, ничуть не ослабленным, лежать без всякой возможности им пользоваться! ибо, чтобы избавить его от боли и беспокойства, он принимает столько опиатов, что едва бодрствует четыре часа из двадцати четырех; но я не буду больше говорить об этом.

Наша коалиция процветает; но за счет старого Двора, который весь недоволен и, вероятно, скоро проявит свое негодование. Братья видели лучшие дни своего министерства. Ганноверские войска уволены, чтобы угодить оппозиции, и снова приняты с их согласия под прикрытием дополнительной субсидии королеве Венгрии, которая должна их оплачивать. Это выставило «патриотов» в столь гнусном свете, что они вряд ли смогут поддержать министра, который навлек такой позор на вигов после того, как они так решительно поддерживали эту меру в прошлом году, и которая, после всего шума, теперь повсеместно принята, как вы видите. Если бы у лорда Гранвиля было хоть какое-то негодование, так как, кажется, у него нет ничего, кроме жажды, конечно, нет такой мести, которую он не мог бы совершить! Столь далекий от того, чтобы набраться благоразумия после своего падения, он смеется над ним каждый вечер за двумя или тремя бутылками. Графиня беременна. Я полагаю, она и графиня-мать добились этого; ибо нет ничего нелепого, чего бы они не сделали и не сказали по этому поводу. Недавно был частный маскарад у венецианской посланницы для принца Уэльского, который сам называл компанию и прямо исключил леди Линкольн и других из фракции Пелхэмов. Леди Гранвиль пришла поздно, одетая как Имоинда, и красивее одной из гурий — Принц спросил ее, почему она не танцует? «Право, Сир, я боялась, что вообще не смогу прийти, ибо у меня был обморок после обеда». На днях леди Тауншенд устроила большой бал по случаю совершеннолетия своего сына: я зашел на короткое время, совсем не думая танцевать. Я спросил лорда Гранвиля, почему моя леди не танцует? «О, Господи! Я хотел бы, чтобы вы пригласили ее: она будет с вами». Я попался и протанцевал с ней один контрданс; но благоразумная Signora-madre не позволила ей больше подвергать молодого Картерета опасности.

Вы говорите, что ждете много информации о Бель-Иле, но (в стиле газет) не просочилось ни одной детали. Сначала его держали в великолепном заточении в Виндзоре; но так как расходы превышали сто фунтов в день, они взяли с него честное слово и отправили в Ноттингем, à la Tallarde. Скажите, де Сад все еще с вами? его брат тоже был взят австрийцами.

Лорд Коук собирается жениться на мисс Шо(1014) с сорока тысячами фунтов. Лорд Харттингтон(1015) помолвлен с леди Шарлоттой Бойл, наследницей Берлингтона и сестрой несчастной леди Юстон; но она еще недостаточно взрослая. Граф Стэнхоуп(1016) тоже наконец поднял глаза от Евклида и направил их на супружество. Он выбрал старшую сестру вашего знакомого лорда Хаддингтона. Я оживаю насчет вас и Тосканы. Скажу вам, что считается причиной вашей отсрочки: есть сильное подозрение, что король Испании(1017) умер. Надеюсь, эти суеверные люди ущипнут королеву, как они делают с ведьмами, чтобы заставить ее ослабить чары, которые мешали принцу Астурийскому иметь детей. По крайней мере, это должно обернуться лучше, чем смерть Императора.

Герцог(1018), как вы слышали, назначен генералиссимусом, с графом Конингсегом, лордом Данмором(1019) и Лигонье(1020) под его началом. Бедный мальчик! он по-брауншвейгски счастлив со своими барабанами и трубами. Только подумайте, что эта «леденцовая конфета» должна была соблазнить его проглотить эту пилюлю — принцессу Датскую!(1021) Что они будут делать, если у них будут дети? Покойная Королева никогда не прощала герцогу Ричмонду того, что он сказал ей, что его дети будут иметь преимущество перед внуками герцога.

Прилагаю вам образец для стула, который ваш брат просил меня прислать вам. Я чрезвычайно благодарен вам за виды Флоренции; вы не можете себе представить, какие желания они пробудили. Моя глубочайшая благодарность доктору Коччи за его книгу: я доставил все экземпляры, как было указано. Мистер Чут извинит меня пока; в первый же момент, когда у меня будет время, я напишу. Я только что получил ваше письмо от 16 февраля и скорблю о вашем недуге: вы знаете, как сильно меня беспокоит ваше плохое здоровье. Прощайте! мое дорогое дитя: я пишу, когда в комнате двадцать человек.

(1014) Этот брак не состоялся. Лорд Коук впоследствии женился на леди Кэмпбелл; а мисс Шо — на Уильяме, пятом лорде Байроне, непосредственном предшественнике великого поэта. — Ред.

(1015) В 1755 году он сменил своего отца как четвертый герцог Девоншир. Умер в Спа в 1764 году; занимал в разное время должности лорда-лейтенанта Ирландии, первого лорда казначейства и лорда-камергера двора. Его брак с леди Шарлоттой Бойл состоялся в марте 1748 года. — Ред.

(1016) Филипп, второй граф Стэнхоуп. См. выше, стр. 308. Письмо 96. Он женился в июле следующего года на леди Гризель Гамильтон, дочери Чарльза, лорда Биннинга. — Ред.

(1017) Слабоумный и безумный Филипп V. Он умер только в 1746 году. Принцем Астурийским был Фердинанд VI, который сменил его и умер бездетным в 1759 году. — Д.

(1018) Камберлендский. Он никогда не был женат. — Д.

(1019) Джон Мюррей, второй граф Данмор: полковник третьего полка шотландской пешей гвардии. Умер в 1752 г. — Ред.

(1020) Сэр Джон Лигонье, генерал с заслугами. Он был возведен в титул лорда Лигонье в Ирландии в 1757 году, английского пэра с тем же титулом в 1763 году и графа Лигонье в 1766 году. Умер в преклонном возрасте девяноста одного года в 1770 году. — Д.

(1021) Принцесса была уродлива и безобразна. «Тщетно пытаясь отговорить короля от этого брака, герцог послал своего наставника, мистера Пойнца, посоветоваться с лордом Орфордом, как избежать этого союза. Поразмыслив несколько мгновений, Орфорд посоветовал: "Пусть герцог даст свое согласие при условии, что ему будет немедленно назначено щедрое содержание; и поверьте мне, — добавил он, — что на браке больше настаивать не будут". Герцог последовал совету, и результат оправдал предсказание». — Лорд Мэхон, том III, стр. 321. — Изд.

406 Письмо 158 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 29 марта 1745 г.

Я просил вашего брата рассказать вам то, что мне самому было невозможно сообщить.(1023) Вы почти в равной степени разделяете нашу общую утрату! Не ждите, что я стану вдаваться в подробности. После тех двух печальных месяцев, что я пережил, и в моем положении, вы не удивитесь, что я избегаю разговора, который невозможно ограничить рамками письма — письма, которое превратилось бы в панегирик или морализаторство, неуместное для меня и слишком тягостное для нас обоих! Смерть можно только чувствовать, но никогда не обсуждать тем, кого она коснулась!

Вчера я получил ваше письмо на трех листах. Я начал было тешить себя надеждой, что буря миновала, но я дрожу при мысли об опасности, в которой вы находитесь! Опасности, от которой даже покровительство великого друга, которого вы потеряли, не смогло бы вас спасти. Как нелепо с моей стороны возобновлять заверения в дружбе к вам в тот самый момент, когда мой отец только что скончался, а испанцы вот-вот ворвутся в Тоскану! Каким пустым звуком стало бы мое имя, когда все мое влияние и значимость погребены в могиле моего отца! Все надежды на скорый мир, единственное, что могло бы вас спасти, по-видимому, исчезли. Мы каждый день ждем известий об объявлении Францией войны Голландии. Новый курфюрст Баварский — француз, как и его отец; а король Испании еще жив. Я не знаю, как с вами говорить. У меня даже нет уверенности, что испанцы пощадят Тоскану. Мое дорогое дитя, что с вами будет? Куда вы удалитесь, пока мир не вернет вас к вашей службе? Ибо только на эту отдаленную перспективу я и возлагаю надежды!

Мы с каждым днем все ближе к хаосу. Король в самом дурном расположении духа, в каком только может быть монарх; он хочет уехать за границу, но его удерживает средиземноморское дело; расследование по которому было инициировано неким майором Селвином, грязным пенсионером, наполовину превратившимся в «патриота» из-за того, что при дворе переизбыток голосов.(1024) Это расследование занимает все время Палаты общин, но я не вижу, к какому заключению оно может прийти. Мое заточение не позволило мне присутствовать там, за исключением первого дня; и все, что я знаю о том, что уже всплыло, сводится к словам одного шотландского члена парламента, сказанным на днях: «был один (Мэттьюс) с дурной головой, другой (Лесток) с еще более дурным сердцем, и четверо (капитаны бездействовавших кораблей) вовсе без сердца». Среди многочисленных визитов вежливости, которые я принял, был визит лорда Сэндиса: поскольку мы могли беседовать только на общие темы, мы перешли к этой, средиземноморской, и я заставил его признать, «что, безусловно, в мире нет более скверного суда, чем Палата общин; и как тяжело любому человеку, когда его дело рассматривается там!»

Сэр Эверард Фолкнер(1025) назначен секретарем герцога, который еще не уехал: я добился, чтобы мистер Конуэй стал одним из его адъютантов. Сэру Эверарду с тех пор предложили должность совместного главного почтмейстера, вакантную после смерти сэра Джона Эйлса(1026); но он не захотел покидать герцога. Тогда королю предложили отдать ее брату: день выдался пасмурный, и он лишь ответил: «Я знаю, кто такой сэр Эверард, но я не знаю, кто такой мистер Фолкнер».

Свет ожидает перемен после закрытия парламента. Врачи лорда Гренвиля предписали ему отправиться на воды в Спа, как, вы знаете, они часто отправляют дам в Бат, которые очень больны от недостатка развлечений. Нынешнему министерству вряд ли удастся пережить эту поездку. К тому же они теряют многих своих новых союзников: новый герцог Бофорт(1027), самый решительный и непоколебимый якобит, открыто встал во главе этой партии, заставив их голосовать против двора и отречься от лорда Гоуэра. Мой мудрый кузен, сэр Джон Филлипс, подал в отставку; и полагают, что сэр Джон Коттон вскоре последует его примеру, но Бедфорд, Питт, Литтелтон и вся эта эскадрилья крепко держатся за свои места. Питт недавно отказался от должности в опочивальне принца, что, как ожидалось, из дружбы к Литтелтону он должен был сделать давным-давно. Для этого случая они выбрали весьма подходящий отрывок из «Катона»:

«Он вскинул руку гордо и сказал мне, Что не останется, чтоб сгинуть, как Семпроний».

Это было Уильямса.

Помолвка лорда Коука расторгнута из-за некоторого кокетства леди с мистером Маккензи(1028) на Ридотто. Лорд Лестер говорит, что в Норфолке не будет третьей леди из породы тех двух состояний(1029), что соединились в Рейнхэме и Хоутон-холле. Скажите, приедет ли новая графиня Орфорд в Англию?

Город валом валит на новую пьесу Томсона под названием «Танкред и Сигизмунда»: она очень скучная, я читал ее.(1030) Я не выношу современной поэзии; эти рафинированные ценители чистоты сцены и правильности английского стиха до ужаса безвкусны. Я предпочел бы написать самые нелепые строки Ли, чем «Леонида» или «Времена года»; так же как я предпочел бы оказаться в кутузке из-за вздорной ссоры, чем спокойно ужинать в восемь часов с бабушкой. Есть еще один из этих ручных гениев, некий мистер Эйкенсайд(1031), который пишет оды: в одной из недавно опубликованных он говорит: «Зажгите свечи, раздуйте огонь». Неужели вам не приятнее заставить богов толкаться в темноте, чем зажигать свечи из страха, что они расшибут себе головы? Некий Рассел, имитатор, устроил кукольный театр, чтобы высмеивать оперы; говорят, очень скучно, не говоря уже о том, что это опоздало лет на двадцать: он состоит из трех актов с глупыми итальянскими песенками, спародированными на итальянском.

Намечается весьма занятная ссора между двумя герцогинями; та, что из Куинсберри, послала приглашение леди Эмили Леннокс(1032) на бал: ее светлость герцогиня Ричмонд, которая стала удивительно осторожной после побега леди Кэролайн, велела передать, что «не может дать определенного ответа». Та прислала снова в ту же ночь: тот же ответ. Тогда Куинсберри прислала известие, что она уже укомплектовала свою компанию и просит извинить ее, что не может принять леди Эмили; но внизу карточки приписала: «Слишком большое доверие». Вы знаете, как она безумна и способна на такие выходки. Со стороны другой герцогини не последовало объявления войны, но, полагаю, это станет национальной ссорой всей незаконнорожденной королевской семьи.

Сейчас модно загадывать загадки: печатаются целые книги с ними, их предъявляют на всех собраниях: они достаточно глупы, чтобы стать модой. Я расскажу вам самую знаменитую: «Почему мой дядя Гораций похож на двух беседующих людей? — Потому что он и рассказчик, и слушатель». Это было Виннингтона.

Что ж, я чуть не забыл рассказать вам о необычайной дерзости вашего флорентийского маркиза Риккарди. Около трех недель назад я получил от маркиза письмо через лакея месье Вастье. Он самым бесцеремонным образом сообщает мне, что отправил мне семьдесят семь античных гемм на продажу через Париж, не желая, чтобы об этом знали во Флоренции. Он хочет, чтобы они были проданы все вместе, и минимальная цена — две тысячи пистолей. Вы знаете, что я с ним едва знаком. Я буду так же откровенен, как и он, и не приму их. Если бы я это сделал, они могли бы потеряться при обратной пересылке, и тогда мне пришлось бы платить его две тысячи doppie di Spagna. Отказ принять их — это решительно все, что я предприму по этому поводу.

Прилагаю то, что считаю прекрасным произведением о моем отце(1033): оно написано мистером Эштоном, которого вы часто слышали от меня как особого друга. Видите, как я стараюсь составить длинное письмо в ответ на ваше любезное, которое, однако, причинило мне большую боль известием о вашей лихорадке. Мой дорогой сэр, ужасно, когда к другим вашим невзгодам добавляется болезнь!

Я воспользуюсь первой же возможностью, чтобы отправить доктору Кокки его переведенную книгу; я сам ее еще не видел.

Прощайте! Мое дорогое дитя! Я пишу в доме, полном родственников, и должен заканчивать. Небеса да хранят вас и Тоскану.

(1023) Смерть лорда Орфорда. — «Он скончался, — пишет Кокс, — 18 марта 1745 года, на шестьдесят девятом году жизни. Его останки были преданы земле в приходской церкви в Хоутоне без памятника или надписи».

«Так мирно покоится, без камня, имя, Что когда-то имело почести, титулы, богатство и славу!» — Изд.

(1024) «26 февраля. — Мы получили неожиданное предложение от весьма презренного субъекта, майора Селвина, о расследовании причин неудачи флота в бою у Тулона. Мистер Пелэм, заметив, что Палата склоняется к расследованию, согласился с предложением, но предупредил о сдержанности, терпении и осторожности, с которыми оно должно проводиться». — Рукописный журнал мистера Йорка. — Изд.

(1025) Он был послом в Константинополе.

(1026) Сэр Джон Эйлс, баронет, олдермен лондонского Сити и одно время член парламента от него же. Умер 11 марта 1745 г. — Д.

(1027) Чарльз Ноэль Сомерсет, четвертый герцог Бофорт, наследовал своему старшему брату Генри в герцогстве 14 февраля 1745 г. — Д.

(1028) Достопочтенный Джеймс Стюарт Маккензи, второй сын Джеймса, второго графа Бьюта, и брат Джона, графа Бьюта, министра. Он женился на леди Элизабет Кэмпбелл, одной из дочерей Джона, великого герцога Аргайла, и умер в 1800 г. — Д.

(1029) Маргарет Ролл, графиня Орфорд, и Этельреда Харрисон, виконтесса Тауншенд.

(1030) Это была самая успешная из всех пьес Томсона; «но можно усомниться, — говорит доктор Джонсон, — был ли он, в силу склонности натуры или привычек к учебе, сильно предрасположен к трагедии: не похоже, чтобы у него было большое чувство патетики; а его диффузный и описательный стиль порождал скорее декламацию, чем диалог». — Изд.

(1031) Автор «Удовольствий воображения»; поэмы, имеющей некоторые достоинства, хотя ныне ее мало читают. — Д.

(1032) Вторая дочь Чарльза, герцога Ричмонда. (Впоследствии вышла замуж за Джеймса Фицджеральда, первого герцога Лейнстера в Ирландии. — Д.)

(1033) Оно было напечатано в публичных газетах.

410 Письмо 159 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 15 апреля 1745 г.

К этому времени вы уже слышали о смерти моего лорда: боюсь, это стало для вас большим потрясением. Надеюсь, ваш брат напишет вам все подробности; что касается меня, вы не можете ожидать, что я стану вдаваться в детали. Его враги делают ему комплимент, говоря, что теперь они верят, что он не грабил казну, как его обвиняли (как они его обвиняли), поскольку он умер в таких обстоятельствах. Если бы у него не было других доказательств честности, кроме этого, я не думаю, что это было бы неоспоримым авторитетом: отсутствие огромных богатств было бы скудным доказательством того, что он их не приобрел, ведь бывает такая вещь, как их трата. Несомненно, он умер очень бедным: его долги вместе с завещанными суммами, которые ничтожны, составляют пятьдесят тысяч фунтов. Его поместье, номинально восемь тысяч в год, сильно заложено. Короче говоря, его любовь к Хоутону поставила Хоутон под угрозу. Если бы он не переусердствовал, он мог бы оставить семье такое состояние, которое обеспечило бы славу этого места на многие годы: еще один такой долг может привести к его продаже. Если бы он остался жив, его безграничная щедрость и презрение к деньгам ввергли бы его в огромные трудности. Однако, как бы невосполнима ни была его личная утрата для друзей, он, безусловно, умер в критически удачное для себя время: он дожил до того, чтобы с честью выдержать самые суровые испытания, увидеть, как его репутация повсеместно очищена, его враги преданы позору за свое невежество или подлость, и мир признал его единственным человеком в Англии, подходящим для того, чтобы быть тем, кем он был; и он умер в то время, когда возраст и немощи не позволяли ему снова взяться за поддержку правительства, которое поглощало всю его заботу и которое, как он предвидел, погружалось в окончательный хаос. В этом, надеюсь, его суждение подвело его! Удача сопутствовала ему до конца; ибо он умер от самого мучительного из всех недугов, почти или совсем не испытывая боли.

Палата общин наконец завершила свое великое дело — расследование средиземноморской неудачи. Оно проводилось с большей пристойностью и беспристрастностью, чем когда-либо было известно в столь шумном, популярном и пристрастном суде. Не могу сказать, что оно так же закончилось; ибо тори, все до единого, кроме одного человека, голосовали против Мэттьюса, которому они не простили недавнего противостояния одному из их друзей в Монмутшире и победы на выборах. Большая часть вигов была за Лестока. Этот последний — великий человек: его дело, лишенное всякой поддержки, предстало перед Палатой со всем тем одиозным налетом, который можно было возложить на человека, стоящего в свете предателя своей страны. Его заслуги, я имею в виду его способности, возобладали и поставили его в весьма выгодный свет. Гарри Фокс снискал величайшую честь своим усердием и способностями в этом деле. Мэттьюс остается в свете горячего, храброго, властного, тупого, запутавшегося малого. Вопрос заключался в том, чтобы обратиться к королю с просьбой назначить суд военного трибунала над двумя адмиралами и четырьмя капитанами-трусами. Друзья Мэттьюса были за то, чтобы исключить его имя, но после очень долгих дебатов их было всего 76 против 218. В целом предполагается, что оба адмирала будут оправданы, а капитаны повешены. Насколько я могу судить (ибо вы знаете, что я был прикован к дому и не мог присутствовать на допросах), Лесток предпочел собственную безопасность славе своей страны; я не имею в виду трусость, ибо он, несомненно, храбр, но эгоистично. Имея дело с человеком, который, как он знал, воспользуется малейшей возможностью погубить его, если он хоть немного нарушит приказы, и зная, что этот человек слишком туп, чтобы отдавать правильные приказы, он решил придерживаться буквы, когда, пренебрегая ею, мог бы оказать величайшую услугу.

Мы слышим великие новости из Баварии о том, что этот курфюрст вынужден к нейтралитету; но это не подтверждено.

Мистер Легг назначен лордом адмиралтейства, а мистер Филипсон — инспектором дорог на его место. Это все, что я знаю. Я с тревогой каждый день заглядываю в «Газеты» насчет Тосканы, но пока нахожу, что все спокойно. Мой дорогой сэр, я дрожу за вас!

Меня очень просили добиться, чтобы вы прислали пять гипсовых фигур: Венеру, Фавна, Меркурия, Амура и Психею и маленького Вакха; вы знаете, оригинал современный: если этого нельзя достать, то Ганимеда. Мое дорогое дитя, мне жаль причинять вам это беспокойство; прикажите кому-нибудь купить их и отправить из Ливорно первым же кораблем. Пришлите мне счет и коносамент. Прощайте!

411 Письмо 160 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 29 апреля 1745 г.

Когда вы писали свое последнее письмо от 6-го числа этого месяца, вы еще питали надежды насчет моего отца. Жаль, что я получил ваши письма о его смерти, ибо ужасно, когда все мысли снова открываются по такому предмету! — это великий недостаток переписки на расстоянии. Здесь две недели назад ходил слух о приезде новой графини. Она тогда еще не могла об этом слышать. Неужели она так безумна? Почему она должна полагать, что весь ее позор погребен в могиле моего лорда? Или она не знает, так мало видела мир, чтобы не понимать, что теперь она вернется в худшем свете, чем когда-либо? Немногие злопыхатели, которые поддержали бы ее, чтобы досадить ему, теперь будут обращаться с ней, как и весь остальной мир. Это частное семейное дело; муж, мать и сын — все против нее, все уязвлены ее поведением, это было бы слишком трудно преодолеть!

Мое дорогое дитя, вам остается оплакивать только несчастья ваших друзей. У вас новый повод — смерть брата бедного мистера Чута(1034). Это действительно большая утрата! Он был весьма подающим надежды человеком, одним из самых добродушных и честных, что когда-либо жили. Если бы это не звучало нелепо, хотя, уверяю вас, я далеко не легко это переживаю, я бы рассказал вам о смерти бедного Патапана — он умер около десяти дней назад.

Этот мир с курфюрстом Баварским может привести к всеобщему. Вы дали большую передышку моему беспокойству, сообщив, что Тоскана, кажется, вне опасности. Мы последние три дня находимся в великом ожидании битвы. Французы осадили Турне; наша армия подошла к ним в прошлую среду, она, безусловно, немногим уступает и полна решимости атаковать их; но полагают, что они отступили: мы не знаем, кто ими командует; говорят, герцог д'Аркур. Наш добрый друг, граф де Сакс, умирает(1036) — от Венеры, а не от Марса. Король уезжает в пятницу; это может сделать молодого герцога(1036) более нетерпеливым дать битву, чтобы вся слава досталась ему.

Никаких новостей нет; парламент закрывается в четверг, и все уезжают из города. Я буду совершать лишь короткие выезды с визитами; вы знаете, я не люблю деревню, и теперь у меня нет туда нужды! Мой брат не будет в Хоутоне в этом году; он закрывает его, чтобы начать новую и там весьма неизвестную экономию: он очень в ней нуждается! Поклонитесь от меня бедному мистеру Чуту! Прощайте!

(1034) Фрэнсис Чут, очень видный юрист.

(1035) Маршал де Сакс не умер до 1750 года. Однако он был чрезвычайно болен во время битвы при Фонтенуа. Вольтер в своем «Веке Людовика XV» упоминает, что встретил его в Париже как раз перед тем, как он отправлялся в поход. Заметив, как неважно он выглядит, он спросил его, думает ли он, что у него хватит сил перенести тяготы, которые его ожидают. На это маршал ответил: «il ne s'agit pas de vivre, mais de partir» (речь идет не о том, чтобы жить, а о том, чтобы отправиться). — Д.

Уильям, герцог Камберленд. — Д.

412 Письмо 161 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 11 мая 1745 г.

Я задержался до сегодняшнего дня, чтобы иметь возможность дать вам некоторый отчет о битве при Турне(1037): общие контуры вы уже слышали. Мы не признаем это победой французской стороны: но это так же, как женщину не называют «миссис», пока она не замужем, хотя у нее может быть полдюжины незаконнорожденных детей. Короче говоря, мы оставались на поле битвы три часа: боюсь, слишком многие из нас остаются там до сих пор! Не приукрашивая, это, безусловно, тяжелый удар. Мы никогда не теряли столько офицеров. Мне жаль герцога, ибо это почти первая значительная битва, которую мы когда-либо проиграли. Из писем, прибывших сегодня, мы узнаем, что Турне все еще держится. Безусловно убиты сэр Джеймс Кэмпбелл, генерал Понсонби, полковник Карпентер, полковник Дуглас, молодой Росс, полковник Монтегю, Джордж Беркли и Келлет. Мистер Ванбру после этого скончался. Большинство молодых людей знатного происхождения в Гвардии ранены. Мне выпало огромное счастье, что никто, к кому я был хоть сколько-нибудь привязан, не пострадал. Мистер Конуэй, в частности, высоко отличился; он и лорд Питершем, который легко ранен, заслужили наибольшую похвалу; хотя никто не вел себя плохо, кроме голландской кавалерии. Здесь было очень мало смятения: король обратил на это так мало внимания, что, отправившись в Ганновер и будучи отброшенным ветром обратно в гавань Харвича после того, как пришли новости, он не позволил убедить себя вернуться, а отплыл вчера при попутном ветре. Полагаю, «Газету» вам пришлют сегодня вечером; но чтобы ее не напечатали слишком поздно, вот список цифр, как он пришел сегодня утром.

Британская пехота: 1237 убитых. То же, кавалерия: 90 убитых. То же, пехота: 1968 раненых. То же, кавалерия: 232 раненых. То же, пехота: 457 пропавших без вести. То же, кавалерия: 18 пропавших без вести. Ганноверская пехота: 432 убитых. То же, кавалерия: 78 убитых. То же, пехота: 950 раненых. То же, кавалерия: 192 раненых. То же, кавалерия и пехота: 53 пропавших без вести. Голландцы: 625 убитых и раненых. То же: 1019 пропавших без вести.

Итак, общее число hors de combat (выбывших из строя) превышает семь тысяч триста. Французы признают потерю трех тысяч; я не верю, что намного больше, ибо с нашей стороны это было самое отчаянное и безрассудное упорство. Герцог вел себя очень храбро и гуманно(1038); но это не приблизило мир.

Как бы хладнокровно ни вел себя герцог, и холодно его отец, по крайней мере, его брат превзошел обоих. Он не только пошел в театр в тот вечер, когда пришли новости, но за два дня сочинил балладу. Она подражает стилю Регента и не удалась ни в чем, кроме языка, мыслей и поэзии. Разве я не говорил вам в своем последнем письме, что он собирается играть Париса в маске Конгрива? Песня адресована богиням.

1. Придите, мои дорогие богини, Придите успокоить мою печаль; Помогите, мои прекрасные принцессы, Утопить ее в вине. Продлим это сладкое опьянение До самой середины ночи, И будем слушать лишь нежность Очаровательной визави.

2. Когда печаль меня пожирает, Скорее за стол я сажусь, Вдали от предметов, что я ненавижу, С радостью я нахожу там покой. Немного друзей, остатки кораблекрушения, Я собираю вокруг себя, И смеюсь над пышностью, Что у короля всегда есть дома.

3. Что мне до того, что в Европе Есть один или несколько тиранов? Будем молить лишь Каллиопу, Чтобы она вдохновила наши стихи, наши песни. Оставим Марса и всю славу; Предадимся все любви; Пусть Вакх даст нам пить; Этим двоим будем оказывать двор.

4. Проведем так нашу жизнь, Не мечтая о том, что последует; С моей дорогой Сильвией(1039), Время слишком быстро бежит от меня. Но если, по крайнему несчастью, Я потеряю этот очаровательный предмет, Да, даже эта компания Не удержит меня ни на мгновение.

5. Предаваясь своей грусти, Всегда полный своей печали, У меня больше не будет радости, Чтобы привести Батерста(1040) в движение: Так что, чтобы поддерживать вас в радости, Всегда призывайте богов, Чтобы она жила и чтобы она была С нами всегда счастлива!

Прощайте! Я очень спешу.

(1037) Впоследствии названа битвой при Фонтенуа. (Маршал де Сакс командовал французской армией, и как Людовик XV, так и его сын Дофин присутствовали в бою. Герцог Камберленд командовал британскими силами. — Д.)

(1037) Уильям, лорд Питершем, старший сын графа Харрингтона.

(1038) Достопочтенный Филип Йорк в письме к Горацию Уолполу-старшему на следующий день пишет: «Поведение герцога было, по всем отзывам, самым героическим и галантным, какое только можно вообразить: он весь день находился в самой гуще огня. Его Королевское Высочество выхватил пистолет на офицера, которого увидел бегущим». — Изд.

(1038) Фредерик, принц Уэльский. Следующая песня была написана сразу после битвы при Фонтенуа и была адресована леди Кэтрин Хэнмер, леди Фоконберг и леди Миддлсекс, которые должны были играть трех богинь вместе с принцем Уэльским в «Суде Париса» Конгрива, которого он должен был представлять, а принц Лобковиц — Меркурия. — Изд.

(1039) Принцесса.

(1040) Аллен, лорд Батерст.

415 Письмо 162 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 18 мая 1745 г.

Дорогой Джордж, мне очень жаль возобновлять нашу переписку при столь печальных обстоятельствах, но когда вы потеряли столь близкого друга, как ваш брат(1041), долг всех ваших других друзей — попытаться облегчить вашу утрату и предложить всю возможную привязанность, чтобы компенсировать ее. Это я делаю от всего сердца; хотел бы я сделать это наиболее эффективно.

Вы всегда найдете во мне, дорогой сэр, величайшую склонность быть вам полезным; и позвольте мне просить вас помнить ваше обещание писать мне. Поскольку я так много времени провожу в городе и в свете, я тешу себя надеждой, что у меня обычно найдется что-то, что может сделать мои письма приятными в деревне: вы же, где бы ни были, делаете свои очаровательными.

Будьте добры передать все, что сочтете нужным, от меня вашим сестрам, и поверьте мне, дорогой Джордж, ваш искренне.

(1041) Подполковник Эдвард Монтегю, убит в битве при Фонтенуа.

415 Письмо 163 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 24 мая 1745 г.

У меня нет никаких последствий битвы при Турне, чтобы сообщить вам, кроме взятия города: губернатору дано восемь дней на размышление, сдаст ли он цитадель. Французы, безусловно, потеряли больше людей, чем мы. Наша армия все еще в Лессине, ожидая подкреплений из Голландии и Англии; наши отплыли. Король в Ганновере. Все письма полны гуманности и храбрости герцога: он станет таким же популярным среди низших слоев, каким был три или четыре года среди низших женщин: он будет «Великим сэром» солдат, так же как и их. Я действительно рад; это принесет большую пользу семье, если хоть кто-то из них начнет играть роль.

Лорд Честерфилд вернулся из Голландии; вы увидите в газетах его самую простую прощальную речь(1042).

Я получил ваше письмо от 4 мая и чрезвычайно обязан вам за выражения доброты: они меня нисколько не удивили, но каждый пример вашей дружбы доставляет мне удовольствие. Хотел бы я сказать то же самое доброму принцу Краону. И все же я должен взяться за ответ на его письмо: это целое дело; я настолько отвык писать по-французски, что, полагаю, это будет очень варварски.

Мои страхи за Тоскану снова пробудились: удивительный марш, который испанская королева заставила совершить месье де Гажа, вероятно, закончится тем, что он резко повернет налево; ибо его путь в Геную будет столь же трудным, как и то, что он уже прошел. Я с нетерпением слежу за каждой статьей из Италии в то время, когда никто не хочет читать ни абзаца, кроме как об армии во Фландрии.

Меня забавляет рассказ моей леди(1043) о великих богатствах, которые теперь к ней придут. У нее было так много глупых золотых видений, что я бы подумал, даже флорентийцы не стали бы больше их жертвами. Что касается ее траура, она может сэкономить, если ожидает, что о нем уведомят. Не помните ли вы, как леди Помфрет проявила экономию такого рода, когда не хотела знать, что император умер, потому что лорд-камергер не уведомил ее об этом.

У меня есть хорошая история о лорде Бате, чье имя вы не слышали в последнее время; не так ли? Он задолжал торговцу восемьсот фунтов и никогда не хотел платить ему: человек решил преследовать его, пока он не заплатит; и однажды утром последовал за ним к лорду Уинчилси и передал, что хочет поговорить с ним. Лорд Бат спустился и сказал: «Малый, что тебе от меня нужно?!» — «Мои деньги», — сказал человек так громко, как только мог кричать, перед всеми слугами. Он велел ему прийти на следующее утро, а потом не захотел его видеть. В следующее воскресенье человек последовал за ним в церковь и забрался в соседнюю скамью: он перегнулся и сказал: «Мои деньги; отдайте мои деньги!» Мой лорд перешел в конец скамьи; человек тоже: «Отдайте мои деньги!» Проповедь была о скупости, а текст — «Прокляты те, кто копит богатства». Человек простонал: «О Господи!» — и указал на лорда Бата. Короче говоря, он настаивал так сильно и привлек взгляды всей паствы, что лорд Бат вышел и заплатил ему немедленно. Уверяю вас, это факт. Прощайте.

(1042) «У вас есть речь лорда Честерфилда при прощании? Она полностью рассчитана на язык, на котором написана, и выглядит довольно посредственно на английском. Мысли обычны, и все же он изо всех сил старается придать им вид новизны; а вычурность выражения — совсем à la française». Достопочтенный П. Йорк — Горацию Уолполу. — Изд.

(1043) Леди Уолпол, ставшая теперь графиней Орфорд. — Д.

416 Письмо 164 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 25 мая 1745 г.

Дорогой Джордж, я пишу вам сейчас не столько чтобы ответить на ваше письмо, сколько чтобы способствовать вашему развлечению, за совет о котором я вам обязан, по крайней мере, так же, как за дело чести, или вашу женитьбу, или любую другую важную сделку; любую из которых вы, возможно, могли бы не любить больше, чем развлекаться. Что касается меня, я дам вам совет по этому вопросу с таким же размышлением, как если бы мне было необходимо, как истинному другу, посоветовать вам сделать неприятное себе.

Вы предлагаете нанести визит в Энглфилд-Грин и спрашиваете меня, считаю ли я это правильным? Чрезвычайно. Я слышал, это очень красивое место. Вы любите поездки — у вас, кажется, есть хорошая карета, и, смею поклясться, очень удобная; по всей вероятности, у вас будет и прекрасный вечер; и, в довершение всего, джентльмен, к которому вы хотите поехать, очень приятен и добродушен(1044). У него есть очень милые дети и разумный, ученый человек, который живет с ним, некий доктор Тирлби(1045), которого, я полагаю, вы знаете. Хозяин дома чрезвычайно хорошо играет на бас-виоле и обычно имеет при себе других музыкальных людей. Он знает немало частной истории недавнего министерства; и, мой дорогой Джордж, вы любите мемуары. Действительно, что касается личного знакомства с кем-либо из придворных красавиц, я не могу сказать, что вы найдете в нем свою выгоду; но, в качестве компенсации, он в совершенстве владеет всеми ссорами, которые модно велись вокруг Генделя, и может дать вам самый совершенный отчет обо всех современных соперничающих художниках. Короче говоря, вы можете провести с ним очень приятный день; и если он только примет вас, в чем я не могу сомневаться, зная вас обоих, вы заключите с ним великую дружбу, которую он будет хранить с величайшей теплотой и пристрастием.

Короче говоря, я не могу придумать ни одной причины в мире против вашей поездки туда, кроме одной: вы знаете его младшего брата? Если вам так не повезет, я не могу льстить вам настолько, чтобы советовать нанести ему визит; ибо нет ничего в мире, к чему барон Энглфилд питал бы такое отвращение, как к своему брату.

(1044) Брат мистера Уолпола, сэр Эдвард. См. выше, стр. 189, письмо 42.

(1045) Стьян Тирлби, член колледжа Иисуса в Кембридже, опубликовал издание Иустина Мученика и, кажется, написал что-то против Миддлтона. Он передал несколько заметок Теобальду для его Шекспира, а в последней части своей жизни занялся изучением общего права. Последние годы он жил главным образом с сэром Эдвардом Уолполом, который добыл для него небольшое место в таможне и которому он оставил свои бумаги: он потерял рассудок за некоторое время до своей смерти. [Он умер мучеником невоздержанности в 1751 году, на шестьдесят первом году жизни. Мистер Николс говорит, что, находясь в домах сэра Эдварда, он вел книгу всякой всячины, содержащую все, что было сказано или сделано не так сэром Эдвардом или кем-либо из его семьи.]

417 Письмо 165 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 27 мая 1745 г.

Мой дорогой Гарри, как бы славно вы ни начали, все же я отчаиваюсь увидеть в вас совершенного героя! У вас нет ни одной из очаровательных неистовостей, которые так существенны для этого характера. Вы пишете так хладнокровно после того, как хорошо вели себя в битве, как будто сражались в ней. Могут ли ваши друзья тешить себя надеждой увидеть вас когда-нибудь причиной смерти тысяч, когда вы желаете мира через три недели после четырех первых сражений и смеетесь над амбициями тех людей, которые дали вам эту возможность отличиться? С внешностью Оронта и мужеством, у вас есть все сострадание, разум и размышление того, кто никогда не читал романов. Можно ли когда-нибудь надеяться, что вы будете играть роль, когда вы сражаетесь только потому, что это было правильно, а не потому, что вы ненавидели французов или любили уничтожать человечество? Это так не по-английски, или так не по-геройски, что я отчаиваюсь в вас!

Благодарение Небесам, у вас есть одна крупица безумия! Ваше восхищение своим хозяином(1047) оставляет мне проблеск надежды, что вы не всегда будете столь неразумно разумны. Помните ли вы юмористического лейтенанта в одной из пьес Бомонта и Флетчера, который влюблен в короля? Действительно, ваш хозяин не остается в долгу перед вами; вы, кажется, договорились расхваливать друг друга.

Если вы действуете по самым строгим правилам войны и рыцарства во Фландрии, мы не менее щепетильны по эту сторону воды в выполнении всех обязанностей того же порядка. В день, когда молодой доброволец(1048) отправился в армию (к несчастью, это было после битвы), его нежная мать Сисигамбис и прекрасная Статира(1049), леди, ранее известная в вашей истории под именем Артемизии, из-за того, что она остригла волосы в ваше отсутствие, были так опечалены и так неразлучны, что составили компанию друг другу к мистеру Грэму(1050) (вы можете прочитать «лапис», если хотите), чтобы пустить кровь. Было решено, что это более драгоценный способ выражения беспокойства, чем бритье головы, которое, как известно, сопровождается фальшивыми локонами на следующий день.

Что касается другой принцессы, о которой вы знаете, которая не совсем так высока, как первая, и не так очевидно происходит из рода монархов — я не слышу, чтобы она говорила об уединении. В настоящее время она занята скупкой всех букетов в Ковент-Гардене и лавровых листьев у кондитеров, чтобы плести венки для возвращения своего героя. Кто это, я не претендую знать или угадывать. Все, что я знаю, это то, что в наш век уединение — не одно из модных выражений страсти.

(1046) Битва при Фонтенуа, где мистер Конуэй сильно отличился.

(1047) Герцог Камберленд, адъютантом которого был мистер Конуэй.

(1048) Джордж, впоследствии маркиз Тауншенд.

(1049) Этельреда Харрисон, виконтесса Тауншенд, и ее дочь, достопочтенная Одри Тауншенд, впоследствии вышедшая замуж за Роберта Орма, эсквайра.

(1050) Знаменитый аптекарь на Пэлл-Мэлл.

418 Письмо 166 Сэру Горацию Манну.

Имею удовольствие рекомендовать вам нового знакомого, за что, уверен, вы поблагодарите меня. Мистер Хобарт(1051) предполагает провести немного времени во Флоренции, что, я уверен, вы постараетесь сделать для него как можно более приятным. Прошу вас представить его всем моим друзьям, которые, не сомневаюсь, окажут ему те же любезности, что я получил. Дорогой сэр, это будет особым обязательством для меня, который есть и т.д.

(1051) Старший сын Джона, графа Бакингемшира, (Достопочтенный Джон Хобарт, впоследствии второй граф Бакингемшир и лорд-лейтенант Ирландии. — Д.)

419 Письмо 167 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 24 июня 1745 г.

Я был две недели в деревне и приказал хранить всю мою почту, пока я не приеду в город, иначе я написал бы вам раньше о моей сестре-графине. Она еще не прибыла, но определенно едет: она отправила несколько писем, чтобы уведомить о своих намерениях: короткое своей матери, гласящее: «Дорогая мадам, так как вы часто желали, чтобы я вернулась в Англию, я решила отправиться в путь и надеюсь, что вы дадите мне причины подписаться вашей самой любящей дочерью». Это «часто желали, чтобы я вернулась» ни разу не повторялось с первого года ее отъезда. Бедная signora-madre в ужасе и не приедет в город, пока ее дочь снова не уедет, что, как сходятся все известия, будет скоро. Другое письмо — леди Тауншенд, сообщающее ей, «что, так как она знает образ мыслей ее светлости, она не боится продолжения ее дружбы». Другое, длинное, лорду Честерфилду; другое — леди Изабелле Скот(1052), ее старой подруге; и другое — леди Помфрет. В последнем говорится, что она слышит от Гуччони, что леди О. пробудет здесь очень мало времени, сняв дом во Флоренции на три года. Она должна приехать к леди Денби(1053). Мой брат чрезвычайно обязан вам за все ваши уведомления о ней, хотя он очень равнодушен к ее передвижениям. Если она случайно выберет закон (хотя на каком основании, никто не может угадать), он готов; имея с самого первого намека на ее путешествие, оплатил услуги каждого из значительных юристов. Короче говоря, эта поездка так же проста, как и все остальные ее действия были дерзкими. Никто не удивляется, что она не берет с собой английских слуг — они знают и, следовательно, могли бы рассказать слишком много.

Я чрезмерно сочувствую вам, мое дорогое дитя, по поводу потери мистера Чута! — столь разумный и добродушный человек был бы потерей для кого угодно; но для вас, столь кроткого и беспомощного, это невосполнимо! Кто будет сушить вас, когда вы будете очень мокрой промокашкой(1054)? Хотя я смеюсь, вы знаете, как сильно я сочувствую вам: вам понадобится кто-то, чтобы обсуждать английские письма и строить догадки вместе с вами; короче говоря, я чувствую ваше горе во всех его проявлениях.

Цитадель Турне пала(1055); наши дела идут плохо. Карл Лотарингский(1056) грубо проиграл великую битву! Он был постоянно пьян и не имел никаких сведений. Теперь он действует по своей собственной голове, его голова оказывается очень плохой. Я не знаю, действительно, что они могут сказать в защиту великого генерала, которому мы только что дали подвязку, герцога Саксен-Вейсенфельского; он не из столь безмятежного дома, чтобы не знать что-то о передвижениях пруссаков. Вчера вечером мы услышали, что венгерские повстанцы изрубили в куски два прусских полка. Король Пруссии и принц Карл так близки, что мы каждый день ждем новостей о другой битве. Мы еще не знаем, каким будет следующий шаг во Фландрии. Лорд Кобэм получил полк Черчилля(1057), а лорд Данмор — его губернаторство в Плимуте. При дворе принца произошла великая революция; он, или скорее лорд Гренвиль, или, возможно, принцесса (которая, я твердо верю, по всему своему тихому смыслу, окажется Кэролайн), наконец избавились от леди Арчибальд(1058), которая была сильно привязана к коалиции. Они вежливо попросили ее, и Кроссли заставил ее вежливо попросить уйти, что она и сделала с пенсией в двенадцать сотен в год. Леди Миддлсекс(1059) — хозяйка гардеробной: она живет с ними постоянно и сидит до пяти утра на их ужинах. Не ошибитесь! — не из-за ее особы, которая удивительно проста и мала: город говорит, что из-за ее подруги мисс Гренвиль, одной из фрейлин; но, по крайней мере, пока это только скандал. Она светлая, рыжеволосая девушка, едва ли хорошенькая; дочь поэта, лорда Лэнсдауна(1060). Леди Беркли — леди опочивальни, а мисс Лоусон — фрейлина. Мисс Невилл, очаровательная красавица и дочь хорошенькой, несчастной леди Абергавенни(1061), назначена на следующую вакансию.

Я едва успел порадоваться тому, что испанцы выбрали путь, противоположный Тоскане, как услышал, что мистер Чьют покидает вас. Мне не терпится перестать беспокоиться о вас. Я обязан вам за гипсовые фигурки и прошу прислать мне счет в вашем первом письме. Рисбрак прекрасно отреставрировал Ганимеда и модель, которые, как мне казалось, были разбиты безвозвратно.

Я только что написал рекомендательное письмо для вас мистеру Хобарту; он мой близкий друг, но он из Норфолка и человек света, так что будьте с ним любезны. Он из породы Дэймонов, и из него вы вряд ли сделаете Чьюта. Мадам Суарес, возможно, и добьется от него чего-то. Прощайте!

(1052) Дочь Анны, графини Баклю, и герцогини Баклю и Монмут, супруги Джеймса, несчастного герцога Монмута. Леди Изабелла Скотт была дочерью герцогини от второго брака с Чарльзом, третьим лордом Корнуоллисом. Она умерла незамужней 18 февраля 1748 года. — Д.

(1053) Изабелла де Йонг, голландская дама, жена Уильяма Филдинга, пятого графа Денби. Она умерла в 1769 году. — Д.

(1054) Мистер Манн был настолько худ и слаб, что мистер Уолпол имел обыкновение сравнивать его с мокрой оберточной бумагой.

(1055) Предательство главного инженера, перебежавшего к врагу, и робость других офицеров гарнизона привели к сдаче города через две недели, а цитадели — еще через неделю. — Э.

(1056) Он был братом Франциска, в то время великого герцога Тосканского. 3 июня король Пруссии одержал над ним решительную победу при Фридберге. — Э.

(1057) Генерал Черчилль, или, как его обычно называли, «старый Чарльз Черчилль», только что скончался. — Д.

(1058) Леди Арчибальд Гамильтон, дочь лорда Аберкорна и жена лорда Арчибальда Гамильтона.

(1059) Дочь лорда Шеннона и жена Чарльза, графа Мидлсекса, старшего сына Лайонела, герцога Дорсета. Ее благосклонность стали считать чем-то большим, чем платоническая дружба.

(1060) Джордж Гренвиль, лорд Лэнсдаун, один из двенадцати торийских пэров королевы Анны, названный Поупом, который посвятил ему «Виндзорский лес», «учтивым». Он умер в 1735 году. — Э.

(1061) Кэтрин Тэттон, дочь генерал-лейтенанта Тэттона. Она вышла замуж первым браком за Эдварда Невилла, тринадцатого лорда Абергавенни, который умер бездетным на девятнадцатом году жизни в 1724 году. Она повторно вышла замуж за его кузена и преемника, Уильяма, четырнадцатого лорда Абергавенни, от которого имела одного сына, Джорджа, впоследствии пятнадцатого лорда Абергавенни, и одну дочь, Кэтрин, упомянутую выше. Сама леди Абергавенни умерла в родах 4 декабря 1729 года, менее чем через месяц после раскрытия интриги между ней и Ричардом Лидделом, эсквайром, против которого лорд Абергавенни подал иск о возмещении ущерба и взыскал пять тысяч фунтов. В стихотворении, написанном на ее смерть сэром Чарльзом Хэнбери Уильямсом, ее хвалят за кротость и жалеют из-за ее «жестоких обид». Ее мужа также называют «этим суровым лордом». Все дальнейшие подробности о ней, однако, ныне неизвестны. — Д.

421 Письмо 168 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 25 июня 1745 г.

Дорогой Джордж, я почти три недели провел в Эссексе, у мистера Ригби (1062), и, оставив ваш адрес позади, не мог вам написать. Это самое очаровательное место по своей природе и самое безвкусное по части искусства, что я когда-либо видел. Дом стоит на высоком холме, у морского залива, который огибает две стороны дома. Справа и слева, у самого подножия этого холма, лежат два городка: один — рыночного типа, а другой — с пристанью, куда подходят корабли. У последнего должна была быть церковь, но благодаря счастливому отсутствию религии у жителей, которые не захотели жертвовать на строительство шпиля, она остается абсолютно античным храмом с портиком прямо на берегу. Пересекая этот залив, вы видите шесть церквей и очаровательные лесистые холмы в Саффолке. Все это сделала для этого места матушка Природа; но его крестные отцы и матери, я полагаю, обещали, что оно отречется от всех пышностей и сует мира сего, ибо они нагородили квадратный дом, полный окон, низких комнат и тонких стен; нагромоздили стены везде, где был хоть намек на вид; посадили аллеи, которые ведут в никуда, и вырыли пруды там, где должны были быть аллеи. Все то время, что я был там, стояла очень плохая погода! Но, тем не менее, я ездил верхом и плавал, не испытывая тех опасений простудиться, которые были однажды у миссис Кервуд в Челси, когда я убеждал ее не возвращаться домой по воде, потому что после дождя будет сыро.

Город еще не совсем пуст. Леди Фицуотер, леди Бетти Жермен (1063), леди Гренвиль (1064) и вдовствующая графиня Стрэффорд принимают гостей и собирают компании. Леди Браун покончила со своими воскресеньями, ибо она переезжает в дом на Аппер-Брук-стрит. Тем временем она отправляется в Найтсбридж, а сэр Роберт — к женщине, которую он содержит в Скарборо: Виннингтон продолжает связь с Фрази; так что леди Тауншенд остается только лгать о людях. Вы слышали о позоре Арчибальда и о том, что в будущих скандалах ее можно будет ставить в один ряд только с леди Элизабет Люси и мадам Люси Уолтерс, а не числить исторически благородной среди Кливлендов, Портсмутов и Ярмутов. Говорят, мисс Гренвиль имеет право на ее корону; другие говорят, что она не примет патент.

Ваш друг Джемми Ламли (1065) — прошу прощения, я имею в виду ваш родственник, не так ли? Я уверен, что он не ваш друг; — ну так вот, он устроил собрание и хотел сам написать все карточки, и в каждой из них было приглашение его компании и ее компании, с другими образчиками любопытной орфографии. Прощайте, дорогой Джордж! Желаю вам веселой фермы, как говорят дети в Воксхолле. Мои комплименты вашим сестрам.

(1062) Мистли-холл, близ Мэннингтри.

(1063) Вторая дочь графа Беркли, жена сэра Джона Жермена.

(1064) Дочь Томаса, графа Помфрета. Она была второй женой лорда Гренвиля.

(1065) Седьмой сын первого графа Скарборо. Умер в 1766 году, холостым. — Э.

422 Письмо 169 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 1 июля 1745 г.

Мой дорогой Гарри, если бы не то небольшое неудобство, что я, вероятно, был бы сейчас мертв, мне гораздо больше понравилось бы жить в прошлую войну, чем в эту; я имею в виду приятность написания писем. Две или три выигранные битвы, два или три взятых города за лето — это были прекрасные объекты для поддержания живости переписки. Но теперь задевает собственное достоинство говорить об английской и французской армиях в первый период нашей истории, когда ситуация перевернулась. После того как научился читать по складам о правлении Эдуарда III и Генриха V и начал лепетать об Азенкуре и Креси, неловко привыкаешь к звукам Турне и Фонтенуа. Мне не нравится предвидеть время, столь близкое, когда все молодые ораторы в парламенте будут разглагольствовать словами Демосфена о неминуемой опасности, в которой мы находимся из-за чрезмерного могущества короля Филиппа. Как бы ни был уместен весь этот общественный дух, который, конечно, теперь проявится, я не могу не думать, что мы были по крайней мере так же счастливы и велики, когда все молодые Питты и Литтлтоны забрасывали моего отца ораторскими снарядами за то, что он обеспечил двадцать лет мира, и не завидовали трофеям, мимо которых он проходил каждый день в Вестминстер-холле. Но нельзя сетовать; лучше поразмыслить о славе, в которую они опрометчиво ввергли нацию. Нужно считать все наши бедствия и опасности хорошо потраченными, когда они купили нам речь Гловера (1066) для купцов, Адмиралтейство для герцога Бедфорда и пост военного секретаря для Питта, который он, безусловно, получит, если только французский король случайно не возьмет на себя назначение; и тогда я боюсь, как бы ни был обязан этот двор лорду Кобэму и его племянникам, они были бы настолько пристрастны, что предпочли бы какого-нибудь неграмотного племянника кардинала Тенсена, который никогда не слышал о Леониде или ганноверских войсках.

Со всеми этими размышлениями, поскольку я люблю устраивать себе комфорт, особенно в политическом плане, я утешаюсь тем, что Сент-Эвремон (мой любимый философ, ибо он думал то, что любил, а не любил то, что думал) сказал в защиту кардинала Мазарини, когда его упрекали в пренебрежении благом королевства ради накопления богатств: «Ну что ж, пусть он заберет все богатства, а потом он подумает о благе королевства, ибо все это станет его собственным». Пусть французы только захватят Англию, и им не нужно будет ее завоевывать. Мы, возможно, переймем французский дух — быть в высшей степени довольными славой нашего монарха, и тогда — ну что ж, тогда это будет первый раз, когда мы вообще были довольны. Мы слышим только о вашем отступлении (1067) и о голландском вероломстве: короче говоря, это святая сцена!

Я не знаю никаких домашних новостей, кроме начала действия закона об азартных играх (1068), ради которого в «Уайтсе» собираются повесить герб — в память о смерти игры; и смерти жены Виннингтона, что может стать неудачным событием для леди Тауншенд. Поскольку у него нет детей, он, безусловно, женится снова; и кто отдаст ему свою дочь, если он не порвет ту связь, которая, я полагаю, теперь очень охотно станет брачным контрактом? Мы хотим, чтобы он взял леди Шарлотту Фермор. Она всегда была его красавицей и обладает столькими очаровательными качествами, что сделала бы любого счастливым. Он будет хорошим мужем; ибо он чрезмерно добродушен и был гораздо лучше к той странной жене, чем хотел признать.

Вы удивлялись моей поездке в Хоутон; теперь удивляйтесь еще больше, ибо я собираюсь в Маунт-Эджкамб. Теперь, когда мое лето в моих руках и я не обязан проводить большую его часть в Норфолке, я обнаружил, что не так уж ужасно распоряжаться им по своему усмотрению. Примерно через три недели я отправлюсь в путь и по дороге увижу Уилтон и поместье Доддингтона. Дорогой Гарри, добудьте только победу, и я дам залп из всех пушек в Плимуте: приберегу две, пока не услышу в подробностях, что вы убили еще двух французов собственной рукой (1069). Леди Мэри (1070) шлет вам свои комплименты; она собирается провести неделю с мисс Тауншенд (1071) в Маффитсе; не думаю, что вы будете забыты. У вашей сестры Энн новая болезнь, которая, по ее словам, ощущается как что-то прыгающее внутри нее. Вы знаете мой стиль по такому случаю и можете быть уверены, что я не пощадил эту болезнь. Прощайте! Ваш навсегда.

(1066) Автор «Леонида».

(1067) Мистер Конуэй все еще находился с армией во Фландрии.

(1068) Недавно был принят закон о предотвращении чрезмерных и мошеннических азартных игр. — Э.

(1069) Намек на то, что мистер Конуэй в битве при Фонтенуа сражался с двумя французскими гренадерами одновременно.

(1070) Леди Мэри Уолпол, младшая дочь сэра Р. Уолпола, впоследствии вышедшая замуж за Чарльза Черчилля, эсквайра.

(1071) Дочь Чарльза, виконта Тауншенда, впоследствии вышедшая замуж за Эдварда Корнуоллиса, брата графа Корнуоллиса, камергера королевской опочивальни.

424 Письмо 170 Сэру Горацию Манну. Строуберри-Хилл, 5 июля 1745 г.

Весь вчерашний день мы пребывали в крайнем смятении: накануне вечером пришел экспресс из Остенде с известием о том, что французская армия во Фландрии захватила Гент и Брюгге, отрезала отряд из четырех тысяч человек, окружила нашу армию, которая должна быть либо изрублена в куски, либо сдаться в плен, и что герцог уехал в Гаагу, но голландцы подписали нейтралитет. Вы согласитесь, что здесь был богатый повод для замешательства! Сегодня мы немного успокоились, узнав, что потеряли всего пятьсот человек (1072) вместо четырех тысяч и что наша армия, которая вдвое меньше их, находится в безопасности за рекой. Вместе с этим пришло известие о победе Великого герцога над принцем Конти (1073): он убил пятнадцать тысяч и взял шесть тысяч пленных. Это уже третья великая битва за это лето! Но Фландрия потеряна! Голландцы отдали все, что могло помешать французам наводнить их, при условии, что французы не будут их наводнить. Действительно, я не могу так злиться на голландцев, как это принято; они не забыли Утрехтский мир, хотя мы забыли. К тому же, как они могли полагаться на какие-либо переговоры с людьми, чья политика меняется так же часто, как наша? Или почему мы должны были воображать, что способности лорда Честерфилда будут иметь больший вес, чем у моего дяди, которого, каким бы смешным он ни был, они никогда не знали совершающим поездку в Авиньон для переговоров с герцогом Ормондом? (1074)

Наша связь с армией через Фландрию отрезана, и мы в большой тревоге за Остенде: укрепления все в негодности. По неоднократным настояниям маршала Уэйда мы отлили для него тридцать пушек и четыре мортиры — а потом экономное министерство не захотело их отправлять. «Что! Укреплять города королевы Венгрии? Этому не будет конца». Как будто Остенде для нас не важнее, чем Монс или Намюр! Еще два батальона приказано немедленно переправить, а старые пенсионеры Челси-колледжа должны нести караул дома! Процветая в двадцатилетнем мире, нам говорили, что нас попирают Испания и Франция. Высокомерные нации, подобные этим, которые могут попирать вражескую страну, не привыкли оставлять ее в таком богатстве и счастье, какими наслаждались мы; но когда старых победоносных ветеранов герцога Мальборо выкапывают из их колледжей и покоя, чтобы охранять королевский дворец и поддерживать видимость армии, которую мы похоронили в Америке или, можно сказать, потеряли во Фландрии, мы скоро узнаем, каково это — быть попираемыми! В этот кризис вы будете часто слышать от меня; ибо я не оставлю вас в тревожной неизвестности, от которой могу избавить.

Графиня (1075) в Ганновере, и, как мы слышим, принята чрезвычайно хорошо. Предполагается, и это не невозможно, что граф мог выхлопотать для нее какую-то грязную сделку о лишнем акре территории для Ганновера, чтобы облегчить ее прием. Она была в Гессен-Касселе и чрезвычайно ласкала детей принцессы Мэри (1076); точно так же, как вы знаете, она имела обыкновение устраивать шум вокруг мальчиков Претендента. Лорд Честерфилд смеется над ее письмом к нему; и, что разозлило бы ее больше, чем пренебрежение, высмеивает стиль и орфографию. Ничто здесь не сулит ей хорошего.

Вы говорили мне, что хотели бы, чтобы я выразил соболезнование принцу Краону по поводу смерти его сына (1077): какого сына? И где он был убит? Вы не говорите мне, а я никогда не слышал. Теперь было бы слишком поздно. Я бы беспокоился за принца Бово, но вы говорите, что он в Пьемонте.

Прощайте! Мое дорогое дитя: нам есть о чем желать! Немного удачи нас не восстановит. Я беспокоюсь за ваше здоровье из-за большого увеличения ваших дел.

(1072) Французы имели успех в стычке против английской армии в местечке под названием Мелле. Следствием этого успеха стало овладение ими Гентом. — Д.

(1073) Армия принца Конти, расположенная близ Майна, была настолько ослаблена отрядами, отправленными из нее для подкрепления армии во Фландрии, что была вынуждена отступить перед австрийцами. Это отступление было совершено со значительными потерями как в солдатах, так и в багаже; но не похоже, чтобы во время кампании между французами и австрийцами произошло какое-либо решительное генеральное сражение. — Д.

(1074) См. выше, стр. 195; Письмо 45 (примечание 334).

(1075) Леди Орфорд.

(1076) Принцесса Мэри Английская, дочь Георга II; вышла замуж в 1740 году за принца Гессен-Кассельского, который обращался с ней с большой жестокостью. Она умерла в июне 1771 года. — Э.

(1077) Молодой принц де Краон был убит во главе своего полка в битве при Фонтенуа. — Д.

425 Письмо 171 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 12 июля 1745 г.

Я очарован чувствами, которые мистер Чьют выражает к вам; но ведь вы его потеряли! Вот ответ на его письмо; я посылаю его незапечатанным, чтобы избежать повторения того, что я думал о наших делах. Запечатайте его и отправьте. То, что оно открыто, помешало мне сказать о вас вдвое больше, чем я должен был бы.

Больше нет новостей — победа Великого герцога, о которой мы так много слышали на прошлой неделе, сошла на нет! Так далеко от того, чтобы разбить принца Конти, что вовсе не невозможно, что принц может надеть императорский алмазный камзол, хотя я убежден, что забота об этом будет главной заботой Великого герцога (после его собственной персоны) в битве. Наша армия отступила за Брюссель; французы собирают лавры, города и пленных, как кто-то собирал бы букет. Тем временем вы запугиваете короля Неаполя в лице английского флота; и я думаю, возможно, будете делать это еще два месяца после того, как этот самый флот будет принадлежать королю Франции; как астрологи говорят нам, что мы должны видеть сияние звезд еще долго после того, как они были уничтожены. Но мне нравится ваш дух; поддерживайте его! Милламант в «Светском образе жизни» говорит Мирабелю, что ее будут добиваться до самого конца; более того, и после. Он отвечает: «Что! После конца?»

Я очень беспокоюсь о ваших задолженностях; это плохое время для получения выплат. В лучшие времена они имеют обыкновение плохо платить иностранным министрам; что может быть очень политично, когда они отправляют за границу людей с чересчур большими состояниями, чтобы уменьшить их: но, мое дорогое дитя, Бог знает, что это не ваш случай!

У меня есть несколько чрезвычайно милых собачек породы короля Чарльза, если бы я знал, как переправить их вам: правда, они не Патапаны. Не могу сказать, как им понравится путешествие в Италию, когда есть перспектива возвращения остальной части их породы оттуда: к тому же вы должны заверить меня, что никто из них никогда не будет выдан замуж ниже своего достоинства; ибо после истории с леди Кэролайн Фокс никто не осмелился бы рисковать гневом герцога Ричмонда даже из-за кобеля и суки этой породы.

Лорд Лемпстер (1078) взят в плен в деле с отрядом в Генте. Моя леди (1079), которая слышала о спартанских матерях (хотя вы знаете, что она однажды утверждала, что никто ничего не знает о греческих республиках), делает вид, что переносит это с патриотической бесчувственностью. Она сказала мне на днях, что аббат Никколини и старший Пандольфини едут в Англию: это правда? Я буду очень рад быть любезным с ними, особенно с последним, который, как вы знаете, был одним из моих друзей.

Моя леди Орфорд в Ганновере, принята весьма милостиво «отцом всех своих людей!» В газетах вчера была такая заметка: «Леди О., которая провела несколько лет в Италии, прибыла сюда (Ганновер) 3-го числа, возвращаясь в Англию, и была милостиво принята его Величеством». Леди Денби уехала в деревню, так что я не знаю, где она будет жить — возможно, в Сент-Джеймсе, из уважения к памяти моего отца.

Поверьте мне, вы хорошо отделались тем, что Пигвиггин (1079) не принял ваше приглашение жить с вами: вам пришлось бы проветривать свой дом, как леди Помфрет была вынуждена проветривать спальню леди Мэри Уортли. У него самое зловонное дыхание: как и у принцессы, его сестры. Когда я был в их загородном доме, я имел обыкновение сидеть в библиотеке и листать книги с гравюрами: из хорошего воспитания они не оставляли меня; более того, смотрели гравюры вместе со мной. Подует ветерок с востока, и я резко поворачиваюсь на запад, откуда принцесса сдувала меня обратно другим порывом, столь же богато надушенным, как у ее брата. Прощайте!

(1078) Джордж Фермор: который после смерти отца в 1753 году стал вторым графом Помфретом. Он умер в 1785 году. — Э.

(1079) Генриетта Луиза, графиня Помфрет, мать лорда Лемпстера.

(1080) Прозвище, данное Уолполом своему кузену Горацию, старшему сыну «старого Горация Уолпола», впоследствии первому графу Орфорду второго создания. Он умер в 1809 году в возрасте восьмидесяти шести лет. — Э.

427 Письмо 172 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 13 июля 1745 г.

Дорогой Джордж, мы все «кабоблены и кокофагованы», как говорит мой лорд Денби. Мы, которые раньше, вы знаете, могли побить трех французов каждый, теперь настолько выродились, что три француза (1081) могут явно побить одного англичанина. Наша армия бежит, все, что осталось бежать; ибо половина ее подбирается по триста-четыреста человек за раз. Короче говоря, мы должны выйти из высоких туфель, которые были сделаны теми хитрыми сапожниками при Пуатье и Рамильи, и, возможно, шлепать в деревянных. Леди Херви, которая, вы знаете, обожает все французское, очарована надеждами на эти новые туфли и уже заказала себе пару из грушевого дерева. Как выглядели гобелены в Бленхейме? Сияли ли они победой, или вся наша слава выглядела омраченной?

Я помню очень восхищенную фразу в одной из речей лорда Честерфилда, когда он разглагольствовал за эту войну; с самым риторическим переходом он повернулся к гобелену в Палате лордов (1082) и сказал со вздохом, что боится, что сейчас не работают никакие исторические ткацкие станки! Действительно, у нас есть повод благословить добрых патриотов, которые были за то, чтобы использовать наши мануфактуры так исторически. Графиня того мудрого графа, с чьих двух выразительных слов я начал это письмо, говорит, что она очень счастлива теперь, что у моего лорда никогда не было места в коалиции, ибо тогда вся эта плохая ситуация наших дел была бы возложена на него.

Раз уж я заговорил о примечательных периодах в наших летописях, я должен сказать вам, что лорд Балтимор считает одним из них: — Он сказал принцу на днях: «Сэр, брак Вашего Королевского Высочества станет эрой в английской истории».

Если бы не жизнь, которая время от времени вдыхается в город очень плохими новостями из-за границы, можно было бы совсем оцепенеть. Не осталось никого, кроме двух-трех одиноких регентов; и они всегда мечутся туда-сюда в свои виллы; и около дюжины допотопных вдов, чьи туши чудесным образом сопротивлялись сырости и которые каждую субботу составляют весьма почтенные катакомбы у моей старой леди Стрэффорд. Она не берет денег у дверей за их показ, но вы платите по двенадцать пенсов с каждого под названием «карточные деньги». Остроумие и красота, действительно, остаются в лицах леди Тауншенд и леди Кэролайн Фицрой; но таков недостаток вкуса этого века, что первая очень часто вынуждена заворачивать свое остроумие в простой английский язык, прежде чем его можно будет понять; а вторая почти так же часто вынуждена прибегать к тем же уловкам, чтобы ее прелести были замечены.

О красоте я могу рассказать вам восхитительную историю. Некая миссис Коминс, пожилая дама, недавно сняла дом на Сент-Джеймс-стрит: несколько молодых джентльменов зашли туда на днях: — «Ну, миссис Коминс, надеюсь, здесь не будет тех же беспорядков, что были в вашем другом доме на Эйр-стрит». — «Господи, сэр, у меня там никогда не было никаких беспорядков: у меня был такой же тихий дом, как любой в округе, и ко мне приходило много компаний: это только знатные дамы завидовали мне». — «Завидовали вам! Да ваш дом был снесен до основания». — «О, дорогой сэр! Разве вы не знаете, как это случилось?» — «Нет; скажите, как?» — «Ну, дорогой сэр, это леди **** дала десять гиней толпе, чтобы та снесла мой дом, потому что ее светлости показалось, что я достаю женщин для полковника Конуэя».

Мой дорогой Джордж, разве вы не в восторге от этой истории? Если бедный Гарри (1083) вернется из Фландрии, я намерен бесконечно веселиться над его ханжеством по поводу этого анекдота, который так же хорош, как если бы он был правдой. Прошу вас, навестите миссис Коминс, когда будете в городе — у нее бесконечный юмор.

(1081) Намек на успех французской армии во Фландрии под командованием маршала Сакса.

(1082) Изображающий поражение испанской армады в 1588 году и окруженный портретами главных офицеров, командовавших флотом. Этот благородный комплект гобеленов был изготовлен в Голландии на средства графа Ноттингема, лорда-верховного адмирала. — Э.

(1083) Достопочтенный Генри Сеймур Конуэй.

428 Письмо 173 Сэру Горацию Манну. 15 июля 1745 г.

Вы удивитесь еще одному письму от меня так скоро, когда я писал вам всего четыре дня назад. Это не с какими-либо новостями, а по частному делу. Вы никогда ничего не говорили мне о чрезвычайной процедуре маркиза Риккарди, о которой я писал вам. Действительно, так как его письмо пришло как раз после смерти моего отца, я тоже забыл об этом; настолько, что потерял каталог, который он мне прислал. Ну так вот, на днях я получил его груз. Теперь, мое дорогое дитя, я не пишу ему об этом, потому что, так как он прислал вещи, не спросив моего разрешения, я полон решимости никогда не подтверждать их получение, потому что я ни в коем случае не буду обязан платить за них, если они будут потеряны: что я считаю весьма вероятным; и так как я потерял каталог, я не могу сказать, получил ли я все или нет.

Я прошу вас просто сказать ему следующее. Что я крайне удивлен, что он мог подумать об использовании меня для продажи своих товаров, особенно не спросив моего согласия; что английский джентльмен, только что приехавший из Франции, привез мне ящик вещей, о которых он сам не имел отчета; и нет никакого письма или каталога с ними; что я предполагаю, что это может быть коллекция маркиза: я потерял каталог и, следовательно, не могу сказать, получил ли я все или нет, и являются ли они его: что так как они пришли таким слепым образом и были вскрыты на нескольких таможнях, я не буду нести ответственность, особенно никогда не давая своего согласия на их получение и вскрыв ящик по неведению, не зная содержимого: что когда я вскрыл его, я заключил, что он пришел из Флоренции, часто отказываясь покупать большинство вещей, которые долго лежали у ювелира на старом мосту и которые очень не подходят для продажи здесь, так как все англичане в течение нескольких лет видели их и не сочли их стоящими покупки — что я помню в каталоге цена за все была установлена в две тысячи пистолей; что они стоят полных двадцать две тысячи; и что надо мной смеялись люди, которым я показывал их, за то, что я назвал столь экстравагантную цену: что никто из живущих не подумал бы покупать все вместе: что для себя я полностью оставил собирание какой-либо коллекции; и если бы не оставил, не стал бы покупать вещи дорого сейчас, от которых я ранее отказывался по гораздо более низким ценам. Что, в конце концов, хотя я не могу считать себя хорошо обошедшимся маркизом Риккарди, ни в присылке мне вещей, ни в цене, которую он установил на них, ни в самих вещах, которые, насколько я знаю, он подобрал в лавках на старом мосту и которые не были семейной коллекцией, все же, так как я получил так много любезностей во Флоренции от знати и, в частности, от его жены, мадам Риккарди, если он позволит мне сделать что-то практичное, я продам, что смогу, для него. Что если он пришлет мне новый и четкий каталог с ценой каждой вещи и ценой значительно меньшей, чем та, которую он установил на все, я постараюсь распорядиться тем, что смогу, для него. Но так как большинство из них очень посредственны, а общая стоимость самая неразумная, я абсолютно не возьмусь за их продажу на других условиях, а упакую их и отправлю в Ливорно первым же кораблем, который отплывает; ибо так как мы в состоянии войны с Францией, я не могу отправить их этим путем, и не буду беспокоить ни одного джентльмена, чтобы он вез их, так как он мог бы счесть себя обязанным возместить их, если бы с ними случился какой-либо несчастный случай; и не буду отвечать за них, каким бы путем они ни шли, так как я не давал согласия на их получение и не уверен, что получил коллекцию маркиза.

Мой дорогой сэр, переведите это очень отчетливо для него, ибо он никогда не получит от меня никакого другого уведомления; и я не отдам их Васнеру или Пуччи (1084), или кому-либо еще, даже если он пришлет мне приказ об этом; ибо никто не видел, как я вскрывал их, и никто не сможет сказать, что они были у меня, получив их от меня. Короче говоря, я думаю, что не могу быть слишком осторожным в таких переговорах. Если человек пришлет мне вещи на сумму в две тысячи пистолей, стоят ли они того на самом деле или нет, он должен рискнуть их потерей и, безусловно, никогда не должен обращаться ко мне за ними. Он должен абсолютно сделать свой выбор: продавать их по надлежащей цене и по отдельности или отправить их немедленно обратно морем; ибо согласен он на то или другое или нет, я, безусловно, продолжу свою решимость относительно них в тот же миг, как получу ответ от вас; ибо чем скорее я буду свободен от них, тем лучше. Если он позволит мне продать их, не устанавливая цены, он может положиться на то, что я приму лучший метод для его службы; хотя на самом деле, мое дорогое дитя, это будет для моей собственной чести, а не ради него, который обошелся со мной так дерзко. Мне жаль доставлять вам это беспокойство, но судите, сколько хлопот доставляет мне этот дурак! Прощайте!

(1084) Министры королевы Венгрии и Великого герцога.

430 Письмо 174 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 26 июля 1745 г.

Мне больно писать вам, когда все, что я могу сказать, только огорчит вас. Как я желаю быть с вами! Где угодно, где мои мысли были бы отделены в некоторой степени расстоянием и длительностью времени от Англии! Со всеми причинами, которые у меня есть для того, чтобы не любить большую ее часть, невозможно не чувствовать шока от жизни в период всего ее величия! быть одним из Ultimi Romanorum! Я не буду продолжать главу размышлений, а упомяну некоторые факты, которые снабдят ваши мысли всем, что я должен был бы сказать.

Французы не делают секрета из своего намерения прийти сюда; письма из Голландии говорят об этом как об общеизвестном факте. Их средиземноморский флот пришел в Рошфор, и у них есть другой в Бресте. Их непосредственный замысел — атаковать нашу армию, само уменьшение которой будет победой для них. Наши шестьсот человек, которые лежали взаперти в реке, пока не заразились болезнями, наконец отправились в Остенде. Из всего этого наше достопочтенное министерство все еще делает секрет: нельзя узнать от них ни малейших подробностей. Эта тревога за моих друзей в армии, эта неопределенность насчет нас самих, если можно назвать неопределенностью то, что мы погибли, и провокационная глупость, которую видишь повсюду, заставили меня отправиться в Гаагу. Я по крайней мере буду быстрее получать известия из армии и буду там лучше знать, что, вероятно, произойдет здесь. Как только наступит кризис, я вернусь сюда, что могу сделать из Хелвутслёйса за двенадцать часов. Во всяком случае, я, безусловно, не останусь там более месяца или шести недель: все сгущается слишком быстро, чтобы к тому времени не произошло что-то важное.

Вы можете судить о нашей ситуации по разговорам маршала Бель-Иля: он говорил некоторое время, что видел, что мы настолько мало способны к какой-либо защите, что он готов с пятью тысячами кухонных мужиков французской армии завоевать Англию — однако, как раз сейчас, они решили освободить его! Он уезжает через неделю (1085). Когда ему сказали о взятии Кейп-Бретона, он сказал: «он может поверить в это, потому что министерство не приложило к этому руку». Мы устраиваем костры в честь Кейп-Бретона и гремим над Генуей, в то время как наша армия во Фландрии бежит и распадается на части, отряды попадают в плен каждый день; в то время как король в Ганновере, регенты в своих загородных поместьях, на острове нет пяти тысяч человек, и дома не более четырнадцати или пятнадцати кораблей! Аллилуйя!

Я получил ваше вчера, с коносаментом на гипсовые фигурки, но вы не говорите мне их цену; прошу, сделайте это в следующем. Я не знаю, что сказать об орле мистера Чьюта; я хотел бы иметь его; я могу положиться на его вкус — но не было бы глупостью покупать диковинки сейчас! Как я могу знать, что у меня будет хоть что-то в мире, чтобы заплатить за это к тому времени, когда оно будет куплено? Вы можете представить эти причины мистеру Чьюту; и если он посмеется над ними, ну что ж, тогда он купит орла для меня; если сочтет их весомыми — нет.

Прощайте! У меня нет времени или терпения сказать больше.

(1085) Маршал и его брат покинули Англию 13 августа. — Э.

431 Письмо 175 Джорджу Монтегю, эсквайру. [1 августа 1745 г.]

Дорогой Джордж, я не могу не думать, что вы смеетесь надо мной, когда говорите такие очень любезные вещи о моих письмах, и все же, исходящие от вас, я хотел бы, чтобы это не было сплошной лестью:

Тем более, что с малых лет я был высокого мнения о себе, хотя был болезненным, стройным и не крупным в конечностях.

С этой скромной предрасположенностью вы можете быть уверены, что мне нравится, когда вы хвалите меня, кого, покончив с собой, я восхищаюсь больше всех живущих людей. Я только прошу, чтобы вы больше не хвалили меня: это очень разорительно; и похвала, как и другие долги, перестает быть должной по мере выплаты. Одно утешение, правда, в том, что ее выплачивают так же редко, как и другие долги.

Мне очень повезло в последнее время: я встретил чрезвычайно хорошую гравюру М. де Гриньяна (1086); я убежден, очень похожую; и потом, у него есть его touffe ébouriffée; я, правда, не знаю, что это было, но я уверен, что это есть на гравюре. Никто из критиков никогда не мог понять, что такое патавинство Ливия, хотя они уверены, что оно есть в его сочинениях. Я слышал за эти несколько дней то, что ради вас я хотел бы сообщить раньше — что в свите Бель-Иля есть аббат Перрен, который опубликовал письма мадам де Севинье и у которого в руках оригиналы. Как бы хотелось узнать его! Маршал был тайно в Лондоне в прошлую пятницу. Его развлекают сегодня в Хэмптон-Корте герцоги Графтон (1087). Не верите ли вы, что это было для того, чтобы договориться о привязывании алой нити в окне, когда французы придут в землю, чтобы овладеть ею? Я вовсе не удивлен никаким проницательным наблюдениям, которые маршал сделал о нашей ситуации. Привоз его сюда вообще — отправка его сейчас — короче говоря, вся серия нашего поведения убеждает меня, что мы скоро увидим столь же молчаливое изменение, как то, что в «Репетиции», короля Ашера и короля Физика. Это вполне может быть так, когда распоряжение драмой в руках герцога Ньюкасла — тех рук, которые всегда шарят и расползаются, и порхают, и торопят остальную часть его поспешной персоны. Но нет способа описать его, кроме как это сделал М. Курсель, французский пленник, на днях: «Je ne scais pas», — сказал он, — «je ne scaurois m'exprimer, mais il a un certain tatillonage». Если бы можно было представить мертвое тело, подвешенное в цепях, всегда желающее быть подвешенным где-то в другом месте, можно было бы иметь сравнительное представление о нем.

Что касается меня, я утешаюсь гуманным размышлением ирландца на корабле, который был в огне — я всего лишь пассажир! Если бы я не был таким ленивым, я думаю, я скорее применил бы на практике географическое решение покойной герцогини Болтон (1088) отправиться в Китай, когда Уинстон сказал ей, что мир сгорит через три года. У вас есть философия? Скажите мне, что вы думаете. Это совсем модно — говорить о приходе французов сюда. Никто не видит это в ином свете, кроме как вещь, о которой нужно говорить, а не против которой нужно предостерегаться. Вы не помните слух о чуме в городе, и все шли в дом, где она была, чтобы увидеть ее? Вы видите, я смеюсь над этим, ибо я бы ни за что на свете не стал таким «неанглийским», чтобы делать иначе. Я убежден, что когда граф Сакс с десятью тысячами человек будет в дне марша от Лондона, люди будут нанимать окна на Чаринг-кросс и Чипсайде, чтобы увидеть, как они проходят мимо. Это наша характеристика — принимать опасности за зрелища, а беды за диковинки.

Прощайте! Дорогой Джордж: я запасаюсь отрывками из Катона на случай, если будет необходимо попрощаться со своими корреспондентами à la Romaine, и прежде чем сама пьеса будет подавлена lettre de cachet книготорговцам.

P. S. Господи! Это 1 августа 1745 года, праздник (1089), который собираются выкинуть из альманаха!

(1086) Франсуа-Адемар де Монтей, граф де Гриньян, генерал-лейтенант Прованса. Он женился в 1669 году на дочери мадам де Севинье. — Э.

(1087) Как он был, накануне, герцогом Ньюкаслом, в Клермоне. — Э.

(1088) Внебрачная дочь Джеймса Скота, герцога Монмута, от Элеоноры, дочери сэра Роберта Нидхэма. — Э.

(1089) Годовщина восшествия на престол Англии Ганноверской династии.

432 Письмо 176 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 7 августа 1745 г.

У меня нет новостей, чтобы рассказать вам: Остенде осажден и должен пасть через несколько дней. Регенты все приехали в город, чтобы предотвратить вторжение — я бы скорее подумал, что они способны совершить его — не то чтобы старый Стер, который все еще существует на углях абсурдного огня, гревшего его девяносто лет назад, считает все еще возможным маршировать на Париж, и на днях в совете предотвратил решение о вызове нашей армии домой; но так как мы всегда делаем половину дела, когда даже целое едва ли имело бы значение, они, кажется, полны решимости вызвать десять тысяч — другие десять останутся во Фландрии, чтобы поддерживать плохую фигуру, которую мы разыгрывали там все это лето. Графу Саксу трижды делали прокол после Фонтенуа: но если мы избавимся от его вражды, то Бель-Иль ушел, чтобы в полной мере восполнить и унаследовать его ненависть! Ван Хой, изобретательный голландец в Париже, написал Штатам, чтобы узнать, должен ли он делать новые ливреи к празднествам по случаю французских завоеваний во Фландрии. Я люблю губернатора Слёйса; когда Штаты прислали ему выговор за то, что он не впустил наши войска, отступившие туда после дела в Генте, спрашивая его, не знает ли он, что он должен впустить их союзников? он ответил: «Да; и хотят ли они, чтобы он впустил и французов как их союзников?»

Вышла прокламация об аресте сына Претендента (1090); он, несомненно, был на борту фрегата, сопровождавшего «Элизабет», с которым капитан Бретт сражался так храбро (1090): мальчика теперь говорят, что он в Бресте.

Я отложил свою поездку в Гаагу, так как море полно кораблей, и много французских вокруг осады Остенде: я еду завтра в Маунт-Эджкамб. Я не думаю, что невозможно, чтобы вы получили от меня письмо в дороге, с абзацем, подобным тому, что в жизни Сиббера: «Здесь я встретил революцию».

Моя леди Орфорд отправилась в Ганновер; ее милостивый государь, по-видимому, не склонен покидать его. Миссис Чьют(1092) прислала мне это письмо, которое вы будете так добры переслать в Рим. Мы захватили несметные богатства; огромные сокровища в Ост-Индии, огромные — в Вест-Индии; короче говоря, мы так разжирели, что скоро будем готовы к убою.

Ваш брат только что принес мне письмо от вас, полное вашего добросердечного беспокойства о генуэзцах. У меня нет времени писать вам что-либо, кроме коротких абзацев, так как я занят написанием всех своих писем и делами перед отъездом. Больше ничего не могу сказать сейчас о деле вашего секретаря. Бедная миссис Жиберн была здесь сегодня утром, почти в истерике из-за своего сына. Она принесла мне длинное письмо к вам, но я категорически запретил ей отправлять его и сказал, что дам вам знать, что это моя вина, если вы не получите от нее вестей, но что я возьму ответ на себя. Мой дорогой сэр, ради нее, ради этого глупого мальчика, который погибнет, если будет следовать своим прихотям, и ради вас самих, кому будет стоить столько труда найти и обучить другого, я должен попытаться предотвратить ваш разрыв. Я убежден, что ни усталость от писанины, ни возмущение от необходимости идти в море не являются истинными мотивами мальчика. Это малость его содержания и его отвращение к прислуживанию за столом. Что касается первого, бедная женщина не ожидает, что вы подвергнете себя каким-либо неудобствам; она лишь просит, чтобы вы были так добры платить ему на двадцать фунтов в год больше, которые она сама возместит вашему брату; и не сообщайте сыну, что это от нее, так как он тогда откажется их принять. Что касается другого пункта, я должен сказать вам, мой дорогой друг, прямо, что из доброты к бедному мальчику я надеюсь, вы уступите. Ему предстоит сделать состояние на вашем поприще, если ему так повезет. Непреодолимым препятствием для него будет то, что он находится при вас в положении слуги. Когда вы подумаете, что от этого может зависеть его состояние, я уверен, вы освободите его от этого рабства. Ваш брат и я, вы знаете, с самого начала считали, что вам не следует настаивать на этом. Если он останется с вами на предложенных мною условиях, я уверен, что ради избавления себя от хлопот и его от разорения, вы уступите этой просьбе, с которой я серьезно к вам обращаюсь и советую вам ее выполнить. Прощайте!

(1090) Прокламация была датирована 1 августа и предлагала награду в тридцать тысяч фунтов за поимку юного принца. Он покинул остров Бель-Иль 13 июля, переодетый в костюм студента шотландской коллегии в Париже, и отрастив бороду. — Ред.

(1091) Капитан Бретт был тем самым офицером, который во время экспедиции Ансона штурмовал Пайту. Его корабль назывался «Лев». После равного боя, длившегося пять или шесть часов, суда разошлись, оба почти выведенные из строя. — Ред.

(1092) Вдова Фрэнсиса Чьюта, эсквайра.

434 Письмо 177 Преподобному Томасу Берчу.(1093) Вултертон, 15 [авг.] 1745 г.

Когда я недавно был в городе, я имел честь получить ваше письмо от 21-го числа прошлого месяца; но мое пребывание там было столь коротким, а спешка столь велика, что у меня не было времени увидеться с вами, как я намеревался. Поскольку я убежден, что никто не способен более вас, во всех отношениях, представить правление его покойного Величества в истинном свете, я уверен, что нет никого, кому я охотнее оказал бы свое содействие, насколько я могу: но, поскольку я никогда не писал ничего исторического, а лишь время от времени предлагал подсказки другим, когда они писали, и никогда не публиковал ничего, кроме двух памфлетов — один был в оправдание взятия и содержания на нашем жалованье двенадцати тысяч гессенцев, название которого я забыл и которого нет у меня в деревне; другой был опубликован около двух лет назад под названием «Интересы Великобритании, неуклонно преследуемые» в ответ на памфлеты о ганноверских войсках, — я не могу сказать, каким образом и по каким пунктам ответить на ваше желание, которое выражено в столь общих чертах: если бы вы могли указать некоторые определенные периоды и некоторые конкретные факты, и если бы у меня перед глазами был набросок вашего повествования, я, возможно, смог бы подсказать или объяснить некоторые вещи, которые стали вам известны лишь несовершенно, и в моей памяти могли бы всплыть некоторые анекдоты, касающиеся внутренних и иностранных дел, которые любопытны и никогда еще не были преданы огласке, а возможно, и не подлежат опубликованию до сих пор; в частности, в отношении смены министерства в 1717 году, путем смещения моего родственника, и мер, которые были приняты вследствие этого изменения; но чтобы сделать это или что-либо другое для вашей пользы, требуется личный разговор с вами, в котором я был бы готов сообщить вам то, что могло бы мне прийти на ум. Искренне ваш и т. д.

(1093) Этот трудолюбивый историк и биограф родился в 1705 году и погиб в результате падения с лошади в 1765 году. Доктор Джонсон сказал о нем: «Том Берч в разговоре бодр, как пчела; но как только он берет в руки перо, оно становится для него торпедой и парализует все его способности». — Ред.

435 Письмо 178 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 6 сент. 1745 г.

Было бы непростительно с моей стороны, в наших нынешних обстоятельствах и после всего, что я вам обещал, не писать вам последний месяц, если бы я был в Лондоне; но я был в Маунт-Эджкамбе и так постоянно находился в разъездах, что ни не получал ваших писем, ни не имел времени писать, ни не знал, что писать. Я вернулся вчера вечером и нашел три пакета от вас, на которые у меня нет времени ответить, и едва хватило времени прочитать. Смятение, которое я обнаружил, и опасность, в которой мы находимся, мешают мне говорить о чем-либо другом. Юный Претендент(1094) во главе трех тысяч человек опередил генерала Коупа, у которого нет и восемнадцати сотен человек: и когда пришли последние известия, он был на пятьдесят миль ближе к Эдинбургу, чем Коуп, и к этому времени уже там. Кланы не восстанут за правительство: герцоги Аргайл(1095) и Атолл(1096) примчались в город(1097), не сумев собрать ни одного человека. Юный герцог Гордон(1098) послал за своим дядей и сказал ему, что он должен вооружить их клан. «Они под ружьем». — «Они должны выступить против мятежников». — «Они будут ждать принца Уэльского». Герцог пришел в ярость; дядя вытащил пистолет и сказал ему, что спорить бесполезно. Лорд Лаудон(1099), лорд Фортроуз(1100) и лорд Панмур(1101) были очень усердны и собрали немного людей; но я считаю Шотландию потерянной! Я думаю о том, что сказал король Вильгельм герцогу Гамильтону, когда тот превозносил Шотландию: «Милорд, я лишь желаю, чтобы она была в ста тысячах миль отсюда и чтобы вы были ее королем!»

Опубликованы два манифеста, подписанные Карлом, принцем-регентом его отца, короля Шотландии, Англии, Франции и Ирландии. В одном он обещает сохранить за каждым его законные права и приказывает всем лицам, у которых есть государственные деньги, принести их ему; а другим распускает унию между Англией и Шотландией. Но это еще не самое худшее! Вчера пришло известие, что в Дюнкерке десять тысяч человек, тридцать транспортов и десять военных кораблей. Против этой силы у нас — я не знаю что — едва ли есть страх! Три тысячи голландцев, мы надеемся, к этому времени уже высадились в Шотландии; еще три тысячи направляются сюда. Мы послали за десятью полками из Фландрии, которые могут быть здесь через неделю, и у нас пятнадцать военных кораблей в Даунсе. Мне прискорбно сообщать вам все это; но когда дело обстоит так, как я могу не сказать вам? Ваш брат только что вошел и говорит, что писал вам — у меня нет времени распространяться.

Моя леди О. прибыла; я слышал, она говорит, что только для того, чтобы попытаться получить определенное содержание. Ее мать прислала ей предложение воспользоваться ее домом. Она бедная слабая женщина. Я ничего не могу сказать маркизу Риккарди, ни думать о нем; только скажите ему, что я сделаю это, когда будет время. Моя сестра(1102) вышла замуж, то есть объявила, что выйдет, за молодого Черчилля. Это глупый брак; но я не имею к этому никакого отношения. Прощайте! мой дорогой сэр; извините мою поспешность, но вы должны представить, что у человека не так много досуга, чтобы писать длинные письма — надейтесь, если можете!

(1094) Претендент высадился с несколькими последователями в высокогорьях Шотландии 25 июля. Его появление в это время описывается так мистером Энеем Макдональдом, одним из его сопровождающих: «В палатку вошел высокий юноша, самого приятного вида, в простом черном сюртуке, в простой рубашке, не очень чистой, и батистовом галстуке, застегнутом на простую серебряную пряжку, в простой шляпе с холщовой тесьмой, один конец которой был прикреплен к одной из пуговиц сюртука. На нем были черные чулки и латунные пряжки на туфлях. При его первом появлении я почувствовал, как сердце подступило к самому горлу, но нам немедленно сказали, что этот юноша — английский священник, который давно одержим желанием увидеть горцев и поговорить с ними». «Примечательно, — отмечает лорд Мэхон, — что среди первых, кто присоединился к Карлу, был отец маршала Макдональда, герцога де Таренто, долгое время спустя возведенного в эти почести за свои заслуги в войнах французской революции, и отличавшегося не столько мужеством и способностями, сколько честностью и честью». История, т. III, стр. 344. — Ред.

(1095) Арчибальд, граф Айлей, а после смерти своего старшего брата Джона — герцог Аргайл. — Д.

(1096) Джеймс Мюррей, второй герцог Атолл; он унаследовал титул после смерти своего отца в 1724 году, вследствие опалы его старшего брата Уильяма, маркиза Таллибардина. — Д.

(1097) Это было неверно в отношении герцога Аргайла; ибо он не пытался собирать людей, а ссылался на шотландский акт парламента против вооружения без полномочий.

(1098) Космо Джордж, третий герцог Гордон. Он умер в 1752 году. — Д.

(1099) Джон Кэмпбелл, четвертый граф Лаудон; генерал армии. Он умер в 1782 году. — Д.

(1100) Старший сын Маккензи, графа Сифорта. — Д.

(1101) Уильям Мол, граф Панмур в Ирландии, созданный таковым в 1743 году, вследствие конфискации шотландских титулов в 1715 году у его старшего брата Джеймса, графа Панмура. — Д.

(1102) Леди Мария Уолпол, дочь лорда Орфорда, вышла замуж за Чарльза Черчилля, эсквайра, сына генерала.

436 Письмо 179 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 13 сент. 1745 г.

Мятеж продолжается; но до сих пор нет восстания в Англии и высадки войск из-за границы; право же, даже наших или голландских. Лучшее, что я могу вам сообщить, это то, что если у Мальчика, по-видимому, нет врагов в Шотландии, то, по крайней мере, у него открыто очень мало друзей. Никто из знатных лиц не присоединился к нему, кроме брата герцога Атолла(1103) и еще одного брата лорда Данмора(1104). Из пушек у них нет ничего, кроме однофунтовых: их главный ресурс — деньги; у них есть французские луидоры. Последние известия застали их в Перте, где они шьют обувь и чулки. Несомненно, что сержант Коупа с двенадцатью людьми обратил в бегство двести, убив лишь шестерых или семерых. Двести человек из клана Монро присоединились к нашим силам. Дух в Лондоне, кажется, поднимается, хотя и не в той мере, в какой следовало бы; а затем лицо(1105), наиболее заинтересованное, делает все, чтобы сдержать его прогресс: когда министры предлагают что-либо в отношении мятежа, он кричит: «Тьфу! не говорите мне об этой чепухе». Лорд Гранвиль убедил его, что это не имеет значения. Мистер Пелэм каждый день говорит об отставке: он, безусловно, сделает это, как только с этим будет покончено! — если будет покончено. Так что, по крайней мере, мы увидим реставрацию королевы Софии(1106). Она родила девочку; хотя ей приносили всех хорошеньких мальчиков в городе в качестве образцов.

Юный Кавалер назначил награду за голову короля: нам говорят, что его брат отправился в Ирландию. Однако до сих пор Франция или Испания не оказывают особого покровительства этому предприятию. Это кажется попыткой отчаяния и усталости от того образа жизни, который он вел во Франции. На шапках гренадеров написано: «Могила или трон». Он некоторое время пробыл у герцога Атолла, куда старый маркиз Таллибардин(1107) прислал заказать обед; и с тех пор передал брату, что ему нравятся сделанные там изменения. Претендент нашел там ананасы, первые, которые он когда-либо пробовал. Мистер Бретон(1108), большой любитель южного принца Уэльского, на днях отправился навестить герцогиню Атолл(1109) и случайно не знал, что она рассталась с мужем: он спросил, как поживает герцог? «О, — сказала она, — он выгнал меня из своего дома, а теперь сам выгнан». Время от времени приходит шотландец и дергает Мальчика за рукав: «Принц, вот еще один человек взят!» — тогда со всем достоинством в мире Мальчик надеется, что никто не был убит в бою! Лорд Бат сочинил подобие баллады, речь герцога Ньюкасла к Регентству; я слышал только эти две строки из нее:

«Молю, подумайте, милорды, как бедственно то, Что есть два принца Уэльских и ни одного короля!»

Купцы очень усердны и открывают большую подписку на сбор войск. На днях, на городском собрании по составлению адреса, олдермен Хиткот предложил петицию об исправлении злоупотреблений, но ни один человек не поддержал его. Посреди всего этого парламент не созван! Министры говорят, что им нечего предложить; но им есть что уведомить!

Должен рассказать вам смешной случай: когда магистраты обыскивали дома в поисках оружия, они пришли к мистеру Молу, брату лорда Панмура и большому другу герцога Аргайла. Горничная не пускала их в одну комнату, которая была заперта и, как она сказала, полна оружия. Они решили, что нашли то, что искали, и велели выломать дверь — где обнаружили обширную коллекцию гербов!

Заместитель губернатора Эдинбургского замка пригрозил магистратам разнести их город в щепки, если они впустят мятежников. Перт находится в двадцати четырех милях от Эдинбурга, так что мы скоро узнаем, пойдут ли они туда или оставят его и придут в Англию. У нас большие надежды, что горцы не последуют за ним так далеко. Очень немногих из них удалось в прошлый раз убедить пойти к Престону; и многие отказались сопровождать короля Карла II, когда он маршировал к Вустеру. «Каледониан Меркьюри» никогда не называет их «мятежниками», а только «горцами».

Прощайте! мой дорогой друг — поблагодарите мистера Чьюта за его письмо, на которое я скоро отвечу. Не знаю, как определить свое чувство: я не отчаиваюсь, и все же не жду ничего, кроме плохого! Ваш и т. д.

P. S. Разве моя принцесса не очень счастлива надеждами на реставрацию своего старого арендатора?(1110)

(1103) Уильям, маркиз Таллибардин. — Д.

(1104) Джон Мюррей, второй граф Данмор; он умер в 1754 году. Его брат, присоединившийся к Претенденту, был достопочтенный Уильям Мюррей из Теймаунта. Впоследствии он был помилован за участие в мятеже и унаследовал графство после смерти графа Джона. — Д.

(1105) Король.

(1106) Леди Гранвиль.

(1107) Старший брат герцога Атолла, но объявлен вне закона за прошлый мятеж. Он был взят в плен после битвы при Каллодене и умер в Тауэре.

(1108) Впоследствии сэр Уильям Бретон. Он занимал должность в доме Фредерика, принца Уэльского. — Д.

(1109) Джейн, дочь Джона Фредерика, эсквайра, и вдова Джеймса Ланоя, эсквайра. — Д.

(1110) Когда Старый Претендент был в Лотарингии, он жил у принца Краона.

438 Письмо 179a Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 17 сент. 1745 г.

Дорогой Джордж, как ты мог задать мне такой вопрос, буду ли я рад тебя видеть? Хочешь, чтобы я произнес тебе формальную речь с честью, удовольствием, удовлетворением и т. д.? Не буду, ибо это значило бы сказать тебе, что я не буду рад. Однако приезжай поскорее, если будешь рад видеть меня; ибо нам, я имею в виду нас, стариков, которые прибыли с принцем Оранским в восемьдесят восьмом, приказано выселиться к Рождеству. Как только я привожу в порядок чулан или гардеробную, мне всегда дают предупреждение, что срок моей аренды истек. Четыре года назад я был очень доволен на Даунинг-стрит, а потом добрая женщина, Сэндис, заняла мои комнаты, и так спешила угостить соседей, что у меня едва хватило времени завернуть мой старый фарфор в немного сена. Теперь приходит мальчик Претендента и обещает все мои удобные апартаменты в Казначействе и Таможне какому-нибудь несчастному ирландскому пэру, который желает перевезти свою гордость и нищету из какой-нибудь большой немеблированной галереи в Сен-Жермене. Ну право, мистер Монтегю, это неприятно; мне будет ужасно не нравиться быть лояльным страдальцем в потертом сюртуке и дрожать в приемной в Ганновере или быть вынужденным учить латыни и английскому юных принцев в Копенгагене. Вдовствующая леди Страффорд уже разослала карточки леди Нитсдейл, леди Таллибардин, герцогиням Перт и Бервик и еще двадцати возрожденным пэрессам, чтобы пригласить их играть в вист через три месяца в понедельник: что касается тебя, ты будешь развлекаться их старыми тафтами, потускневшими туфлями и их неловкостью в первый день, когда они пойдут ко двору в сорочках и чистом белье. Будешь ли ты когда-нибудь писать мне на мой чердак в Херенхаузене? Я буду давать тебе верный отчет обо всех многообещающих речах, которые принц Джордж и принц Эдвард произносят всякий раз, когда у них появляется новый меч и они намереваются вновь завоевать Англию. По крайней мере, пиши мне, пока можешь, имея на своей стороне акты парламента: но я надеюсь, что ты едешь. Прощай!

439 Письмо 180 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 20 сент. 1745 г.

Действительно не знаешь, что тебе писать: известия из Шотландии постоянно меняются, а в лучшем случае никогда не бывают достоверными. Я только собирался сказать тебе, что мятежники в Англии; но мой дядя только что вошел и говорит, что вчера вечером пришел экспресс с известием об их нахождении в Эдинбурге в количестве пяти тысяч человек. Это звучит внушительно — пройти через королевство и овладеть столицей! Но эта столица — открытый город, а замок неприступен и находится в наших руках. Никогда не было столь необычного рода мятежа! Нельзя сказать, какие заверения в поддержке они могут иметь от якобитов в Англии или от французов; но ничего подобного еще не проявилось — и если не проявится, то никогда не было столь отчаянного предприятия.(1111) Трудно поверить, что англичане более недовольны, чем шотландцы; а среди последних к ним не присоединилось ни одно лицо, имеющее собственность: обе нации, кажется, исповедуют нейтралитет. Их деньги все вышли, и они существуют лишь за счет взимания контрибуций. Но, право, бандиты никогда не смогут завоевать королевство! С другой стороны, чего не может сделать любое количество людей, которые не встречают сопротивления? До сих пор они не взяли ничего, кроме открытых городов, и у них нет артиллерии для осады, кроме однофунтовых пушек. Три батальона голландцев высадились в Грейвсенде и приказаны в Ланкашир: мы ждем каждую минуту известий, что остальные добрались до Шотландии; наши собственные еще не прибыли. Лорд Гранвиль и его фракция упорно убеждают короля, что это дело не имеет значения; а что касается герцога Ньюкасла, он рад, когда мятежники делают успехи, чтобы опровергнуть утверждения лорда Гранвиля. Лучшее в нашей ситуации — это наша сила на море: Ла-Манш хорошо охраняется, и прибыло еще двенадцать военных кораблей от Роули. Вернон, это простое шумное создание, придумал план, который приносит большую пользу; он расставил фолкстонские катера по всему побережью, которые постоянно сменяются и приносят постоянные известия обо всем, что движется. Я только что слышал, что герцог Бедфорд(1112) заявляет, что больше не позволит себя дурачить, а попросит у короля разрешения собрать полк. У герцога Монтегю готов эскадрон кавалерии, а герцог Девоншир собирает людей в Дербишире. Йоркширцы во главе с архиепископом и лордом Малтоном встречаются с джентльменами графства послезавтра, чтобы защитить эту часть Англии. Если только у нас не будет больше неудач, чем можно представить, или если не продолжится всеобщая апатия, невозможно, чтобы мы не преодолели это. Ты просишь меня присылать новости: я ограничиваюсь тем, что не говорю тебе ничего, кроме того, на что ты можешь положиться, и оставляю тебя в страхе, а не обманываю. Признаюсь, мои собственные опасения далеко не так сильны, как были: и если мы преодолеем это, я буду верить, что нас никогда нельзя будет победить; ибо мы никогда не можем быть более подвержены опасности. Какое бы недовольство ни было к нынешней семье, оно явно не происходит от любви к другой.

Моя леди О. делает малые успехи в популярности. Ни покровительство чопорности моей леди Помфрет, ни распущенности моей леди Тауншенд не приносят ей никакой пользы. Женщины смотрят на нее, считают ее уродливой, неловкой и неприятной; и что хуже, мужчины думают так же. В довершение унижения король публично заявил министерству, что ему рассказывали о великих любезностях, которые он якобы оказывал ей в Ганновере; что он протестует, что оказывал ей лишь обычные любезности, причитающиеся любой английской леди, которая туда приезжает; что он никогда не намеревался оказывать ей особого внимания; и не оказывал, и не позволил бы леди Ярмут. — Фактически, леди Ярмут категорически отказалась везти ее ко двору здесь: и когда она все же поехала с леди Помфрет, король едва заговорил с ней. Она заявляет о своем намерении остаться в Англии и протестует против всех судебных исков и насилия; и говорит, что просит лишь условий о раздельном проживании и чтобы ее содержание было определено любыми двумя арбитрами, выбранными моим братом и ею самой. Я встречал ее дважды у леди Тауншенд, точно так же, как привык во Флоренции. Она одевается по-английски и играет в вист. Я забыл рассказать bon-mot Лехёпа(1113) по поводу ее первого приезда; его спросили, не пойдет ли он навестить ее? Он ответил: «Нет, я никогда не посещаю порядочных женщин». Прощайте, мой дорогой друг! Я льщу себя надеждой, что вы почерпнете надежды из этого письма.

(1111) Мистер Генри Фокс в письмах к сэру Ч. Г. Уильямсу от 5 и 19 сентября пишет: «Англия, говорит Уэйд, и я верю в это, для того, кто придет первым; и если вы можете сказать, кто прибудет первым — шесть тысяч голландцев и десять батальонов англичан или пять тысяч французов или испанцев, — вы знаете нашу судьбу». «Французы не пришли, слава Богу! Но если бы пять тысяч высадились в любой части этого острова неделю назад, я искренне верю, что полное завоевание не стоило бы им ни одного сражения». — Б.

(1112) Этот план сбора полков впоследствии выродился в грубую махинацию. Сэр Ч. Г. Уильямс дает отчет об этом в своей балладе под названием «Травы». К этому Гораций Уолпол добавил следующее пояснительное примечание: — «Во время мятежа эти лорды предложили собрать полки из своих собственных иждивенцев, и им было разрешено; если бы они сами их оплачивали, служба была бы благородной: оплата правительством немного омрачила заслугу; оплата без их сбора заслуживала бы слишком грубого термина. Несомненно, что не было собрано и шести полков: из которых не было использовано и четырех. Главными лицами, стоявшими во главе этой схемы, были герцоги Бедфорд и Монтегю; герцог Бедфорд действительно служил со своим полком». — Другие лорды, упомянутые в балладе: герцог Болтон, лорд Грэнби, лорд Харкорт, лорд Галифакс, лорд Фалмут, лорд Чолмондели и лорд Беркли. Всего их было пятнадцать —

«Пятнадцать вельмож великой славы, Все подкуплены одним фальшивым списком». — Д.

(1113) Исаак Лехёп, зять Горация Уолпола-старшего. Он был человеком большого остроумия и еще большей грубости, и, будучи министром в Ганновере, был отозван за весьма непристойное поведение там.

441 Письмо 181 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 сент. 1745 г.

Не могу сомневаться, что радость якобитов достигла Флоренции до этого письма. Ваши два или три ирландских священника, забыл их имена, уже отправились, чтобы вступить во владение аббатскими землями здесь. Я чувствую то, что почувствуете вы, и оскорбительные вещи, которые будут сказаны вам по поводу битвы(1114), которую мы проиграли в Шотландии; но все это ничто по сравнению с тем, чему это предшествует. Экспресс прибыл сюда во вторник утром, но паписты знали об этом в воскресенье вечером. Коуп лежал перед мятежниками весь пятничный день; он едва ли имел две тысячи человек, они были значительно сильнее, хотя мы не знаем их численности. Военные говорят, что он должен был атаковать их. Однако мы с прискорбием убедились, что они не такие необученные оборванцы, как их представляли. Ротация, установленная в той стране, чтобы дать всем горцам преимущество службы в независимых ротах, обучила и дисциплинировала их. Макдональд (я полагаю, тот, что из Неаполя), который считается очень опытным способным офицером, как говорят, командовал ими и был опасно ранен. Не слышно, чтобы превозносили личную доблесть Мальчика; из чего я заключаю, что его не было в бою.(1115) Наши драгуны позорнейшим образом бежали, не нанеся ни удара, и находятся с Коупом, который спасся на лодке до Берика. Мне жаль беднягу(1116), который, не имея блестящих способностей, опыта и сил, был послан сражаться за корону! Он никогда не видел битвы, кроме битвы при Деттингене, где получил свою красную ленту: Черчилль, чьим «ведущим капитаном» он был, и мой лорд Харрингтон подтолкнули его к этому несчастью. Мы потеряли всю артиллерию, пятьсот человек взято в плен и трое убито, а также несколько офицеров, как вы увидите в газетах. Это поражение напугало всех, кроме тех, кого оно радует, и тех, кого оно должно пугать больше всего; но мой лорд Гранвиль все еще поддерживает дух короля и убеждает его, что это ничто. Он обращается со своими министрами как можно хуже и обескураживает всех, кто рискнул бы жизнью и состоянием вместе с ним. Маршал Уэйд марширует против мятежников; но король не позволяет ему взять более восьми тысяч человек; так что если они придут в Англию, другая битва, без преимущества на нашей стороне, может решить нашу судьбу. Действительно, они не кажутся столь неразумными, чтобы рисковать своим делом в столь ненадежном событии; но скорее намереваются закрепиться в Шотландии, пока не смогут получить поддержку из Франции, и утвердиться, взяв Эдинбургский замок, где находится ценностей на миллион и который они сделали бы оплотом. Он едва ли обеспечен провизией на месяц и, несомненно, должен пасть в их руки. Наши побережья сильно охраняются, а Лондон держится в страхе прибытием гвардии. Я не верю тому, что мне сказали сегодня утром, что из Фландрии вызваны еще войска и запрошена помощь Дании.

Принц Чарльз созвал парламент в Шотландии на 7 октября; наш не собирается до 17-го, так что даже в показухе свободы и законов они нас опережают. При всем этом мы не слышим, чтобы кто-либо из знатных или богатых людей присоединился к нему, кроме лорда Элко(1117), которого вы видели во Флоренции; и герцога Перта(1118), глупого мальчика, увлекающегося скачками, который, как говорят, убит в этой битве. Но я не черпаю уверенности отсюда: мой отец всегда говорил: «Если вы увидите, что они придут снова, они начнут с самых низов; их вожди не появятся до конца». Его пророчества сбываются каждый день!

Город все еще пуст; в этом пункте только англичане действуют вопреки своему обычаю, ибо они не стекаются смотреть на парламент, хотя он обещает стать диковинкой!

Я так приучил себя ожидать этого разорения, что вижу, как оно приближается без эмоций. Я буду страдать вместе с дураками, не имея никакой злобы к нашим врагам, которые действуют разумно из принципа и из интереса. Правящие партии редко обладают осторожностью или здравым смыслом. Я не сомневаюсь, что виги и протестанты будут достаточно бдительны, пытаясь вернуть то, что они теряют столь вяло.

Я ничего не знаю о леди О. В этой ситуации, смею сказать, она проявит достаточно духа своей австрийской партии, чтобы радоваться, что нынешнее правительство угнетено; ее обиды и фанатизм королевы Венгрии извлекут удовлетворение из того, что должно быть столь противно каждому из их желаний. Я не удивлен, что моя леди так сильно вас ненавидит, как, я думаю, она намеревалась выразить своей речью Блэру. «Кого не считает Клеопатра виновным, от кого она была целомудренна?»

Она живет в основном с леди Тауншенд: последняя сказала мне вчера вечером, что видела нового толстого актера, который выглядел как муж каждой женщины. Я ответил: «Я легко мог бы поверить в это, видя так много женщин, которые выглядели как жены каждого мужчины». Прощайте! мой дорогой сэр: надеюсь, ваш дух, как и мой, успокоится, очерствев от плохих новостей.

(1114) При Престон-Пэнс, близ Эдинбурга; где Претендент полностью разгромил сэра Джона Коупа 21 сентября. — Д.

(1115) «Чарльз, — говорит лорд Мэхон, — встал во главе второй линии, которая была вплотную за первой, и обратился к ним со словами: «Следуйте за мной, джентльмены, и с благословения Божьего я сделаю вас сегодня свободным и счастливым народом». История, т. III, стр. 392. — Ред.

(1116) Генерал Коуп был впоследствии судим за свое поведение в этом бою, и выяснилось совершенно ясно, что министерство, его младшие офицеры и его войска были в значительной степени виноваты; и что он сделал все, что мог, столь плохо руководимый, столь плохо снабжаемый и столь плохо слушаемый.

(1117) Старший сын графа Уэмисса.

(1118) Джеймс Драммонд, который был бы пятым графом Пертом, если бы не опала и объявление вне закона, под которыми находилась его семья. Его дед, четвертый граф, был возведен в герцоги после отречения Якова II. Он не был убит при Престон-Пэнс. — Д.

443 Письмо 182 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 4 окт. 1745 г.

Я все еще пишу вам как «резиденту его британского величества»; и без опасения, что вы внезапно получите письма об отзыве или приказы уведомить совет Флоренции о новом восшествии на престол. Смею сказать, ваши страхи заставили вас думать, что юный принц (ибо он, по крайней мере, принц Шотландии) перепрыгнул с шеи Коупа в Сент-Джеймсский дворец; но он все еще в Эдинбурге; и его кузен Графтон, лорд-камергер, даже не отдал приказов о подготовке этого дворца для его приема. Добрые люди Англии наконец протерли глаза и огляделись. Удивительный дух поднялся во всех графствах и среди всех слоев населения. Знать собирает полки, и все остальные — собираются. Доктор Херринг(1119), архиепископ Йоркский, подал пример, который разбудил бы самых равнодушных; через два дня после того, как в Йорк пришло известие о поражении Коупа и когда они каждую минуту ждали победоносных мятежников у своих ворот, епископ произнес речь перед собравшимся графством, в которой было столько истинного духа, честности и храбрости, сколько когда-либо было написано историком для древнего героя.

Мятежники вернулись в Эдинбург, где у них нет надежд на взятие замка, ибо старый Престон, заместитель губернатора, и генерал Гест обязали их постоянно снабжать замок свежей провизией под страхом обстрела города раскаленными ядрами. Они все же бросили бомбу на Холируд-хаус и заставили Мальчика сменить квартиру. Уэйд марширует против них и будет иметь большую армию: все остальные наши войска приказаны из Фландрии и должны встретиться с ним в Йоркшире, вместе с некоторыми гессенцами. Это графство собирает четыре тысячи человек, помимо отряда охотников на лис, которых Оглторп превратил в гусар. Мне говорят, что старый Стэр, которому, конечно, не занимать рвения, но, возможно, не занимать и зависти, применил немного шотландской хитрости, чтобы помешать Уэйду иметь армию, а следовательно, и славу спасения этой страны. В этом, я не сомневаюсь, он преуспеет, если мятежники не получат иностранной помощи; и у меня есть веские основания надеяться, что не получат, ибо французы втайне делают нам предложения мира. Мой дорогой друг, высушите свою «мокрую бумагу» и снова будьте в духе!

Это не очень вежливая радость — посылать во Флоренцию, но я не могу не сказать вам, как я рад новостям, пришедшим два дня назад, о том, что король Пруссии разбил принца Чарльза(1120), который атаковал его как раз после того, как мы могли бы добиться для них мира с этим королем. Этот отвратительный дом Австрии! Вам будет неприлично оскорблять Рикура, но я бы сделал это, будь я во Флоренции.

Прошу, пусть мистер Чьют имеет полные отчеты о нашем рвении, чтобы блистать в Риме: о купцах Лондона, взявшихся поддержать общественный кредит; о всеобщих ассоциациях; о полках, собранных герцогами Девонширом, Бедфордом, Ратлендом, Монтегю; лордами Гербертом, Галифаксом, Чолмондели, Фалмутом, Малтоном, Дерби(1121) и т. д.; об Уэйде с армией в двадцать тысяч человек; о другой около Лондона почти такой же численности — и, наконец, о лорде Гоуэре, лично заверившем короля, что он не якобит, а готов служить ему жизнью и состоянием. Расскажите ему о всем побережье, столь охраняемом, что ничто не может пройти незамеченным; и, короче говоря, пошлите ему это объявление из сегодняшних газет как пример большего духа и остроумия, чем есть во всей Шотландии:

ВСЕМ ВЕСЕЛЫМ МЯСНИКАМ. МОИ СМЕЛЫЕ сердца, Паписты не едят мяса по средам, пятницам, субботам и во время Великого поста. Ваш друг, ДЖОН СТИЛ.

Как раз когда я писал это, вошел человек, который говорит мне, что мятежники перерезали сообщение между Эдинбургом и замком: командиры возобновили свои угрозы: и добрые магистраты прислали сюда просить, чтобы были отданы приказы запретить это исполнение. Это скромно! это по-шотландски! — и, смею сказать, будет удовлетворено. Просить правительство пощадить ваш город, который вы сами отдали мятежникам: и следствием чего будет потеря вашего замка! — но они знали, к какому правительству обращались! Вам не нужно спешить уведомлять об этом в Риме. Не рассказывайте об этом в Гефе! Прощайте! мой дорогой сэр. Этот отчет привел меня в такое дурное расположение духа и так изменил тон моего письма, что я должен закончить.

(1119) Превосходный прелат, впоследствии возведенный в сан архиепископа Кентерберийского. Уолпол в своих «Мемуарах», упоминая о его смерти, так говорит о нем: «13 марта 1757 года скончался доктор Херринг, архиепископ Кентерберийский, очень любезный человек, которому не ставили в вину никаких недостатков; хотя, возможно, мягкость его принципов, его великая заслуга, считалась одним из них. Во время мятежа он взял в руки оружие, чтобы защитить от угнетения ту религию, которую он питал отвращение делать инструментом угнетения». — Д.

(1120) Битва при Сооре в Богемии, выигранная королем Пруссии у австрийцев 30 сентября 1745 года. — Д.

(1121) Об отчете об этой сделке см. примечание 1112, письмо 181, на стр. 440. Упомянутые здесь дворяне: Уильям Кавендиш, третий герцог Девоншир; Джон Рассел, четвертый герцог Бедфорд; Джон, второй и последний герцог Монтегю; Генри Артур Герберт, первый лорд Герберт из Чербери третьей креации; Джордж Монтегю, третий граф Галифакс; Джордж, третий граф Чолмондели; Хью Боскауэн, второй виконт Фалмут; Томас Вентворт, первый граф Малтон; и Эдвард Стэнли, одиннадцатый граф Дерби. — Д.

445 Письмо 183 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 11 окт. 1745 г.

Это, вероятно, будет очень короткое письмо; ибо мне нечего вам сказать и не на что отвечать. Я не получил от вас ни одного письма в этом месяце, что приписываю захвату пакетбота французами с двумя почтами на борту. Это было очень критическое время для наших переговоров; министерство скажет, что это выбило их дела из колеи.

Прежде чем говорить о каких-либо публичных новостях, я должен сказать вам то, что вас очень огорчит — леди Гранвиль умерла. У нее была лихорадка шесть недель до родов, и она никак не могла от нее избавиться. В прошлую субботу они вызвали другого врача, доктора Оливера; в понедельник он объявил ее вне опасности. Около семи вечера, когда леди Помфрет и леди Шарлотта сидели рядом с ней, первым известием об ее неминуемой опасности был ее вздох и слова: «Я чувствую, что смерть приближается очень быстро!» Она повторяла те же слова часто — оставалась в полном сознании и спокойствии и умерла около одиннадцати вечера. Ее мать и сестра сидели рядом с ней, пока она не остыла. Очень шокирующе для кого-то столь молодого, столь красивого, столь достигшего вершины счастья, столь осознающего его и от кого зависела вся радость и величие ее семьи, быть так быстро вырванной! Бедный Угуччони! он будет очень опечален и прост в этом.

Что касается мятежников, они не проявили себя после своей победы. Эдинбургский замок сделал вылазку и захватил двадцать голов скота и около тридцати горцев. Мы слышали вчера, что они идут в эту сторону. Войска из Фландрии ожидаются в Йоркшире завтра. Бристольский капер захватил большое испанское судно, груженное оружием и деньгами для Шотландии. В Дорсетшире был раскрыт заговор, и один мистер Уэлд(1122) был арестован. Французы заявили голландцам, что дом Стюартов — их союзник и что голландские войска не должны действовать против них; но мы ожидаем, что они будут. Парламент собирается в следующий четверг, и к тому времени, вероятно, соберутся и армии. Мятежников не более восьми тысяч, и у них мало артиллерии; так что вы можете носить какой угодно министерский дух.

Венецианский посол совершал свои въезды на этой неделе: он был сегодня на Лестер-филдс с принцем, и между ними были сказаны очень милые комплименты на итальянском языке. Прошу извинить это письмо; у меня действительно нет ни слова больше сказать; следующее будет все «arma virumque cano»!

(1122) Эдвард Уэлд, эсквайр, из Лалворт-касла. Хатчинс в своей «Истории Дорсетшира» говорит, что «хотя он всегда вел себя как мирный подданный, он был взят под стражу в 1745 году из-за того, что его имя упоминалось в предательском анонимном письме, подброшенном возле Пула; но его немедленное и почетное освобождение является самым убедительным доказательством его невиновности». — Ред.

446 Письмо 184 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 21 окт. 1745 г.

Я был почти так же долго без ваших писем, как вы без моих; но вчера я получил одно, датированное 5-м числом этого месяца, по новому стилю.

Мятежники не покинули свой лагерь под Эдинбургом и, полагаю, теперь не покинут, если только не отступят в высокогорья. Генерал Уэйд должен был выступить вчера из Донкастера в Шотландию. По тому, что они не продвигаются, я заключаю, что либо Мальчик и его совет не смогли убедить горцев покинуть свою страну, либо они были недостаточно сильны и все еще ждут иностранной помощи, которую, в новой декларации, он намекает, что все еще ожидает.(1123) Только один корабль, полагаю, испанский, добрался до них с оружием, и лорд Джон Драммонд(1124) и некоторые знатные люди на борту. Мы не слышали, чтобы младший Мальчик был в их числе. Четыре корабля вышли из Ла-Коруньи; один, который добрался до Шотландии, один захвачен бристольским капером и один потерян у ирландского побережья; о четвертом нет известий. В Эдинбурге и его окрестностях они совершают самые ужасные варварства. Мы вчера вечером ожидали такого же здесь: поступила информация о готовящемся восстании и резне папистами; вся гвардия была выведена, а Тауэр закрыт в семь. Я не могу удивляться ничему, учитывая апатию министерства — никто еще не был арестован!

Парламент собрался в четверг. Не думаю, что Палата была заполнена, учитывая кризис. В самом деле, многие шотландские члены парламента не могут приехать, даже если бы захотели. Юный Претендент опубликовал декларацию, угрожая конфисковать поместья тех шотландцев, которые явятся в Парламент, и объявляя это государственной изменой для англичан. Единственные вопросы, которые рассматривались в Палате — адрес и приостановка действия закона о Habeas Corpus — встретили препятствия со стороны якобитов. По этому мы можем ожидать, какой дух они проявят в дальнейшем. При всем этом я далек от мысли, что они так же уверены и полны оптимизма, как их друзья в Риме. Я крайне осуждаю семейство Чьютов за то, что они носят кокарды: зачем принимать чью-то сторону, когда они всего лишь путешествуют? Я бы на их месте непременно удалился во Флоренцию.

Вы можете представить, как мало мне нравится наше положение, но я не отчаиваюсь. То, как мало пользы они извлекли или могли извлечь из своей победы; то, что они не двинулись в Англию; их неудача у Эдинбургского замка; прибытие наших сил и отсутствие каких-либо французских или испанских — вселяет в меня большие надежды на то, что мы справимся с этим неприятным делом. Но это все еще ситуация, в которой исход сражений, или, возможно, одного сражения, может все решить.

Я пишу вам лишь короткие письма, учитывая обстоятельства времени; но я ненавижу посылать вам абзацы только для того, чтобы потом им противоречить: еще меньше я хочу выдумывать события; и, право, я рад, что мне так мало нужно вам сообщить.

Моя леди О. навязалась своей матери, которая принимает ее весьма холодно: она высокопарно рассуждает о своих требованиях и спокойно — о своих методах; надеюсь, бесплодность и того, и другого вскоре заставит ее вернуться — мне жаль, что это должно быть к вам!

Вы упоминаете Холдисворта: у него хватило наглости прийти и навестить меня в течение этих десяти дней; и (полагаю, от избытка радости) он говорил очень много и с таким же малым смыслом, как и тогда, когда был более утомителен.

С тех пор как я это написал, я слышал, что графиня сказала своей матери, будто считает своего мужа лучшим в нашей семье, а меня — худшим; никто не может быть хуже, кроме вас! Я не удивлен, что я у нее в такой немилости; но что сделали вы? Или дело в том, что мы хуже всех, потому что знаем о ней больше, чем кто-либо другой! Прощайте!

(1123) «На трех разных советах Карл предлагал двинуться в Англию и сразиться с маршалом Уэйдом; но всякий раз его предложение отклонялось. Наконец, он заявил в весьма решительной манере: "Я вижу, джентльмены, вы полны решимости остаться в Шотландии и защищать свою страну; но я не менее решительно настроен испытать свою судьбу в Англии, даже если пойду один"». Лорд Мэхон, том III, стр. 241. — Изд.

(1124) Брат титулярного герцога Перта.

(1125) «Что касается Парламента, — пишет Горацио Уолпол мистеру Миллингу 29 октября, — хотя адрес был единогласным в первый день, вчера, после предложения "расследовать причины развития восстания", Палата была настолько полностью убеждена в необходимости немедленно положить ему конец и в том, что пожар следует потушить, прежде чем мы будем выяснять, кто его разжег или поощрял, что предложение не ставить вопрос на голосование в это время было принято 194 голосами против 112». — Изд.

(1126) Нонъюрор, который путешествовал с мистером Джорджем Питтом.

447 Письмо 185 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 4 ноября 1745 г.

Прошло ровно две недели с тех пор, как я писал вам в последний раз: за все это время восстание не продвинулось вперед и не породило никаких событий, заслуживающих упоминания. Они очень сильно укрепились в парке герцога Баклю, чью резиденцию, примерно в семи милях от Эдинбурга, они захватили. На прошлой неделе мы получили известие о том, что Мальчик отступил в Дюнкерк, но это оказалось неправдой. Келли (1127), который отправился просить помощи у Франции, был схвачен в Хелвоте, но глупым бюргером отпущен. Лорд Лаудон очень активен на севере Шотландии, он перехватил и разбил некоторые из их отрядов. Маршал Уэйд должен был выступить из Ньюкасла вчера.

Но восстание не производит здесь и половины того шума, который производит одно из его последствий.

Четырнадцать лордов (большинство из них я вам называл) в самом начале предложили сформировать полки; эти полки, столь любезно предложенные поначалу, были с тех пор включены в регулярный состав; не к большой чести организаторов или твердости министерства, и Король должен им платить. Одно из главных недовольств этим заключается в том, что эти самые бескорыстные полковники назначили офицерами только своих родственников и зависимых лиц, которые должны получить старшинство; и, следовательно, как полковники, так и младшие офицеры будут мешать храброй старой части армии, которая прослужила всю войну. Это вызвало большой шум. Король был против того, чтобы они получили старшинство, но не хотел отказывать; однако желал, чтобы Палата общин обратилась к нему с просьбой не предоставлять его. Это уведомление о его королевской воле побудило некоторых из старой части министерства, в частности Виннингтона и Фокса, взяться за то, чтобы добиться этого Адреса. В пятницу вопрос рассматривался в комитете; якобиты и «патриоты» (те, кто не включен в коалицию) яростно выступали против самих полков; так же поступил Фокс в очень горячей речи, направленной в частности против герцога Монтегю, у которого, помимо его старого полка, есть один кавалерийский и один пехотный по этому новому плану (1128). Питт защищал их так же горячо: герцог Бедфорд, лорд Гоуэр и лорд Галифакс стояли во главе этой махинации. Наконец, в десять вечера тринадцать пехотных полков были проголосованы без разделения, а два кавалерийских — 192 голосами против 82. Затем последовало предложение об адресе, и через полтора часа оно было отклонено 126 голосами против 124. К числу последних относились многие из старого корпуса; я в том числе. Завтра это будет доложено Палате, и, полагаю, день будет по меньшей мере таким же жарким, как предыдущий. Король теперь против адреса, и все стороны прилагают максимум усилий. Четырнадцать лордов угрожают уйти в отставку, если все их условия не будут выполнены; а герцог Бедфорд ведет себя не в меру дерзко по отношению к тем слугам Короля, которые голосовали против него. Мистер Пелэм поддерживает его, не вспоминая, что по крайней мере дважды в неделю всем его новым союзникам позволено выступать против него, как им угодно. Мне было бы жаль, ради приличия, чтобы полки были расформированы; но я уверен, что наше дело кончено, если наши две старые армии будут разбиты и нам придется нуждаться в этих новых; из которых только четыре, как утверждается, сформированы. Питт, который попеременно запугивал и льстил мистеру Пелэму, наконец должен стать военным секретарем (1129); сэр У. Йонг будет переведен на должность вице-казначея Ирландии, а лорд Торрингтон (1130) получит пенсию вместо нее. Нелестная параллель между корыстными взглядами этих героев-«патриотов», полковых дельцов, и их покорных агентов, министерства, с бескорыстным поведением моего лорда Килдэра (1131) была проведена в пятницу лордом Донерайлом; который зачитал самые предложения последнего о формировании, обмундировании и вооружении полка за свой собственный счет, и за которые ему сказали, буквально за день до этого вопроса, что у Короля нет нужды. — "И как, — сказал лорд Донерайл, — можно объяснить это иначе, как сказав, что у нас министерство, которое либо слишком добросердечно, чтобы отказать в неправильном деле, либо слишком нерешительно, чтобы сделать правильное!"

Я чрезвычайно доволен покупкой Орла и Алтаря и считаю их дешевыми: и даже начинаю верить, что смогу за них заплатить. Гипсовые статуи все прибыли в целости. Ваше последнее письмо было датировано 19 октября по новому стилю и застало вас по подбородок в воде (1132), как раз когда мы утопали пять лет назад. Доброй ночи, если вы еще живы! (1127) Он был заключен в Тауэр с момента раскрытия заговора с целью убийства в правление короля Вильгельма; но в конце концов совершил побег.

(1128) Это обстоятельство так обыгрывается в балладе сэра Ч. Х. Уильямса "Герои".

"Три полка герцога удовлетворяют, С двумя другими местами, вы знаете: С тех пор как его рыцари Бани, его Светлость наслаждается В Tri-a junct' in U-no".

Герцог Монтегю был смотрителем большого гардероба, должность, приносившая восемь тысяч фунтов в год. Он также был великим магистром ордена Бани. — Изд.

(1129) В мае следующего года мистер Питт был назначен казначеем вооруженных сил. — Изд.

(1130) Патти Бинг, второй виконт Торрингтон. Он был назначен вице-казначеем Ирландии после ухода администрации Уолпола. — Изд.

(1131) Джеймс Фицджеральд, двадцатый граф Килдэр; в 1761 году получил титул маркиза Килдэра, а в 1766 году — герцога Лейнстера — ирландские титулы. — Изд.

(1132) Из-за наводнения реки Арно.

449 Письмо 186 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 15 ноября 1745 г.

Я рассказывал вам в своем последнем письме, какие волнения были из-за новых полков; вопрос о старшинстве снова оспаривался при докладе до десяти вечера и был принят большинством в 23 голоса. Короля убедили выступить за это, хотя лорд Грэнвилл сделал это партийным вопросом против мистера Пелэма. Виннингтон не выступал. Меня там не было, ибо я не мог голосовать за это и не хотел чинить препятствий общественной мере (или, по крайней мере, тому, что так называлось) именно сейчас. Принц действовал открыто и влиял на своих людей против этого; но это лишь послужило тому, чтобы дать мистеру Пелэму увидеть, чего, как и всего остального, он не знал, насколько он силен. Король едва ли будет с ним разговаривать, и он до сих пор не может устроить Питта на должность.

Мятежники вошли в Англию: два дня мы верили, что они близ Ланкастера, но министерство теперь признает, что не знает, прошли ли они Карлайл. Некоторые думают, что они будут осаждать этот город, у которого есть старая стена и ополчение Камберленда и Уэстморленда; но так как они могут пройти мимо него, я не вижу, зачем им его брать; ибо они недостаточно сильны, чтобы оставлять гарнизоны. Многие дезертируют из их рядов по мере продвижения на юг; и в целом, хороших и плохих, никто не считает их больше десяти тысяч. По их маршу на запад, чтобы избежать Уэйда, очевидно, что они недостаточно сильны, чтобы сразиться с ним. Они могут еще отступить обратно в свои горы, но если они однажды доберутся до Ланкастера, их отступление отрезано; ибо Уэйд не сдвинется с места из Ньюкасла, пока не заманит их глубоко в Англию, а затем окажется у них в тылу. Он отправил генерала Хандасайда из Бервика с двумя полками, чтобы занять Эдинбург. Мятежники, безусловно, в очень отчаянном положении: они не осмелились встретиться с Уэйдом; и если бы они ждали его, их войска дезертировали бы. Если они не встретят больших восстаний в свою пользу в Ланкашире, я не вижу, на что они могут надеяться, кроме как на продолжение нашей небрежности. Она, действительно, благородно проявила себя ради них. Им позволили пройти всю длину Шотландии и завладеть столицей, не встретив ни одного человека, выступившего против них. Затем две тысячи человек отплыли к ним, чтобы бежать от них. До бегства армии Коупа Уэйд не был послан. Две дороги все еще вели в Англию, и пока они не выбрали ту, которую не занял Уэйд, об отправке армии для обеспечения другой не думали. Теперь Лигонье с семью старыми полками и шестью новыми приказано идти в Ланкашир: прежде чем это первое подразделение армии смогло добраться до Ковентри, их заставили отдать приказ об остановке, из страха, что враг может настичь их до того, как все будет собрано. Неясно, пойдут ли мятежники на север Уэльса, в Бристоль или к Лондону. Если к последнему, Лигонье должен сразиться с ними: если к любому из других, я надеюсь, две армии смогут соединиться и загнать их в угол, где они все должны погибнуть. Они не могут существовать в Уэльсе, кроме как получая снабжение от папистов в Ирландии. Лучшее то, что мы не боимся Франции; в их портах нет подготовки к вторжению. Лорд Кланкарти (1133), шотландец с большими способностями, но сумасшедший и пьяница, чья семья лишилась 90 000 фунтов в год ради короля Якова, назначен вице-адмиралом в Бресте. Герцог Бедфорд отправляется в своем маленьком круглом теле со своим полком: он теперь берется за сухопутную службу и говорит, что устал быть человеком пера и бумаги. Лорд Гоуэр тоже настаивал на том, чтобы идти со своим полком, но слег с подагрой.

С мятежниками в Англии, вы можете себе представить, у нас нет частных новостей, и мы не думаем о внешних. Из этого отчета вы можете судить, что наше положение далеко не отчаянное, хотя и неприятное. Принц, пока Принцесса лежит в родах, завел привычку давать обеды, на которые он приглашает двух дам опочивальни, двух фрейлин и т. д. по очереди, и пять или шесть других. Он сидит во главе стола, пьет и разглагольствует перед всей этой смесью до девяти вечера; а на днях, после дела с полками, выпил за здоровье мистера Фокса в кубке с тремя ура за противодействие мистеру Пелэму —

"Si quel fata aspera rumpas, Tu Marcellus eris!"

Вы заставляете меня беспокоиться за моего орла, и еще больше за Чьютов; чье рвение очень героическое, но очень неуместное. Я жажду услышать, что все мои Чьюты и орлы в безопасности вне рук Папы! Пожалуйста, поздравьте Суаресов со всеми их помолвками. Молится ли Принцесса усердно за своего друга Претендента? Крайне ли она abbatue со своей набожностью? И постится ли она, пока у нее не появится сильный аппетит к ужину? А потом, ест ли она так долго, что старый Саррасин совсем нетерпелив, чтобы снова играть в карты? Доброй ночи! Я намерен, чтобы вы были резидентом от короля Георга.

P. S. Я забыл сказать вам, что на днях я пришел к выводу, что министерство знало, что опасность миновала; ибо герцог Ньюкасл рискнул сжечь декларацию Претендента на Королевской бирже.

(1133) Донах Маккарти, граф Кланкарти, был ирландцем, а не шотландцем. — Изд.

451 Письмо 187 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 22 ноября 1745 г.

Уже два дня мы ждем новостей о битве. Уэйд выступил в прошлую субботу из Ньюкасла и должен был настичь мятежников, если бы они ждали его, хотя дороги чрезвычайно плохие и выпало много снега. Но вчера вечером было некоторое известие о том, что отряд мятежников продвинулся к Пенриту. Мы были воодушевлены героическим письмом мэра Карлайла, который стрелял по мятежникам и заставил их отступить; он закончил словами: "И поэтому я думаю, что город Карлайл сослужил Его Величеству больше службы, чем великий город Эдинбург или вся Шотландия вместе взятые". Но этот герой, который был в моде целые сутки, решил остановить все другие письма. Король говорил о нем на своем приеме с большими похвалами; лорд Стейр сказал: "Да, сэр, мистер Паттерсон вел себя очень храбро". Герцог Бедфорд прервал его: "Милорд, его фамилия не Патерсон; это шотландская фамилия; его фамилия Патинсон". Но, увы! На следующий день мятежники вернулись, поместив женщин и детей из окрестностей в повозки перед своей армией и заставив крестьян приставить штурмовые лестницы. Великий мистер Паттинсон, или Патерсон (ибо теперь его фамилия может быть какой угодно), немедленно сдал город и согласился заплатить две тысячи фунтов, чтобы спасти его от грабежа. Что ж! Тогда нас уверяли, что цитадель может продержаться семь или восемь дней, но не продержалась и стольких часов. При сборе ополчения в роте оказалось не более четырех человек; а для двух рот, которые министерство, по донесению лорда Албемарла, сказавшего, что они должны быть посланы из армии Уэйда, думало, что они там есть, и не знало, что их там нет, не было ничего, кроме двух инвалидов. Полковник Дюран, губернатор, бежал, потому что не хотел подписывать капитуляцию, по которой гарнизон, как говорят, поклялся никогда не носить оружия против дома Стюартов. Полковник отправил двух курьеров, одного к Уэйду, а другого к Лигонье в Престон; но последний играл в вист с лордом Харрингтоном в Питершеме. Таково наше усердие и внимание! Все мои надежды на Уэйда, который был настолько осведомлен о невежестве наших правителей, что отказался принять командование, пока они не согласились, что он не будет подчиняться никаким приказам отсюда. Мятежников насчитывают до тринадцати тысяч; Уэйд марширует примерно с двенадцатью; но если они пойдут на юг, другая армия, вероятно, будет сражаться с ними; герцог должен командовать ею и отправляется на следующей неделе с другой бригадой гвардейцев, а Лигонье под его началом. Большие опасения за Честер из-за флинтширцев, которые готовы восстать. Квартирмейстер, первым посланный в Карлайл, был схвачен и доставлен к Уэйду; он вел себя крайне дерзко; и на вопрос генерала, сколько мятежников, ответил: "Достаточно, чтобы разбить любую армию, которая у вас есть в Англии". Был пойман Макинтош, который уменьшает их грозность, будучи посланным поднять два клана, и с приказом, если они не восстанут, по крайней мере распространить слух, что они восстали, ибо три клана покинут Претендента, если к ним не присоединятся те два. Пятьсот новых мятежников прибыли в Перт, где содержатся наши пленные.

Сегодня утром мне принесли подписной лист для нашего прихода; лорд Грэнвилл отказался подписаться. Это в стиле его друга лорда Бата, который отсутствовал всякий раз, когда нужно было совершить какой-либо акт власти против мятежников.

Пять шотландских лордов собираются формировать полки a l'Angloise! проживая в Лондоне, пока мятежники были в Шотландии; они должны получать военные вознаграждения за свой нейтралитет!

Военный корабль "Фокс" с двадцатью пушками потерян у Данбара. Некий Бивор, капитан, оказал нам заметную услугу: Претендент послал похвалить его рвение и активность и сказать ему, что если он вернется к своей верности, то скоро получит флаг. Бивор ответил, "что он никогда не вел переговоров ни с кем, кроме главных лиц; что если Претендент придет на его борт, он поговорит с ним". Теперь я должен рассказать вам о нашем великом Верноне: ни разу не пожаловавшись министерству, он написал сэру Джону Филиппсу, выдающемуся якобиту, чтобы пожаловаться на нехватку провизии; однако они не решаются отозвать его! Вчера они получили еще одну травлю от Питта, который жаждет должности военного секретаря: они дали бы ее ему; но в качестве предварительного условия он настаивает на декларации о том, что мы не имеем ничего общего с Континентом. Он собрал свои силы, но не уведомил о своем намерении; только в два часа Литтлтон сказал в Казначействе, что в Палате будут дела. Предложение состояло в том, чтобы увеличить наши морские силы, что, по словам Питта, было единственным методом положить конец восстанию. Корабли, построенные через год, чтобы подавить армию горцев, марширующих сейчас через Англию! Мой дядя атаковал его и поздравил свою страну с мудростью современных молодых людей; и сказал, что у него есть сын двадцати двух лет, который, он не сомневается, приедет более мудрым, чем любой из них. Питт был спровоцирован и ответил на его переговоры и седовласый опыт. При этих словах мой дядя, как будто он был на ярмарке в Варфоломеевскую ночь, сорвал с себя парик и показал свои седые волосы, что заставило августейший сенат смеяться и смутило Питта, который, посмеявшись сам, переключил свой яд на мистера Пелэма. При голосовании партия Питта составила всего тридцать шесть человек: короче говоря, у него не осталось ничего, кроме его слов, его высокомерия, его Литтлтонов и его Гренвиллей. Прощайте!

453 Письмо 188 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 29 ноября 1745 г.

Мы слышали вашу историю здесь на этой неделе о мнимом претенденте, но с досадным обстоятельством, что она исходит от римских католиков. При всей вере, которую вы питаете к своему маленькому шпиону, я не могу в это поверить; хотя, конечно, это имеет стюартовский дух — не подвергать опасности настоящего мальчика. Герцог Ньюкасл упомянул ваш отчет сегодня утром моему дяде; но они не придают никакого доверия рассказу курьера. Становится настолько близким к необходимости для молодого человека выбраться с помощью любой уловки, что я убежден, вся эта партия будет пытаться заставить в это поверить. Мы настолько далеки от мысли, что они не прислали нам одного сына, что два дня назад мы верили, что получили и другого тоже. Небольшой корабль захватил капер "Soleil" из Дюнкерка, направлявшийся в Монтроз, с двадцатью французскими офицерами, шестьюдесятью другими и братом обезглавленного лорда Дервентуотера и его сыном (1134), который поначалу считался вторым мальчиком. Вчера пришли новости о втором капере, захваченном с оружием и деньгами; о другом, потерянном у голландского побережья, и о том, что Вернон преследует еще двух. Все это должно быть большим ударом для партии, которая идет — быстро — быстро к своему уничтожению. Прошлой ночью они должны были быть в Престоне, но несколько повторяющихся отчетов делают их менее пяти тысяч — никто не выше семи; они должны были значительно уменьшиться из-за дезертирства. Страна настолько далека от восстания за них, что города остаются пустынными при их приближении, а люди прячут и закапывают свои вещи, даже оловянную посуду. Уоррингтонский мост сломан, что повернет их на несколько миль в сторону. Герцог, с цветом той храброй армии, которая выдержала весь огонь при Фонтенуа, соберется в Стоуне, за Личфилдом, послезавтра: Уэйд продвигается позади них и будет в Уэтерби в Йоркшире завтра. Короче говоря, у меня нет представления об их дерзости сразиться с любой армией, и я не вижу никакой видимой возможности того, что они не будут очень скоро уничтожены. Мои страхи были велики, из-за величины нашей ставки; но я теперь пишу в величайшей уверенности в том, что мы справимся с этим неприятным делом. У нас есть еще одно очень неприятное дело, которое может иметь фатальные последствия: среди коров свирепствует падеж; мы не смеем есть молоко, масло, говядину или что-либо от этого вида. Если скоро не будет снега или мороза, вероятно, он распространится ужасно, хотя до сих пор он не достиг многих миль от Лондона. Сначала предполагалось, что паписты отравили водоемы; но врачи объявили, что это инфекционное заболевание, завезенное из-за границы.

Я забыл сказать вам, что мой дядя умолял герцога Ньюкасла подавить этот слух о фальшивом Претенденте, чтобы Король не услышал его и не отозвал Герцога, как слишком великого, чтобы сражаться с подделкой. Несомненно, что армия обожает Герцога и ушла в самом лучшем настроении; и на параде, когда они начали свой марш, гвардейцы поклялись, что не будут ни давать, ни брать пощады. По храбрости Его Королевское Высочество, безусловно, не Стюарт, а буквально любит быть в самом акте сражения. Его брат имеет в такой же степени тот же вкус, что в ночь крещения своего нового сына у него на ужине была цитадель Карлайла из сахара, и компания осаждала ее цукатами. Это было хорошо придумано, учитывая время и обстоятельства. Одна вещь была очень уместна; старый маршал Стейр был там, который стал достаточно ребенком, чтобы быть пригодным для войны только с такой артиллерией. Еще одна штука изобретательности того двора была по поводу слуха о назначении Питта военным секретарем. Принц ненавидит его со времени падения лорда Грэнвилла: он сказал, что мисс Чадли (1135), одна из горничных, больше подходит для этой должности; и продиктовал письмо, которое заставил ее написать лорду Харрингтону, чтобы пожелать, чтобы он составил ордер для нее. За столом было четырнадцать человек, и все должны были подписать его: герцог Куинсберри (1136) не стал, как друг Питта, ни миссис Лейтон, одна из одевальщиц: однако оно было фактически отправлено, и лакею приказано не доставлять его, пока сэр Уильям Йонг не будет у лорда Харрингтона — увы! было бы бесконечно рассказывать вам все его калигулизмы! Смешная вещь произошла, когда Принцесса принимала гостей: новорожденный младенец был показан в очень милой колыбели, спроектированной Кентом, под балдахином в большом зале. Сэр Уильям Стэнхоуп подошел посмотреть на него; миссис Герберт, гувернантка, продвинулась, чтобы развернуть его; он сказал: "Из воска, я полагаю". — "Сэр!" — "Из воска, мадам?" — "Юный Принц, сэр". — "Да, из воска, я полагаю". Это его странный юмор? когда он пошел посмотреть на этого герцога при его рождении, он сказал: "Господи! он видит!"

Добрый провост Эдинбурга был у маршала Уэйда в Ньюкасле, и говорят, едет в Лондон — он должен сильно полагаться на бездеятельность министерства! Они схватили там агента, ехавшего с большими взносами от римских католиков, которые притворялись такими тихими! Герцогиня Ричмонд, пока ее муж в армии, собиралась к ее светлости Норфолк (1137): когда он был очень обеспокоен ее намерением, она показала ему письма от Норфолк, "в которых она молится Богу, чтобы этот нечестивый мятеж был скоро подавлен, чтобы он не повредил бедным римским католикам". Но эта мудрая прогулка наделала столько шума, что ее отложили.

Ваш друг лорд Сэндвич получил один из полков герцога Монтегю: он спокойно ждал, пока весь шум не утих. Он теперь лорд адмиралтейства, подполковник у герцога Бедфорда, адъютант у герцога Ричмонда и полковник полка!

Мой друг, мистер Тэлбот, у которого хорошее поместье в Чешире с большой десятиной, которую он берет натурой, и обычно имеет пятнадцать сотен фунтов запаса, прямо приказал своему управляющему сжечь его, если мятежники пойдут той дорогой: я не думаю, что это будет плохо смотреться в храброй газете мистера Чьюта. По мере того как мы будем процветать, я позабочусь о том, чтобы снабжать его абзацами, пока он не убьет Ривьеру (1138) и всю фракцию. Когда мой прекрасный орел придет, я посвящу его его римской памяти; не думайте, что мне не хватает духа больше, чем ему, когда я прошу вас прислать мне ящик спиртного: я помню, как вы доставали один для мистера Тревора.

Я догадался, что потерял два письма от вас на пакетботе, который был захвачен: я получил все, что вы упоминаете, кроме тех от 21 и 28 сентября, одно из которых, я полагаю, было о Жиберне: его мать сказала мне, как счастливы вы сделали ее и его, за что я очень благодарю вас и вашу обычную доброту. Прощайте! Я верю, что все мои письма будут становиться все лучше и лучше. Вы, должно быть, пережили плачевную сцену тревоги; у нас было немало; но я думаю, мы снова набираемся духа. Никогда не было такого меланхоличного города; никаких общественных мест, кроме театров, и они выглядят так, как будто мятежники только что разогнали компанию. Никто не без страха за себя, за свои деньги или за своих друзей в армии: к этому числу принадлежу я глубоко; лорд Бери (1139) и мистер Конуэй, двое из первых в моем списке, адъютанты у Герцога, и другой, мистер Корнуоллис (1140), в той же армии, и мой племянник, лорд Малпас (1141) — так что я все еще боюсь мятежников сверх моего разума. Доброй ночи.

P. S. Теперь общепринято верить из многих обстоятельств, что младший Претендент фактически среди пленных, захваченных на борту "Soleil": пожалуйста, поздравьте мистера Чьюта за меня.

(1134) Чарльз Рэдклифф, брат Джеймса, графа Дервентуотера, который был казнен за участие в восстании 1715 года. Чарльз был казнен в 1746 году по приговору, вынесенному ему в 1716 году, которого он тогда избежал, сбежав из Ньюгейта. Его сын был Бартоломью, третьим графом Ньюбург, шотландский титул, который он унаследовал от своей матери. — Изд.

(1135) Впоследствии известная герцогиня Кингстон. — Изд.

(1136) Чарльз Дуглас, третий герцог Куинсберри и второй герцог Дувр: умер в 1778 году. — Изд.

(1137) Мэри Блаунт, герцогиня Норфолк, жена герцога Эдварда. Она и ее муж подозревались в якобитстве. — Изд.

(1138) Кардинал Ривьера, возведенный в сан кардинала интересами Претендента.

(1139) Джордж Кеппел, старший сын графа Албемарла, которому он наследовал в титуле в 1754 году.

(1140) Эдвард, брат графа Корнуоллиса, камергер опочивальни Короля, а впоследствии губернатор Новой Шотландии.

(1141) Джордж, старший сын Джорджа, графа Чолмондели, и Мэри, второй дочери сэра Роберта Уолпола.

455 Письмо 189 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 9 декабря 1745 г.

Я рад, что не писал вам в прошлую почту, как намеревался; я должен был бы послать вам отчет, который встревожил бы вас, а опасность миновала бы до того, как письмо пересекло море. Герцог, из-за какой-то странной нехватки разведданных, лежал на прошлой неделе в течение двадцати четырех часов под ружьем в Стоуне, в Стаффордшире, ожидая мятежников каждую минуту, в то время как они маршировали со всей поспешностью в Дерби (1142). Новости об этом привели город в большое смятение, но Его Королевское Высочество исправил свою ошибку и добрался до Нортгемптона, между горцами и Лондоном. Они получили девять тысяч фунтов в Дерби, и им принесли книги, и заставили всех дать им то, на что они подписались против них. Затем они отступили на несколько миль, но вернулись снова в Дерби, получили десять тысяч фунтов больше, разграбили город и сожгли дом графини Эксетер. Они ушли снова и вернулись в Лик, в Стаффордшире, но жалко измученные, и, говорят, оставили всю свою артиллерию позади себя и двадцать повозок больных (1143). Герцог послал генерала Хоули с драгунами преследовать их в их отступлении и отправил мистера Конуэя к маршалу Уэйду, чтобы ускорить его марш им в тыл. Они должны либо идти в Северный Уэльс, где они, вероятно, все погибнут, либо в Шотландию, с большими потерями. Мы боимся их не больше. Нам угрожают большими приготовлениями к французскому вторжению, но побережье чрезвычайно охраняется; и что касается народа, дух против мятежников растет с каждым днем. Хотя они маршировали таким образом в самое сердце королевства, не было ни малейшего признака восстания, даже в больших городах, которыми они завладели. Они не получили никаких новобранцев с момента своего первого вступления в Англию, за исключением одного джентльмена в Ланкашире, ста пятидесяти рядовых и двух священников в Манчестере и врача из Йорка. Но здесь, в Лондоне, отвращение к ним поразительно: при некоторых мыслях о том, что Король отправится в лагерь в Финчли, ткачи не только предложили ему тысячу человек, но и весь корпус Закона сформировал себя в маленькую армию под командованием лорда главного судьи Уиллеса (1144) и должны были нести службу в Сент-Джеймсе, чтобы охранять королевскую семью в отсутствие Короля.

Но величайшая демонстрация лояльности проявилась, когда пленные были доставлены в город с приза "Soleil" — молодой человек, безусловно, сын мистера Рэдклиффа; но толпа, убежденная в том, что он младший Претендент, едва могла быть удержана от того, чтобы разорвать его на куски по всей дороге и по прибытии. Он сказал, что слышал об английских толпах, но не мог представить, что они такие ужасные, и хотел бы, чтобы его застрелили в битве при Деттингене, где он участвовал. Отец, которого они называют лордом Дервентуотером, сказал при входе в Тауэр, что никогда не ожидал прибыть туда живым. Что касается молодого человека, он должен рассматриваться только как французский пленник; что касается отца, достаточно представить его в Олд-Бейли и доказать, что он — тот самый человек, осужденный за последнее восстание, и так к Тайберну.

Мы начинаем арестовывать людей, но это с такой осторожностью и робостью, как знатные дамы начинают закладывать свои драгоценности; мы еще не решились ни на какой большой камень!

Провост Эдинбурга находится под стражей курьера; а на днях они схватили странного человека, который идет под именем графа Сен-Жермена. Он здесь уже два года и не хочет говорить, кто он и откуда, но признается, что не идет под своим настоящим именем. Он поет, играет на скрипке чудесно, сочиняет, сумасшедший и не очень разумный. Его называют итальянцем, испанцем, поляком; кем-то, кто женился на большом состоянии в Мексике и сбежал с ее драгоценностями в Константинополь; священником, скрипачом, огромным дворянином. Принц Уэльский имел ненасытное любопытство к нему, но тщетно. Однако ничего не было доказано против него — он освобожден: и, что убеждает меня, что он не джентльмен, остается здесь и говорит о том, что его арестовали как шпиона.

Я думаю, эти отчеты, на которые вы можете положиться, должны поднять ваш дух и фигурировать в королевском журнале мистера Чьюта. — Но вы не получаете мои письма: я отправил вам одиннадцать с тех пор, как приехал в город; сколько из них вы получили? Прощайте!

(1142) Смятение было настолько велико, что вызвало то, что этот день назвали Черной пятницей. (Филдинг в своем "Истинном патриоте" говорит, что "когда горцы, невероятным маршем, оказались между армией Герцога и метрополией, они вселили в нее ужас, в который трудно поверить". Был совершен немедленный набег на Банк Англии, который, как говорят, избежал банкротства только выплатой шестипенсовиками, чтобы выиграть время. Магазины в целом были закрыты; общественные дела, по большей части, были приостановлены, и восстановление Стюартов ожидалось всеми как не невероятное или отдаленное событие. См. лорда Мэхона, том III, стр. 444.)

(1143) "Карл прибыл в Дерби в приподнятом настроении, размышляя, что он теперь в ста тридцати милях от столицы. Соответственно, в тот вечер, за ужином, он старательно направлял свой разговор на свое предполагаемое продвижение и ожидаемый триумф — будет ли лучше для него войти в Лондон пешком или верхом, в горском или английском платье. Совсем другими были мысли его последователей, которые рано на следующее утро представили ему свое искреннее и единодушное мнение о немедленном отступлении в Шотландию. Карл сказал, что, скорее чем возвращаться, он хотел бы быть похороненным на двадцать футов под землей. На следующий день он угрюмо согласился отступить, но добавил, что в будущем он больше не будет созывать советов; так как он никому не подотчетен за свои действия, кроме Бога и своего отца, и поэтому больше не будет ни спрашивать, ни принимать их совета". См. "Сказки дедушки" сэра Вальтера Скотта, том V, стр. 226. — Изд.

(1144) Сэр Джон Уиллес, рыцарь, главный судья общих исков с 1737 по 1762 год. — Изд.

(1145) В начале 1755 года, по слухам о большом вооружении в Бресте, некий Виретт, швейцарец, который был своего рода прихлебателем у этого Сен-Жермена, был донесен лорду Холдернессу как шпион; но мистер Стэнли, довольно грубо обратившись к его светлости, когда тот заподозрил его друга, Виретт был объявлен невиновным, и раскаявшийся государственный секретарь принес ему почетные извинения в виде обеда в официальной форме. Примерно в то же время наш шпион был схвачен в Бресте, но, не будучи знакомым с мистером Стэнли, был колесован.

457 Письмо 190 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 20 декабря 1745 г.

Я наконец получил ваше большое письмо через мистера Гамбье и виды вилл (1146), за что очень благодарю вас. Не могу сказать, что считаю их слишком хорошо сделанными, ни сами виллы красивыми; но перспективы очаровательны. Я с тех пор получил еще два письма от вас, от 30 ноября и 7 декабря. Вы, кажется, получаете мои наконец, хотя и очень медленно.

У нас наконец наступил прилив удачи. Мятежники повернули назад из Дерби и с тех пор бегут с величайшей поспешностью (1147). Герцог, со всей своей кавалерией и тысячей конных пехотинцев, преследовал их с поразительной быстротой; а генерал Оглторп, с частью кавалерии Уэйда, перерезал им путь. Было мало надежды настичь их основное тело, но это привело их в смятение; их отставшие были подобраны, а города на их пути спасены от грабежа, так как у них не было времени натворить бед. Сегодня утром прибыл курьер от лорда Малтона (1148) в Йоркшире, у которого есть отчет о том, что Оглторп изрубил часть из них, а Герцог настиг их арьергард и полностью уничтожил его. Мы верим во все это; но, так как это еще не подтверждено, не полагайтесь на это слишком сильно. Богатые корабли Ост-Индской компании прибыли в целости из Ирландии — я имею в виду призы; и вчера пришло письмо от адмирала Тауншенда из Вест-Индии, где он наткнулся на флот Мартиники (каждый корабль оценен в восемь тысяч фунтов), захватил двадцать, потопил десять и загнал на берег два военных корабля, их конвой, и разбил их вдребезги. Все это поднимет пульс акций, которые были чрезвычайно низкими на этой неделе, и сам Банк в опасности. Частные богачи делают огромные состояния на общественном бедствии: страх французского вторжения вызвал это. У них огромная погрузка в Дюнкерке; герцог де Ришелье, маркиз Фимаркон и другие генералы назначены официально командовать. Более того, это было уведомлено официально дерзким лордом Джоном Драммондом (1149), который добрался до Шотландии и послал барабанщика к маршалу Уэйду, чтобы объявить себя командующим от французского Короля в войне, которую он замышляет вести в Англии, и предложить картель для обмена пленными. Никакого ответа этому мятежнику не было сделано; но Король уведомил Парламент об этом дерзком послании. У нас огромный флот в море; и основная часть армии Герцога спускается к побережью, чтобы предотвратить их высадку, если они ускользнут от наших кораблей. Действительно, я не могу поверить, что они попытаются прийти сюда, так как они должны слышать об уничтожении мятежников в Англии; но они, вероятно, будут просачиваться в Шотландию, где война может продлиться значительно. В Англию, я едва ли верю, горцы будут втянуты снова: — дойти до Дерби — не найти восстания в свою пользу и обнаружить, что они недостаточно сильны, чтобы сразиться с любой армией, произведет неизгладимые впечатления!

Вернон, я слышал, отозван за свои абсурдности, и по его собственной просьбе, а Мартин назначен его преемником (1150). У нас вчера был очень примечательный день в Палате: Король уведомил о том, что послал за шестью тысячами гессенцев в Шотландию. Мистер Пелэм — за адрес благодарности. Лорд Корнбери (действительно, чрезвычайно честный человек (1151)) был за благодарность за уведомление, а не за посылку за войсками; и предложил добавить представление о том, что национальные войска являются единственными конституционными, и выразить надежду, что мы будем освобождены от этих иностранцев как можно скорее. Питт и этот клан присоединились к нему; но голос Палаты и желания всего королевства получить все войска, которые мы можем, были настолько сильны, что при голосовании нас было 190 против 44: я думаю и надеюсь, что это произведет и некоторых ганноверцев. Что это произведет увольнение кобхэмитов, довольно верно; герцог Бедфорд и лорд Гоуэр горячи по обоим пунктам. Последний, безусловно, отрекся от якобитства.

Бетслаар снова приехал из Голландии, но его поручение еще не известно. Вы слышали о другой победе (1152), которую пруссак одержал над саксонцами; очень кровавой с обеих сторон — но теперь он хозяин Дрездена.

Мы снова думаем, что получили второго сына (1153) под именем Макдональд. Никому не позволено видеть никого из пленных.

Посреди наших политических бедствий, которые, уверяю вас, привели город в состояние пресвитерианской скуки, нас развлекли свадьбой герцогини Бриджуотер (1154) и Дика Литтлтона — она, сорок, простая, очень богатая и с пятью детьми; он, двадцать шесть, красивый, бедный и подходящий, чтобы завести ей еще пять. Я видел на днях очень хорошее ирландское письмо. Джентльмен в Дублине, полный великих качеств моего лорда Честерфилда, написал панегирик им, особенно его любезности и смирению; со сравнением между ним и высокомерием всех других лорд-лейтенантов. В качестве примера он говорит, что граф был приглашен на большой обед, куда он пришел по ошибке в час вместо трех. Хозяина не было дома, леди не одета, все в замешательстве. Мой лорд был настолько смирен, что отпустил свою свиту и взял наемный стул, и пошел и остался с миссис Фиппс до обеденного времени — la belle humilit`e!

Я ничуть не удивлен, услышав о глупости моего кузена дона Себастьяна. Помилуйте, дитя мое, он же двух слов связать не может; как, по-вашему, его должны были воспитывать? Кейп-Бретон, Бастия, Мартиника! Если мы и потерпим крах в этом году, то, по крайней мере, уйдем со сцены с блеском. Доброй ночи.

(1146) Виллы флорентийской знати.

(1147) «Мало было таких, — пишет капитан Дэниел в своих рукописных мемуарах, — кто пошел бы пешком, если мог ехать верхом; и сколько же было захватов, краж и насильственного реквизирования лошадей среди нас! Забавно было видеть горцев верхом, без бриджей, седел и чего бы то ни было, кроме голой спины лошади, а вместо уздечки — лишь соломенная веревка! Вот так мы и уходим из Англии». См. «Историю» лорда Мэхона, том III, стр. 449. — Ред.

(1148) Сэр Томас Уотсон Уэнтуорт, кавалер ордена Бани и граф Молтон. [В апреле 1746 года он был возведен в достоинство маркиза Рокингема. Скончался в 1750 году, его преемником стал второй сын, Чарльз Уотсон Уэнтуорт, второй маркиз; после смерти которого в 1782 году все титулы угасли.]

(1149) Брат титулярного герцога Перта. [И генерал французской армии. «Количество припасов, доставленных им, — говорит сэр Вальтер Скотт, — напоминает нам те, что давали человеку, умирающему от голода, товарищи, которые время от времени роняли ему в рот крошечного моллюска, дававшего достаточно питания, чтобы страдалец не умер, но недостаточно, чтобы вернуть его к активной деятельности».]

(1150) 2 января адмирал Вернон, прибыв в Даунс из похода, спустил свой флаг; после чего командование принял адмирал Мартин. — Ред.

(1151) Генри Хайд, единственный сын Генри, последнего графа Кларендона. Он был вызван в Палату пэров под титулом лорда Хайда и умер холостым, раньше своего отца, в Париже в 1753 году. (Когда лорд Корнбери вернулся из своих путешествий, лорд Эссекс, его зять, с большим удовольствием сообщил ему, что выхлопотал для него солидную пенсию. На что лорд Корнбери ответил: «Как вы могли знать, милорд, что я продаюсь? Или, по крайней мере, откуда вам знать мою цену столь точно?» — «Именно по этой причине, — говорит Спенс, — Поуп почтил его следующими строками: —

«Хочешь быть блаженным? Презирай низкие радости и низкую наживу; гнушайся всем, чем гнушается Корнбери; будь добродетелен и счастлив своим трудом».

После смерти графа, последовавшей через несколько месяцев после кончины сына, виконтство Корнбери и графство Кларендон угасли. — Ред.]

(1152) Битва при Кессельсдорфе, выигранная принцем Леопольдом Ангальт-Дессауским у саксонской армии под командованием графа Рутовского. Это событие произошло 15 декабря и сопровождалось взятием Дрездена королем Пруссии. — Д.

(1153) Генри Стюарт, впоследствии кардинал Йоркский. Эти сведения оказались неверными. — Д.

(1154) Леди Рейчел Рассел, старшая сестра Джона, герцога Бедфорда, и вдова Скроупа Эгертона, герцога Бриджуотера; вышла замуж вторым браком за полковника Ричарда Литтелтона, брата сэра Джорджа Литтелтона, впоследствии кавалера ордена Бани.

460 Письмо 191 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 3 января 1746 г.

Я откладывал письмо к вам, пока не смог сообщить, что восстание в Англии окончено. Герцог взял Карлайл, но пробыл там достаточно долго, чтобы доказать, как подло или трусливо он был сдан мятежникам: подробности вы увидите в «Газетт». Его Королевское Высочество ожидают в городе со дня на день; но я все еще считаю вероятным, что он отправится в Шотландию(1155). Эта страна очень настойчиво этого требует. Если король все же пошлет его, то не с тем мечом милосердия, которым нынешнее семейство управляло этими людьми. Весь мир согласен в уместности суровости к разбойникам ради невинных, которые страдают; так может ли быть неуместной строгость к бандитам, которые так запугали, разграбили и оскорбили бедных людей в Камберленде, Ланкашире, Дербишире и графствах, через которые пронеслось это восстание? В Шотландию с армией Уэйда послан военный магистрат с некоторым налетом свирепости, который сейчас возвращается в город; это генерал Хоули(1156). Он не станет сеять семена будущего неповиновения, слишком легко прощая нынешнее.

Французы продолжают свои приготовления в Дюнкерке и других портах; но я думаю, мало кто верит теперь, что они будут направлены против нас: у нас многочисленный флот в Ла-Манше и большая армия на берегах, противостоящих Франции. Голландцы боятся, что вся эта буря обрушится на них. После того как королева заключила мир с Пруссией, голландцы обращаются к нему за защитой; и, как мне говорят, пробуждаются от своей нейтральной летаргии.

У нас в городе сейчас тихо и спокойно; Парламент отдыхает на праздниках; министерство в частном смятении; кобхэмовская часть коалиции будет распущена; дикие амбиции Питта не могут удовлетвориться тем, что он просил и что ему было даровано: и он подтолкнул Литтелтона и Гренвиллей принять все его экстравагантности. Но затем они снова в разладе между собой: жена Литтелтона(1157) ненавидит Питта и не одобряет того, что он управляет ее мужем и вредит их семье; так что в настоящее время, кажется, он не хочет быть мучеником причуд Питта, которые находятся в отличной форме, ибо им управляет ее безумная светлость герцогиня Куинсберри. Все это предвещает дурную погоду; но для меня это лишь облачный пейзаж.

Принц уволил Хьюма Кэмпбелла(1158), который был его адвокатом, за нападки на лорда Твиддейла(1159) по шотландским делам: последний сегодня сложил с себя полномочия государственного секретаря по делам Шотландии. Полагаю, когда праздники закончатся, а восстание уйдет в прошлое, нас ждут жаркие дебаты в Парламенте. Вижу, письмо короткое; но я ничего больше не знаю; а часть о Карлайле заставит вас носить шляпу более гордо, чем, как мне кажется, вы делали это в последнее время. Прощайте!

(1155) Герцог Камберлендский вошел в Карлайл 31 декабря; но его личное преследование горцев было прервано депешами, которые вызвали его в Лондон, чтобы быть готовым принять командование против планируемого вторжения из Франции. — Ред.

(1156) «Хоули, — говорит лорд Мэхон, — был офицером с некоторым опытом, но лишенным способностей, и его ненавидели не только враги, но и собственные солдаты за крайне жестокий и мстительный нрав. Одной из первых его мер по прибытии в Эдинбург для принятия главного командования был приказ воздвигнуть две виселицы, готовые для мятежников, которые могли попасть ему в руки; и с той же целью он приказал нескольким палачам сопровождать его армию в походе». Том II, стр. 357.

(1157) Люси Фортескью, сестра лорда Клинтона, первая жена сэра Джорджа, впоследствии лорда Литтелтона. [Она умерла в январе 1747 года в возрасте двадцати девяти лет.]

(1158) Близнец графа Марчмонта, который в своем дневнике от 2 января пишет: «Мой брат сказал мне, что был вчера вечером у мистера Дрэкса, секретаря принца, когда тот уведомил его, что принц ожидает, что все его окружение будет действовать сообща для поддержки мер администрации, и что, поскольку мистер Хьюм так не поступает, он должен написать ему письмо об увольнении. В разговоре мистер Дрэкс сказал, что принц намерен поддерживать Пелхэмов и что его увольнение следует приписать лорду Гренвиллю. Мой брат сказал, что ему нечего сказать принцу, кроме того, что он будет поддерживать все меры, которые считает способствующими интересам короля, но никакие другие». — Ред.

(1159) Маркиз Твиддейл был одним из недовольных вигов во время администрации сэра Роберта Уолпола; после отставки которого он пришел ко двору и был назначен государственным секретарем, примкнув к фракции лорда Гренвилля, на младшей дочери которого, Фрэнсис, он впоследствии женился. Его считали хорошим гражданским юристом, но он был очень скучным человеком.

461 Письмо 192 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 17 января 1746 г.

Это очень хороший признак, скажу я вам, что я пишу вам редко — прошло две недели с моего последнего письма; и за это время не произошло ничего существенного. Мятежники окапываются и укрепляются в Шотландии; а что за жалкое дело — восстание в обороне! Генерал Хоули выступил из Эдинбурга, чтобы полностью его подавить. Я должен дать вам некоторое представление об этом человеке, который нанесет смертельный удар по гордости шотландской знати. Его называют лордом-главным судьей; частые и внезапные казни — его страсть. Прошлой зимой он получил сведения о шпионе, который должен был прибыть из французской армии: первое известие, которое наша армия получила о его прибытии, было, когда увидели его болтающимся на виселице в гражданском платье и сапогах. Один из армейских хирургов попросил тело солдата, повешенного за дезертирство, для вскрытия: «Хорошо, — сказал Хоули, — но тогда вы отдадите мне скелет, чтобы я повесил его в караульном помещении». Он очень храбр и способен; с немалым уклоном в жестокость. Два года назад, когда он прибыл в Гент, магистраты по обычаю прислали джентльмена с предложением суммы денег, чтобы заручиться его расположением. Он в великом гневе сказал джентльмену, что король, его господин, платит ему, и что он должен так и передать магистратам; в то же время он стащил его к лестнице и спустил с нее пинками. Затем он отправился в ратушу; когда они отказали ему во входе, он выбил дверь ногой и бесцеремонно уселся: рассказал им, как его оскорбили, выразил уверенность, что они к этому не причастны, и потребовал выдать ему того джентльмена, который больше не смел показываться в городе, пока Хоули там оставался. Раз уж я рассказываю вам анекдоты о нем, послушайте еще два. Когда принц Гессенский, наш зять, прибыл в Брюссель и обнаружил, что Хоули не нанес ему визита, принц послал узнать, ожидает ли он первого визита? Тот ответил: «Он всегда ожидает, что младшие офицеры должны наносить визиты своим командирам; и не только это, но он дал Его Высочеству полчаса на размышление». Принц пришел к нему. Кажется, я рассказывал вам о том, как лорд Джон Драммонд послал барабанщика к Уэйду с предложением о картеле. Уэйд дал вежливый ответ, который получил одобрение короля и совета. Когда барабанщик прибыл с ним в Эдинбург, Хоули вскрыл его и бросил в огонь, не позволил барабанщику вернуться, но заставил его написать лорду Джону: «Что с мятежниками переговоров не ведут». Если вы не думаете, что такой дух поможет — ну, знаете, я бы не дал и фартинга за вашу самоуверенность(1160).

Французское вторжение отложено; мы снова обращаем свои руки к войне на континенте. Палата общин — это нечто такое, чему я не могу дать ВАМ описания: мистер Питт, ее метеор, еще не при должности, но и его друзья не в отставке. Некоторые тори оппозиционны: мистер Пелхэм в затруднении, и у него огромные большинства. Когда сцена немного прояснится, я расскажу вам больше.

Два последних письма, которые я получил от вас, от 21 декабря и 4 января. Вы тогда все еще были в беспокойстве; надеюсь, к этому времени у вас нет иных бед, кроме тех, что естественно присущи вашей мнительности.

Я ничего не слышу о графине(1161), кроме того, что она устала от земных дел и готова пойти на мировую со своим лордом: полагаю, цена будет две тысячи в год. На днях его и ее адвокаты обсуждали это дело в присутствии ее и нескольких других людей: ее адвокат в пылу спора сказал адвокатам моего лорда: «Сэр, сэр, мы сможем доказать, что ее светлости было отказано в супружеских правах и супружеских утехах в течение семи лет». Это было превосходно! Мой лорд, должно быть, действительно обладал супружескими талантами, чтобы дотянуться до Италии; к тому же, вы знаете, она взяла за правило после рождения сына не спать с мужем.

Спасибо за маленькую медаль. Я рад, что мне больше нечего вам рассказать — вы мало ожидали, что мы так скоро восстановим наше спокойствие. Прощайте!

(1160) Гловер в своих мемуарах отзывается о Хоули с большим презрением и говорит о «его скотском невежестве и небрежности», которые привели к поражению в битве при Фолкерке. — Д.

(1161) Леди Орфорд.

463 Письмо 193 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 28 января 1746 г.

Присылают ли вам газеты, как они делали это раньше? Если они у вас есть, вы найдете там отчет о еще одной проигранной битве в Шотландии. Наше оружие не может добиться там успеха. Хоули, о котором я так много говорил вам в своем последнем письме, был так же неудачлив, как Коуп, и почти по всем обстоятельствам так же, за исключением того, что у Хоули было меньше недостатка в навыках и гораздо больше самоуверенности. Те же самые драгуны бежали при Фолкерке, что бежали при Престон-Пэнс(1162). Хотя у нас было семь тысяч человек, а у мятежников лишь пять, у нас едва ли набралось три полка, которые вели себя достойно. Генерал Хаск и бригадир Чолмондели(1163), брат моего лорда, проявили себя чрезвычайно — первый разбил правый фланг врага, а второй, собрав два полка, предотвратил преследование. Наши потери ничтожны: ибо многие мятежники бежали так же быстро, как славные драгуны, — но мы потеряли несколько хороших офицеров, в частности сэра Роберта Монро, и семь пушек. Опасаются худшей потери — замка Стерлинг, который мог продержаться лишь десять дней; и этот срок истекает завтра. Герцог отправился почтовыми в Эдинбург, куда надеялся прибыть сегодня вечером; если возможно, чтобы спасти Стерлинг. Еще одна битва наверняка произойдет до того, как вы получите это письмо; надеюсь, с участием гессенцев, которые с каждым часом ожидаются в Шотландии. Со многими другими славными вещами, кажется, ушло и английское мужество! Вся надежда на герцога; солдаты обожают его, и не без причины: у него львиная храбрость, огромная бдительность и активность, и, как мне говорят, великий военный гений. Что касается меня, я встревожен тем, что он уехал: лорд Бери и мистер Конуэй, два его адъютанта, храбрые, как он, отправились с ним. Плохое поведение солдат накладывает двойное обязательство на офицеров — подавать им примеры того, как нужно идти навстречу опасности. Министерство хотело удержать мистера Конуэя, так как он член Парламента; когда герцог сказал ему об этом, он разрыдался и сказал, что ничто не помешает ему ехать — и он уехал! Судите сами, есть ли у меня причины для тревоги!

Некоторые из наших пленных в Шотландии (прежние пленные) вернулись. Они имели привилегию гулять по городу, где были заключены, под честное слово: местное ополчение поднялось и освободило их. Генерал Хоули настолько строг, что считает, что их следует вернуть; но никто здесь не понимает такой тонкости: они не могли дать слово, что город не будет взят. Есть еще два или три других, которые создадут правительству трудности, когда мы покончим с восстанием. Они прибыли в Англию под честное слово; и когда начнутся казни, они по чести должны быть выданы — вопрос, правда, кому?

Прощайте, мой дорогой сэр! Я пишу вам это короткое письмо, чтобы меня не обвинили в небрежности при таком событии; хотя, вы видите, я не знаю ничего, кроме того, что вы увидите в печатных изданиях.

P.S. Гессенцы не хотели действовать, потому что мы не хотели заключать картель с мятежниками!

(1162) «Хоули не видели на поле боя во время сражения; и все пошло бы прахом еще хуже, чем при Престоне, если бы генерал Хаск не действовал с рассудительностью и мужеством, появляясь повсюду». Каллоденские бумаги, стр. 267. — Ред.

(1163) Достопочтенный Джеймс Чолмондели, второй сын Джорджа, второго графа Чолмондели. Он служил с отличием как во Фландрии, так и в Шотландии. В 1750 году он стал полковником Иннискилленского драгунского полка; умер в 1775 году. — Д.

464 Письмо 194 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 7 февраля 1746 г.

До вчерашнего дня, когда я получил ваше последнее письмо от 27 января, я был очень встревожен тем, что вы все еще остаетесь в той же тревоге по поводу восстания, когда оно уже давно перестало быть для нас грозным: но вы получили все мои письма и избавились от своих мучений. Поражение Хоули (или, по крайней мере, то, что так называли, ибо я убежден, что победа была за нами, насколько вообще было сражение, которое, по правде говоря, было весьма скоротечным, так как основные силы каждой армии разбежались) снова повергло вас в ужас; но вот письмо, чтобы снова вас успокоить. Весь понедельник и вторник мы были уверены, что битва между герцогом и мятежниками неизбежна, и только и говорили, что об ожидании курьера. Он действительно прибыл в среду утром, но без битвы; ибо, как только армия мятежников увидела армию герцога, они повернули назад с величайшей поспешностью; заклепали пушки, взорвали свой склад и оставили своих раненых и наших пленных. Они переправились через Форт и за один день бежали на тридцать четыре мили к Перту, где, поскольку у них сильные укрепления, некоторые полагают, они будут ждать боя; но их дезертирство слишком велико; весь клан Макдональдов, один из их лучших, отступил после случайной смерти своего вождя. Короче говоря, это очень похоже на окончание этого дела, хотя французы погрузили полк Фицджеймса в Остенде для отправки в Шотландию. Имя герцога рассеивает армии так же, как имя Претендента их собирало.

Французы, кажется, находятся накануне взятия Антверпена и Брюсселя, последний из которых фактически осажден. В этом случае я не вижу, как мы можем отправить армию за границу этим летом, ибо во Фландрии не останется значительных городов во владении Императрицы-Королевы.

Новые полки, о которых я вам так много рассказывал, снова были предметом спора: поскольку их срок почти истек, министерство предложило продлить его еще на четыре месяца. Это было в прошлую пятницу, когда, поскольку мы каждый час ожидали новостей о решающей битве, которая, в случае благоприятного исхода, сделала бы их бесполезными, мистер Фокс, главный противник новых полков, просил отложить это лишь до следующей среды, но 170 голосами против 89 их утвердили в тот же день. В ту самую среду пришли новости о бегстве мятежников; а за два дня до этого — новости из Честера о том, что новый полк лорда Гоуэра взбунтовался, услышав, что их собираются оставить на службе сверх срока, на который они нанимались.

При дворе сплошная путаница: король по наущению лорда Бата категорически отказался сделать Питта военным секретарем(1164). Чем это кончится, я не знаю, но не верю в кровопролитие: ни одна из сторон не славится неспособностью к уступкам.

Рад за вас, что Чьюты снова с вами, хотя мне немного жаль, что их храбрость не была вознаграждена пребыванием в Риме, пока они не смогли бы торжествовать в свою очередь: впрочем, не думаю, что во Флоренции вам не хватает поводов для ликования. Тот Монро, о котором вы упоминаете, был назначен путешествующим врачом благодаря влиянию моего отца, который с большим уважением относился к старому доктору(1165). Если он обладает каким-либо мастерством в лечении безумцев, его искусство, возможно, пригодится сейчас при дворе Претендента.

Прошу, пусть мой орел не прилетает, пока не представится возможность отправить его на военном корабле: мы потеряли так много торговых судов в последнее время, что я бы никогда не ожидал получить его таким путем.

Я ничего не могу сказать по поводу вашего мнения о том, что молодой Претендент — самозванец; да и, поскольку восстание близко к концу, я не вижу, какой цели послужило бы доказательство того, подлинный он или подложный. Однако, раз уж вы на этом настаиваете, я упомяну об этом снова своему дяде.

Слышал, что моя сестра-графиня планирует свое возвращение, будучи совершенно сыта по горло Англией, где ее никто не навещает. Она говорит, что в Англии нет ни одной женщины со здравым смыслом. Ее поездка, однако, окупится, и, полагаю, закончится почти удвоением ее содержания. Прощайте, мое дорогое дитя; любите Чьютов ради меня так же, как и ради себя.

(1164) Лорд Марчмонт в своем дневнике от 9 февраля пишет: «Мой брат сказал мне, что, поскольку министерство настаивало на назначении мистера Питта военным секретарем, а король сказал, что он не будет его секретарем, лорд Бат пошел к королю и сказал ему, что, хотя он решил никогда не занимать должности, теперь, видя, что его министры хотят навязать ему слугу, он, чтобы с ним так не обращались, возьмется достать ему деньги. Король сказал, что у министров Парламент; лорд Бат сказал, что у Его Величества, а не у них: и что после этого король поблагодарил его; и ожидалось, что все министры будут уволены». — Ред.

(1165) В 1743 году доктор Джон Монро был назначен благодаря влиянию сэра Роберта Уолпола на одну из путешествующих стипендий Рэдклиффа. В 1752 году он сменил своего отца на посту врача в больницах Брайдвелл и Вифлеем. В 1758 году он опубликовал «Замечания к трактату доктора Бэтти о безумии», в которых защищал методы лечения этого расстройства, применявшиеся его отцом. Умер в 1791 году. — Ред.

466 Письмо 195 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 февраля 1746 г.

Из того рассказа, что я собираюсь изложить, вы подумаете, что я описываю турецкие, а не английские революции; и поднимете глаза вверх, чтобы проверить, не датировано ли мое письмо Константинополем. Действительно, какими бы бурными ни были перемены, кровопролития не было; ни один великий визирь не получил галстук из тетивы, ни один янычар не взял на себя смелость изменить престолонаследие, ни один султан не был свергнут — лишь достоинство Его Высочайшего Величества было немного ущемлено. О! Я забыл; я не должен вас пугать; вы истолкуете все эти изящные аллюзии и подумаете о восстании — тьфу! Мы такие значительные знатоки в политике, что можем устраивать восстания внутри восстаний и переворачивать правительство вверх дном в Лондоне, пока мы вовлечены в гражданскую войну в Шотландии. Короче говоря, я намекнул вам на прошлой неделе о восстании в кабинете и о том, что лорд Бат помешал Питту стать военным секретарем. Министерство уступило в этом пункте; но, обнаружив, что были внесены изменения в план внешней политики, который они представили королю и за который он их поблагодарил; и заметив некоторые признаки решимости уволить их в конце сессии, они внезапно решили не делать дела лорда Гренвилля, проводя субсидии, чтобы потом быть уволенными: поэтому в понедельник утром, к изумлению всех, два государственных секретаря сложили с себя полномочия; и на следующий день мистер Пелхэм с остальными членами Казначейства, герцог Бедфорд с Адмиралтейством, лорд Гоуэр, хранитель печати, и лорд Пембрук, обер-гофмейстер, также ушли — герцоги Девоншир, Графтон и Ричмонд, лорд-канцлер, Уиннингтон, казначей, и почти все другие важные чиновники и ведомства объявили, что сделают то же самое. Лорд Гренвилль немедленно получил обе печати, одну для себя, а другую, чтобы отдать тому, кому пожелает. Лорд Бат был назначен первым комиссаром казначейства и канцлером казначейства; лорд Карлайл — хранителем печати, а лорд Уинчилси восстановлен в Адмиралтействе. До сих пор все шло как по маслу; они забыли только один маленький пункт, а именно — обеспечить большинство в обеих Палатах: в Палате общин они, к несчастью, обнаружили, что у них нет лучшего человека, чтобы возглавить ее, чем бедняга сэр Джон Рашут, ибо сэр Джон Барнард отказался быть канцлером казначейства; так же поступил лорд-главный судья Уиллс, отказавшись быть лорд-канцлером; и дикость этого плана вскоре помешала другим, кто не желал зла лорду Гренвиллю или добра Пелхэмам, присоединиться к нему. Хоп, голландский посланник, немало усилил путаницу, заявив, что немедленно отправил курьера в Голландию и не сомневается, что Штаты прямо сейчас пошлют принять условия Франции.

Должен сказать вам также, что участие лорда Бата в этом предприятии немало способствовало отравлению его успеха. Короче говоря, его светлость, чья политика никогда не отличалась постоянством, обнаружил, что у него не хватает мужества взять на себя Казначейство. Можете догадаться, насколько плохо были составлены его планы, если он не осмелился потакать одновременно и своим амбициям, и алчности! Короче говоря, в среду утром (пожалуйста, заметьте, это была та самая среда после понедельника, когда произошли перемены) он пошел к королю и сказал ему, что пробовал работать с Палатой общин и обнаружил, что ничего не выйдет(1167)! Бах! — и весь проект разлетелся вдребезги, как сосуды в «Алхимике» Бена Джонсона, когда они находятся на грани получения философского камня. Бедный король, который, устав от герцога Ньюкасла и сытый по горло робостью и компромиссами Пелхэма, поддался на этот безумный хаос перестановок, был сбит с толку тем, что барахтался без всякой цели, и, обнаружив, что он больше, чем когда-либо, во власти людей, которых ненавидит, заперся в своем кабинете и отказался принимать кого-либо еще из тех, кто стекался к нему с белыми жезлами, золотыми ключами и комиссиями и т. д. Наконец он послал за Уиннингтоном и сказал ему, что он единственный честный человек вокруг него, и он удостоится чести примирения, и послал его к мистеру Пелхэму с просьбой, чтобы они все вернулись к своим обязанностям(1168).

Лорд Гренвилль весел, как всегда; смеется и пьет, и признает, что это было безумием, и признает, что сделал бы это снова завтра. Правда, пробовать это снова в ближайшее время было бы не совсем безопасно, ибо торжествующая сторона совсем не в настроении быть уволенной каждый раз, когда его светлость выпил лишнюю бутылку; и та Палата общин, которую он не смог заставить работать на себя, вполне подошла бы, чтобы отправить его в Тауэр, пока он не протрезвеет. Это был самый худший период, который он мог выбрать, когда страхи людей заставили их полностью броситься в объятия всех мер Правительства, чтобы обеспечить само правительство; и эту временную силу Пелхэма мой лорд Гренвилль умудрился закрепить за ним: и люди будут рады приписать заслугам и добродетели министерства то, в чем они постеснялись бы признаться, но что на самом деле было следствием их собственных опасений. Хорошая была идея у кого-то, когда никто не хотел принимать должность при новой системе, что Гренвилля и Бата видели идущими по улицам и кричащими «нужен человек!», как это делают извозчики, когда им нужен напарник. Эта маленькая фракция лорда Гренвилля носит название «Гренвилльцы».

Вот! Кто бы мог подумать, что я написал вам целую историю на трех страницах бумаги?(1169) Верто сочинил бы целый том об этом событии и озаглавил бы его «Революции Англии». Вы удивитесь, что об этом не уведомил вас сам лорд Гренвилль, как принято у новых государственных секретарей: когда ему упомянули о письме в Италию, он сказал: «В Италию! Нет: прежде чем курьер доберется туда, я уже снова буду в отставке». Это заставляет смеяться: какими бы серьезными ни были последствия, невозможно ненавидеть политика с таким веселым добродушием. Мне говорят, что он приказал задержать пакетбот в Харвиче до субботы, пока не решит, что напишет в Голландию. Это заставит голландцев получить новости о двойной революции в один и тот же момент.

Герцог и его имя преследуют рассеянных мятежников в их самых горах, решив полностью искоренить крамолу. Считается, и мы ожидаем услышать, что молодой Претендент погрузился на корабль и уехал. Пожелайте Чьютам радости по поводу счастливого завершения этого дела!

Прощайте, мое дорогое дитя! После описания двух революций и объявления об окончании восстания было бы ниже достоинства моего письма говорить о чем-то менее важном. В следующей почте я, возможно, спущусь со своих исторических котурнов и буду беседовать с вами более фамильярно — en attendant, любезный читатель, я ваш искренний доброжелатель,

Гораций Уолпол, историограф великого и могучего лорда Джона, графа Гренвилля.

(1166) Генри Герберт, девятый граф Пембрук, умный любитель искусств и архитектор-любитель значительных достоинств. Уолпол говорит о нем в своем отчете о скульпторах и архитекторах: «Душа Иниго Джонса, которому покровительствовали его предки, казалось, все еще витала над его любимым Уилтоном и помогала Музам Искусств в образовании этой благородной особы. Ни у кого не было более чистого вкуса в строительстве, чем у графа Генри, чему он дал несколько образцов: помимо его работ в Уилтоне, новый домик в Виндзорском парке; дом леди Саффолк в Марбл-Хилл, Туикенем; Водный дом в парке лорда Орфорда в Хоутоне — неоспоримые доказательства вкуса лорда Пембрука: это было больше, чем вкус; это была страсть к пользе и чести своей страны, которая побудила его светлость продвигать и усердно наблюдать за строительством Вестминстерского моста гениальным М. Лали, человеком, который заслуживает большего внимания, чем может дать эта краткая похвала». Он умер в январе 1750-1 года. — Ред.

(1167) «13 февраля. Лорд Болингброк сказал мне, что Бат ушел в отставку и все кончено. Он одобрил то, что было сделано, хотя признал, что фракция Уолпола сделала то, о чем он писал: каждый король должен ожидать, если он взращивает фракцию, управляя партией; и что это была самая непристойная вещь, которая должна сделать короля презренным. Лорд Кобхэм сказал мне, что король вчера послал Уиннингтона остановить отставки; что он предложил Уиннингтону место в казначействе после того, как Бат ушел с него; но Уиннингтон сказал, что ничего не выйдет. При дворе я встретил лорда Гренвилля, который все еще секретарь, но заявил, что готов уйти в отставку, когда королю будет угодно». Дневник Марчмонта. — Ред.

(1168) В письме к герцогу Ньюкаслу от 18-го числа лорд Честерфилд пишет: «Ваша победа полная: ради Бога, преследуйте ее. Хорошая политика, даже больше, чем негодование, требует, чтобы Гренвилль и Бат были отмечены, а все их люди отсечены. Все теперь видят и знают, что у вас есть власть; пусть они увидят и узнают также, что вы будете ею пользоваться. Все ваши последователи и писатели должны устроить общую травлю Бата». — Ред.

(1169) Проектировщики этой попытки сместить министров были завалены насмешками. Среди других острот была «История долгой администрации», переплетенная как книги, напечатанные для детей, и продававшаяся за пенни; и автором которой можно было бы заподозрить Уолпола. Она заканчивалась следующим образом: «И так заканчивается вторая и последняя часть этой удивительной администрации, которая длилась сорок восемь часов, три четверти, семь минут и одиннадцать секунд; которую можно поистине назвать самой мудрой и самой честной из всех администраций, ибо министр, к изумлению всех мудрецов, не совершил ни одного опрометчивого поступка и, что еще более удивительно, оставил в казначействе столько же денег, сколько нашел в нем. Эту достойную историю я верно записал в этом могучем томе, чтобы ее могли читать вместе с ценными трудами нашего бессмертного соотечественника Томаса Тамба наши дети, внуки и правнуки до скончания века». — Ред.

469 Письмо 196 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 6 марта 1746 г.

Знаю, что пропустил две или три почты, но вы ничего не потеряли: вы, возможно, ожидали, что наши мощные потрясения не утихнут сразу и что вы все еще будете слышать о борьбе и новых ударах; но все закончилось сразу; лишь с некоторыми увольнениями и повышениями, которые вы видели в «Газетт». Я должен был написать, однако, но был занят свадьбой моей сестры(1170); но вся церемония этого тоже позади, как и обеды и визиты.

Восстание перевело дух; рассеянные кланы воссоединились и двинулись к Инвернессу, откуда лорд Лаудон был вынужден отступить, оставив гарнизон в замке, который с тех пор сдался без единого выстрела. Их численность теперь оценивается в семь тысяч: старый лорд Ловат(1171) привел им тысячу Фрейзеров. Французы постоянно подбрасывают им корабль или два: мы захватили два, с братом герцога Бервика на борту: кажется очевидным, что они намерены поддерживать наши беспорядки как можно дольше, чтобы помешать нам отправить войска во Фландрию. Ввиду того, что восстание близится к концу, гессенцам было приказано вернуться, но, к счастью, они не ушли; и теперь расквартированы, чтобы помешать мятежникам ускользнуть от герцога (который идет к ним) и вернуться в Англию. Этот контрприказ был отдан утром, а вечером вышла «Газетт» и сообщила, что гессенцы должны уйти. Этот двойственный стиль в министерстве стал настолько характерным, что французы фактически разыгрывают фарс, в котором входит Арлекин в роли английского курьера с двумя связками депеш, привязанными к животу и спине: его спрашивают, что это? «Eh! Ces sont mes ordres» (Э! Это мои приказы), а что другое? «Mais elles sont mes contre-ordres» (Но это мои контрприказы).

Мы были немного встревожены в некоторых других наших политических делах новостью о том, что король Сардинии заключил мир: думаю, теперь выясняется, что он действительно заключил его с Францией, но высокомерный испанский двор отверг его: то, к чему его подтолкнула австрийская гордыня, оттолкнуло его от испанской гордыни. Вы согласитесь, что наши дела критически плохи, когда все наши надежды сосредоточены на том честном монархе, короле Пруссии — но так оно и есть: и признаюсь, я не вижу ничего, что могло бы вернуть нас к положению великой нации, кроме его вмешательства. Строятся многие планы сделать его статхаудером Голландии или герцогом Бургундским во Фландрии вместо Силезии, или все вместе, и это, я думаю, последовало бы — но я не знаю, насколько далеко что-либо из этого зашло в качестве предложений.

Вижу по вашим письмам, что наше разжигание корсиканского восстания не имело большего успеха, чем французское вмешательство в наше — что касается нашего, я не ожидаю, что оно полностью закончится, пока одним из условий мира не станет то, что они не будут оказывать ему никакой помощи.

Оспа наделала много бед в Лондоне; новый лорд Рокингем(1172), которого, я полагаю, вы знали, когда он был еще Томасом Уотсоном, умер от нее, и титул угас. Моя леди Конуэй(1173) переболела, но спаслась.

Мой брат близок к завершению всех своих дел с графиней; она должна получать пятнадцать сотен в год; и ее мать дает ей две тысячи фунтов. Полагаю, это отправит ее обратно к вам, в дополнение к ее разочарованиям в политике, в которую, как выясняется, она была вовлечена. Не помните ли вы очень глупого рыцаря, некоего сэра Буршье Рэя(1174)? Ну, помните: в тот день, когда лорд Бат был в Казначействе, в тот единственный день! она написала сэру Буршье в Эксетер, чтобы сказать ему, что теперь их друзья приходят к власти и это отличная возможность для него приехать и поставить свои условия. Он приехал, поселился в ее доме и рассылает карточки, приглашая людей прийти и увидеть его у графини Орфорд. Слышал, у них в доме небольшой скандал; аббат-секретарь сделал ребенка одной из служанок. Я видел саму даму лишь однажды за эти два месяца, когда она пришла в Оперу в конце первого акта, свирепая, как разъяренный индюк, вы знаете ее вид, а за ней тащилась новая жена сэра Фрэнсиса Дашвуда(1175), бедная, заброшенная пресвитерианская ханжа, которую он заставляет общаться с ней.

Прощайте! Ибо думаю, что рассказал вам теперь все, что знаю. Мне очень жаль, что вы так близки к потере добрых Чьютов, но я не могу не думать о себе в связи с их приездом в Англию.

(1170) Леди Мария Уолпол, вышла замуж за Чарльза Черчилля, эсквайра.

(1171) Саймон Фрейзер, лорд Ловат, человек способный, но с позорной репутацией. У него хватило глупости в возрасте восьмидесяти лет вступить в восстание по обещанию Претендента, что тот сделает его герцогом Фрейзером. Он был схвачен, судим и обезглавлен. — Д.

(1172) Томас Уотсон, третий граф Рокингем, унаследовал семейные почести после своего старшего брата Льюиса в 1745 году и сам умер в 1746 году. Графство угасло после его смерти; но баронство Рокингем перешло к его родственнику Томасу Уотсону Уэнтуорту, графу Молтону, который вскоре после этого был возведен в достоинство маркиза Рокингема. См. выше, стр. 458, письмо 191.

(1173) Леди Изабелла Фицрой, дочь Чарльза, герцога Графтона, и жена Фрэнсиса, лорда Конуэя, впоследствии графа Хертфорда.

(1174) Сэр Буршье Рэй из Тавистока в Девоншире, пятый баронет в семье. Он был членом парламента от Барнстейпла и умер в 1784 году. — Д.

(1175) Вдова сэра Ричарда Эллиса.

470 Письмо 197 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 21 марта 1746 г.

У меня нет новых триумфов герцога, чтобы сообщить вам: он был задержан на долгое время в Абердине снегами. Мятежники снова собрали силы, взяли Форт-Огастус и маршируют к Форт-Уильяму. Герцог крайне жалуется на лояльных шотландцев: говорит, что не может получить никаких сведений, и считает себя скорее на вражеской территории, чем когда воевал с французами во Фландрии. Они клянутся в верности, где бы он ни появился, но, прежде чем он скроется из виду, бьют в барабаны, собирая добровольцев для мятежников. Мы не видим перспектив его возвращения, ибо он должен оставаться в Шотландии, пока длится восстание; а существование последнего кажется слишком тесно связанным с бытием Шотландии, чтобы ожидать, что оно скоро будет уничтожено.

Мы радуемся победам короля Сардинии, которого считали потерянным для нашего дела. Сегодня мы должны голосовать за субсидии курфюрстам Кельна и Майнца. Не знаю, будут ли они встречены оппозицией со стороны наследного принца(1176); но он недавно создал новую оппозицию по советам лорда Бата, который переманил его от лорда Гренвилля: последний и его фракция действуют заодно с двором.

Я рассказал вам все до предела моих политических знаний; частной истории нет никакой новой. Не думайте, мое дорогое дитя, что я тороплюсь со своими письмами или пренебрегаю писать вам; уверяю вас, я никогда этого не делаю, когда у меня есть хоть крупица, чтобы вложить ее в письмо: но подумайте, сколько глав переписки угасло: Поуп и поэзия мертвы! Патриотизм поцеловал руку, принимая должность: леди О. и Т. исчерпали скандалы как в своих персонах, так и в разговорах: богословие и полемика стали добрыми христианами, читают свои молитвы и щадят соседей; и я думаю, даже самоубийство вышло из моды. Теперь судите сами, может ли корреспондент предоставить материал для обычного почтового общения.

Скажите, в каком роскошном разгуле был виноват мистер Чьют, что слег с подагрой? Я имею в виду, что он был, ибо надеюсь, что его приступ не длится до сих пор. Если вы даже очень сердитесь, я должен сказать, что льщу себя надеждой увидеть его до моего орла, который, прошу, пусть пока покоится в Ливорно, ибо французские каперы захватили такое количество наших торговых судов, что я не могу и думать о том, чтобы позволить ему прилететь таким путем. Если вам представится хорошая возможность отправить его на военном корабле, пусть летит — или я отложу свое нетерпение. Прощайте!

P.S. Я уже запечатал письмо, но вскрываю его, чтобы сообщить вам, что только что пришло известие о том, что два наших капера встретили двадцать восемь транспортов, идущих с припасами для Брестского флота, и потопили десять, захватили четыре, а остальных загнали на берег.

(1176) Принц Уэльский.

471 Письмо 198 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 28 марта 1746 г.

Я совсем не помню, что было в тех двух моих письмах, которые, как я узнал, вы потеряли: ради вас, так как вы, должно быть, нетерпеливы в ожидании английских новостей, мне жаль, что вы стали подвержены таким пропажам, но в целом, я полагаю, в моей переписке мало что имеет значение.

Герцог еще не покинул Абердин из-за нехватки припасов; однако, судя по действиям отряда, который он выслал и в котором находился мистер Конуэй, мятежники, похоже, не воспряли духом, хотя и пополнили свои ряды; восемьсот из них бежали при первом же появлении нашего отряда и оставили выгодную позицию. Как бы много вы ни знали и как бы много ни слышали в последнее время о шотландском лукавстве, вас все равно поразят те ухищрения, до которых дошла эта нация в своей политике. Лорд Фортроуз, чей отец участвовал в прошлом мятеже и которому самому было возвращено состояние, заседает в парламенте и служит в армии: он находится при герцоге, а его жена и клан — с мятежниками. Глава клана Макинтошей ведет себя точно так же. Клан Грантов, всегда считавшийся наиболее дружественным вигам, буквально во всех формах подписал нейтралитет с мятежниками. Самый честный случай, о котором я слышал, произошел в городе Форфар: там выбрали магистратов, но в то же время внесли в городскую книгу запись о том, что они не будут исполнять свои обязанности, «пока не решится, какой король должен править».

Парламент ушел на пасхальные каникулы. Принцесса Каролина отправляется в Бат лечить ревматизм. Графиня, чьего возвращения вы, кажется, так опасаетесь, развлекла город превосходной вульгарностью. Однажды вечером в Опере она сидела рядом с Пегги Бэнкс, знаменитой красавицей, и задала ей несколько вопросов о певцах и танцорах, на которые та ответила естественно, как одна светская дама отвечает другой. На следующее утро сэр Буршье Рей прислал мисс Бэнкс билет в оперу, а моя леди прислала ей визитную карточку, чтобы поблагодарить за любезность накануне вечером и сообщить, что намерена нанести ей визит в самое ближайшее время. Только подумайте: сэр Б. Рей платит светской даме за то, что она была любезна с моей леди О.! Пожалуй, ни одна жена аптекаря в рыночном городке не могла бы знать свет хуже, чем эти двое! Оперы процветают больше, чем в последние годы; композитор — Глюк, немец: у него должен быть бенефис, на котором он будет играть на наборе питьевых стаканов, настраивая их водой — кажется, я слышал, как вы говорили, что видели нечто подобное.

Вы увидите в газетах длинные отчеты о шокирующем убийстве, совершенном юношей над своей хозяйкой, которую нашли мертвой в ее спальне со ста ранами; ей проломили череп, нанесли удары ножом, ее лицо, спина и грудь были изрезаны в двадцати местах — куда ни пойдешь, только об этом и говорят. Но прощайте! Пора заканчивать письмо, когда ради новостей приходится довольствоваться происшествиями недели.

(1177) Уильям Маккензи, пятый граф Сифорт, отец Кеннета, лорда Фортроуза, участвовал в мятеже 1715 года и был лишен прав состояния. Он умер в 1740 году. Вследствие лишения прав его сын никогда не принимал титул Сифорта, но продолжал именоваться лордом Фортроузом, вторым титулом семьи. Он был членом парламента в 1741 году от боро Фортроуз и др., а в 1747 и 1754 годах — от графства Росс. Он умер в 1762 году. Его единственный сын, Кеннет, получил титул виконта Фортроуза и графа Сифорта в Ирландии. — Д.

(1178) Маргарет, сестра Джона Ходжкинсона Бэнка, эсквайра; вышла замуж в 1757 году за достопочтенного Генри Гренвиля, пятого сына графини Темпл, который был назначен губернатором Барбадоса в 1746 году и послом в Оттоманской Порте в 1761 году. — Д.

(1179) Некий Хендерсон, повешенный за убийство миссис Дэлримпл.

473 Письмо 199 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 15 апреля 1746 г.

Ваши триумфы в Италии в большой моде: до самого недавнего времени Италию едва ли упоминали как часть театра военных действий. Опасения, что ваш великий король заключит мир, начали нас тревожить, и когда мы уже поверили, что это свершилось, мы получили лишь потоки хороших новостей. Король Сардинии не только поднял свой авторитет и успех на высочайшую ступень, но, кажется, изменил общий ход войны, которая теперь выглядит гораздо благоприятнее, чем можно было ожидать три месяца назад; он стал столь же значимой фигурой на весах, как и прусский король, но с подлинной доблестью, столь же великими способностями и без бесчестия, присущего политике последнего.

Мятеж, кажется, снова при последнем издыхании; герцог выступил в поход, и мятежники бегут перед ним, испытывая крайнюю нужду в деньгах. Знаменитый шлюп «Азард» захвачен с двумя сотнями солдат и офицеров и примерно восемью тысячами фунтов стерлингов из Франции. Среди таких хороших новостей оттуда мистер Конуэй получил полк, и я уверен, что вы разделите мою радость. Во Фландрии мы намерены предпринять еще одно большое усилие с армией численностью более девяноста тысяч человек; то есть сорок тысяч голландцев, более тридцати тысяч австрийцев, восемнадцать тысяч ганноверцев, гессенцы, которые должны вернуться; и мы предлагаем двенадцать тысяч саксонцев, но никаких англичан; хотя, если мятеж будет хоть сколько-нибудь подавлен в ближайшее время, я полагаю, часть наших войск отправится туда, а герцог будет командовать всем; тем временем армия будет под началом принца Вальдека и Батиани. Вы удивитесь, как легко я прохожу мимо восемнадцати тысяч ганноверцев, особенно учитывая, что все они будут на нашем жалованье, но пищеварению нации очень помогла пилюля, данная Питту — пост вице-казначея Ирландии. В прошлую пятницу состоялись дебаты по этому вопросу, когда мы провели эти войска 255 голосами против 122: Питт, Литтлтон, три Гренвиля и лорд Баррингтон — все дружно голосовали за них, хотя старший Гренвиль два года назад заявлял в Палате, что скрепит кровью свое обещание никогда не отдавать голос за ганноверцев. Не содрогаетесь ли вы от такого клятвопреступления? И это в республике, где нет религии, отпускающей грехи! Питт был единственным из этой зловещей группы, кто открыл рот, и сделал это, чтобы добавить наглости к распутству; но ни одного преступника на Гревской площади не пытали так, как его доктор Ли, друг лорда Гренвиля, который подверг его допросу как обычному, так и чрезвычайному.

Генерал Хоули был судим (не лично, можете мне поверить) и осужден шотландским судом присяжных за убийство — за то, что повесил шпиона. Что вы на это скажете? Или что вы скажете, когда я сообщу вам, что мистер Рэтклифф, который так долго был заточен в Тауэре и считался младшим сыном Претендента, не только получил разрешение вернуться во Францию, но и был принят на большом обеде герцогом Ричмондом как родственник! Тот же герцог отказал лорду Килдэру, богатейшему и первому пэру Ирландии, в руке своей прекрасной леди Эмили из-за нелепого представления о том, что в их семье есть золотуха — но, конечно, это не должно быть препятствием: еще капля гордости и стюартизма могла бы убедить всех королевских бастардов, что они обладают способностью исцелять этот недуг.

На днях произошло странное случайное открытие; часть багажа герцога, которая ему не понадобилась, была отправлена обратно из Шотландии со списком содержимого. Вскоре после этого капитану принесли еще один большой сверток, не указанный в списке, адресованный так же, как и остальные. Когда они прибыли на таможню здесь, это заметили и послали к мистеру Пойнцу узнать, что делать: он велел им открыть его, подозревая какую-то уловку; но когда они это сделали, то обнаружили большое распятие, капы, богатые облачения, четки и груды подобного хлама, присланные титулярным примасом Шотландии, который находится с мятежниками: они полагают, что с ведома некоторых капитанов судов это должно было быть передано кому-то здесь, в городе.

Раз уж я рассказываю вам странные события, должен поведать об одном из самых удивительных, что я когда-либо слышал. На прошлой неделе пожилая женщина донесла на свою служанку за фальшивомонетничество, и дело дошло до суда в Олд-Бейли. Хозяйка показала, что, оставшись вдовой несколько лет назад с четырьмя детьми и не имея возможности их содержать, она занялась чеканкой монет: она покупала старые оловянные кружки, из каждой из которых делала столько шиллингов и т. д., сколько могла сбыть за три фунта, и что этой практикой она вырастила детей, отдала их в ученики и открыла себе маленькую лавку, которой обеспечила себе безбедное существование; что теперь она бросила чеканку и обвинила свою служанку как сообщницу. Служанка в свое оправдание сказала: «Когда хозяйка нанимала меня, она сказала, что делает что-то наверху, на чердаке, о чем я никогда не должна спрашивать: все, что я знала об этом, — это то, что хозяйка часто давала мне чистить формы, что я и делала, как входило в мои обязанности: что, действительно, я иногда видела куски оловянных кружек и подозревала хозяйку в чеканке; но что у меня никогда не было и я никогда не сбывала ни одной фальшивой монеты». Судья спросил хозяйку, правда ли это; она ответила: «Да; и я считаю, что моя служанка — самое честное создание на свете; но, зная, что я в ее власти, я не могла найти себе покоя; я знала, что доносом обезопашу себя; и, не сомневаясь, что истинная невиновность девушки проявится, я заключила, что бедняжка не пострадает». Судья пришел в ярость; сказал, что хотел бы растянуть закон, чтобы повесить ее, и опасался, что не сможет оправдать служанку за сокрытие преступления; однако присяжные признали ее невиновной. Думаю, я никогда не слышал более примечательного примера способностей и злодейства.

Я прилагаю письмо для Стоша, которое оставили здесь с клочком бумаги, на котором было написано: «Мистера Наттера просят отправить письма для барона де Стоша во Флоренцию через мистера Г. У.». Я не знаю, кто такой мистер Наттер, ни кто обращается к нему с этой просьбой, но я прошу мистера Стоша немедленно положить конец этому способу переписки; ибо я не стану рисковать своими письмами к вам, вкладывая его, и не буду почтой для такого грязного типа.

Ваше последнее письмо было от 22 марта, и вы упоминаете болезнь мадам Суарес; надеюсь, ей лучше, и подагра мистера Чута прошла. Мне нравится слышать о моих флорентийских знакомых, хотя они, кажется, все забыли меня; особенно принцесса, которую вы никогда не упоминаете. Неужели она никогда не спрашивает обо мне? Расскажите мне немного о состоянии ее дел, ее амурах, набожности и аппетите. Я должен процитировать отрывок из старой книги писем, напечатанной в 1660 году, которую я встретил на днях: «Мои мысли после прочтения вашего письма заставили меня остановиться во Флоренции и не идти дальше, чем размышлять о счастье тех, кто живет в этом городе, где люди так близки к ангелам в познании, что могут подделать небеса достаточно хорошо, чтобы дать своим друзьям вкусить их в этой жизни». Я согласен со счастьем жизни во Флоренции, но уверен, что познание не было одной из ее рекомендаций, оно никогда и нигде не было на более низком уровне — я забыл; прошу прощения у доктора Кокки, который является большим исключением; как он поживает? Прощайте!

P. S. Лорд Молтон, который является ближайшим наследником мужского пола угасшего графства Рокингем и унаследовал принадлежавшую ему баронию, должен получить свой графский титул, возведенный в маркизат с титулом Рокингем. Вернон исключен из списка адмиралов.

(1180) Карл Эммануил III, способный государь и последний из Савойского дома, обладавший хоть какой-то долей того таланта, которым этот род славился ранее. — Д.

(1181) После смерти мистера Виннингтона в следующем месяце мистер Питт был назначен казначеем вооруженных сил и избран в Тайный совет. — Э.

(1182) В письме к герцогу Камберлендскому от 17-го числа герцог Ньюкасл пишет: «Мистер Питт говорил так хорошо, что премьер сказал мне, будто у него достоинство сэра Уильяма Уиндема, остроумие мистера Палтни, а также знания и суждения сэра Роберта Уолпола: короче говоря, он сказал все, что было правильно для короля, любезно и уважительно по отношению к старому корпусу, а также решительно и презрительно по отношению к оппозиции тори». — Э.

(1183) Он был родственником матери герцога через графиню Ньюбург, свою мать.

(1184) Впоследствии герцог Лейнстер. Он женился на леди Эмили в следующем феврале. — Э.

(1185) Стивен Пойнц, казначей и бывший наставник герцога.

(1186) Он был гравером печатей.

(1187) Собрание писем, составленное сэром Тоби Мэтьюзом. [В этом томе можно найти интересный отчет о суде над сэром Уолтером Рэли.]

476 Письмо 200 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 25 апреля 1746 г.

Вы уже некоторое время просите меня прислать вам хорошие новости — ну что ж! Думаю, я пришлю. Насколько хорошими они должны быть? Должна ли это быть полная победа над мятежниками; чтобы не только Мальчик, который здесь, был убит, но и тот, которого здесь нет, тоже; чтобы вся их армия была предана мечу, не считая бесконечного числа пленных; чтобы все поместья якобитов в Англии были конфискованы, а также все в Шотландии — что бы вы с ними делали? — или вы могли бы довольствоваться чем-то гораздо меньшим? Насколько вы готовы уступить? Согласитесь ли вы на лорда Джона Драммонда, взятого случайно? Или на трех пресвитерианских пасторов, у которых очень бедные приходы, решительно отказавшихся платить большой взнос мятежникам? Ладно, я поступлю с вами так хорошо, как смогу, и на этот раз, но не ради того, чтобы сделать это правилом, позволю вам получить победу! Мой друг, лорд Бери, прибыл сегодня утром от герцога, хотя новости дошли сюда раньше него; ибо, несмотря на всю нашу победу, не сочли безопасным отправлять его через сердце Шотландии; поэтому его посадили на корабль в Инвернессе через час после того, как герцог вошел в город, пять дней продержали в море, а затем высадили на берег в Норт-Берике, откуда он менее чем за три дня доскакал до Лондона; но с лихорадкой, от которой его дважды пускали кровь еще за день до битвы; но он молод и полон духа, и я льщу себя надеждой, что он не пострадает от этой любезности герцога: король немедленно пожаловал ему тысячу фунтов, и, как я слышу, сделает его своим адъютантом. Мой дорогой мистер Чут, прошу прощения; я забыл, что у вас подагра, и, следовательно, нет того же терпения ждать битвы, с которым я, зная подробности, откладываю ее описание.

16-го числа герцог форсированным маршем настиг мятежников немного не доходя до Инвернесса — кстати, битву еще не окрестили; я знаю только, что ни Престон-Пэнс, ни Фолкерк не будут ее крестными отцами. Мятежники, которые бежали от него после своей победы и не осмелились атаковать его, когда он был так уязвим при переправе через Спей, теперь дали ему бой: их было семь тысяч, его — десять. Они прорвались через полк Баррила и убили лорда Роберта Керра, красивого молодого джентльмена, которого изрубили в куски, нанеся более тридцати ран; но они были быстро отбиты и бежали; все сражение длилось не более четверти часа. Юный Претендент спасся; мистер Конуэй говорит, что слышал, будто он ранен: он определенно был в арьергарде. Они потеряли более тысячи человек в сражении и при преследовании; и шестьсот уже были взяты в плен; среди последних — их французский посол и граф Килмарнок. Герцог Перт и лорд Огилви, как говорят, убиты; лорд Элко был на лечении и там не присутствовал. Кроме лорда Роберта Керра, мы никого из знатных не потеряли: старший сын сэра Роберта Рича потерял руку, и пало около ста тридцати рядовых. Поражение считается полным, а рассеяние — всеобщим: вся их артиллерия захвачена. Это храбрый молодой герцог! Город вокруг меня весь пылает, пока я пишу, фейерверками и иллюминацией — у меня есть желание завернуть полдюжины ракет, чтобы заставить вас выпить за здоровье герцога. Мистер Доддингтон при первом же известии вышел с очень красивой иллюминацией; такой красивой, что я полагаю, она была у него наготове для любого случая.

Теперь я перехожу к более печальной теме, хотя ваша радость все еще будет чистой, за исключением той части, которую вы разделите в моей личной скорби. Это смерть мистера Виннингтона, которого вы знали лишь как одного из первых людей в Англии по его способностям и должности. Но я был с ним близко знаком, любил и восхищался им, ибо он обладал великим добродушием и быстротой ума, свойственной только ему: а что касается его общественных талантов, то он не оставил никого равного себе, как прежде никого не было выше его, кроме моего отца. История его смерти — жестокая трагедия, но вы должны выслушать ее, чтобы потешить меня, ибо я полон ею и хочу выплеснуть этот рассказ. Ему было неполных пятьдесят, он был чрезвычайно умеренным и правильным человеком, с конституцией удивительно крепкой, здоровой и бодрой. Чуть более двух недель назад его схватил воспалительный ревматизм, случай обычный и известный, опасный, но едва ли кто помнит, чтобы он был смертельным. Он питал сильное отвращение ко всем врачам и недавно отдал себя в руки некоего Томсона, шарлатана, чьи методы лечения нельзя было угадать, кроме как по общему противоречию всей принятой практике. Этот человек был оракулом миссис Мэшем, сестры и, о чем, хочется надеяться, она не думала, сонаследницы мистера Виннингтона; его другая сестра так же помешана на методизме, как эта — на медицине, и никогда его не видела. Этот невежественный негодяй, поддерживаемый влиянием сестры, вскоре достиг такого прогресса в фатальных абсурдах, как слабительные, кровопускания и голодание, а также подавление всякого потоотделения, что его друзья мистер Фокс и сэр Чарльз Уильямс абсолютно настояли на вызове врача. Кого они могли вызвать, кроме доктора Блоксхолма, близкого старого друга мистера Виннингтона, к которому он всегда ездил раз в год? Этот доктор, ставший паралитиком и бездеятельным, уступал всему, что советовал шарлатан: миссис Мэшем все это время кричала и неистовствовала. Наконец, что наступило очень быстро, они довели его до полного истощения диабетом и молочницей; его друзья все это время сходили с ума от беспокойства за него, но им мешали помогать ему; до такой степени, что в ночь перед смертью Томсон дал ему еще одно слабительное, хотя он не мог проглотить его целиком. Мистер Фокс силой привел доктора Халса, но было слишком поздно: и даже тогда, когда Томсон признал его безнадежным, миссис Мэшем была против того, чтобы пробовать помощь Халса. Короче говоря, безумно или злонамеренно, они убили человека, которому природа отвела гораздо более долгий срок и даровала способности, которые вели этот срок к такой высоте блеска, что, возможно, превзошли бы обоих министров, которые в этой стране были обязаны своим величием величию своих заслуг.

Прощайте, мой дорогой сэр; извините то, что я написал, чтобы потешить свою собственную печаль, ввиду того, что я написал, чтобы доставить вам РАДОСТЬ.

P. S. Спасибо за мистера Оксендена; но не утруждайте себя особо, ибо я просил вас ранее не обращать особого внимания на формальные письма, которые я вынужден давать: я пишу вам отдельно, когда хочу, чтобы вы были особенно любезны к моим рекомендациям.

(1188) Джордж Кеппел, старший сын Уильяма Энн, графа Албемарла, которому он наследовал в титуле.

(1189/1190) Где королевские войска были разбиты мятежниками. Это была битва при Каллодене.

(1191) Письмо, рассказывающее об этом событии, было одним из тех, что пропали.

(1192) Второй сын маркиза Лотиана.

(1193) Уильям Бойд, четвертый граф Килмарнок в Шотландии. Он был судим Палатой лордов за государственную измену, осужден и обезглавлен на Тауэр-Хилл 18 августа 1746 года. (Он был прямым предком по мужской линии нынешнего графа Эррола. Джонсон говорит о нем:

«Оплаканный нежными душами, Килмарнок умер». — Д.)

(1194) Джеймс, лорд Огилви, старший сын Дэвида, третьего графа Эйрли. Он был лишен прав состояния за участие в мятеже 1715 года. — Д.

(1195) Дэвид, лорд Элко, старший сын Джеймса, четвертого графа Уэмисса. Он был лишен прав состояния в 1746 году; но семейные почести были восстановлены, как и почести лорда Эйрли, актом парламента в 1826 году. — Д.

(1196) Томас Виннингтон, казначей вооруженных сил.

(1197) Гарриет, дочь Салуэя Виннингтона, эсквайра из Стэнфорд-Корт, графство Вустер: вышла замуж за достопочтенного Сэмюэля Мэшема, впоследствии второго лорда Мэшема. Она умерла в 1761 году. — Д.

(1198) В конце политических од сэра Чарльза Хэнбери Уильямса можно найти трогательную эпитафию памяти его покойного друга. — Э.

(1199) По этому делу было опубликовано несколько памфлетов с обеих сторон. [В мае доктор Томсон опубликовал «Дело Томаса Виннингтона, эсквайра»; на что доктор Дж. Кэмпбелл опубликовал ответ под названием «Письмо другу в городе, вызванное делом достопочтенного Томаса Виннингтона».]

478 Письмо 201 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 16 мая 1746 г.

У меня не было ничего нового, чтобы рассказать вам после победы, относящегося к ней, кроме того, что она полностью положила конец мятежу. Число убитых, как полагают, гораздо больше, чем было объявлено. Старый Таллибардин сдался сам; лорды Килмарнок, Балмерино и Огилви — пленники и готовятся к суду. Претендент открыто не взят, но многие думают, что он в их власти; однако я смею сказать, что ему позволят сбежать; и несколько французских кораблей кружат у побережья, чтобы принять его. Герцог еще не вернулся, но мы в полной мере подготовились к его приему, назначив ему немедленно и навсегда двадцать пять тысяч фунтов в год, помимо пятнадцати, которые он должен получить после смерти короля. Полагали, что принц будет противиться этому, размышляя о том, что пятнадцати тысяч считалось достаточно для него, хотя он наследник короны и богат потомством, но он мудро поразмыслил на будущее и ему нравится прецедент, поскольку будет легко найти победы у его сыновей, чтобы вознаградить их, когда у них будет прецедент для борьбы.

Вы должны жить на внутренних новостях, ибо наши иностранные крайне нездоровы. Антверпен пал; а Батиани с союзной армией отступил под пушки Бреды; соединение ганноверцев отрезано, а саксонцев отложено. Мы сейчас, полагаю, накануне плохого мира; хотя, поскольку Кейп-Бретон должен быть условием, я не знаю, кто осмелится расстаться с ним. Маленький Эол (герцог Бедфорд) говорит, что они не получат его, что они получат Уоберн так же скоро — и я полагаю, они получат! Подобная позитивная патриотическая политика навлекла на нас всю эту руину! Вся Фландрия потеряна, и все наши деньги, и половина наших людей, и половина нашего флота, потому что мы не хотели никаких досмотров. Ну! Но мы должны подумать и о том, что мы получили! — мы получили голову адмирала Вернона на наших вывесках, и мы собираемся получить мистера Питта во главе наших дел. Помните ли вы врача у Мольера, который желает человеку смерти, чтобы получить большую честь от его излечения? Мистер Питт — казначей; сэр У. Йонг — вице-казначей Ирландии: мистер Фокс — военный секретарь; мистер Арундел — казначей палат, на место сэра Джона Коттона, который уволен; мистер Кэмпбелл (один из адмиралтейства моего отца) и мистер Легг в казначействе, а лорд Данканнон сменяет Легга в адмиралтействе.

Два ваших последних письма были от 19 и 26 апреля. Я написал одно мистеру Чуту, вложив его вам, с дальнейшими подробностями битвы; и надеюсь, вы его получили. Я полностью против того, чтобы вы присылали моего орла, пока есть хоть какая-то опасность. Прощайте, мое дорогое дитя! Я написал сегодня просто потому, что не писал очень давно; но вы видите, что мне мало что было сказать.

(1200) Старший брат герцога Атолла; он был объявлен вне закона за предыдущий мятеж.

(1201) Артур Эльфинстон, шестой лорд Балмерино в Шотландии. Он был обезглавлен в то же время и в том же месте, что и лорд Килмарнок; и на эшафоте отличился своей смелостью, стойкостью и даже жизнерадостностью. — Д.

(1202) Это была ошибка; это был не лорд Огилви, а лорд Кромарти.

(1203) Он был взят французами. — Д.

(1204) Резиденция герцога Бедфорда.

(1205) Достопочтенный Ричард Арундел, младший сын Джона, второго лорда Арундела из Трериса. Он был мастером монетного двора при администрации сэра Роберта Уолпола. — Д.

(1206) Уильям Понсонби, виконт Данканнон, впоследствии второй граф Бесборо. — Д.

479 Письмо 202 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 22 мая 1746 г.

Дорогой Джордж, после всей вашей доброты ко мне, не сердитесь, что я рад, что снова попал в храбрый старый Лондон: хотя мои кошки не мурлычут, как Голдвин, все же у одной из них такое же доброе сердце, как у старого Рейнольдса, и спокойствие моего собственного кабинета вознаграждает меня за потерю библиотеки и всей этой прекрасной небесной компании. Не знаю, подойдет ли это выражение для лазурных потолков; но оно вертелось у меня на кончиках пальцев и так соскользнуло с пера. Мы заезжали в Лэнгли, но он нам не понравился, как и греческий храм вовсе; он отнюдь не грациозен.

Я забыл выполнить ваши распоряжения насчет вашей птицы; куры не неслись с тех пор, как я уехал, ибо маленький Шантеклер

В любви верен, и все ради забавы, И не думает о деле размножения.

Но я верю, что вы приедете сами через несколько дней, и тогда сможете уладить их маршрут.

Я глубоко погрузился в бумаги Сидни, там есть старые завещания, полные завещанных кубков и чаш с прекрасной эмалью, которые вас порадуют; и есть маленький памфлет сэра Филипа Сидни в защиту своего дяди Лестера, который дает мне гораздо лучшее мнение о его способностях, чем его скорбная «Аркадия», хотя она почти рекомендовала его на польскую корону; по крайней мере, я так и не смог обнаружить, какие еще великие заслуги у него были. В этом маленьком трактате он очень горячо защищает честь своего рода; не думаю, что он мог бы быть более пылким в отношении своей семьи, если бы был кровью Кью. Я развлекался, размышляя о том, как бы это позабавило город несколько лет назад, если бы мой кузен Ричард Хэммонд написал трактат, чтобы прояснить родословную моего отца, когда «Крафтсмен» имел обыкновение так грубо обращаться с ним, называя «ничьим сыном». Прощайте, дорогой Джордж!

Ваш всегда, ВНУК НИКОГО.

(1207) Резиденция герцога Мальборо.

(1208) Мистер Монтегю имел обыкновение называть свою собственную семью Кью.

480 Письмо 203 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 5 июня 1746 г.

Дорогой Джордж, вы, возможно, воображаете, что очень счастливы в деревне, и что, поскольку вы хвалите все, что видите, вам все нравится: вы можете воображать, что Лондон — это пустыня, и что трава растет теперь там, где стояла Троя; но это не так, кроме как прямо перед дверью лорда Бата, которого никто не хочет навещать. Город вовсе не пуст, скучен и пылен, он полон людей, полон воды, ибо на этой неделе шли дожди, и так же весел, как любой новый немецкий принц должен делать любое место. Ну, дожди из принцев: хотя некоторые люди разочарованы прибытием Претендента, все же герцог вот-вот приедет, а принц Гессенский уже приехал. Он высок, дородный и красив; чрезвычайно похож на лорда Элко лицом и на мистера Хасси тем, что дает ему больше прав на свободу в Ирландии, чем сходство первого — в Шотландии. Видя его с принцем Уэльским, люди думают, что он выглядит глупо; но я смею сказать, что в своей стране он считается очень живым, ибо, хотя он не говорит много, он открывает рот очень часто. Король подарил ему прекрасную шпагу, а принц — бал. Он обедал с первым в первый день, а с тех пор — с высшими офицерами. В понедельник он ходил в Ренела, и ужинал в доме; во вторник в Опере он сидел со своим двором в ложе на сцене рядом с принцем, и заходил в их ложу посмотреть последний танец; а после его окончания — к венецианской посланнице, которая является единственной женщиной, которую он пока заметил. Сегодня вечером для него маскарад в Ренела, в понедельник спектакль в Ковент-Гардене, а в Хаймаркете — ридотто; а потом он должен уехать. Его амуры обычно очень скромны и очень часты; ибо он не очень жалует нашу дочь. Немного склонен к шумному поведению, когда выпьет. Я не слышал, но надеюсь, что он не был разнуздан прошлой ночью с леди Мидлсекс или Шарлоттой Дайвс. Люди ходят смотреть на него утром, прежде чем он идет смотреть на львов.

Разговоры о мире утихли; девять или десять батальонов были приказаны во Фландрию позавчера, но они снова отозваны; и операции этой кампании снова, вероятно, будут ограничены пределами Ковент-Гардена, где армейские хирурги несут постоянную службу. Майор Джонсон командует (не могу назвать это иначе) резервным корпусом на Гросвенор-стрит. Хотел бы я, чтобы вы видели богиню тех мест с ним на днях в Ренела; вы бы поклялись, что это была сама божественная Огурец.

Слава Виолетты растет с каждым днем; сестры-графини Берлингтон и Талбот проявляют все свои запасы угрюмой пристрастности в соперничестве за нее — первая навещает ее, пишет ее портрет, возит в Чизик, а она ужинает у леди Карлайл и ночует — правда, я не слышал где, но знаю, что не в Лестер-хаусе, где она в большой немилости за то, что не ходит раз или два в неделю брать уроки у Денойе, как он велел ей: вы знаете, это политика при дворе, где учителя танцев — министры.

Прощайте, дорогой Джордж: мои комплименты всем на ферме. Ваши петухи и куры написали бы вам, но они спешно одеваются на маскарад — заметьте, я не говорю, что Эштон делает что-то подобное; но он надевает странного вида черную мантию — но, как говорит Ди Берти на своих карточках для посланий, «тсс об этом». Ваш всегда.

(1209) Эдвард Хасси, впоследствии граф Болье. [Он женился на Изабелле, вдове Уильяма, второго герцога Манчестера, героине поэмы сэра Чарльза Хэнбери Уильямса под названием «Изабелла, или Утро»; и умер в 1802 году.]

(1210) Принцесса Мария, которая вышла замуж за принца Гессен-Кассельского в 1740 году. — Э.

(1211) Впоследствии вышла замуж за Сэмюэля, второго и последнего лорда Мэшема, который умер в 1776 году. — Э.

(1212) Впоследствии миссис Гаррик.

(1213) Принц Уэльский; у которого учитель танцев был большим любимцем.

482 Письмо 204 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 6 июня 1746 г.

Было очень неприятной причиной того, что я не получил от вас вестей в прошлую почту, то, что вы были больны; но я получил от вас письмо с тех пор, от 24 мая, которое снова успокоило меня за ваше здоровье: если бы вы не теряли добрых Чутов, я был бы вполне удовлетворен; но это потеря, которую вы нелегко восполните, даже если я буду рекомендовать вам Хобартов каждый день. Конечно, у вас должны были быть стаи странных неловких животных, если вы можете быть так увлечены им! Я начну оглядываться по сторонам, чтобы увидеть достоинства Англии: он не был диковинкой здесь; и все же небо знает, что есть много лучших, с которыми, надеюсь, я никогда не буду знаком. Поскольку я предостерегал вас более одного раза против того, чтобы придавать значение моим рекомендательным письмам (которые даешь, потому что не можешь отказать), если только я не пишу вам отдельно, у меня нет сомнений в том, чтобы давать их. Вы чрезвычайно добры, что придаете столько доверия моим векселям с первого взгляда; но не записывайте Хобарта на мой счет; я имел обыкновение называть его «Прозрачный пирог»: толстый, светлый, сладкий и видимый насквозь в одно мгновение. Из того, что вы мне говорите, я должен заключить, что графиня не возвращается; ибо Хобарт — не тот кусочек, который она может позволить себе потерять.

Я очень обязан вам за заботу, которую вы проявляете, отправляя моего орла с моим кузеном-коммодором, но надеюсь, это будет не раньше его экспедиции. Я знаю масштаб его гения; он выбросил бы его за борт в ожидании боя и думал бы, что сможет купить мне другого на Хайд-Парк-Корнер на призовые деньги; как тот римский матрос, который сказал своей команде, что если они разобьют античные коринфские статуи, то найдут новые.

Мы в последнее время заключали мир, но я думаю, что это снова откладывается; пришло неприятного рода письмо, переданное от Ван Хоя из Парижа; в нем говорится что-то о том, что с мятежниками не следует обращаться как с мятежниками, и о принце Чарльзе, который является чьим-то кузеном и другом — но поскольку никто ничего об этом не знает — ну, я тоже ничего не знаю. Есть батальоны, приказанные во Фландрию, и отозванные, и еще несколько приказанных — если бы я знал точно, в какой день это дойдет до вас, я мог бы сказать вам более определенно, потому что решение «за» или «против» принимается только через день. Герцог едет: я не нахожу, однако, определенным, что Претендент сбежал.

Мы в разгаре празднеств в честь Светлости Гессенской, нашего зятя, который проводит здесь несколько дней по пути в Германию. Если вы помните лорда Элко, у вас есть полное представление о его внешности и способностях. Высшие офицеры угощают его обедом; по вечерам — спектакли, оперы, ридотто и маскарады.

Вы просите меня пожалеть вас из-за потери Чутов — действительно, жалею; и я жалею их из-за потери вас. Они часто будут скучать по Флоренции, ее спокойствию и счастливому воздуху. Прощайте! Утешайтесь тем, что вы не теряете.

(1214) Достопочтенный Джон Хобарт, впоследствии второй граф Бакингемшир. Уолпол дал ему рекомендательное письмо к сэру Горацию Манну. — Э.

(1215) Голландский посланник в Париже.

483 Письмо 205 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 12 июня 1746 г.

Мой дорогой Джордж, не хвалите меня — вы не знаете, какой вред это мне причинит; вы сделаете из меня трудягу, а я предпочел бы быть скучным без всяких усилий. Из пристрастия ко мне вы не хотите признавать мои письма письмами. Если вы хотите, чтобы я писал вам новости, не заставляйте меня думать об этом; я буду так долго поворачивать свои периоды, что то, что я вам сообщу, перестанет быть новостью.

Принц Гессенский совершил самое нелепое падение на днях в Опере; они не закрепили его ложу плотно после ридотто, и он рухнул на все четыре; Джордж Селвин говорит, что он перенес это с невозмутимым лицом. Он должен был уехать сегодня утром; не знаю, сделал ли он это или нет. Герцога ждут сегодня вечером все сальные свечи и хворост в городе.

Матч леди Каролины Фицрой улажен к удовлетворению всех сторон; они снимают дом леди Абергавенни на Брук-стрит; Сказочный Огурец размещает всех внешних пенсионеров леди Каролины; мистер Монтгомери сейчас на половинном жалованье у нее. Ее майор Джонстон избран в Уайтс, к великому ужасу общества. Когда его представили, сэр Чарльз Уильямс представил ему Дика Эджкамба и сказал: «У меня есть три просьбы к вам для мистера Эджкамба: первая — чтобы вы не спали с миссис Дэй; вторая — чтобы вы не отравляли его карты; третья — чтобы вы не убили его»; дурак ответил серьезно: «Действительно, я не буду».

Гуди одолжила дом старого Боумена в Кенте и удаляется туда на шесть недель: я говорю ей, что она жила такой распутной жизнью, что вынуждена поехать и взяться за ум. Надеюсь, вы не знаете об этом больше, и что майор Монтегю не собирается пересекать страну к ней. Вот — думаю, вы не можете хвалить меня за это письмо; оно даже не будет иметь достоинства быть таковым. Мои комплименты всей вашей довольной семье. Ваш всегда.

P.S. Я забыл сказать вам, что лорд Лонсдейл созвал пэров сегодня, чтобы обратиться к королю с просьбой не отправлять войска за границу в нынешней конъюнктуре. Я слышал, он произнес прекрасную речь, а герцог Ньюкасл — очень длинную в ответ, и затем они разошлись без голосования. Лорд Балтимор должен внести то же предложение в нашу Палату.

(1216) Достопочтенный Арчибальд Монтгомери. Он наследовал своему брату как одиннадцатый граф Эглинтон в 1769 году и умер в 1796 году. — Э.

(1217) Ричард Эджкамб, второй лорд Эджкамб.

(1218) «Состоялись дебаты», — пишет мистер Пелхэм Горацию Уолполу 12-го числа, — «в Палате лордов в этот день по предложению лорда Лонсдейла, который хотел обратиться к королю с просьбой отложить отправку любых войск за границу, пока не станет более ясно, что мы не в опасности дома; чего он ни в коем случае не хотел признавать в настоящее время. Герцог Ньюкасл говорил хорошо для того, кто был полон решимости продолжать войну. Гренвиль присутствовал, но ничего не сказал. Льстил герцогу Ньюкаслу, когда дебаты закончились, и дал сильный отрицательный ответ на предложение». — Э.

(1219) Лорд Балтимор внес свое предложение в Палату общин 18-го числа; оно было отклонено подавляющим большинством в 103 голоса против 12. — Э.

484 Письмо 206 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 17 июня 1746 г.

Дорогой Джордж, я написал вам в пятницу вечером, как только смог после получения вашего письма, со списком полков, отправляющихся за границу; один из которых, как я слышал с тех пор, — полк вашего брата. Мне чрезвычайно жаль, что это его участь, так как я знаю, какое горе это вызовет в вашей семье.

Что касается политики, о которой вы спрашиваете и которая могла дать толчок этому шагу, я не могу дать вам удовлетворительного ответа. Я слышал, что это следствие дерзкого письма, присланного Ван Хоем в пользу мятежников, хотя в то же время я слышу, что мы делаем шаги к миру. Там сосредоточена вся моя политика, все в мире. Что бы ни думал ваш кузен, я не занят тем, что происходит, и не создаю партий для того, что может произойти. Если бы он знал, как я счастлив, его интриганская натура завидовала бы моему спокойствию больше, чем его подозрения могут заставить его ревновать к моим действиям. Мои книги, мое вирту и другие мои глупости и развлечения отнимают слишком много моего времени, чтобы оставить мне много досуга думать о делах других людей; и из всех дел дела общественные — меньше всего моя забота. Вы будете опечалены известием о смерти Августа Тауншенда. Я оплакиваю это чрезвычайно, не столько ради него, ибо я не уважал его, сколько ради его бедной сестры Молли, чье маленькое сердце, полное нежности, благодарности и дружбы, будет разбито этим потрясением. Я действительно боюсь этого, учитывая, насколько деликатно ее здоровье. У моей леди Тауншенд есть сын с ним. Я пошел рассказать ей об этом. Вместо того чтобы думать о горе своего ребенка, она полчаса занимала меня тысячей историй о леди Каролине Фицрой и майоре Джонстоне, и хозяйстве нового казначея, и еще двадцатью вещами, которые ничего не значат ни для меня, ни для нее, если бы только она могла отбросить мысль о жалованье по должности.

Безмятежный гессенец уехал. Маленький Брук станет графом. Я отправился заказать для него лилипутскую корону у Шеневи.(1223) Прощай, дорогой Джордж.

(1220) Джордж Данк, граф Галифакс.

(1221) Сын виконта Таунсенда и Дороти, сестры сэра Роберта Уолпола. Он был капитаном на службе Ост-Индской компании и умер в Батавии, командуя в то время кораблем «Огаста». — Ред.

(1222) Мистер Питт.

(1223) Знаменитый магазин игрушек.

485 Письмо 207 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 20 июня 1746 г.

Мы с нетерпением ждем писем из Италии, чтобы подтвердить известие о победе над французами и испанцами.(1224) Время критическое, и каждый триумф или поражение имеют существенное значение, поскольку они могут повысить или понизить условия мира. Удивительные письма Ван Хоя и господина д'Аржансона в пользу мятежников, которые, если у министерства есть хоть капля духа, должны обернуться против них самих, вы увидите во всех газетах. Они скорее отсрочили переговоры и стали причиной отправки пяти тысяч человек на этой неделе во Фландрию. Герцог еще не вернулся из Шотландии, и ничего определенного о Претенденте не известно. Я не нахожу, чтобы была назначена дата суда над лордами; однако Парламент продолжает заседать, ничего не делая, так как в нем редко собирается достаточное количество членов для кворума. Старый маркиз Таллибардин с другой группой мятежников прибыли, среди них лорд Маклауд, сын лорда Кромарти,(1225) уже находящегося в Тауэре. Леди Кромарти инкогнито отправилась в Вулвич, чтобы увидеть, как провозят ее сына, не имея возможности поговорить с ним: я никогда не слышал более печального примера привязанности! Лорд Элко(1226) написал из Парижа лорду Линкольну, чтобы просить о помиловании; но так как он отличился среди всех командиров мятежников жестокостью, оскорблениями и бесчеловечностью по отношению к нашим пленным, я думаю, он, скорее всего, останется там, где находится.

Джек Спенсер,(1227) внук и наследник старой Мальборо, только что скончался в возрасте тридцати шести или тридцати семи лет, владея почти 30 000 фунтов стерлингов в год, лишь потому, что не желал ограничивать себя в тех бесценных благах английского подданного, как бренди, легкое пиво и табак.

Ваше последнее письмо было от 31 мая. Раз уж вы окончательно потеряли добрых Чутов, мне можно позволить выразить все свое нетерпение увидеть их. Нет таких усилий, которых я бы не приложил, чтобы показать, как сильно я люблю их за всю их дружбу к вам. Вы очень любезны, сообщая мне, какой чести я удостоился от их Высочеств Моденских; но как я могу ответить на это? Будет ли вежливо передать им комплимент через ваше письмо? Поступайте так, как считаете для меня наиболее уместным.

Мне нечего сказать маркизу Риккарди о его безделушках-драгоценностях, кроме того, что я уже сказал: никто здесь не купит их все вместе; если он передумает и позволит продать их с аукциона, он сможет сделать это с наибольшей выгодой, ибо, несмотря на все наши бедствия, мы ничуть не утратили страсти к тратам; но что касается отправки их в Лиссабон, я ни в коем случае этого не сделаю, так как его дерзкая посылка их мне без моего разрешения ни в коем случае не должна втянуть меня в риск оплаты за них. Короче говоря, если он пришлет ко мне кого-нибудь с полными полномочиями принять их и дать мне самую полную расписку в их получении, я передам их и буду счастлив избавиться от них. Там они лежат в углу моего шкафа и, вероятно, в конце концов увидят свет, покрытые превосходной антикварной плесенью! Прощайте.

(1224) Битва при Пьяченце, которая произошла 15 мая. — Ред.

(1225) Джордж Маккензи, третий граф Кромарти, и его старший сын Джон, лорд Маклауд. Они были глубоко вовлечены в восстание, были взяты в плен в замке Данробин в Сазерленде и оттуда перевезены в Тауэр. По суду они были признаны виновными в государственной измене, но им была дарована жизнь. Лорд Маклауд впоследствии поступил на шведскую службу. Леди Кромарти была Изабель, дочь сэра Уильяма Гордона из Инвергордона, баронета. — Д.

(1226) Старший сын графа Уэмисса.

(1227) Брат Чарльза Спенсера, графа Сандерленда и герцога Мальборо.

486 Письмо 208 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 24 июня 1746 г.

Дорогой Джордж, из меня вышел очень плохой рассказчик новостей; ибо я ничего не слышу, пока весь мир не обсудит это и не забудет. До полуночи вчерашнего дня я ничего не знал обо всех церемониях целования руки, украсивших вчерашнее утро: Арундел(1228) — казначей палаты; Легг и ваш друг Уолш Кэмпбелл — в казначействе; лорд Данканнон — в адмиралтействе; и ваш кузен Галифакс (которого сменил его предшественник на посту главного псаря) — главный судья в лесах, на место лорда Джерси. Говорят о новых графах: лорд-канцлер, лорд Гоуэр, лорд Брук и лорд Клинтон; но я не знаю, случится ли это, потому что это еще не свершилось.

С минуты на минуту ожидаются вести о великом морском сражении; Мартин зашел между берегом и французским флотом, который вышел из Бреста. Победа в Италии чрезвычайно значительна; но так как никто из моих друзей не является там адъютантом, я ничего не знаю о подробностях, кроме того, что французы и испанцы потеряли десять тысяч человек.

Все гостиницы в городе переполнены мятежными пленниками, и люди устраивают увеселительные поездки, что, как вы знаете, в духе англичан, чтобы послушать их суды. Шотландцы, что, как вы знаете, в духе шотландцев, громко порицают Герцога за его жестокость в высокогорье.

Главное дело в городе — завещание Джека Спенсера, который оставил Олторп и поместье Сандерлендов в порядке реверсии Питту; после большего количества обязательств и большего количества притворной дружбы к своему брату, Герцогу, чем можно себе представить. Герцог в крайнем беспокойстве по этому поводу, так как доверил составление документов на поместье своему брату и своей бабушке, не имея ни малейшего представления, что сам был исключен из майората.

Я ничего не слышал о завещании Огастеса Таунсенда: моя леди, которая, как вы знаете, ненавидела его, вернулась на днях из Оперы и, снимая перчатки и обнаружив, что ее руки совсем черные, тут же сказала: «Мои руки виновны, но сердце мое свободно». Еще одну хорошую вещь она сказала герцогине Бедфорд,(1229) которая сообщила ей, что Герцог задержан ветром в Ярмуте: «Боже! Он возненавидит Норфолк так же сильно, как я».

Я хотел бы, мой дорогой Джордж, чтобы вы встретили человека, который мог бы скопировать красавиц в замке: мне было бы все равно, если бы это было даже индийской тушью. Не наведете ли вы справки? Экардт превосходно написал ваш портрет. Что мне делать с оригиналом? Оставить у него, пока вы не приедете?

У лорда Бата и лорда Сэндиса вытащили кошельки в садах Купера. Полагаю, это была недурная сцена — алчность и ревность их пэресс по возвращении. Ужасный позор случился с графом Чамли на днях в Ренелаге. Вы знаете всю историю с его письмами с просьбой о деньгах, чтобы заплатить за дамаст для его прекрасной комнаты в Ричмонде. Когда он входил в толпе, женщина предложила ему розы — «Настоящий дамаст, милорд!» Он решил, что ее подговорили. Мне рассказали, кстати, остроту о сцене в Опере, где есть вид его новой комнаты, и фермер выходит, танцуя и потрясая кошельком. Кто-то сказал, что это торговец, который неожиданно получил свои деньги.

Кажется, я сегодня сыплю остротами. Расскажу вам еще одну, но не печатайте мое письмо в новом издании шуток Джо Миллера. Герцог отдал бригадиру Морданту карету Претендента при условии, что тот въедет в ней в Лондон. «Это я сделаю, сэр, — сказал он, — и буду ехать, пока она сама не остановится у «Коко-Три».

(1228) Достопочтенный Ричард Арундел, второй сын Джона, лорда Арундела из Трериса. Он женился в 1732 году на леди Фрэнсис Мэннерс, дочери Джона, второго герцога Ратленда. — Ред.

(1229) Дочь Джона, графа Гоуэра.

487 Письмо 209 Джорджу Монтегю. Арлингтон-стрит, 3 июля 1746 г.

Мой дорогой Джордж, я очень хочу принять ваше приглашение, но не могу заставить себя. Если у меня будет удовольствие встречать лорда Норта(1230) чаще в вашем доме следующей зимой, не знаю, может, другим летом у меня хватит смелости нанести ему визит; но у меня нет желания ехать в чей-то дом, чтобы слуги разглядывали герб на карете, пытаясь узнать имя, и изучали мое лицо по голове сарацина. Вы не сказали мне, как долго вы пробудете в Рокстоне, поэтому я адресую это туда. Я написал одно в Виндзор после того, как вы его покинули.

Новые графы поцеловали руку и сохранили свои титулы. Свет считает, что граф Клинтон обязан своей новой честью лорду Гренвиллю, хотя они заставили герцога Ньюкасла пойти и просить об этом.

Вчера друзья мистера Хасси объявили о его браке с герцогиней Манчестер(1231) и сказали, что он уехал в Энглфилд-Грин, чтобы вступить во владение.

Я могу рассказать вам о другой свадьбе, более достоверной и в пятьдесят раз более необычной: это лорд Кук с леди Мэри Кэмпбелл, младшей дочерью вдовствующей герцогини Аргайл. Все согласовано, и переговоры вели графини Гоуэр и Лестер. Не знаю, почему они пропустили леди Бетти, которая, если речь идет о красоте, по-моему, ничем не уступает сестре. Они уговорили девушку дать согласие, когда впервые предложили ей это; но теперь la Belle n'aime pas trop le Sieur Leandre. Она выплакала все глаза докрасна. Он нанес ей четыре визита и так влюблен, что пишет ей через день. Странный брак. После того как они предлагали его всем большим мешкам с золотом во всех переулках Сити, они наконец выудили знатную даму всего с двенадцатью тысячами фунтов. Она возражает, что он не любит никого из ее пола, кроме четырех королев в колоде карт, но он обещает ради нее оставить «Уайтс» и оба клуба.

Кстати об «Уайтс» и картах, Дик Эджкамб заперт из-за чесотки. Неблагодарный мир приписывает это миссис Дэй; но он отрицает это, признаваясь, однако, что очень доволен, что она у него есть, так как никто не рискнет связываться с ней. Разве вам не нравится быть довольным тем, что у вас чесотка, как новый способ оставить любовницу только себе!

Вы, конечно, будете в городе к двадцать восьмому. Лондон будет полон, как на коронации. Весь порядок для судов утвержден, и в Вестминстер-холле уже строят эшафоты.

Я еще не видел бедную мисс Таунсенд; она в городе, ей лучше, но она глубоко несчастна.

(1230) Фрэнсис, лорд Норт и Грей; в 1752 году получил титул графа Гилфорда. Его светлость скончался в 1790 году в возрасте восьмидесяти шести лет. — Ред.

(1231) Изабелла, старшая дочь Джона, герцога Монтегю, вышла замуж в 1723 году за Уильяма, второго герцога Манчестера, который умер в 1739 году. Впоследствии она вышла замуж за Эдварда Хасси, эсквайра, который в 1762 году получил титул барона Болье, а в 1784 году — графа Болье.

488 Письмо 210 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 7 июля 1746 г.

Я просматривал даты своих писем и обнаружил, что не писал вам с 20-го числа прошлого месяца. Как бы долго это ни казалось, я не виноват; я пишу сейчас лишь для того, чтобы вы не подумали, что я забыл о вас, а не потому, что мне есть что сказать. Ничего значительного не произошло; а что касается мелкой политики, я живу довольно далеко от нее. Я не имею никакой связи ни с министерством, ни с оппозицией; их достоинства и недостатки для меня в равной степени секрет. Парламент, заседающий так долго, превратился в скелет; и почти все пользуются возможностью сократить свое пребывание в деревне, что, я полагаю, в глубине души большинство радо сделать, уезжая и возвращаясь к судам, которые состоятся 28-го числа этого месяца. Я в их числе, так что не ждите от меня вестей до этой эры.

Герцог все еще в Шотландии, оказывая своей семье единственную услугу, которая была им оказана там со времени их воцарения. Он ежедневно собирает знатных пленников и недавно взял лорда Ловата и секретаря Мюррея. Ходят слухи, что Мальчик убит, но я думаю, недостаточно достоверно, чтобы отец(1232) снова упал в обморок. Я виню себя за легкомысленное отношение к страданиям старика; но обморок так естественен для его характера, что сначала улыбаешься, не задумываясь, происходит ли это от трусости или от горя. Вчера я слышал, что мы скоро ожидаем битвы во Фландрии: я ожидаю ее со всем спокойствием, которое допускает любовь к своей стране, когда сердце совершенно не затронуто, как, слава Богу, мое: никто из моих друзей не будет в ней участвовать. Желаю, чтобы это была такая же великолепная победа для нас, как ваша giornata di San Lazaro!

Я в большой тревоге за своего орла, теперь, когда считается, что Брестский флот находится у берегов Испании: но что вы имеете в виду под тем, что он и его пьедестал занимают три ящика? Он что, как птица ирландца, в двух местах одновременно?

Прощайте, мое дорогое дитя; не верьте, что моя любовь к вам хоть сколько-нибудь уменьшилась, когда мои письма редки или коротки. Я никогда не любил вас больше и никогда не имел меньше что сказать, в чем, я прошу вас, убедитесь по моему заключению: ваш и т. д.

P. S. С тех пор как я закончил письмо, мы слышим, что французы и испанцы ускользнули из Пьяченцы, не без некоторого попустительства вашего короля-героя.(1233) Монс взят.

(1232) Джеймс Стюарт, называемый «Старым Претендентом». — Д.

(1233) Король Сардинии. — Д.

489 Письмо 211 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 1 августа 1746 г.

Я только что вернулся с завершения самой великой и самой печальной сцены, которую я когда-либо видел! Вы легко догадаетесь, что это были суды над мятежными лордами. Как это было самое интересное зрелище, так оно было самым торжественным и прекрасным: коронация — это кукольный спектакль, и весь ее блеск пуст; но это зрелище одновременно пировало глаза и захватывало все страсти. Оно началось в прошлый понедельник; три части Вестминстер-холла были огорожены галереями и обиты алым сукном; и вся церемония проводилась с самой благоговейной торжественностью и приличием, за исключением одного момента — оставления заключенных у барьера посреди праздного любопытства толпы и даже со свидетелями, которые дали против них показания, пока лорды удалялись в свою Палату для совещания. Никого из королевской семьи там не было, что было проявлением должного уважения к несчастным людям, ставшим их жертвами. Присутствовало сто тридцать девять лордов, которые представляли собой благородное зрелище на своих скамьях, частые и полные. Канцлер(1234) был Лордом Верховным стюардом; но, хотя он был весьма представительной особой с прекрасным голосом, его поведение было низким, он любопытно искал повода поклониться министру,(1235) который не является пэром, и, следовательно, обращался к другим министрам, как бы за их приказами; и даже не был готов к церемониалу. К заключенным он был раздражителен; и вместо того, чтобы придерживаться гуманного достоинства закона Англии, чей характер — указывать на милость к преступнику, он перебивал их и почти бранился на любое предложение, которое они делали для защиты. Я вооружился всей решимостью, какой мог, при мысли об их преступлениях и об опасности, миновавшей нас, и мне помог вид маркиза Лотиана(1236) в траурных повязках по сыну, павшему при Каллодене, — но первое появление заключенных потрясло меня! Их поведение растопило меня! Лорду Килмарноку и лорду Кромарти за сорок, но выглядят они моложе. Лорд Килмарнок высок и строен, с чрезвычайно прекрасной фигурой: его поведение — самая верная смесь достоинства и покорности; если в чем и упрекнуть, так это в некоторой аффектации, и его волосы слишком тщательно уложены для человека в его положении; но когда я говорю это, я не хочу найти в нем изъян, а показать, как мало изъянов можно было найти. Лорд Кромарти — посредственная фигура, выглядел очень подавленным и скорее угрюмым: он проронил несколько слез в первый день и упал в обморок, как только вернулся в свою камеру. Что касается лорда Балмерино, то это самый естественный храбрый старик, которого я когда-либо видел: высочайшая бесстрашность, доходящая до безразличия. У барьера он вел себя как солдат и мужчина; в перерывах между формальностями — с беспечностью и юмором. Он настойчиво просил, чтобы его жена, его милая Пегги,(1237) была с ним в Тауэре. Леди Кромарти видит мужа только через решетку, не желая быть запертой с ним, так как считает, что может лучше послужить ему своими ходатайствами снаружи: она беременна и очень красива; как и их дочери. Когда их должны были везти из Тауэра в отдельных каретах, возник спор, в какой из них должен ехать топор — старый Балмерино крикнул: «Приходите, приходите, положите его ко мне». У барьера он играет пальцами на топоре, пока разговаривает с джентльменом-тюремщиком; и однажды кто-то подошел послушать, он взял лезвие и держал его как веер между их лицами. Во время суда маленький мальчик был рядом с ним, но недостаточно высокий, чтобы видеть; он освободил место для ребенка и поместил его рядом с собой.

Когда суд начался, два графа признали себя виновными; Балмерино — невиновным, сказав, что может доказать, что его не было при взятии замка Карлайл, как было указано в обвинительном акте. Затем выступил адвокат Короля, и сержант Скиннер произнес самую абсурдную речь, какую только можно вообразить; и упомянул герцога Перта, «который, — сказал он, — как я вижу по газетам, умер».(1238) Затем были допрошены некоторые свидетели, которым старый герой впоследствии сердечно пожал руку. Лорды удалились в свою Палату и, вернувшись, спросили судей, является ли обвинительный акт ложным, если один пункт не доказан, хотя все остальные доказаны? На что они единогласно ответили отрицательно. Затем Лорд Верховный стюард спросил пэров по отдельности, виновен ли лорд Балмерино? Все сказали: «Виновен, по чести», а затем заседание было отложено, так как заключенный просил прощения за то, что доставил им столько хлопот. Пока лорды были в отлучке, генеральный солиситор Мюррей (брат министра Претендента)(1239) услужливо и нагло подошел к лорду Балмерино и спросил его, как он мог доставить лордам столько хлопот, когда его солиситор сообщил ему, что его заявление не может быть ему полезно? Балмерино спросил присутствующих, кто этот человек; и, получив ответ, сказал: «О, мистер Мюррей! Я чрезвычайно рад видеть вас; я был знаком с несколькими вашими родственниками; добрая леди, ваша мать, была нам очень полезна в Перте». Разве вы не очарованы этой речью? Как она была точна! Уходя, он сказал: «Меня называют якобитом; я не больший якобит, чем любой из тех, кто меня судил: но если бы Великий Могол поднял свое знамя, я бы последовал за ним, ибо не мог же я голодать». Худшее в его деле то, что после битвы при Дамблейне, имея роту в полку герцога Аргайла, он дезертировал с ней к мятежникам и с тех пор был помилован. Лорд Килмарнок — пресвитерианец, с четырьмя графскими титулами,(1240) но настолько беден после того, как лорд Уилмингтон отменил пенсию, которую дал ему мой отец, что часто нуждался в обеде. Лорд Кромарти был сборщиком ренты второго сына Короля в Шотландии, за которую, как подразумевалось, он не должен был отчитываться; и таким образом получал шестьсот фунтов в год от Правительства: лорд Элибанк,(1241) очень болтливый, дерзкий якобит, поручился за него на девять тысяч фунтов, за что Герцог намерен подать на него в суд.

Когда пэры собирались голосовать, лорд Фоли(1242) удалился как слишком сочувствующий; лорд Морей(1243) — как племянник лорда Балмерино, а лорд Стейр — как, полагаю, дядя его прадеда. Лорд Виндзор(1244) очень жеманно сказал: «Мне жаль, что я должен сказать: виновен, по моей чести». Лорд Стэмфорд(1245) не хотел отзываться на имя Генри, будучи крещенным Гарри — какой великий образ мыслей по такому случаю! Я был развлечен также старым Норсой, отцом наложницы моего брата, старым евреем, который держал таверну; мой брат, как аудитор казначейства, имеет галерею вдоль всей стороны суда: я сказал: «Я действительно сочувствую заключенным!» Старый Иссахар ответил: «Сочувствуете им! Помилуйте, если бы они преуспели, что стало бы со всеми нами?» Когда леди Таунсенд услышала, как голосует ее муж, она сказала: «Я всегда знала, что мой лорд виновен, но никогда не думала, что он признается в этом по своей чести». Лорд Балмерино сказал, что одна из причин, по которой он заявил о своей невиновности, заключалась в том, чтобы так много дам не были разочарованы своим зрелищем.

В среду их снова привезли в Вестминстер-холл для вынесения приговора; и на вопрос, что они могут сказать, лорд Килмарнок очень красивым голосом прочитал очень красивую речь, признавая степень своего преступления, но предлагая свои принципы как некоторое смягчение, имея своего старшего сына (его второй, к несчастью, был с ним) в армии Герцога, сражающимся за свободы своей страны при Каллодене, где его несчастный отец был в рядах тех, кто хотел их уничтожить. Он много настаивал на своей нежности к английским пленным, что некоторые отрицают и говорят, что именно он предлагал предать их смерти, когда генерал Стэплтон настаивал, что пришел сражаться, а не резать; и что если они совершат подобную варварство, он покинет их со всеми своими людьми. Он очень искусно упомянул письмо Ван Хоя и сказал, как сильно он презирал бы обязанность своей жизнью такому заступничеству. Лорд Кромарти говорил гораздо короче и так тихо, что его не слышали, кроме тех, кто сидел очень близко; но они предпочитают его речь другой. Он упомянул свое несчастье в том, что втянул своего старшего сына, который находится в плену вместе с ним; и закончил словами: «Если никакая часть этой горькой чаши не может миновать меня, не моя, о Боже, но воля твоя да будет исполнена!» Если бы он заявил о своей невиновности, против него был готов документ, подписанный его собственной рукой, о предании смерти английских пленных.

Лорд Лестер подошел к герцогу Ньюкаслу и сказал: «Я никогда не слышал такого великого оратора, как лорд Килмарнок; если бы я был милостью, я бы помиловал его и сделал казначеем».(1246) В то утро лейтенанту Тауэра была передана бумага для заключенных; он отдал ее лорду Корнуоллису,(1247) губернатору, который отнес ее в Палату лордов. Это было ходатайство за заключенных, возражающее, что недавний акт о регулировании суда над мятежниками не вступил в силу до того, как было совершено их преступление. Лорды очень нежно и справедливо отправили это ходатайство им, чем, как вы видели, два графа не воспользовались; но старый Балмерино воспользовался и потребовал адвоката по нему. Верховный стюард, почти в ярости, сказал ему, что когда ему предлагали адвоката, он не принял его. Только подумайте о нелепости отправки им ходатайства, а затем отказа им в адвокате по нему! Герцог Ньюкасл, который никогда не упускает возможности быть абсурдным, принял это как министерский вопрос в защиту своего креатуры Канцлера; но лорд Гренвилль внес предложение, согласно порядку, отложить заседание для дебатов в Палате Парламента, где герцог Бедфорд и многие другие горячо выступали за то, чтобы им дали адвоката; и это было предоставлено. Я сказал «их», потому что ходатайство спасло бы их всех и затронуло бы девять мятежников, которые были повешены в то же самое утро; в частности, некоего Моргана, поэтичного юриста. Лорд Балмерино просил Форестера и Уилбрехема; последний — очень способный юрист в Палате общин, о котором Канцлер сказал в частной беседе, что уверен, что его скорее повесят, чем он будет защищать такое дело. Но он пришел как адвокат сегодня (на третий день), когда лорд Балмерино отказался от своего ходатайства как недействительного и подчинился без всякой речи. Верховный стюард затем произнес свою, очень длинную и очень слабую, с одним или двумя хорошими пассажами; а затем вынес приговор!

Большое заступничество делается за двух графов: герцог Гамильтон,(1248) который никогда не был при дворе, намерен поцеловать руку Короля и просить за жизнь лорда Килмарнока. Король очень склонен к некоторому милосердию; но Герцог, в котором после победы не так много Цезаря, как при ее достижении, выступает за крайнюю строгость. Недавно в Сити было предложено преподнести ему свободу какой-то компании; один из олдерменов сказал вслух: «Тогда пусть это будет компания Мясников!»(1249) Шотландцы и его Королевское Высочество совсем не сдержанны в выражениях друг о друге. Когда он приехал в Эдинбург в погоне за мятежниками, они не хотели впускать его гвардию, утверждая, что это противоречит их привилегиям; но они въехали с мечом в руке; и Герцог, справедливо возмущенный, отказался видеть кого-либо из магистратов. Он прибыл с величайшей поспешностью в город, чтобы отправиться во Фландрию; но обнаружил, что венский двор уже отправил туда принца Чарльза без малейшего уведомления, чем и Король, и Герцог крайне оскорблены. Когда последний ждал своего брата, Принц завел его в комнату, которая выходит на Стену Сент-Джеймсского парка, и стоял там, обняв его за шею, чтобы очаровать глазеющую толпу.

Мюррей, секретарь Претендента, сделал полные признания: граф Тракуэр(1250) и доктор Барри, врач, арестованы, и выданы новые ордера; вот и все о мятежниках! Ваш друг, лорд Сэндвич, немедленно отправляется послом в Голландию, чтобы молить голландцев построить больше кораблей. Я получил ваше от 19 июля, но, как видите, у меня не осталось места, только чтобы сказать, что я составил хорошее представление о своем орле, хотя печать — плохая. Прощайте!

P. S. У меня нет места сказать что-либо Тези до следующей почты; но, если она не хочет петь бесплатно, я бы посоветовал ей оставить эту мысль.

(1234) Филип Йорк, лорд Хардвик.

(1235) Генри Пелэм.

(1236) Уильям Кер, третий маркиз Лотиан. Лорд Роберт Кер, убитый при Каллодене, был его вторым сыном. — Д.

(1237) Маргарет, леди Балмерино, дочь капитана Чалмерса. — Д.

(1238) Герцог Перт, будучи молодым человеком хрупкого телосложения, скончался во время перехода во Францию. — Ред.

(1239) Лорд Данбар.

(1240) Килмарнок, Эрролл, Линлитгоу и Календар. — Д.

(1241) Патрик Мюррей, пятый лорд Элибанк. — Д.

(1242) Томас, второй лорд Фоли, первой креации. — Д.

(1243) Джеймс Стюарт, девятый граф Морей. Его матерью была Джин Эльфинстон, дочь Джона, четвертого лорда Балмерино. — Д.

(1244) Роберт Виндзор, второй виконт Виндзор в Ирландии. Он заседал в Парламенте как лорд Маунтджой с острова Уайт. Он умер в 1758 году, когда его титулы угасли. — Д.

(1245) Гарри Грей, умер в 1768 году. — Д.

(1246) Намек на мистера Питта, который недавно был назначен на этот пост из страха министерства перед его оскорбительным красноречием.

(1247) Чарльз, пятый лорд Корнуоллис. Он получил титул графа в 1753 году и умер в 1762 году. — Д.

(1248) Джеймс, шестой герцог Гамильтон: умер в 1758 году. — Д.

(1249) «Герцог, — говорит сэр Вальтер Скотт, — был встречен со всеми почестями, причитающимися завоеванию; и все корпоративные органы столицы, от гильдейских братьев до мясников, желали, чтобы он принял свободу их ремесла или корпорации». Билли Мясник был одним из его прозвищ. — Ред.

(1250) Чарльз Стюарт, пятый граф Тракуэр. — Д.

494 Письмо 212 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 2 августа 1746 г.

Дорогой Джордж, вы ничего не потеряли, пропустив вчерашние суды, кроме некоторого дополнительного презрения к Верховному стюарду; и даже это поправимо, так как его длинная, жалкая речь будет напечатана; за что, и за благодарность за нее, лорд Линкольн внес предложение в Палату лордов. Кто-то сказал сэру Чарльзу Уиндхэму: «О! Вы не считаете речь лорда Хардвика хорошей, потому что читали речь лорда Каупера». — «Нет, — ответил он, — но я считаю ее сносной, потому что слышал речь сержанта Скиннера».(1251) Бедный храбрый старый Балмерино взял назад свое заявление, просил прощения и пожелал, чтобы лорды ходатайствовали о милосердии. Возвращаясь в Тауэр, он остановил карету на Чаринг-кросс, чтобы купить «медовые шарики», как шотландцы называют крыжовник. Он говорит, что очень боится, что лорд Килмарнок не будет вести себя достойно. Герцог публично заявил на своем приеме, что последний предлагал убить английских пленных. Его Высочество должен был дать бал Пегги Бэнкс вчера вечером; но его убедили отложить его, так как это выглядело бы скорее как оскорбление заключенных в самый день вынесения им приговора. Джордж Селвин говорит, что просил сэра Уильяма Сондерсона достать ему жезл Верховного стюарда после того, как его сломают, в качестве диковинки; но что он вел себя так по-адвокатски в первый день и так по-крючкотворски во второй, что он не взял бы его даже для того, чтобы разжечь огонь; не думаю, что леди Хардвик так высокомерна.

Ваш кузен Сэндвич(1252) определенно отправляется с посольством в Голландию. Не знаю, чтобы квалифицировать его новым достоинством для главы адмиралтейства, или (что более соответствует нынешней политике) чтобы удовлетворить его вместо этого. Я знаю, когда лорд Молтон,(1253) который был молодым графом, просил орден Подвязки, чтобы остановить его притязания, они сделали его маркизом. Когда лорд Брук, у которого, вероятно, будет десять сыновей, хотя пока нет ни одного, просил закрепить свое баронство за дочерьми, они отказали ему, дав графский титул; и они объявили о назначении Питта казначеем, чтобы заглушить алчность его фракции.

Дорогой Джордж, боюсь, я не буду в ваших краях, как обещал себе. Сэр Чарльз Уильямс сдал свой дом. Я хотел бы, чтобы вы однажды метнулись и посмотрели Харли-хаус. Приложенное объявление заставляет его звучать мило, хотя боюсь, он слишком велик для меня. Посмотрите на него беспристрастно: не будьте поражены с первого взгляда какими-нибудь бравыми старыми окнами; но будьте добры узнать арендную плату, и могу ли я иметь его на год, и с какой-нибудь мебелью. У меня не было времени переписать стихи, но вы скоро их получите. Прощайте, с комплиментами вашим сестрам.

(1251) Мэтью Скиннер, впоследствии валлийский судья. — Ред.

(1252) Джон, четвертый граф Сэндвич; сын Эдварда Ричарда, виконта Хичинбрука. Он подписал мирный договор в Ахене в 1748 году.

(1253) Томас Уотсон Уэнтворт, граф Молтон, получил титул маркиза Рокингема в 1746 году. [Он умер в 1782 году, когда его титул угас.]

495 Письмо 213 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 5 августа 1746 г.

Хотя я не могу на этой неделе принять ваше приглашение, я могу доказать вам, что очень желаю проводить время с вами, и поэтому en attendant Харли-хаус, если вы сможете найти мне какой-нибудь чистый, небольшой дом в Виндзоре, готовый с мебелью, который не находится абсолютно в центре города, а рядом с вами, я был бы рад снять его на три или четыре месяца.(1254) Я был насчет дома сэра Роберта Рича, но они хотят его только продать. Я так же далек от догадок, почему они посылают Сэндвича с посольством, как и вы; и, когда я вспоминаю, из каких различных материалов состояли наши последние послы, я могу только сказать: «ex quovis ligno fit Mercurius». Мюррей(1255) определенно начал раскрывать, и выданы ордера; но я еще не знаю, кто станет их добычей. Я начинаю думать, что у министерства действительно не было разведданных до сих пор. Раньше я думал, что они были, но не осмеливались их использовать. Кстати о «не осмеливались», я ходил на днях посмотреть на мой бедный любимый Челси,(1256) ибо маленькая Ньюкасл уехала, чтобы окунуться в море. В одной из комнат есть кровать для ее Герцога и складная кровать для его лакея; ибо он никогда не осмеливается спать один и до женитьбы всегда имел слугу, который сидел с ним. Леди Кромарти представила свою петицию Королю в прошлое воскресенье. Он был очень вежлив с ней, но совсем не дал ей никаких надежд. Она упала в обморок, как только он ушел.(1257) Лорд Корнуоллис сказал мне, что ее лорд плачет каждый раз, когда упоминается что-то о его судьбе. Старый Балмерино поддерживает свой дух на том же уровне веселья. В камере в Вестминстере он показывал лорду Килмарноку, как он должен положить голову; велел ему не вздрагивать, чтобы удар не пришелся по черепу или плечам, и посоветовал прикусить губы. Когда они должны были возвращаться, он просил, чтобы они выпили еще по бутылке вместе, так как они больше никогда не встретятся до..., и затем указал на свою шею. Садясь в карету, он сказал тюремщику: «Осторожнее, а то ты сломаешь мне голени этим проклятым топором».(1258)

Должен рассказать вам остроту Джорджа Селвина на суде. Он увидел острое лицо Бетела,(1259) с тоской смотрящее на мятежных лордов; он сказал: «Какой позор — поворачивать ее лицо к заключенным, пока они не осуждены». Если вы хотите истинно иностранную идею, один из иностранных министров сказал на суде другому: «Vraiment cela est auguste». — «Oui, — ответил другой, — cela est vrai, mais cela n'est pas royale». Я уверен, что старая графиня Эрролл заставила своего сына лорда Килмарнока(1260) пойти на восстание под угрозой лишения наследства. Не знаю, говорил ли я вам, что человек на теннисном корте уверяет, что знал его обедающим у человека, который продает памфлеты у ворот Стори; «и, — говорит он, — он часто был бы рад, если бы я взял его домой на обед». Он был, безусловно, так беден, что в одном из перехваченных писем его жены она говорит ему, что две недели донимала их стюарда деньгами и смогла получить только три шиллинга. Может ли кто-нибудь не пожалеть о такой нужде?(1261) Я также сильно смягчился по поводу рецидива Балмерино, ибо его помилование было даровано ему только для того, чтобы обеспечить голос его брата на выборах шотландских пэров.

Мой лорд-канцлер получил тысячу фунтов в подарок за свое верховное стюардство и имеет реверсию клерка короны (двенадцать сотен в год) для своего второго сына. Как долго пройдет времени, прежде чем его потомство будет доведено до восстания из-за нужды, как лорд Килмарнок!

Герцог дал свой бал вчера вечером Пегги Бэнкс в Воксхолле. Это было, чтобы уколоть мою леди Рочфорд в ответ на принца Гессенского. Я видел, как компания садилась в свои баржи у лестницы Уайтхолла, когда я сам шел, и как раз тогда мимо прошли две городские компании на своих больших баржах, которые были на «лебединой охоте». Они остановились и сыграли «Боже, храни нашего благородного Короля», и в целом это было очень красивое зрелище. Когда они прибыли в Воксхолл, там собралось около двух с половиной тысяч человек, не считая толп снаружи. Они кричали «ура» и окружили его так, что он был вынужден отступить в бальный зал. Он был близок к тому, чтобы утонуть на днях, направляясь из Ренелага в Воксхолл, и из-за любезности лорда Кэткарта, который, ступив на борт лодки, чтобы предложить свою руку, перевернул ее, и оба упали в воду по подбородок.

Я еще не получил оду сэра Чарльза;(1262) когда получу, вы ее увидите: вот мои собственные строки. Доброй ночи!

(1260) Граф Килмарнок не был сыном графини Эрролл. Его жена, леди Энн Ливингстон, дочь графа Линлитгоу, была ее племянницей и, в конечном итоге, ее наследницей. — Ред.

(1261) Герцог Аргайл, говоря ему, как он сожалеет, что видит его вовлеченным в такое дело: «Милорд, — говорит он, — что касается двух Королей и их прав, мне ни на грош не важно, кто победит; но я голодал, и клянусь Богом, если бы Магомет поднял свое знамя в высокогорье, я был бы хорошим мусульманином ради хлеба и твердо держался бы партии, ибо я должен есть». Грей, том 5. — Ред.

(1262) О герцогине Манчестер, озаглавленная «Изабелла, или Утро». — Ред.

497 Письмо 214 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 11 августа 1746 г.

Дорогой Джордж, я видел мистера Джордана и снял его дом за сорок гиней в год, но я должен платить налоги. Приму ли я теперь ваше предложение взять на себя труд дать распоряжения о проветривании его? Я просил домовладельца распорядиться, чтобы ключ был передан вам, и Эштон поможет вам. Мебель, я обнаружил, у меня в избытке, которую я немедленно отправлю; но не смогу быть в Виндзоре у дрожащей дамы до завтрашней недели, так как мятежные лорды будут казнены только в понедельник. Я останусь, пока это не закончится, хотя не думаю, что буду смотреть. Лорд Кромарти помилован для прощения. Если жены и дети станут аргументом для спасения мятежников, не останется причин против их участия в восстании. Казнь леди Кэролайн Фицрой определенно сегодня вечером. Смею сказать, она последует совету лорда Балмерино лорду Килмарноку и не вздрогнет.

Лорд Сэндвич сделал мистера Кита своим секретарем. Не думаю, что основатель вашего рода, великий Куу,(1263) из Хабикулео, выбрал бы своего секретаря из Калифорнии.

Я охотно ответил бы на любезности, которые вы оказали мне в Виндзоре. Приказывайте мне; чем я могу вам служить? Достать вам графский титул? Не думайте, что это будет какой-то труд; нет ничего проще или дешевле. Лорд Хобарт и лорд Фицуильям завтра станут графами: первый — Бекингемским; второй — по своему уже имеющемуся титулу. Полагаю, лорд Молтон станет герцогом; у него не было нового пэрства эти две недели. Прощайте! Мои комплименты добродетельным дамам, Арабелле и Хунсибелоа Куус.

P. S. Вот ордер на ключ.

(1263) Граф Галифакс. — Ред.

497 Письмо 215 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 12 августа 1746 г.

Начну с Тези; она сумасшедшая, если желает приехать сюда. Я ненавижу длинные истории, поэтому скажу вам в нескольких словах, что лорд Мидлсекс(1264) воспользовался случаем соперничества между своей собственной любовницей, Нарди, и Виолеттой,(1265) самой прекрасной и самой восхищаемой танцовщицей в мире, чтобы вовлечь все хозяйство Оперы в ссору, и никому не заплатил; но, как истинный лорд Казначейства, закрыл свою собственную казну. Главный танцовщик был арестован за долги; композитору его светлость дал плохую расписку, не подлежащую оплате в течение двух лет, кроме того, оштрафовав его в общей сложности на триста фунтов под предлогом его поддержки Виолетты. Если Тези нравится этот отчет — venga! venga!

Рассказывал ли я вам, что вашего друга лорда Сэндвича отправили послом в Голландию? Отправили. А что леди Шарлотта Фермор должна была выйти замуж за мистера Финча, вице-камергера? Выйдет. Мистер Финч — статный вдовец с темными волосами, без детей, наследник своего брата Уинчилси, у которого нет сыновей. Графиня-мать устроила переполох (как это с ней часто бывает) из-за того, что хотела провести мисс Шелли, свою близкую подругу, на места для пэресс во время судебных процессов. Лорд Гранвилл, который души не чает в леди Шарлотте, отдал ей все драгоценности своей сестры, к великому неудовольствию собственных дочерей. У нее есть пять тысяч фунтов, а мистер Финч выделяет ей еще пятнадцать тысяч. Раз уж мы заговорили о браках: лорд Питершем вчера вечером женился на одной из наших первых красавиц, леди Кэролайн Фицрой, а лорд Коук собирается взять в жены младшую из дочерей покойного герцога Аргайла, которая вовсе не является красавицей.

Принцесса Луиза уже достигла цели, о которой мечтала, сколько себя помнит, и стала королевой Дании. Нам в последнее время немного везет со смертями королей, и мы возлагаем большие надежды на нового монарха в Испании. Принцесса Мария приезжает из Гессена, чтобы пить воды в Бате; это лишь предлог, чтобы оставить своего жестокого мужа и навестить герцога и принцессу Кэролайн, которые ее очень любят. У нее самый мягкий и кроткий нрав на свете.

Мы ничего достоверно не знаем о молодом Претенденте, кроме того, что он скрывается в Шотландии и изнурен болезнями. Я искренне удивляюсь, как итальянский организм мог выдержать такие суровые испытания! Он говорил, что «не видит, чего ему стыдиться; и что если он проиграл одну битву, то выиграл две». Старый Ловат проклинает Коупа и Хоули за проигрыш тех двух и говорит, что если бы они исполнили свой долг, он никогда бы не попал в эту переделку. Коупа действительно собираются судить, но Хоули, который виноват в пятьдесят раз больше, спасен благодаря предвзятости: Коуп потерпел неудачу из-за некомпетентности, а Хоули — из-за дерзости и небрежности.

Лорду Кромарти даровали отсрочку исполнения приговора; принц просил за его жизнь, и его жена горячо ходатайствовала. Ходатайство герцога Гамильтона за лорда Килмарнока скорее поторопило его к плахе: он и лорд Балмерино должны умереть в следующий понедельник. Лорд Килмарнок с величайшим благородством души просил помиловать лорда Кромарти вместо себя, если можно спасти только одного; а лорд Балмерино сокрушается, что его и лорда Ловата не схватили в одно время: «Ведь тогда, — говорит он, — нас могли бы принести в жертву, а те двое храбрецов спаслись бы». Впрочем, лорд Кромарти не очень-то заслуживает этого эпитета, ибо он плакал всякий раз, когда упоминали о его казни. Балмерино же веселится со своей «милой Пегги». Есть примечательная история о нем в битве при Данблейне, где герцог Аргайл, его полковник, поручился за него, когда того заподозрили. Он вел себя хорошо, но как только мы одержали победу, ушел со своим отрядом к Претенденту, уверяя, что никогда не боялся смерти, кроме того дня, так как сражался против своей совести. Настроения народа изменились с 1715 года, ибо теперь город и большинство населения очень злы из-за того, что так много мятежников было помиловано. Некоторые из тех, кого взяли в Карлайле, раздавали бумаги при казни, говоря, что прощают всех, кроме троих: курфюрста Ганноверского, мнимого герцога Камберлендского и герцога Ричмондского, который подписал капитуляцию в Карлайле.

Поздравьте мистера Хобарта с его новым титулом лорда; его отец сегодня занял свое место в качестве графа Бакингема. Лорд Фицуильям вместе с ним стал английским графом с тем же старым титулом. Лорд Танкервиль отправляется губернатором на Ямайку: жестокий способ поправить расстроенное состояние расточительного дворянина, отправив его грабить провинцию! Прощайте!

P. S. Я снял прелестный дом в Виндзоре и собираюсь туда на остаток лета.

(1264) Чарльз Сэквилл, старший сын Лайонела, герцога Дорсета, лорд казначейства.

(1265) Она родилась в Вене в феврале 1724-5 года и вышла замуж за Гаррика, знаменитого актера, в июне 1749 года. Она умерла в октябре 1822 года на девяносто восьмом году жизни. — Ред.

(1266) Вторая дочь Томаса, графа Помфрета, и сестра леди Гранвилл.

(1267) Уильям Финч, брат графа Уинчилси, был послом в Голландии.

(1268) Сын графа Харрингтона, государственного секретаря.

(1269) Старшая дочь Чарльза, герцога Графтона, лорда-камергера.

(1270) Эдвард, единственный сын Томаса, графа Лестера.

(1271) Леди Мэри Кэмпбелл. Она пережила своего мужа на пятьдесят восемь лет; он умер в 1753 году, а она в 1811 году. — Д.

(1272) Филипп V, безумный и слабоумный король Испании, только что скончался. Ему наследовал его сын Фердинанд VI, который умер в 1759 году. — Д.

(1273) Печальный и романтический инцидент, произошедший среди ужасов казней, описан сэром Вальтером Скоттом так: «Молодая леди из хорошей семьи с приличным состоянием, которая была помолвлена с Джеймсом Доусоном, одним из осужденных, приняла отчаянное решение присутствовать на жуткой церемонии. Она видела, как ее возлюбленного, после того как он провисел несколько минут, но не до смерти (таков был варварский приговор), сняли, выпотрошили и изувечили ножом палача. Все это она перенесла с видимой стойкостью; но когда увидела последнюю сцену, завершившуюся бросанием сердца Доусона в огонь, она втянула голову в карету, прошептала его имя и скончалась на месте». Это печальное событие стало темой трагической баллады Шенстоуна:

«Мрачная сцена была окончена и позади, / Скорбный катафалк возлюбленного удалился; / Дева отвела свою слабую голову, / И, выдохнув его имя, скончалась».

«Хотя справедливость всегда должна торжествовать, / Слеза, пролитая моей Китти, заслужена; / Ибо редко она услышит рассказ / Столь печальный, столь нежный, но столь правдивый».

Джеймс Доусон был одним из девяти человек, казненных в Кеннингтоне 30 июля. — Ред.

(1274) Чарльз Беннет, второй граф Танкервиль. Назначение не состоялось. Он умер в 1753 году. Его жена Камилла, дочь Эдварда Колвилла из Уайт-хауса в епископстве Дарем, эсквайра, прожила до 1775 года, скончавшись в возрасте ста пяти лет. — Ред.

500 Письмо 216. Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 16 августа 1746 г.

Дорогой Джордж, я буду у вас во вторник вечером, и, поскольку вы так добры, что стали моим Роулендом Уайтом, должен просить, чтобы мои апартаменты у дрожащей дамы были проветрены для меня. Мой караван отправляется со всем моим домашним скарбом в понедельник; но я ничего не слышал о корзине вашей сестры, и не знаю, как отправить с ней бентамок, поэтому оставлю их здесь, пока не устроюсь получше под сенью своего собственного тутового дерева.

Я был сегодня утром в Тауэре и прошел под новыми головами на Темпл-Бар, где люди сделали промысел из сдачи в аренду подзорных труб по полпенни за взгляд. Старый Ловат прибыл вчера вечером. Я видел Мюррея, лорда Дервентуотера, лорда Тракуэра, лорда Кромарти с сыном и лорда-мэра в их соответствующих окнах. Двое других несчастных лордов находятся в мрачных башнях, и им заложили одно из окон старого Балмерино, потому что он разговаривал с толпой; и теперь у него осталось только одно, которое выходит прямо на все эшафоты. Смертный приговор принесли во время его обеда. Его жена упала в обморок. Он сказал: «Лейтенант, вашим проклятым ордером вы испортили аппетит моей леди». Он написал разумное письмо герцогу с просьбой о заступничестве, и герцог передал его королю; но дал гораздо более холодный ответ герцогу Гамильтону, который ходил просить за лорда Килмарнока: он сказал ему, что дело в руках короля и что он не имеет к нему никакого отношения. Лорд Килмарнок, который до сих пор держался бодро, становится крайне напуганным. Трудно заставить вас поверить, до каких высот аффектации или экстравагантности доводит леди Тауншенд ее страсть к лорду Килмарноку, которого она видела только на скамье подсудимых и была поражена его опущенными плечами. Она была под его окнами; посылает ему сообщения; заполучила его собаку и табакерку; сняла жилье за городом на завтра и вечер понедельника, а затем едет в Гринвич; отрекается от общения с «кровавыми англичанами» и наняла учителя французского. Она настаивала, чтобы лорд Херви пообещал ей не спать всю ночь ради лорда Килмарнока, «и в ответ, — говорит она, — никогда больше не доверяйте мне, если я не стану желтой, как нарцисс, из-за него». На днях она серьезно сказала: «С тех пор как я увидела лорда Килмарнока, я действительно не думаю о сэре Гарри Нисбетте, как будто такого человека вообще нет на свете». Но из всех ее выходок вчерашняя была самой сильной. Джордж Селвин обедал с ней и, не считая ее горе столь серьезным, как она притворяется, говорил довольно шутливо о казни. Она разразилась потоком слез и ярости, сказала ему, что теперь верит всему, что его отец и мать говорили о нем, и с тысячей других упреков выбежала наверх. Джордж хладнокровно взял миссис Доркас, ее горничную, и заставил ее сесть, чтобы допить бутылку: «А скажите, сэр, — спросила Доркас, — как вы думаете, удастся ли уговорить мою леди позволить мне пойти посмотреть на казнь? У меня есть друг, который обещал позаботиться обо мне, и я могу переночевать в Тауэре накануне». Моя леди поссорилась с сэром Чарльзом Уиндемом за то, что он назвал двух лордов преступниками. Эта идея кажется общей; ибо говорят, что лорда Кромарти собираются сослать, что забавляет меня ради достоинства пэрства. Министерство действительно привело это в качестве причины против того, чтобы они тянули жребий о помиловании, мол, это ниже их достоинства. Я не знал, не проистекает ли это из того, что Балмерино не граф; и поэтому, раз уж они взялись за дело, хотел бы, чтобы они сделали его таковым. Вы увидите в газетах о второй великой победе при Пьяченце. По городу расклеены листовки, угрожающие голове вашего кузена Сэндвича, если он заключит позорный мир. Я привезу вам новую оду сэра Чарльза Уильямса о Манчестере. Прощайте!

(1275) В шестом томе «Описания Лондона и его окрестностей», опубликованном в 1761 году, работе, которая дает любопытный взгляд на состояние метрополии при восшествии на престол Георга III, не только серьезно утверждается о Темпл-Бар, что «с момента возведения этих ворот они особенно выделялись тем, что на них помещались головы казненных за государственную измену», но и прилагаемая гравюра показывает, что в то время они были увенчаны тремя такими отвратительными доказательствами тогдашнего полуварварского состояния нашего уголовного кодекса. Следующий анекдот, касающийся этой выставки, был рассказан доктором Джонсоном в 1773 году: «Помню, как однажды я был с Голдсмитом в Вестминстерском аббатстве: пока мы осматривали Уголок поэтов, я сказал ему,

«Forsitan et nostrum nomen miscebitur istis».

Когда мы дошли до Темпл-Бар, он остановил меня, указал на головы на нем и лукаво прошептал мне:

«Forsitan et nostrum nomen miscebitur ISTIS». Жизнь, том III, стр. 20. — Ред.

(1276) «Это, — говорит Quarterly Review, — странная иллюстрация правдивости первой строки следующего двустишия, которое начинает эпиграмму, приписываемую Джонсону:

«Оплаканный нежными душами, Килмарнок умер: / Храбрый Балмерино на твоей стороне». — Ред.

(1277) Изабель, герцогиня Манчестерская, вышла замуж за Эдварда Хасси, эсквайра. — Ред.

501 Письмо 217. Сэру Горацию Манну. Виндзор, 21 августа 1746 г.

Вы заметите по дате, что я попал в новую обстановку и что я удалился сюда, как старая летняя вдовствующая графиня; только у меня нет прихлебательницы, чтобы прогуливаться со мной в задней части моей кареты и выслушивать упреки. Я снял здесь небольшой дом в пределах замка и собираюсь проводить здесь большую часть каждой недели до созыва парламента; но мои поездки в город не дадут моим новостям стать совсем уж провинциальными и удивительными. Тогда, обещаю вам, я не буду ходить ни на скачки, ни на собрания, ни комментировать пары, которые приезжают в шарабанах в «Белого оленя».

Я приехал из города (ибо заметьте, я внушил себе, что это место — деревня) на следующий день после казни лордов-мятежников: я не был на ней, но ко мне сразу же пришли два человека, которые были в соседнем доме от эшафота; и я видел другого, который был на нем, так что вы можете положиться на мои отчеты.

Перед тем как выйти из Тауэра, лорд Балмерино выпил бокал за здоровье короля Якова. Когда часы пробили десять, они вышли пешком, лорд Килмарнок весь в черном, его волосы не напудрены, в мешочке: его поддерживали Форстер, великий пресвитерианин, и мистер Хоум, молодой священник, его друг. Лорд Балмерино следовал за ними один, в синем сюртуке с красными отворотами, в своем мятежном мундире, фланелевом жилете и саване под ним; за ними следовали их катафалки. Их привели в дом рядом с эшафотом; в передней комнате были скамьи для зрителей; во второй поместили лорда Килмарнока, а в третьей, задней, лорда Балмерино; все три комнаты были обиты черным. Здесь они расстались! Балмерино обнял другого и сказал: «Милорд, хотел бы я пострадать за обоих!» Он едва успел оставить его, как снова пожелал увидеть его, а затем спросил: «Милорд Килмарнок, знаете ли вы что-нибудь о решении, принятом в нашей армии за день до битвы при Каллодене, предать английских пленных смерти?» Тот ответил: «Милорд, я не присутствовал; но с тех пор, как я приехал сюда, у меня есть все основания полагать, что такой приказ был отдан; и я слышал, что у герцога есть записная книжка с этим приказом». Балмерино ответил: «Это была ложь, придуманная, чтобы оправдать их варварство по отношению к нам». — Заметьте, что обвинение герцога в этом лорда Килмарнока (безусловно, по дезинформации) решило судьбу этого несчастного человека! Сейчас больше всего утверждают, что до лорда Килмарнока дошла бы очередь отдать приказ о резне, как до генерал-лейтенанта, с патентом на который его немедленно втянули в восстание, после того как он был поколеблен своей женой, ее матерью, собственной бедностью и поражением Коупа. Он оставался в доме полтора часа и проливал слезы. Наконец он вышел на эшафот, безусловно, очень напуганный, но с решимостью, которая не позволила ему вести себя хоть сколько-нибудь низко или недостойно джентльмена. Он не обращал внимания на толпу, лишь попросил, чтобы байку подняли с перил, чтобы чернь могла видеть зрелище. Он стоял и молился некоторое время с Форстером, который плакал над ним, увещевал и ободрял его. Он произнес длинную речь шерифу и с благородным мужеством придерживался отречения, которое сделал на суде; заявив, что желает, чтобы все, кто вступил на тот же путь, встретили ту же участь. Затем он с большим спокойствием снял свой мешочек, сюртук и жилет, и после некоторых хлопот надел ночной колпак, а затем несколько раз примерился к плахе; палач, который был в белом с белым фартуком, из деликатности скрывал топор за спиной. Наконец граф опустился на колени, с видимым нежеланием уходить, и через пять минут уронил платок — сигнал, и его голова была отсечена сразу, повиснув лишь на кусочке кожи, и была принята в алый платок четырьмя коленопреклоненными людьми гробовщика, которые завернули ее и положили в гроб вместе с телом; были даны приказы не выставлять головы, как это было принято.

Эшафот был немедленно засыпан новыми опилками, плаха заново покрыта, палач переодет, принесен новый топор. Затем пришел старый Балмерино, ступая с видом генерала. Как только он взошел на эшафот, он прочитал надпись на своем гробу, как делал это и позже; затем он осмотрел зрителей, которых было невероятное количество, даже на мачтах кораблей в реке; и, достав очки, прочитал мятежную речь, которую передал шерифу, и сказал, что молодой Претендент был таким милым принцем, что плоть и кровь не могли устоять перед тем, чтобы не последовать за ним; и, ложась, чтобы примериться к плахе, он сказал: «Если бы у меня была тысяча жизней, я бы положил их все здесь за то же дело». Он сказал: «Если бы я не принял причастие накануне, я бы сбил с ног Уильямсона, лейтенанта Тауэра, за его дурное обращение со мной». Он взял топор, пощупал его и спросил палача, сколько ударов он нанес лорду Килмарноку; и дал ему три гинеи. Подошли два священника, которые сопровождали его, он сказал: «Нет, джентльмены, я полагаю, вы уже оказали мне все услуги, какие могли». Затем он подошел к углу эшафота и очень громко позвал стражника, чтобы тот отдал ему его парик, который он снял, надел ночной колпак из шотландки, затем снял сюртук и жилет и лег; но, будучи предупрежден, что лежит не с той стороны, перевернулся и немедленно дал знак, вскинув руку, как будто подавал сигнал к битве. Он получил три удара, но первый, безусловно, лишил его всяких чувств. Он пробыл на эшафоте не четверть часа; лорд Килмарнок — более получаса. Балмерино, безусловно, умер с бесстрашием героя, но и с бесчувственностью тоже. Когда он шел из тюрьмы на казнь, видя каждое окно и крышу дома, заполненные зрителями, он воскликнул: «Смотрите, смотрите, как они все навалены, как гнилые апельсины!»

Моя леди Тауншенд, которая влюбилась в лорда Килмарнока на его суде, никуда не ходит обедать, боясь встретить «мятежный пирог»; она говорит, что все такие кровожадные, что едят мятежников! Принц Уэльский, чье заступничество спасло лорда Кромарти, говорит, что сделал это в ответ на то, что старый сэр Уильям Гордон, отец леди Кромарти, встал со смертного одра, чтобы проголосовать против моего отца на выборах в Чиппенхэме. Если бы Его Королевское Высочество не поощрял такую непримиримость, как у сэра Гордона, ему не пришлось бы проявлять свою благодарность сейчас в пользу мятежников. Его брат вырвал очень полезное перо из шапки министерства, запретив обращаться с просьбами о должностях в армии к кому-либо, кроме него самого: решение, которое, смею сказать, он будет соблюдать так же строго и дотошно, как дисциплину и форму армии. Прощайте!

P. S. Я только что получил ваше письмо от 9 августа. Вы тогда еще не слышали о второй великой битве при Пьяченце, которая уже повлекла за собой новые инструкции, или, по сути, отзыв, отправленный вслед за лордом Сэндвичем.

(1278) «Когда, — говорит сэр Вальтер Скотт в «Сказках дедушки», — он увидел роковой эшафот, покрытый черной тканью; палача с топором и его помощников; опилки, которые вскоре должны были пропитаться его кровью; гроб, приготовленный для принятия конечностей, еще теплых жизнью; и, прежде всего, огромное количество человеческих лиц, которые окружали эшафот, как море, и все глаза были устремлены на печальный объект приготовления, его естественные чувства прорвались шепотом другу, на чью руку он опирался: «Хоум, это ужасно!» Никакого признака непристойной робости, однако, не повлияло на его поведение». — Ред.

(1279) Форд в своем отчете утверждает, что «эта речь была настолько далека от того, чтобы быть наполненной страстными инвективами, что упоминала Его Величество как принца величайшего великодушия и милосердия, в то же время, из-за ошибочных политических принципов, отрицала его право на верность своего народа». — Ред.

(1280) Он еще раз повернулся к своим друзьям и попрощался в последний раз, и, глядя на толпу, сказал: «Возможно, некоторые могут счесть мое поведение слишком смелым; но помните, сэр, — сказал он джентльмену, стоявшему рядом с ним, — что я сейчас заявляю, что это результат уверенности в Боге и чистой совести, и я бы притворялся, если бы показал какие-либо признаки страха». Форд. — Ред.

(1281) См. выше, стр. 215. (в письме 51, которое начинается на стр. 212.)

504 Письмо 218. Сэру Горацию Манну. Виндзор, 15 сентября 1746 г.

Вы прислали мне маркиза Ринуччини с такой секретностью, как будто прислали мне подарок. Я был здесь; пришло чрезвычайно вежливо написанное и любезное письмо от вас, датированное прошлым маем: я понял по его формальности, что оно было написано для человека, который его привез, а не для того, кому оно было отправлено. Я специально ездил в город, чтобы нанести ему визит, и хотя вы знаете, что он не был из моего круга, но, будучи из Флоренции и рекомендованным вами, и вспоминая, как вы обычно возились с политикой со старым маркизом, я решил быть удивительно любезным с маркизом Полько; pray, faites valoir ma politesse! У вас нет необходимости сообщать людям точно о местоположении моей виллы; но говорите о моем пребывании in campagna и о том, что я приезжаю прямо in sedia di posta, to far mio dovere al Signor Marchesino. Я буквально провел с ним целую неделю, водил его смотреть дворцы, Ричмондские сады и парк, и лавку Шеневикса, и много разговаривал с ним alle conversazioni. Для него это ужасное время; в городе ни души; никаких спектаклей; и Ренела закрыт. Вы можете сказать, что мне следовало остаться с ним подольше, но я был вынужден вернуться, боясь потерять свой урожай винограда. Я буду в Лондоне снова через две недели, и тогда я сделаю mille gentilezzes. Серьезно, я был рад видеть его — после того, как перестал жалеть о том, что вижу его (ибо при всей доброте одного Soquckin soqubut, как японцы называют сердце, вы должны признать, что немного утомительно показывать гробницы), я задал ему тысячу вопросов, освежил свой старый потускневший итальянский и расспросил о пятидесяти людях, о которых я совершенно забыл до его приезда. Он рассказал мне некоторые эпизоды, которые я не прощаю вам за то, что вы не упомянули; вашу Cicisbeatura, сэр, с Антинорой; и брак и ревность Манелли: кто утешает мою прославленную госпожу? Ринуччини объявил о будущем прибытии аббата Никколини, старшего Пандольфини и младшего Панчатичи; эти двое последних, вы знаете, были моими друзьями; я буду чрезвычайно рад их видеть.

Два ваших последних письма были от 23 и 30 августа. В последнем вы говорите о казни лордов-мятежников, но не говорите мне, получили ли вы мою длинную историю их судов. Ваши флорентийцы очень правильно угадали причины, по которым леди О. не возвращается к вам: она подобрала некоего мистера Ширли, не великого гения, но при всей ее аффектации способностей, вы знаете, она никогда не была разборчива в отношении способностей своих любовников. Этот поклонник имеет так мало претензий на какой-либо гений, что два года назад, когда ему предстояло играть в труппе герцога Бедфорда, он задержал пьесу на три недели, потому что не мог выучить свою роль наизусть, хотя она состояла всего из семнадцати с половиной строк. С ним она удалилась на виллу недалеко от Нью-парка и сдает свой дом в городе.

В вашем последнем письме упоминается только продвижение короля Сардинии к Генуе; но на самом деле пришло сообщение о том, что он стал ее хозяином. Это очень важные новости, и я надеюсь, что они снова заставят нас выглядеть немного высокомерно: мы важничаем и отправляем секретную экспедицию против Франции: мы, правда, не признаем, что это в пользу шевалье Уильяма Куртене, который, как вы знаете, претендует на корону Франции и которого король Вильгельм угрожал им провозгласить, когда они провозгласили Претендента; но я верю, что протестантские горцы на юге Франции готовы присоединиться к нему, как только он высадится. Есть некий сэр Уоткин Уильямс, великий барон в Лангедоке, и сэр Джон Коттон, маркиз Дофине, которые обязались собрать большое количество людей при первой же нашей высадке.

Думаю, начинает вериться, что сын Претендента добрался до Франции — молю, если он будет проезжать через Флоренцию, сделайте его пребывание там как можно более приятным и представьте его всем моим знакомым. Я, правда, сам его не знаю, но он особый друг моего кузена, сэра Джона Филиппса, и моей невестки леди О., которые оба отнесутся к этому чрезвычайно любезно — кроме того, сделайте это ради себя, вы можете заключить с ней мир таким образом; и если когда-нибудь лорд Бат придет к власти, она обеспечит ваше пребывание во Флоренции. Прощайте!

(1282) Маркиз Ринуччини, старший, был посланником в Англии и премьер-министром у Джона Гастона, последнего великого герцога.

(1283) Грей в письме к Уортону от 11-го числа говорит: «Мистер Уолпол снял дом в Виндзоре, и я вижу его обычно раз в неделю. Он в настоящее время уехал в город, чтобы выполнить неприятную задачу представления и введения в общество молодого флорентийца, маркиза Ринуччини, который приехал с рекомендацией к нему». Работы, том III, стр. 9. — Ред.

(1284) Сестра мадам Грифони.

(1285) Синьор Оттавио Манелли был чичисбеем мадам Грифони.

(1286) Мадам Грифони.

(1287) Севаллис Ширли, дядя графа Феррерса. (Он женился на леди Орфорд после смерти ее первого мужа. — Д.)

(1288) Герцог Бедфорд и его друзья поставили несколько пьес в Уоберне.

(1289) Сэр Уильям Куртене, как говорят, законный наследник Людовика Толстого. Существует мнение, что при коронации нового короля Франции Куртене заявляют о своих претензиях, и что король Франции говорит им: «Apres Nous, Vous». [См. прекрасный рассказ Гиббона об этой семье в отступлении к его «Истории упадка и разрушения», том XI.]

(1290) Два якобитских рыцаря из Уэльса и Кембриджшира.

(1291) Сэр Дж. Филиппс из Пиктон-Касла в Пембрукшире; известный якобит. Он был двоюродным братом Кэтрин Шортер, первой жены сэра Роберта Уолпола.

506 Письмо 219. Сэру Горацию Манну. Виндзор, 2 октября 1746 г.

По своей собственной потере вы можете измерить мою радость от получения дорогих Чьютов. Я прогулялся в город однажды на прошлой неделе и там нашел их! Бедные создания! вот они были! удивляясь всему, что видели, но с отличием от англичан, которые ездят за границу, сохраняя свое изумление при себе. Они расскажут вам о диких герцогах в театре, об улицах грязнее лесов и о женщинах более неотесанных, чем улицы. Я нашел их чрезвычайно удивленными тем, что не нашли ни одного готового меблированного дворца, построенного вокруг двух дворов. Я делаю все, что могу, чтобы примирить их с их страной; хотя, серьезно, у них нет никакой аффектации, и в них нет ничего особенного, кроме того, что в них нет ничего особенного: недостаток, который климат и их соседи скоро исправят. Вы можете представить, как мы обсуждали вас и как я расспрашивал о состоянии вашего «Wetbrownpaperhood». Мистер Чьют обожает вас: знаете ли, при всей моей любви к вам, я никогда не находил в вас всех тех прелестей, которые находит он! Я признаюсь вам в этом из чистой честности, чтобы вы могли любить его так сильно, как он того заслуживает. Я не знаю, как он преуспеет здесь, но для меня у него больше остроумия, чем у кого-либо, кого я знаю: он изменился, и, я думаю, сломлен: Уайтхед значительно похудел и стал очень милым джентльменом. Он не ответил мне так, как Туркотти ответила вам bonnement, когда вы сказали ей, что она немного похудела: помните, как она пыхтела и хихикала, и говорила: «И я действительно думаю, что вы тоже». Мистер Уайтхед не был настолько чувствителен к благословению уменьшения, чтобы сделать вывод, что это будет приемлемая новость даже для теней: он считает, что я поправился. Я охотно заманил бы их сюда и пообещал, что мы будем жить так, как будто мы в «King's Arms» на via di Santo Spirito: но они были вынуждены ехать chez eux, не pour se d`ecrasser, а pour se crasser. Я представлю их a tutte le mie conoscenze и постараюсь сделать questo paese как можно более приятным для них; за исключением одного пункта, ибо я поклялся никогда не говорить мистеру Чьюту ни слова новостей, ибо тогда он будет писать их вам, и мне нечего будет сказать. Это удачное решение для вас, мой дорогой ребенок, ибо между двумя друзьями обычно ничего не слышишь; один заключает, что другой все рассказал.

Я получил от вас два или три письма с тех пор, как написал. Молодой Претендент, как принято считать, выбрался 18-го числа прошлого месяца: если бы это было не так, с рвением Чьютов, я верю, они были бы нетерпеливы отправить конечность кардиналу Аквавиве и монсеньору Пикколомини. Я вполне выигрываю зиму с ними, не имея никаких ожиданий их до весны. Прощайте!

(1292) Джон Чьют и Фрэнсис Уайтхед провели несколько лет в Италии, главным образом во Флоренции.

(1293) Грей в письме к мистеру Чьюту, написанном в это время, так описывает мистера Уайтхеда:

«Он прекрасная молодая особа в сюртуке, сплошь в блестках, только что вернувшаяся из тура по Европе, чтобы вступить во владение и жениться. Я желаю ему сердечных поздравлений и говорю, что желаю ему больше блесток, больше поместий и больше жен». Работы, том III, стр. 20. — Ред.

(1294) Хорошая певица.

(1295) Мистер Манн снимал большой дворец семьи Манетти во Флоренции на via di Santo Spirito: иностранные министры в Италии прикрепляют большие щиты с гербами своего суверена над дверью.

507 Письмо 220. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Виндзор, 3 октября 1746 г.

Мой дорогой Гарри, вы спрашиваете меня, действительно ли я стал философом. На самом деле, полагаю, нет: ибо я буду отсылать вас к своей практике, а не к своему учению, и действительно приобрел то, что они только претендовали искать, — довольство. Настолько, действительно, я был философом, даже когда жил в городе, ибо тогда я тоже был доволен; и вся разница, которую я могу представить между этими двумя противоположными докторами, заключалась в том, что Аристипп любил Лондон, а Диоген — Виндзор; и если бы ваш хозяин герцог, которого я искренне предпочитаю Александру и который, безусловно, может перехватить больше солнечного света, только отошел с моего пути, на котором он чрезвычайно находится, пока живет здесь в парке, я бы любил свою маленькую бочку в сорок фунтов в год больше, чем свой дворец dans la rue des ministers, со всеми моими картинами и бронзой, которыми вы смехотворно воображаете, что я обременил себя в своем одиночестве. Одиночество оно и есть, что касается самой бочки, ибо ни одна душа не живет в ней со мной; хотя я мог бы легко дать вам место в задней части ее, и с огромным удовольствием; но Джордж Монтегю, который, возможно, тоже философ, хотя я уверен, не из молчаливой секты Пифагора, живет всего в двух бочках отсюда; и Эштон, христианский философ нашего знакомства, живет у подножия того холма, который вы упоминаете с меланхолическим удовлетворением, которое всегда сопровождает размышление. А-пропо, вот ода на ту самую тему, которую я желаю, чтобы вы полюбили чрезмерно:

Вы немедленно заключите, из хорошего воспитания, что она моя и что она очаровательна. Я буду очень обязан вам за первую мысль, но желаю, чтобы вы сохранили только вторую; ибо она мистера Грея, а не вашего покорного слуги.

(1296) «Герцог Камберлендский здесь, в своем домике, с тремя женщинами и тремя адъютантами; и страна кишит людьми. Он ходит на скачки, и они образуют кольцо вокруг него, как на травле медведей». Грей к Уортону, 11 сентября. Работы, том III, стр. 10. — Ред.

(1297) Здесь следует в оригинале ода мистера Грея «Ода на отдаленный вид Итонского колледжа». [Это произведение, которое было первым английским произведением Грея, появившимся в печати, было опубликовано Додсли в следующем году. Доктор Уортон говорит, что «мало внимания было уделено ей при первой публикации». — Ред.]

508 Письмо 221. Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 14 октября 1746 г.

Вы были встревожены новостями о еще одной битве, проигранной во Фландрии, где у нас нет королей Сардинии. Мы относимся к этому легко; не позволяем называть это битвой, а называем «действием под Льежем». Затем мы чрезвычайно урезали наши потери и не позволяем признать более трехсот пятидесяти убитых англичан из четырех тысяч. Все это, как мне кажется, сводится к тому, что мы отдали восемь батальонов, чтобы избежать боя; как в Ньюмаркете люди платят штраф, когда предвидят, что проиграют гонку; хотя, если бы вся армия сражалась и мы проиграли день, можно было бы надеяться отделаться восемью батальонами. Затем вам говорят, что у французов были двадцатичетырехфунтовые пушки и что они должны были победить нас превосходством своей артиллерии; так что для меня стало парадоксом воевать с нацией, у которой есть математическая уверенность в победе над вами; или же это еще более странный парадокс, почему вы не можете иметь такие же большие пушки, как у французов. Эта потеря была сбалансирована напыщенным отчетом о триумфах нашего вторжения в Бретань; что, говоря прямо, я думаю, сводится к сожжению двух или трех деревень и обратной посадке на корабли: по крайней мере, два или три транспортных судна вернулись с этой историей и не знают, что стало с Лестоком и остальной частью вторжения. Молодой Претендент высадился во Франции с тридцатью шотландцами, но в таком жалком состоянии, что у его Высочества Горца не было бриджей.

Я получил ваше письмо от 27-го числа прошлого месяца с капитуляцией Генуи и любезным поведением австрийцев по отношению к нам, их союзникам, так чрезвычайно похожим на их поведение всякий раз, когда им сопутствует удача. Скажите, кстати, были ли разговоры о моем кузене, коммодоре, который упустил несколько испанских кораблей! — не упоминайте это как от меня, но ходят слухи о военном трибунале над ним. Они сейчас в моде; если вы пропустите почту ко мне, я отдам вас под военный трибунал. Коуп вышел из дела самым славным образом, его мужество подтверждено, и даже его поведение, от которого все отказались, оправдано. Фолкс и Ласселлс, двое его генералов, тоже вышли из дела; но не так счастливо в мнении мира. Приговор Оглторпу еще не обнародован, но считается, что он не благоприятен. Он всегда был задирой, а теперь его судят за трусость. Небольшая примесь того же рода, вероятно, смешается с суждением над il furibondo Мэтьюзом; хотя его партия снова немного поднимается, и оправдание Лестока начинает сходить за партийное дело. Короче говоря, мы несчастный народ и видели свои лучшие дни.

Я должен был потерять письмо, если вы действительно рассказали мне о продаже картин герцога Моденского, как вы думаете, что сделали; ибо когда мистер Чьют сказал мне об этом, это поразило меня как совершенно новое. Они вне города, добрые души; и я не увижу их две недели; ибо я здесь только на два или три дня, чтобы разузнать о битве, в которой не было ни одного из моих друзей. Прощайте!

(1298) Битва при Року; проиграна союзниками 11 октября. — Ред.

(1299) Около 18 сентября принц Чарльз получил известие, что два французских фрегата прибыли в Лохнаннах, чтобы доставить его и других беглецов его партии во Францию: соответственно, после многочисленных скитаний в различных маскировках он отплыл 20 сентября в сопровождении Лохила, полковника Роя Стюарта и около сотни других остатков его партии; и благополучно высадился в маленьком порту Роскофф, недалеко от Морле, в Бретани, 29-го числа. «Во время этих скитаний, — говорит сэр Вальтер Скотт в «Сказках дедушки», — тайна сокрытия Искателя приключений была доверена сотням людей любого пола, возраста и положения; но не нашлось ни одного человека, в высоком или низком положении, или даже разбойников, которые добывали себе пищу с риском для жизни, которые хотя бы на мгновение подумали о получении богатства ценой предательства изгнанного и несчастного беглеца. Такое бескорыстное поведение будет отражать честь на Шотландское нагорье, пока будут существовать их горы». Прозаические работы, том XXVI, стр. 374. — Ред.

(1300) Джордж Тауншенд, старший сын Чарльза, лорда виконта Тауншенда, от Дороти, его второй жены, сестры сэра Роберта Уолпола. (Впоследствии он был судим военным трибуналом за свое поведение по этому случаю и почетно оправдан. — Д.)

(1301) Королю Польши.

509 Письмо 222. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Виндзор, 24 октября 1746 г.

Что ж, Гарри, Шотландия — последнее место на земле, о котором я бы подумал для того, чтобы сделать кого-то поэтом: но я начинаю прощать ей половину ее измен в пользу ваших стихов, ибо я полагаю, вы не думаете, что я дурак из-за горской истории, которую вы мне рассказываете: единственное использование, которое я сделаю из нее, — это похвалить строки вам, как если бы они действительно были шотландскими. В них есть меланхолическая гармония, которая очаровательна, и деликатность в мыслях, на которую не способен ни один шотландец, хотя шотландка могла бы вдохновить ее. Я прошу, как ради Синтии, так и ради себя, чтобы вы продолжали свои «De Tristibus», пока у меня не появится возможность увидеть вашу музу, а она — вознаградить ее: Reprens ta musette, berger amoureux! Если Синтия когда-либо путешествовала десять миль в стране фей, она должна быть удивительно довольна особой и качествами своего рыцаря, о котором в будущих историях будут читать так: Эльмедорус был высок и идеально сложен, его лицо овальное, а черты регулярно красивые, но не женственные; его цвет лица сентиментально смуглый, без особого румянца; его зубы прекрасные, а лоб приятно низкий, вокруг которого его черные волосы вились естественно и красиво. Его глаза были тоже черными, но в них не было ничего свирепого или дерзкого; напротив, некая меланхолическая плавучесть, которая описывала безнадежную любовь, а не естественную любовную томность. Его подвиги на войне, где он всегда сражался бок о бок со знаменитым паладином Уильямом Английским, сделали его память дорогой всем поклонникам истинного рыцарства, так же как печальные элегии, которые он изливал среди пустынных скал Каледонии в честь несравненной леди и кумира своего сердца, несравненной Синтии, навсегда сохранят его имя в цветочных анналах поэзии.

Как жаль, что я не родился в золотой век Людовика XIV, когда было модно не только писать фолианты, но и читать их! Или, скорее, жаль, что та же мода не существует СЕЙЧАС, когда не нужно утруждать себя изобретением, ни превращением всей римской истории в роман из-за нехватки подходящих героев. Ваша кампания в Шотландии, развернутая и хорошо украшенная эпитетами, составила бы помпезную работу и сделала бы состояние; по шесть пенсов за номер, у вас были бы все девицы в пределах свобод в подписчиках: тогда как сейчас, если есть желание быть прочитанным, нужно писать метафизические поэмы белым стихом, которые, хотя я признаю, что они еще легче, не имеют и половины воображения романов и скучны без всякой приятной абсурдности. Только подумайте о серьезности этого мудрого века, который отверг «Клеопатру» и «Фарамонда» и одобряет «Удовольствия воображения», «Искусство сохранения здоровья» и «Леонидаса»! Прошу прощения у века: он закончил одобрять эти поэмы и забыл их.

Прощай, дорогой Гарри. Искренне благодарю тебя за стихотворение. Я собираюсь в город на празднование дня рождения и вернусь сюда до начала заседаний парламента; полагаю, нет сомнений в том, что мы встретимся тогда. Всегда твой.

P.S. Теперь, когда ты в Стерлинге, если тебе попадется «История пяти королей Яковов» Драммонда, прошу, просмотри ее.(1304) Я прочел ее и она мне очень понравилась. Она написана в подражание Ливию; стиль мужественный, и в целом весьма здравый; только он приписывает несчастья одного из правлений тому, что тогдашний король любил архитектуру и

«Наслаждаясь в ухоженных садах».

(1302) Кэролайн Кэмпбелл, графиня Эйлсбери. — Ред.

(1303) Мистер Конуэй в то время находился в Шотландии.

(1304) «История Шотландии» Драммонда из Хоторндена, охватывающая период с 1423 по 1542 год, была опубликована лишь после его смерти. Этот труд, в котором до крайности превозносится доктрина неограниченной власти и пассивного повиновения, в целом считается мало добавившим к его репутации. Он скончался в декабре 1649 года на шестьдесят четвертом году жизни. Говорят, что Бен Джонсон настолько восхищался гением этого «шотландского Петрарки», что отправился в Шотландию пешком из любви и уважения к нему. — Ред.

510 Письмо 523 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 3 ноября 1746 г.

Дорогой Джордж, не воображай, что я уже нарушил все свои здравые решения и деревенские планы и что я целиком и полностью отдался Лондону на всю зиму. Я буду у тебя к концу недели; но сейчас я пребываю в девичьем трепете автора. Мой эпилог, полагаю, будет произнесен завтра вечером;(1305) и я льщу себя надеждой, что мне не придется отвечать ни за какие ошибки, кроме тех, что в нем содержатся, ибо я сохранил в тайне, чей он. Сейчас он отправлен на цензуру; но поскольку лорд-камергер упомянут,(1306) хотя и скорее в его честь, возможно, в нем могут отказать.

Не жди новостей, ибо я знаю не больше, чем газета. Эштон написал бы, если бы было что тебе рассказать. Новость ли, что лорд Рочфорд — олух? Он приобрел набор пуговиц из листового серебра для праздничного костюма, и на каждой — голова герцога. Право, моя добрая леди заходит слишком далеко в своем искусстве, делая его таким великим дураком. Как поживают все кометы? Нашла ли мисс Харриет еще какие-нибудь способы игры в пасьянс? Перестала ли Хлоя молиться по вечерам из-за сырой погоды? Как простуда и кучер мисс Райс? Стало ли лучше мисс Гранвиль? Удалось ли миссис Мэшем извлечь выгоду из этого дурного сезона и жить на тушах, как какой-нибудь вампир? Прощай! Я как раз собираюсь навестить миссис Москови,(1307) и непременно постараюсь не рассмеяться, если моя старая леди заведет речь о белой коже мистера Дрейпера и начнет щекотать его грудь, как королева Бесс.

(1305) Трагедия Роу «Тамерлан» была написана в качестве комплимента Вильгельму III, чей характер автор намеревался показать под видом Тамерлана, так же как он хотел, чтобы в Баязете узнали Людовика XIV. «Тамерлан» всегда ставился 4-го и 5-го ноября, в годовщины рождения и высадки короля Вильгельма; и в этом году мистер Уолпол написал для него эпилог по случаю подавления восстания. — Ред.

(1306) Герцог Графтон.

(1307) Миссис Боскауэн, жена достопочтенного Джорджа Боскауэна, пятого сына виконта Фалмута. — Ред.

511 Письмо 224 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 4 ноября 1746 г.

Мы с мистером Чутом договорились не сообщать тебе о новых переменах, пока не сможем рассказать о них подробнее, чтобы ты не «впал в панику», как это было прошлой зимой во время трехдневной революции; но я думаю, что нынешняя закончилась одним приступом. Лорд Харрингтон(1308) совершенно внезапно сложил с себя полномочия; говорят, из-за не слишком любезного обращения; но он не такой новичок, чтобы быть этим шокированным, хотя я полагаю, что с момента его отставки в прошлом году, которую он совершил более шумно, чем привык вести себя с Его Величеством, отношения были натянутыми. Другие говорят о какой-то ссоре с его коллегой-секретарем, который из любезности весь во власти барабанного боя и трубных звуков. Лорд Честерфилд был немедленно назван его преемником; но герцог Ньюкасл взял на себя северные провинции как более хлопотные и, следовательно, лучше соответствующие его опыту и способностям! Льщу себя надеждой, что это никак не может затронуть тебя. Ирландию предложат лорду Харрингтону или пост президента; а герцог Дорсет, ныне президент, получит отказ другого. Король перенес многое из-за твоего старого недуга; и я сочувствовал ему, вспоминая все, что перенес ты.

Ты, должно быть, видел в газетах все истории о наших славных экспедициях(1309) и вторжениях во Францию, которые заставили Креси и Азенкур побледнеть. На первый взгляд, действительно, можно подумать, что наш флот отправился за провизией; ибо нашими главными трофеями были коровы, гуси и индейки. Но я скорее думаю, что все это было снаряжено Королевским обществом, ибо они вернулись совершенно удовлетворенные тем, что открыли прекрасную бухту! Поверит ли кто, что в год Господень тысяча семьсот сорок шестой мы будем хвастаться открытием чего-то на побережье Франции, как будто мы нашли Северо-Восточный проход или проникли в какую-то отдаленную часть Америки? Гвардия тоже вернулась, хотя так и не отправилась: за один единственный день они получили четыре разных приказа!

Мэтьюз наконец разжалован. Никто не оспаривает справедливость приговора; но его законность не вполне подтверждена. Помимо некоторых серьезных ошибок в формальностях, всякий раз, когда Адмиралтейство замечало, что кто-либо из членов военного трибунала склонен к нему благоволить, их постоянно меняли. Затем, расходы были огромными; двести тысяч фунтов! главным образом из-за найма молодых капитанов вместо старых офицеров на половинном жалованье; и, как следствие, двойные комиссии. Затем произошел большой скандал между военным трибуналом и Уиллсом.(1310) Он, как главный судья, послал повестку в обычной форме закона Мейерну, чтобы тот явился в качестве свидетеля на процесс, где капитан обвинил сэра Чэлонера Огла в ужасающей тирании: изобретательный военный трибунал собрался и составил статьи импичмента, подобно Палате общин, против главного судьи за то, что он остановил их разбирательство! а Адмиралтейство, еще более изобретательное, вознамерилось жаловаться на него в Палату! Он был очарован, поймав их на таких нелепостях — но я полагаю, в конце концов, все уладилось.

Я давно не получал от тебя известий, но не претендую на жалобы: у тебя есть реальные дела; моя праздность — сама по себе цель. Аббат Никколини и Пандольфини прибыли; но я их еще не видел. Ринуччини не выносит Англию — и если Чьюты скажут откровенно, я полагаю, они еще не пленены ничем, что здесь нашли: я все больше и больше с ними: мистер Уитхед бесконечно вырос: а мистер Чут обладает, к их великому удивлению, большим остроумием, знаниями и добротой, чем когда-либо встречалось в одном человеке.(1311) Он питает к тебе такую привязанность, что это удивляет даже меня, который привык думать, что я довольно сильно тебя люблю; но он очень часто готов поссориться со мной за то, что я не считаю тебя чистым золотом. Прощай!

(1308) Уильям Стэнхоуп, граф Харрингтон, государственный секретарь.

(1309) Экспедиция в Киберон; войска под командованием генерала Сент-Клера, флот под командованием адмирала Лестока. Целью было внезапное нападение на Порт-Луи и уничтожение складов и кораблей Французской Ост-Индской компании, но результатом стало лишь разграбление и сожжение нескольких беззащитных деревень. Флот и войска, однако, вернулись с небольшими потерями. «Правда в том, — говорит Тиндал, — что Лесток был слишком стар и немощен для такого предприятия, и, как утверждают, находился под постыдным влиянием женщины, которую взял с собой; и ни солдаты, ни матросы, по-видимому, не были дисциплинированы». — Ред.

(1310) Джон Уиллс, лорд-главный судья Суда общих тяжб. (1311) Грей в письме к мистеру Чуту от 12 октября пишет: «Мистер Уолпол, уверяю вас, полон панегириков в ваш адрес. Ни у одного человека не было и половины того остроумия, что у мистера Чута (что, как вы знаете, для него означает все), а мистер Уайтхед — самый прекрасный молодой человек, которого когда-либо привозили». Works, vol. iii. p. 22. — Ред.

513 Письмо 225 Сэру Горацию Манну. Виндзор, 12 ноября 1746 г.

Вот я и приехал сюда, per saldare; но хотя сельская местность отлично подходит из-за своей праздности для начала письма, она совсем не commode для его завершения: те же ингредиенты, что наполняют корзину у разносчика, не заполнят и половины листа бумаги; я мог бы прислать тебе сыр или зайца; но у меня нет ни крошки новостей. Мистер Чут грозился мне рассказать тебе о том, в каком бедственном положении я был на прошлой неделе, когда морил голодом Никколини и Пандольфини в постный день, хотя собирался угостить их роскошно. К счастью, я отдал гинею за два ананаса, которые, как я знал, они никогда не видели в Италии, и которыми они отомстили за все мясо, к которому не смели притронуться. Ринуччини не смог приехать. Как же ты неправильно меня понял, мой дорогой друг! Я имел в виду лишь то, что ты не упомянул о его приезде; и вовсе не упрекал тебя за то, что ты дал ему письмо. Разве я не даю письма для тебя каждый день щенкам, в десять раз более «щенковатым», чем Ринуччини! И разве ты не обращаешься с ними так, будто всех их зовут Уолпол? Если бы ты прислал мне все неотесанные произведения Италии, думаешь, кто-нибудь из них был бы таким грубым, как сэр Уильям Мэйнард? Я точно такой же, как ты; у меня нет большего удовольствия, чем заставить их ценить твою рекомендацию, показывая, как сильно ценю ее я. К тому же, я люблю флорентийцев ради них самих и чтобы хоть немного компенсировать им, беднягам, Риккуров, лотарингцев и австрийцев. Я получил per mezzo di Pucci(1312) письмо от маркиза Риккарди с приказом передать подателю сего все его сокровища, находящиеся у меня, что я немедленно и сделаю с большим удовлетворением. Есть четыре кольца, которые я был бы рад, если бы он мне продал; но это такие пустяки, и он назначит за них такую цену, как только узнает, что они мне нравятся, что едва ли стоит делать предложение, потому что я дал бы за них немного. Однако ты можешь намекнуть, сколько хлопот я имел с его roba, и что было бы gentillezza продать мне эти четыре безделушки. Одна — мужская голова, маленькая, на сердолике, инталия; муха, то же самое; Исида, камея; и надпись на христианской латыни: последнее буквально не стоит двух цехинов.

Что касается мистера Тауншенда, теперь я знаю все подробности и то, что лорд Сэндвич(1313) был в основе этого. Какое превосходное сердце будет у его светлости к шестидесяти годам, если он так начинает! Преследование(1314) связано с родством бедного мальчика с моим отцом; о котором мир может судить довольно ясно уже сейчас, по способностям и бескорыстию тех его врагов, которые преуспели; и по их добродетели, использующей любую возможность для преследования любого из его родственников; в чем даже общественный интерес их страны не может ничего весить, когда сталкивается с их злобой. Король Сардинии написал самое сильное письмо, какое только можно вообразить, жалуясь на тяжкий ущерб, который Адмиралтейство нанесло его делам этим шагом.

Не ругай меня за то, что не прислал тебе те строки Эккардту:(1315) я никогда не писал ничего, что ценил бы меньше, или что выглядело бы столь небрежно; и я совсем не могу объяснить, почему они так понравились, особенно учитывая, что мысли были такими старыми и обыденными. Меня задело, что они попали в печать. Прилагаю тебе эпилог,(1316) который я написал с тех пор, просто как образец чего-то более корректного. Ты знаешь, или знал, что «Тамерлан» всегда ставится в день рождения короля Вильгельма, с тематическим прологом; это был эпилог к нему, и он имел успех, что польстило мне. Прощай!

(1312) Министр от Великого герцога.

(1313) Джон Монтегю, граф Сэндвич, Первый лорд Адмиралтейства.

(1314) См. письмо 221 от 14 октября.

(1315) «Красавицы», послание Эккардту, художнику; перепечатано в «Смеси» Додсли в «Сочинениях Уолпола», т. i, стр. 19.

(1316) О подавлении восстания. [См. Works, vol. i. p. 25.]

514 Письмо 226 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 5 декабря 1746 г.

Мы в такой ситуации без новостей, что я некоторое время не писал тебе; но теперь отвечаю на письмо, которое получил от тебя вчера. Ты извинишь меня, если я не в таком восторге, как мистер Чут, от крайности Аквавивы.(1317) Я не могу позволить себе ненавидеть людей на таком расстоянии: мои антипатии находят применение в их собственной атмосфере.

Ринуччини возвращается к тебе на этой неделе, совсем не довольный Англией: Никколини — чрезвычайно, и обращает свой небольшой талант в большую выгоду; нет никого его уровня, кто не считал бы его великим гением. Мы с Чьютами очень ладим; но они ругают меня и говорят, что я стал таким англичанином! Увы! Так и есть; как люди, побывавшие в инквизиции и не пожелавшие сгореть, выходят превосходными католиками.

Я был неудачлив в своей собственной семье; мой племянник, капитан Чолмондели,(1318) женился на сестре актера; и я боюсь, лорд Малпас(1319) на грани брака с другой девушкой без состояния. Вот разоренная семья! их отец полностью разорен, и все, что у него было, конфисковано за долги!

Герцог уехал в Голландию, чтобы уладить операции кампании, но вернется до ее начала. На этой неделе в армии была проведена большая реформа; кавалерия расформирована и превращена в драгун, благодаря чему будет сэкономлено шестьдесят тысяч фунтов в год. Что бы мы ни делали во Фландрии, я думаю, тебе не стоит опасаться никаких волнений здесь, где якобитство, кажется, испустило дух. Мистер Рэдклифф, брат последнего Дервентуотера, фактически приговорен к виселице на понедельник; но неосторожность лорда Мортона,(1320) который засадил себя в Бастилию, делает сомнительным, будет ли казнь такой быстрой. Знаменитый оратор Хенли арестован за крамольные остроты.(1321)

Ты знаешь, лорд Сэндвич — министр в Гааге. Сэр Чарльз Уильямс, который ушел с поста казначея морской пехоты, поговаривают, отправится в Берлин, но это еще не сделано. Парламент был очень безмятежен, но в воздухе назревает буря: Принц ждет возможности поднять свое знамя, и спорные выборы между ним и Гренвиллами, вероятно, очень скоро предоставят такой случай. Нам предстоит еще один спор по поводу избирательного округа лорда Бата,(1322) который брат мистера Чута ранее потерял и который его коллега, Люк Робинсон, выиграл с перевесом в три голоса, хотя его конкурент был избран. Лорд Бат написал человеку с просьбой предоставить список всех, кто будет против него: человек поместил свое имя и имя своего брата во главе списка.

У нас есть оперы, но нет публики на них; Принц и лорд Мидлсекс — импресарио. В моде только пьесы: в одном театре лучшая труппа, которая, возможно, когда-либо собиралась вместе: Куин, Гаррик, миссис Причард и миссис Сиббер: в другом — Барри, любимый молодой актер, и Виолетта, чьи танцы нашим друзьям не нравятся; я ругаю их, но единственный ответ: «Боже! Вы такой англичанин!» Если я иногда хлопаю, когда они этого не делают, я могу честно сказать словами Эдипа:

«Мои руки виновны, но сердце свободно».

Прощай!

(1317) Кардинал Аквавива, покровитель Испании и великий поборник интересов Претендента.

(1318) Роберт, второй сын Джорджа, графа Чолмондели, женился на Мэри, сестре миссис Маргарет Уоффингтон, актрисы. Впоследствии он оставил армию и принял сан. [Помимо двух церковных приходов, он занимал должность аудитора королевских доходов в Америке. Скончался в 1804 году.]

(1319) Джордж, старший сын лорда Чолмондели, женился в январе 1747 года на мисс Эдвардс. (Она была дочерью и наследницей сэра Фрэнсиса Эдвардса, баронета из Грет, в Шропшире. — Д.)

(1320) Джеймс Дуглас, девятый граф Мортон. — Д.

(1321) Через несколько дней он был освобожден под залог. — Ред.

(1322) Хейдон.

515 Письмо 227 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, Рождество 1746 г.

Мы в большом ожидании дальнейших новостей из Генуи, которая, по последним сообщениям, пребывает в величайшем смятении, и, я думаю, в руках генуэзцев;(1323) обстоятельство, которое может распутать все прекрасные планы в Провансе! Маршал Батиани в Гааге счел это восстание пустяком; но все письма с последней почтой называют его реконкистой. Голландцы делают все, что просит Герцог: мы говорим об армии в 140 000 человек во Фландрии в следующей кампании. Не знаю, как Принц Оранский относится к достоинствам и успехам своего зятя.

Старый Ловат был доставлен к барьеру Палаты лордов: он далек от тех способностей, за которые его так превозносили. Он увидел мистера Пелхэма на расстоянии, окликнул его и спросил, стоит ли поднимать весь этот шум, чтобы снять седую голову восьмидесяти лет от роду? В своей защите он жаловался на то, что его поместье было конфисковано и удерживалось от него. Лорд Гренвиль очень решительно поддержал эту жалобу и настоял на расследовании. Лорд Бат пошел дальше и, как некоторые думают, имел в виду Герцога; но я полагаю, он целился только в герцога Ньюкасла, который был так встревожен этим предложением, что держал Палату в напряжении более четверти часа, пока не смог послать за Стоуном(1324) и посоветоваться, что делать. Они постановили выдать старому существу доходы с его поместья до вынесения приговора. Он должен представить свой ответ 13 января.

Лорд Линкольн наконец стал казначеем вместо Уоллера,(1325) который уволен. Сэр Чарльз Уильямс поцеловал руку и через месяц отправляется в Дрезден: у него есть надежды на Турин, но я думаю, Виллеттс тверд. Не упоминай об этом.

Говорил ли я тебе когда-нибудь о мистере Дэвисе, джентльмене из Норфолка, который занялся живописью? Он скопировал Доменикино, третью картину, которую он когда-либо копировал в своей жизни: насколько хорошо, ты можешь судить; ибо мистер Чут, который, я полагаю, по-твоему, разбирается в картинах, если кто-либо вообще разбирается, случайно зашел как раз тогда, когда мистер Дэвис принес сюда свою копию. «Вот, — сказал я, — мистер Чут, вот ваш Доменикино приехал в город, чтобы быть скопированным». Он буквально не узнал ее; что сделало меня очень счастливым за мистера Дэвиса, который подарил мне эту очаровательную картину. Только представь себе человека пятидесяти лет, который едва ли когда-нибудь выезжал из графства Норфолк, кроме как когда его гончие вели его; который никогда не видел сносной картины до тех, что были в Хоутон-холле четыре года назад; который играет и сочиняет так же хорошо, как пишет, и у которого не больше норфолкского диалекта, чем у флорентийца! Это самый порядочный, здравомыслящий человек, которого ты когда-либо видел.

Ринуччини уехал: Никколини постоянно ужинает с Принцем Уэльским и изучает Конституцию! Пандольфини уложен в постель, как ребенок, чтобы не мешался. Прощай!

P.S. Моя леди О., которая полностью уладила свои дела с моим братом, говорит о том, чтобы снова уехать за границу, будучи не в состоянии жить здесь на полторы тысячи фунтов в год — многие старые леди, и более уродливые, живут очень комфортно на меньшую сумму. После того как я написал это, твой брат принес мне еще одно письмо с подтверждением всего, что мы слышали о Генуе. Ты можешь быть спокоен насчет смены провинций,(1326) которая не была произведена так, как планировалось. Echo Monsu Chute

От мистера Чута.

Мистер Уолпол дает мне место, и я хватаюсь за него, чтобы сказать тебе, что я только что расстался с твоим очаровательным братом, который был со мной в совете по поводу твоего великого дела:(1327) решено теперь представить его Королю в виде меморандума; и завтра мы снова встретимся, чтобы составить его: мистер Стоун любезно дал понять, что это очень подходящий случай — можно подумать, он должен знать.

О! Я должен сказать тебе: я был здесь вчера вечером и впервые увидел лорда Уолпола,(1328) но какой юноша! Заявляю тебе, я был совершенно поражен его умом и сообразительностью; невозможно описать это; это было именно то, что сделало бы тебя таким же счастливым наблюдать, как и меня: ему еще нет семнадцати, и он собирается остаться в Итоне еще на год, по собственному желанию. Увы! Как мало я видел своих соотечественников, хотя бы наполовину таких сформировавшихся даже по возвращении из путешествий! Надеюсь, ты увидишь его во Флоренции когда-нибудь; он щедро отплатит тебе за Пигвиггинов, и...

Мистер Уолпол совершенно прав во всем, что он говорит тебе о чуде, совершенном святым Дэвисом, которое, безусловно, заслуживает признания в том, что обмануло куда лучших знатоков живописи, чем я; я не знаток ничего, кроме тебя, кого я претендую понимать лучше, чем кто-либо живущий, и поэтому, мой дорогой сэр, и т. д. и т. д. и т. д. Дж. Ч.

(1323) Это обстоятельство упоминается в письме сэра Горация Манна от 20 декабря 1746 года: «Дела в Генуе в таком ужасном состоянии, что лишаешься чувств. Отчеты о них настолько запутаны, что не знаешь, что и думать; но несомненно, что толпа полностью хозяин города и всего, что в нем есть. Они разграбили несколько домов, в частности дом Дожа и пять или шесть других, принадлежащих тем, кто был главными авторами союза, который Республика заключила с Францией и Испанией». — Д.

(1324) Эндрю Стоун, секретарь герцога Ньюкасла, впоследствии заместитель губернатора Георга, Принца Уэльского.

(1325) Эдмунд Уоллер из Биконсфилда.

(1326) Имеется в виду смена государственных секретарей. В то время их было двое, один из которых назывался государственным секретарем Северного департамента, а другой — государственным секретарем Южного департамента. — Д.

(1327) О задолженности мистера Манна.

(1328) Георг, единственный сын Роберта, второго графа Орфорда, чей титул он унаследовал.

517 Письмо 228 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 27 января 1747 г.

Принц официально объявил о новой Оппозиции, которая не утихнет, пока он не станет Королем (s'entendent, что он не добьется своего раньше). Он начал довольно красиво на днях со 143 против 184, что напугало министерство, как бомба. Этой новой партии не хватает только голов; хотя, не имея ни одной, борьба, конечно, честнее. Лорд Балтимор(1329) берет на себя руководство; он лучший и честнейший человек в мире, с изрядным количеством сумбурных знаний; но не способен руководить партией. Однако на следующий день Принц, чтобы вознаградить его и наказать лорда Арчибальда Гамильтона, который голосовал с министерством, сказал лорду Балтимору, что не хочет больше утруждать его ожиданием в качестве лорда опочивальни, а сделает его казначеем. Лорд Б. поблагодарил его, но попросил, чтобы это не было сделано способом, неприятным для лорда Арчибальда, который тогда был казначеем. Принц послал за лордом Арчибальдом и сказал ему, что либо сделает его контролером, либо даст ему пенсию в двенадцать сотен фунтов в год; на последнее старая душа согласилась и ушла довольной; но вернулась через час с письмом от своей жены,(1330) в котором говорилось, что, поскольку Его Королевское Высочество сердится на ее мужа, ни одному из них не подобает принимать свои пенсии. Это превосходно! Когда ее саму уволили, она приняла двенадцать сотен фунтов, а теперь не позволяет мужу, хотя он согласился. Должно быть, это удивительно огорчает Принца — видеть, как двадцать четыре сотни фунтов в год возвращаются в казначейство, которое еще никогда не переполнялось!

Я немного задет тем, что маркиз Риккарди отказал мне в такой мелочи, как четыре кольца, после всех хлопот, которые я имел с его барахлом! Думаю, я не могу не сказать ему, что лорд Карлайл и лорд Данканнон, которые слышали о его коллекции от Никколини, видели ее; и готовы по разумной цене взять ее на двоих: если ты дашь мне знать самую низкую цену, и в деньгах, которые я понимаю, а не в его двусмысленных пистолях, я позволю себе столько флорентийских любезностей, чтобы все же помочь ему сбыть его товары, хотя он этого не заслуживает; так как продажа мне четырех колец не могла повлиять на общую покупку. Я сочувствую твоей принцессе Строцци,(1331) но никак не могу охотиться за ее имуществом: Риккарди вылечил меня от итальянских товаров, навязывая их мне.

Твой рассказ о пренебрежении твоего бывшего друга ко мне совсем не удивляет: в его характере есть закоренелость, тьма, замысел и хитрость, которые клеймят его как очень неприятного молодого человека: необычно, чтобы сердце было так испорчено так рано. Дело моего кузена(1332) полностью на его совести;(1333) и я не могу объяснить преследование такой непровоцированной мести.

Я никогда не слышал об объявлении, которое, как ты упоминаешь, получил от сэра Джеймса Грея,(1334) и не верю, что оно когда-либо было в Палате общин; я должен был бы слышать об этом. Я мало слышу о леди О., которая никогда не появляется; и не знаю, видится ли она с Никколини: он живет много с леди Помфрет (которая выдала замуж свою третью дочь),(1335) и довольно много с Принцем.

Прощай! Я ответил на твое письмо, и мне больше нечего добавить в свое.

(1329) Чарльз Калверт, лорд Балтимор, был лордом Адмиралтейства при смене министерства в 1742 году. Он скончался вскоре после Принца, в 1751 году.

(1330) Джейн, сестра графа Аберкорна и жена лорда Арчибальда Гамильтона, двоюродного деда герцога Гамильтона: она была статс-дамой и т. д. при Принцессе Уэльской и предполагаемой любовницей Принца. Она скончалась в Париже в декабре 1752 года.

(1331) У нее были украдены некоторые из самых ценных драгоценностей знаменитой коллекции Строцци.

(1332) Достопочтенный Джордж Тауншенд. См. то, что сказано о нем в письме (221) от 14 октября 1746 года, и примечание 1300. — Д.

(1333) Впоследствии выяснилось, что упомянутое здесь лицо, проявив себя очень храбро, дало настолько запутанный отчет о своем собственном поведении, что Адмиралтейство сочло необходимым расследовать его; но расследование оказалось весьма в его пользу.

(1334) «Сэр Джеймс Грей прислал мне копию объявления, издатель которого, по его словам, был допрошен в Палате общин. Потеряна или затеряна книга для записей из слоновой кости, содержащая различные вопросы, весьма сильные». Письмо сэра Г. Манна от 10 января 1747 года. Вероятно, это относилось к суду над лордами-мятежниками. — Д.

(1335) Леди Генриетта Фермор, вторая жена мистера Коньерса.

519 Письмо 229 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 23 февраля 1747 г.

Да что же ты, только и делаешь, что болеешь лихорадкой! Я полагаю, ты пытаешься высушить свою «мокрую промокашку», пока не опалишь ее. Или ты разыгрываешь лихорадки против колик Принцессы? Помни, ее колики — только для поддержания ее достоинства, а это то, что я никогда не позволял тебе иметь: ты должен(1336) иметь двадцать незаконнорожденных детей, а затем двадцать лет провести в набожности, и иметь двадцать нехристианских аппетитов и страстей все это время, прежде чем ты сможешь думать о том, чтобы лечь в колыбель с epuisements и иметь месье Форзони,(1337) чтобы сжигать крылья шумным комарам — прошу, будь более крепким — слышишь!

Можно подумать, ты описывал нашу Оперу, а не свою; мы только что начали с той, что они называют французской манерой, но она так же похожа на нее, как мешанина леди Помфрет из множественного числа лиц и глаголов в единственном числе или инфинитивов была похожа на итальянскую. Они поют под джигу и танцуют под церковную музыку. Фаэтон уносится лошадьми, которые идут шагом, как карета Электора,(1338) с такими длинными вожжами, что форейтор был на одной улице, а кучер на другой; — затем появляется Юпитер с грошовой свечой, чтобы зажечь пол-петарды, и это они называют фейерверком. Реджинелло, первый певец, такой старый и такой высокий, что кажется, он рос с момента изобретения опер. Первой певице расширили рот, чтобы показать прекрасный набор зубов, но из него выходит слишком много плохого голоса одновременно.(1339) Лорд Мидлсекс, за свою великую предусмотрительность в том, что предоставил такие очень послушные скакуны для колесницы Принца Фаэтона, собирается стать шталмейстером Принца Уэльского; и за свою отличную экономию в том, что никогда не платит исполнителям, вероятно, останется в казначействе. Два двора снова растут: и старый вопрос об установлении 50 000 фунтов в год обсуждается. Тори не очень охотно записываются в эту новую Оппозицию; хотя на прошлой неделе у нас был жаркий день по поводу предложения о расследовании бесполезных должностей и расквартирований. Мистер Питт был настолько хорошо проконсультирован, что довольно полно оправдал моего отца, говоря о Секретном комитете. Мой дядя Гораций поблагодарил его в речи, а мой брат Нед ходил навестить его — Tant d'empressement, я думаю, скорее показывает рвение ухватиться за любую возможность оказать ему любезность; ибо я не вижу такой огромной заслуги в том, чтобы признавать сейчас ради своей выгоды то, что ради своей чести он должен был признать пять лет назад. Это предложение было подстрекаемо лордом Батом, который снова бредит из-за потери избирательного округа Хейдон: из которого на прошлой неделе мы выбросили его зятя Гамли и восстановили Люка Робинсона, старого страдальца за моего отца и коллегу брата мистера Чута; инцидент, который не усилит твое безразличие, не больше, чем мое.

Лорд Килдэйр женат на очаровательной леди Эмили Леннокс, которая на следующий же день отправилась навестить свою сестру леди Кэролайн Фокс, к великому огорчению высокомерной герцогини-матери. Они не дали ей ни шиллинга, но Король наделяет ее, делая лорда Килдэйра виконтом Стерлингом:(1340) и поговаривают о том, чтобы дать ему еще и герцогство Пинчбек, чтобы он всегда оставался первым пэром Ирландии.(1341) Сэр Эверард Фалкенер женат на мисс Черчилль, а моя сестра родила сына.

Панчиатичи прибыл, очень потемневший лицом и оживленный в манерах. Он был очень в моде в Гааге, но я не знаю, преуспеет ли он так же здесь: ибо в таких больших городах, как этот, ты знаешь, люди делают вид, что не считают себя обязанными иностранцам; и хотя мы не совсем варварски относимся к ним, как французы, они toujours des etrangers. Мистер Чут думает, что мы в полной мере обладаем всей той вежливостью, которая может сделать нацию грубой по отношению к остальному миру. У него было отличное приключение на днях с лордом Холдернессом, которого он встретил на вечеринке у леди Бетти Джермейн; но который никак не мог утрудить себя вспомнить, что они когда-либо встречались раньше в своей жизни. К концу обеда леди Бетти упомянула, что помнит бабушку мистера Чута, которая была пэрессой: немедленно граф стал таким же любезным с ним, как если бы они вместе шли на коронации. Он рассказал мне еще одну хорошую историю вчера вечером о лорде Херви,(1342) который шел с ними из Оперы и был настолько фамильярен, что умолял их не называть его «милорд» и «ваша светлость». Свобода продолжалась; когда внезапно он повернулся к мистеру Уитхеду и с расстроенным дружеским голосом сказал: «А у вас нет пэрства, которое может достаться вам через какую-нибудь женщину?»

Прощай! Мой дорогой сэр; у меня нет новостей, чтобы рассказать тебе. Вот еще одно письмо Никколини, которое пролежало в моей чернильнице две недели.

(1336) Весь последующий абзац намекает на принцессу Краон.

(1337) Ее джентльмен-ушер.

(1338) Вдовствующая электора-палатина, последняя из дома Медичи; она жила во Флоренции.

(1339) Драма «Фаэтон» была написана Ванески. «Лучшими оправданиями нелепостей итальянской оперы в стране, где язык мало понятен, — говорит доктор Берни, — являются хорошая музыка и изысканное пение: к несчастью, ни композиция, ни исполнение «Фаэтона» не обладали сиреневой силой очаровывать людей настолько, чтобы стимулировать внимание ценой разума». Hist. of Music, Vol. iv. p. 456. — Ред.

(1340) Имеется в виду английский виконт. Он был создан виконтом Лейнстером из Таплоу, в Бакингемшире, 21 февраля 1747 года. — Д.

(1341) В 1761 году его светлость был возведен в маркизат Килдэйр, а в 1766 году создан герцогом Лейнстером. От леди Эмили Леннокс у герцога было семнадцать детей. — Ред.

(1342) Георг, старший сын Джона, лорда Херви, впоследствии граф Бристоль и министр в Турине и Мадриде.

521 Письмо 230 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 20 марта 1747 г.

Я жил на процессе старого Ловата и хотел, чтобы он закончился, прежде чем говорить тебе о нем. Он длился семь дней: доказательства были настолько сильными, насколько это возможно; и после всего, что он денонсировал, он не представил никакой защиты. Генеральный солиситор,(1343) который был одним из управляющих от Палаты общин, блистал чрезвычайно; генеральный атторней,(1344) который является гораздо большим юристом, холоден и утомителен. Поведение старого существа было глупым, а в конце — непристойным. Я вижу мало способностей в нем и не приписываю многого той хитрости, которой он так знаменит: она могла поймать диких горцев; но искусство притворства и лести настолько утончено и улучшено, что мало полезно там, где оно не очень деликатно. Его характер кажется смесью тирании и гордости в его злодействе. Я должен немного познакомить тебя с ним. В своем собственном владении он правил деспотично, либо сжигая или грабя земли и дома своих открытых врагов, либо устраняя тайных с помощью своего повара, который был его главным отравителем. У него было два слуги, которые поженились без его согласия; он сказал: «Вы получите достаточно друг друга», и запер их в темницу, которая была колодцем, на три недели. Когда он пришел в Тауэр, он сказал им, что если бы он не был таким старым и немощным, им было бы трудно удержать его там. Они сказали ему, что держали гораздо более молодых: «Да, — сказал он, — но они были неопытны: они не взломали столько тюрем, сколько я». В своем собственном доме он имел обыкновение говорить, что за тридцать лет своей жизни он никогда не видел виселицы, чтобы у него не заболела шея. Его последним актом было переложить свою измену на своего старшего сына, которого он принудил к восстанию. Он сказал Уильямсону, лейтенанту Тауэра: «Мы повесим моего старшего сына, а затем мой второй женится на вашей племяннице». У него есть своего рода готовый юмор для острот, не очень хорошо приспособленный к его ситуации. Однажды, когда Уильямсон пожаловался, что не может спать, его так донимали крысы, он ответил: «Что вы говорите, что вас так донимают Reitc yeq?» В первый день, когда его привезли на суд, женщина заглянула в карету и сказала: «Ты уродливый старый пес, разве ты не думаешь, что тебе отрубят эту ужасную голову?» Он ответил: «Ты уродливая старая -, я полагаю, я буду». На суде он притворялся очень слабым и немощным, но часто срывался в гнев; особенно на первого свидетеля, который был его вассалом: он спросил его, как он посмел прийти туда! Человек ответил, чтобы удовлетворить свою совесть. Мюррей, секретарь Претендента, был главным свидетелем, который в ходе своих показаний упомянул, что лорд Тракуэр беседовал с лордом Барримором, сэром Уоткином Уильямсом и сэром Джоном Коттоном о делах Претендента, но что они были застенчивы. Он собирался назвать других, но был остановлен лордом Талботом, и суд согласился — я думаю, очень непристойно. Полагают, что герцогиня Норфолкская должна была быть следующей на сцене. Оба рыцаря присутствовали, как и Маклеод, против которого было зачитано горькое письмо от Ловата, обвиняющее его в нарушении верности; а затем Ловат вызвал его, чтобы ответить на некоторые вопросы, которые он хотел задать; но не сделал этого. Ожидается, что лорд Тракуэр, который большой трус, даст полные сведения обо всем заговоре. Когда сэр Эверард Фалкенер был допрошен(1345) против Ловата, лорд-верховный стюард спросил последнего, есть ли у него что сказать сэру Эверарду? Он ответил: «Нет; но что он его покорный слуга и желает ему радости с его молодой женой». Последние два дня он вел себя нелепо, шутил и заставлял всех смеяться даже при оглашении приговора. Он сказал лорду Илчестеру, который сидел рядом с барьером: «Je meurs pour ma patrie, et ne m'en soucie gueres». Когда он удалился, он сказал: «Прощайте! Мои лорды, мы никогда больше не встретимся в одном и том же месте».(1346) Он говорит, что будет повешен; ибо его шея такая короткая и согнутая, что его ударят в плечи. Я не думал, что возможно чувствовать так мало, как я, при таком печальном зрелище, но тирания и злодейство, завершенные шутовством, сняли всякую остроту беспокойства. Иностранцы были очень поражены; Никколини казался очень шокированным, но он утешает себя знаниями, которые, как он думает, он приобрел об английской конституции.

Не благодари Риккарди за меня: я не чувствую себя обязанным за его чрезмерное требование, но ожидаю очень скоро вернуть ему его товары; ибо у меня нет представления, что два лорда, которые должны увидеть их на следующей неделе, поднимутся близко к его цене. У нас нет ничего похожего на новости: весь мир был полностью занят процессом. Вот письмо от мистера Уитхеда лорду Хобарту. Мистер Чут написал бы сегодня, если бы не я; но напишет в следующую почту. Прощай!

(1343) Уильям Мюррей.

(1344) Сэр Дадли Райдер; впоследствии лорд-главный судья.

(1345) Он был секретарем Герцога, которого сопровождал в Шотландию во время восстания.

(1346) Лорд Байрон вложил почти те же слова в уста Израэля Бертуччо в своей трагедии «Марино Фальеро». — Ред.

522 Письмо 131 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 10 апреля 1747 г.

Я откладывал письмо к вам столько же, сколько они откладывали казнь старого Ловата, потому что мне хотелось сообщить вам о его смерти так же, как я сообщал о его суде. Вчера ему отсекли голову, и он держался чрезвычайно достойно, без пафоса, жеманства, шутовства или робости: его поведение было естественным и бесстрашным. Он объявил себя янсенистом; не произнес речи, но посидел немного на стуле на эшафоте и поговорил с людьми вокруг. Он сказал, что «рад пострадать за свою страну, dulce est pro patria mori; что не знает почему, но всегда любил ее, nescio qua natale solum и т. д.; что никогда не отступал от своих принципов; что таков характер его семьи, которая была дворянской на протяжении пятисот лет». Он спокойно лег, вскоре подал знак, и его казнили одним ударом. Полагаю, это внушит некоторый ужас в Хайленде, когда там услышат, что существует сила, способная отправить столь могущественного тирана на плаху. Эшафот рухнул и убил нескольких человек; один из них, человек, прискакавший почтовыми лошадьми из Солсбери накануне, чтобы увидеть церемонию; а женщину подняли мертвой с живым ребенком на руках. Тело отправлено в Шотландию: день был холодный, и перед отъездом кучер провез катафалк вокруг двора, перед темницей лорда Тракуэра, что вряд ли было приятным зрелищем: возможно, для лорда Кромарти, который выше этого стула. Мистер Чут был на казни с итальянцами, которые были скорее развлечены, чем шокированы: Панчатичи сказал мне: «Это было triste spectacle, mais qu'il ne laissoit d'etre beau». Никколини сохранил это среди своих наблюдений за английской конституцией. У нас есть некоторый шанс на суд над пэром, который не имеет ничего общего с восстанием. В Оксфорде был убит служитель колледжа, и коронерским дознанием был вынесен вердикт об умышленном убийстве неизвестными лицами. Предполагается, что эти неизвестные лица — лорд Абергавенни, лорд Чарльз Скот и еще двое, которые подшутили над беднягой в тот вечер, пока он был пьян, а на следующее утро его нашли с проломленным черепом у подножия лестницы первого лорда. Жаль бедных юношей, которые, несомненно, не предвидели печального исхода своей забавы.

Я не смогу до следующего письма рассказать вам о драгоценностях Риккарди: лорд Данкеннон был в деревне, но он и лорд Карлайл должны приехать ко мне в следующее воскресенье и принять решение.

Мистер Чут дал вам некоторое представление об «индепендентах»: комитет превратил это в глупое дело и не может представить отчет. Если бы это распространилось на три года назад, лорд Сэндвич и Гренвилл из адмиралтейства выглядели бы как диктаторы некоторых из самых якобитских здравиц, которые когда-либо были придуманы. Лорд Донерайл, назначенный контролером принца, отправился в комитет (куда имеют право приходить все члены, хотя и не голосовать, так как он избранный, а не секретный) и извел Литтлтона до смерти, настаивая на расследовании здравиц 1743 года. Министерство сейчас дрожит дома, боясь потерять шотландские законопроекты о смирении вождей Хайленда: они урезали их почти до ничего из любезности к герцогу Аргайлу, а в конце концов он их бросает. За границей они в панике из-за Голландии, где французы одновременно осадили два города, которые должны попасть в их руки, хотя мы так гордились тем, что герцог стоит во главе ста пятнадцати тысяч человек.

В доме Финчей произошла превосходная гражданская война: наша подруга, леди Шарлотта, представила дочь Джона Финча (того самого, которого ударила ножом Салли Солсбери), его потомство от миссис Янгер, на которой он с тех пор женился. Король, принц и принцесса приняли ее: ее тетя, леди Бел, запретила леди Шарлотте представлять ее принцессе Эмили, куда, однако, она привезла ее вопреки запрету. Леди Бел назвала это объявлением о бастарде при дворе и не захотела представлять ее — подумайте о бедной девушке! Леди Шарлотта с духом представила ее сама. Мистер У. Финч подошел к своей другой сестре, маркизе Рокингем, и прошептал ей со своей сдержанной вежливостью, что знает, что это заговор ее и леди Бел, чтобы у леди Шарлотты случился выкидыш. Смуглая дама (о которой говорят, что она самая черная в семье, потому что она чистила дымоход) ответила: «Это не место для непристойностей, и поэтому я скажу вам только, что вы негодяй и мерзавец, и если вы когда-нибудь осмелитесь сунуть голову в мой дом, я сама спущу вас с лестницы». Politesse Anglaise! Лорд Уинчилси (который вместе со своим братом Эдвардом замешан с обеими сторонами) вошел и сообщил всем о любых обстоятельствах, которые склоняли к тому, что обе стороны неправы. Мне не терпится услышать, как это подействует на мою леди Помфрет и ее подругу, леди Бел. Вы не помните, как графиня таскала портрет последней в пол-роста за своей почтовой каретой по всей Италии и заказывала новую раму для него в каждом городе, где останавливалась? И вы забыли их переписку, которую бедная леди Шарлотта ежедневно и ежечасно переписывала в большую книгу, с именами собственными, написанными красными чернилами? У меня едва хватает места, чтобы сказать вам, что король совершенно здоров и что сын Претендента был отправлен из Испании, как только прибыл туда. Спасибо за новости о мистере Тауншенде. Прощайте!

(1347) Приказ был отменен, и его похоронили в Тауэре.

(1348) Лорд Кромарти был помилован. — Д.

(1349) Джордж Невилл, пятнадцатый лорд и первый граф Абергавенни. Умер в 1785 г. — Д.

(1350) Лорд Чарльз Скотт, второй сын Фрэнсиса, герцога Баклю. Он умер в Оксфорде в 1747 году. — Д.

(1351) Трактирщик из Пикадилли, избитый ими, дал показания против них в государственной измене, и для расследования дела был назначен комитет Палаты общин во главе с сэром У. Йонгом и лордом Коуком. [Имя информатора было Уильямс, владелец «Белой лошади» в Пикадилли. Заметив, что на юбилейном обеде независимых выборщиков Вестминстера он делает пометки карандашом, его сильно побили и вышвырнули из компании. Предполагаемая государственная измена заключалась в определенных оскорбительных тостах. Когда пили за здоровье короля, каждый человек держал стакан воды в левой руке и размахивал стаканом вина над ним правой.]

(1352) Джордж Гренвилл, впоследствии премьер-министр. — Д.

(1353) Леди Шарлотта Фермор, вторая дочь Томаса, графа Помфрета, и вторая жена Уильяма Финча, вице-камергера короля; ранее посла в Голландии и брата Дэниела, графа Уинчилси.

(1354) Салли Солсбери, она же Придден, женщина легкого поведения, ударила ножом достопочтенного Джона Финча в бане в окрестностях Ковент-Гардена; но он не умер от раны. — Д.

(1355) Элизабет Янгер. Ее дочь от достопочтенного Джона Финча вышла замуж за Джона Мейсона, эсквайра из Гринвича. — Д.

(1356) Леди Изабелла Финч, фрейлина принцесс Эмили и Каролины.

(1357) Леди Мэри Финч, пятая дочь Дэниела, шестого графа Уинчилси; вышла замуж в 1716 году за достопочтенного Томаса Уэнтуорта, впоследствии получившего титул маркиза Рокингема. — Э.

525 Письмо 232 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 16 апреля 1747 г.

Дорогой Гарри, сегодня вечером мы все пускаем ракеты и зажигаем костры в честь вашей прошлогодней победы; но если вы хотите увековечить себя в календаре, вы должны позаботиться об обновлении своих завоеваний. Вчера я был за городом, и сами вывески, мимо которых я проезжал в деревнях, заставили меня сделать весьма причудливые размышления о бренности славы и популярности. Я заметил, как голова герцога почти повсеместно сменила голову адмирала Вернона, так же как его голова почти не оставила следов от головы герцога Ормонда. Я обдумывал эти вещи в своем сердце и сказал себе: «Воистину, вся слава — лишь вывеска!»

Вы слышали, что трагедия старого Ловата окончена: за ней последовал маленький фарс, содержащий юмор герцога Ньюкасла и его слуги Стоуна. Первым событием была ссора между его светлостью и шерифом по поводу поднятия головы на эшафоте — обычай, который вышел из употребления и который шериф не хотел соблюдать, так как не получил письменного приказа. С тех пор герцог лопнул десять ярдов завязок на бриджах вокруг тела, которое должно было быть отправлено в Шотландию; но, кажется, принято, чтобы огромное количество людей поднималось, чтобы присутствовать на самых тривиальных похоронах. Герцог, который всегда по крайней мере так же напуган тем, чтобы сделать правильно, как и тем, чтобы сделать неправильно, три дня набирался мужества, чтобы приказать похоронить его в Тауэре. Я должен рассказать вам чрезвычайно хорошую историю о Джордже Селвине. Некоторые женщины ругали его за то, что он пошел смотреть казнь, и спрашивали, как он мог быть таким варваром, чтобы видеть, как отрубают голову? «Ну, — говорит он, — если это было таким преступлением, я уверен, что загладил его, ибо пошел смотреть, как ее пришивают обратно». Когда он был у гробовщика, как только они сшили его и собирались положить тело в гроб, Джордж голосом лорда-канцлера сказал: «Милорд Ловат, ваша светлость может встать». Леди Тауншенд подобрала маленького конюха в Тауэре, которого стражники выдали ей за внебрачного сына лорда Килмарнока, и взяла его в свой дом. Вам не нужно рассказывать об этом мистеру Т. от меня.

У нас был великий и прекрасный день в Палате при втором чтении законопроекта об отмене наследственных юрисдикций в Шотландии. Литтлтон произнес самую прекрасную речь, какую только можно вообразить; генеральный солиситор, новый адвокат и Хьюм Кэмпбелл, особенно последний, говорили чрезвычайно хорошо в его пользу, а Освальд — против. Большинство составило 233 против 102. Питта там не было; герцогиня Куинсберри приказала ему иметь подагру.

Я еще раз дам вам поручение сказать лорду Бери, что он совсем меня бросил: если бы я думал, что он снова меня подберет, я бы написал ему; сообщение меня бы подбодрило. Прощайте!

(1359) Битва при Каллодене.

(1360) Намек на трюк герцога Ньюкасла.

(1361) Уильям Грант, лорд-адвокат Шотландии.

(1362) Джордж Кеппел, старший сын Уильяма, графа Албемарла, титул которого он унаследовал в 1755 году. В то время он вместе с мистером Конуэем был адъютантом герцога Камберлендского.

526 Письмо 233 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 5 мая 1747 г.

Я не могу рассказать вам о новом статхаудере больше, чем вы, должно быть, слышали со всех сторон. До сих пор его существование не принесло никакой пользы его стране. Хюльст, который, как мы слышали, был освобожден, сдался. Герцог был там тайно, как раз перед тем, как его взяли, всего с двумя адъютантами, и нашел способ вывести наши три полка. Мы начинаем признавать теперь, что французы превосходят нас: я никогда не верил, что это не так, или что мы вышли в поле раньше них; ибо в тот момент, когда мы вышли, мы услышали, что маршал Саксонский отрядил пятнадцать тысяч человек для формирования осад. В Голландии опубликован эстамп, на котором дьявол взвешивает графа де Сакса и графа Левендаля на весах с такой надписью:

Оба доблестны, Оба галантны, Оба постоянны,

Оба удальцы, Оба развратники, Оба бастарды,

Оба без веры. Оба без закона. Оба — мои.

Мы заняты шотландскими законопроектами об ослаблении клановости и отмене наследственных юрисдикций. Я оставил их сегодня за этим занятием, но мне понравилась фраза Ньюджента: «Эти юрисдикции тягостны, но никто на них не жалуется; следовательно, что? следовательно, они чрезвычайно тягостны». Сегодня сэр Уильям Йонг внес доброжелательный законопроект, чтобы разрешить адвокатам защищать обвиняемых в государственной измене, как это делается при обвинительных актах. Это задело всех на суде над старым Ловатом, виновным, как он был, видеть, как старого негодяя терзают лучшие юристы Англии без какой-либо помощи, кроме его собственной неопытной защиты. Это не встретило ни малейшего сопротивления; тем не менее, за этот пункт боролись в правление короля Вильгельма как за привилегию и достоинство, присущие Палате общин, чтобы обвиняемые ими не имели помощи адвоката. Как разумно, что люди, избранные своими согражданами для защиты своих сограждан, должны иметь права, наносящие ущерб благу народа, который они должны защищать! Слава Богу! Мы стали более доброжелательным веком и с изяществом отказались от этой дикой привилегии!

Лорд Каупер ушел с поста в опочивальне после того, как должность «бифитеров» была отдана лорду Фалмуту. Последний, обладающий влиянием на выборах, настоял на ее получении: у другого не было ничего, кроме обещания короля, которое министерство уже дважды заставляло его нарушить.

Мистер Фокс дал большой бал на прошлой неделе в Холланд-хаусе, который он взял на долгий срок и где делает большие улучшения. Это славный старый дом, принадлежавший галантному графу Холланду, любовнику королевы Карла I. Его девиз озадачил всех; это Ditior est qui se. Мне позволили придумать интерпретацию, которую, однако, едва ли можно примирить с его галантностью, и я не могу прилично повторить ее вам. Пока я пишу, принц собирается через дорогу к лорду Мидлсексу, где сегодня вечером бал-маскарад для королевских детей.

Два лорда видели и отказались от драгоценностей маркиза Риккарди: я передам их Пуччи; но я настолько прост (вы будете смеяться надо мной), что оставлю четыре, которые мне понравились: то есть я соглашусь дать ему пятьдесят фунтов за них, если он позволит мне выбрать еще одно кольцо; ибо я, по крайней мере, буду иметь право называть их по десять гиней за штуку. Если он согласится, я перешлю вам деньги или заплачу Пуччи, как ему угодно. Если нет, я верну их вместе с остальным грузом. Я не могу выбрать ни одного кольца, за которое дал бы пять гиней.

Я получил ваше письмо от 25 апреля, после того как вернулся домой. Вы будете ругать меня за то, что я так беспечен насчет сына Претендента; но я решил не возвращаться к этой мысли, пока он не окажется хотя бы по эту сторону Дерби. Простите меня; но когда он не смог добраться до Лондона со всеми преимуществами, которые министерство подготовило для него, как он может когда-либо встретить более благоприятные обстоятельства? Если возвращение моей леди не имеет под собой иного основания, кроме авторитета Никколини, уверяю вас, вы можете верить в это так мало, как вам угодно. Если он знает о ней не больше, чем обо всем остальном, о чем претендует знать, а я убежден, что это так, то знания не могут быть распространены еще тоньше. Он совершил поездку, чтобы добавить больше материи к массе, которую он и так не понимает. Прощайте!

(1363) Принц Оранский только что был возведен в это достоинство в результате беспорядков.

(1364) Граф де Сакс был внебрачным сыном Августа II, короля Польши и курфюрста Саксонии, и графини Кенигсмарк. Граф де Левендаль сам не был «бастардом»; но его отец, Вольдемар, барон Левендаль, был сыном графа Гильдонью, который был внебрачным сыном Фредерика III, короля Дании. — Д.

(1365) Уильям, второй граф Каупер, сын канцлера. Он умер в 1764 г. — Д.

(1366) Леди Орфорд. — Д.

527 Письмо 234 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 19 мая 1747 г.

Поскольку вы получите «Газету» одновременно с этим письмом, я оставлю вас наедине с ней для ознакомления с подробностями великой морской победы, которую Ансон одержал над французами у мыса Финистерре. Это очень большое событие и, безусловно, одно из самых значительных, произошедших во время этой войны. Благодаря ему он сорвал две экспедиции сразу; ибо флот, который он уничтожил, должен был разделиться: часть — для возвращения Кейп-Бретона, часть — для Ост-Индии. Ему всегда необычайно везло: капитан Гренвилл, младший из братьев, был так же неудачлив: он был убит пушечным ядром, выпущенным в качестве сигнала к их сдаче. Его чрезвычайно хвалят: я не пристрастен к этой семье; но справедливо будет упомянуть, что когда он взял большой приз некоторое время назад, после тысячи актов щедрости по отношению к своим офицерам и экипажу, он выручил шестнадцать тысяч фунтов, из которых десять отдал сестре. Король в отличном настроении. Французы сражались исключительно хорошо.

У меня нет других событий, чтобы рассказать вам, кроме повышения вашего нового брата. Соболезную вам, ибо они буквально отправили некоего Дэйроллеса резидентом в Голландию под началом лорда Сэндвича,

— Minum partes tractare secundas.

Этот любопытный министр всегда был «ручным капитаном» у герцогов Графтона и Ричмонда; его посылали на аукционы для них, он гулял в парке с их дочерьми, а однажды ездил с ними в Голландию в качестве няньки. Он также был довольно близок к моему лорду Честерфилду, которому, я полагаю, обязан этой новой честью; как до этого он сделал его черным жезлом в Ирландии и привел остроумную причину, что у него черное лицо. Я полагаю, он сделал его министром, как однажды в Танбридже ему вздумалось сделать остроумцем Джеки Барнарда, и имел дерзкое тщеславие воображать, что его авторитета достаточно.

Ваш брат отправился через дорогу с мистером Уитхедом, чтобы выбрать некоторые картины лорда Чолмондели в счет его долга; все они отданы кредиторам, которые, однако, едва ли получают сорок процентов своих денег.

Я знаю, что неправильно посылать такое короткое письмо так далеко; но что поделать? После первого хорошего ливня я пришлю вам гораздо более длинное. Прощайте!

(1367) По этому случаю адмирал Ансон захватил шесть французских военных кораблей и четыре их ост-индских судна, а остальную часть их флота потопил или уничтожил. — Д.

(1368) Томас Гренвилл, младший брат Ричарда, графа Темпла. Как только его поразило пушечное ядро, он галантно воскликнул: «Что ж! лучше умереть так, чем быть судимым военным трибуналом!» [Его дядя, лорд Кобэм, воздвиг колонну в его память в садах в Стоу.]

(1369) Соломон Дэйроллес, эсквайр. Есть много писем, адресованных ему в «Разнообразной переписке» лорда Честерфилда. — Д.

528 Письмо 235 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 5 июня 1747 г.

Не пугайтесь больше того, что парламент будет распущен через две недели, чем вы обязаны как хороший министр. Поскольку этот парламент не привел Претендента, я надеюсь, что его смерть этого не сделает. Вы захотите узнать причину этого внезапного шага: называют несколько, например, невозможность заключить мир или начать войну, пока они не обеспечат себе новое большинство; но я полагаю, что истинный мотив — разочаровать принца, который не был готов со своими выборами. В целом, людям, кажется, нравится эта мера, за исключением спикера, который очень напыщен по этому поводу и произносит конституционные параграфы. Ходят слухи о переменах, которые последуют за его выходом. Люди воображают, что лорд Честерфилд должен уйти, но я не знаю иных оснований для этого убеждения, кроме того, что они заключают, что герцог Ньюкасл к этому времени должен ему завидовать. Лорд Сэндвич рассматривается как его преемник, когда бы это ни случилось. Он сейчас здесь, чтобы присмотреть за своими боро в Хантингдоншире. Мы говорим только о выборах — впрочем, это лучше, чем говорить о них целый год подряд. Мои выборы в Каллингтоне (ибо я не хотел идти от Линна, который оставил принцу Пигвиггину) настолько легки, что у меня не будет никаких хлопот, даже достоинства быть пронесенным в триумфе, как заблудшая овца, на плечах носильщика, но я могу удалиться на маленькую новую ферму, которую взял недалеко от Туикенема. Дом настолько мал, что я могу прислать его вам в письме, чтобы вы посмотрели: вид восхитительный, насколько это возможно, открывается на реку, город и Ричмонд-парк; и, будучи расположенным на холме, он спускается к Темзе через два или три маленьких луга, где у меня есть несколько турецких овец и две коровы, все подобранные по цвету, чтобы соответствовать виду. Эта маленькая сельская безделушка принадлежала миссис Ченевикс, модной торговке игрушками, которая в каждый засушливый сезон должна снабжать меня лучшей дождевой водой из Парижа, а время от времени — дрезденскими фарфоровыми коровами, которые должны фигурировать как деревянная классика в библиотеке: так что я стану таким же пастухом, как любой сельский житель в «Астрее».

Адмирал Ансон произведен в бароны, а адмирал Уоррен — в рыцари Бани, так же как и Никколини — когда умрет король. Его Величество и его сын были вчера вечером на маскараде в Ренела, где было так мало публики, что я боялся, что они будут вынуждены гулять вместе.

Меня просили написать вам насчет двух столов из скальолы; достанете ли вы их? Я поблагодарю вас и заплачу тоже.

Вы вряд ли поверите, что я намерен послать вам это как письмо, но это так. Мистер Чут сказал, что напишет вам сегодня, поэтому мое идет как паж к его письму. Прощайте!

(1370) Он был тогда государственным секретарем, с поста которого он ушел только в феврале 1748 года. — Д.

(1371) Старший сын Горацио, брата сэра Роберта Уолпола.

(1372) Джордж Ансон, созданный лордом Ансоном из Собертона. Он хорошо известен своими кругосветными путешествиями, а также своими морскими успехами. Он долгое время был первым лордом адмиралтейства, но не проявил себя как государственный деятель. Он внезапно умер, гуляя в своем саду в Мур-парке в Хартфордшире, 6 июня 1762 года. — Д.

(1373) Сэр Питер Уоррен был вторым в командовании в победе у мыса Финистерре. — Д.

(1374) Аббат Никколини был в большой милости у принца Уэльского. — Д.

530 Письмо 236 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Туикенем, 8 июня 1747 г.

Вы замечаете по моей дате, что я перебрался в новый лагерь и оставил свою «бочку» в Виндзоре. Это маленький игрушечный домик, который я приобрел в лавке миссис Ченевикс, и это самая красивая безделушка, которую вы когда-либо видели. Он стоит на эмалированных лугах с филигранными изгородями:

«Маленький Евфрат течет через участок, И маленькие зяблики машут крыльями в золоте»

Две восхитительные дороги, которые вы назвали бы пыльными, постоянно снабжают меня каретами и шарабанами; баржи, торжественные, как бароны казначейства, движутся под моим окном; Ричмонд-Хилл и Хэм-Уолкс ограничивают мой вид; но, слава Богу, Темза между мной и герцогиней Куинсберри. Вдовы — их полно, как камбалы — обитают повсюду, и призрак Поупа прямо сейчас скользит под моим окном при самом поэтичном лунном свете. У меня земли достаточно, чтобы содержать такую ферму, как у Ноя, когда он обосновался в ковчеге с парой каждого вида; но мой коттедж немного чище, чем, я полагаю, был его после того, как они были заперты вместе сорок дней. Ченевиксы украсили его для себя: на втором этаже находится то, что они называют библиотекой мистера Ченевикса, обставленной тремя картами, одной полкой, бюстом сэра Исаака Ньютона и хромым телескопом без стекол. Лорд Джон Сэквилл предшествовал мне здесь и учредил некие игры под названием «крикеталия», которые были отпразднованы сегодня вечером в честь него на соседнем лугу.

Вы подумаете, что я перевез свою философию из Виндзора вместе с чайной посудой сюда; ибо я пишу вам в полном спокойствии, в то время как парламент рушится у меня над ушами. Вы знаете, что он будет распущен: мне сказали, что о вас позаботились, хотя я не знаю где, и не знаю, будет ли кто-нибудь, кто выбирает вас, ссориться со мной из-за того, что он выбирает вас, как это делал тот маленький клоп маркиз Рокингем; одна из бед моей жизни, которую я перенес так же ужасно хорошо, как и большинство тех, о которых я не забочусь. Говорят, принц взял двести тысяч фунтов, чтобы провести выборы, которые он не проведет: ему гораздо лучше было бы сберечь их, чтобы купить парламент после того, как он будет избран. Новый набор пэров находится в зародыше, чтобы добавить больше достоинства молчанию Палаты лордов.

Я не делаю никаких замечаний по поводу вашей кампании, потому что, как вы говорите, вы ничего не делаете; что, хотя и является очень подходящей пищей для думающей головы, не совсем подходит для того, чтобы писать об этом. Если кто-либо из вас сможет придумать, чтобы его застрелили на посту, это все, чего мы желаем, мы будем рассматривать это как великую диковинку и позаботимся о том, чтобы воздвигнуть памятник человеку, так убитому; как мы делаем по голосованию капитану Корнуоллу, который был убит в начале боя в Средиземном море четыре года назад. В нынешнем дефиците славы он канонизирован; хотя, бедняга! он был дважды судим годом ранее за трусость.

Я мог бы рассказать вам много предвыборных новостей, больше ничего; хотя, не будучи достаточно внимательным к столь важному предмету, каким, конечно, следует быть, я мог бы время от времени ошибаться и дать вам кандидата от Дарема вместо кандидата от Саутгемптона или назвать возвращающего офицера вместо кандидата. В целом, я полагаю, все как обычно — те, кто продан в розницу, которые впоследствии будут проданы в представительстве — министры подкупают якобитов, чтобы те выбрали друзей их собственных — имя доброжелателей нынешнему строю, и «патриоты», перебивающие цену министров, чтобы они могли лучше продать свой собственный патриотизм: короче говоря, вся Англия, под тем или иным пламенем, прямо сейчас должна быть куплена и продана; хотя, когда мы станем потомками и предками, мы будем в большой репутации за мудрость и добродетель. Мои праправнуки будут представлять меня с белой бородой до самого пояса; а потомки мистера Питта будут верить, что он был достаточно незапятнанным, чтобы пройти по девятистам раскаленным лемехам, не повредив подошвы своих ног. Как весел будет мой призрак, и будет трясти ушами, слыша, как его цитируют как человека совершенной благоразумности! Прощайте, дорогой Гарри! Ваш навсегда.

(1375) Мистер Конуэй был во Фландрии с герцогом Камберлендским.

(1376) Палата общин 28 мая согласилась воздвигнуть памятник в Вестминстерском аббатстве в память о капитане Корнуолле с корабля «Мальборо», который был убит, храбро защищая свой корабль. Памятник, спроектированный и выполненный Тейлором, был завершен в 1755 году. — Э.

(1377) И почетно оправдан в обоих случаях. — Э.

531 Письмо 237 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 26 июня 1747 г.

Вы не можете себе представить пустоту Лондона и шум везде в другом месте. Сегодня начинаются многие выборы. Суммы денег, потраченные за этот месяц, дали бы любому очень слабое представление о бедности этой разоренной страны! Я думаю, что расходы и соперничество больше сейчас, когда мы, как говорят, все одного мнения, чем когда партии были в самом разгаре. Действительно, я приписываю часть одиночества в городе тому, что привилегии подошли к концу; хотя многие из нас могут позволить себе подкупать так высоко, не так легко платить долги. Вот я, как говорит лорд Корнбери, сижу за боро, в то время как все остальные стоят за одно. Он чрезвычайно развлек меня на днях применением истории к речи короля. Там сказано, что причина роспуска парламента — его близость к роспуску: лорд Корнбери сказал, что это напомнило ему тюремщика в Оксфордшире, который был удивительно гуманен к своим заключенным; однажды он сказал одному из них: «Мой добрый друг, вы знаете, что вас должны повесить в следующую пятницу; я очень хочу поехать в Лондон; не будете ли вы так любезны быть повешенным в следующую пятницу?»

Пигвиггин приехал, более Пигвиггин, чем когда-либо! Он развлекал меня ужасными уродливыми фигурами, которые он видел при дворе принца Оранского; подумайте только, он сказал «уродливые фигуры»! Он должен быть избран от Линна — куда я не хотел ехать, потому что должен был бы поехать; я снова еду в Каллингтон, куда не еду. Мой брат выбирает лорда Лаксборо от Каслрайзинга. Хотите знать связь? Этот лорд содержит актрису миссис Хортон; мы содержим актрису мисс Норсу: Рич, арлекин, — близкий друг всех; и чтобы сцементировать арлекинаду, чей-то брат (простите, если я не совершенен в такой генеалогии) должен жениться на сестре еврейки. Этот coup de theatre добыл Найту его ирландскую корону и теперь запихнул его в Каслрайзинг, из-за чего мой брат поссорился со мной за то, что я не рассматриваю это как, по его словам, семейное боро. Простите эту нелепую деталь; она служит для введения рассказа о новых пэрах, ибо сэр Джейкоб Бувери, значительный якобит, ставший виконтом Фолкстоном, купил свой горностай по двенадцать тысяч фунтов за ярд у герцогини Кендаль d'aujourd'hui. Сэр Гарри Лиддел — барон Рейвенсворт, а Данкомб — барон Февершем; Арчер и Ролл только сменили свои звания мистеров на лордства. Лорд Мидлсекс потерял одно из своих лордств, казначейское; его сменил второй Гренвилл, а того — Эллис в адмиралтействе. Лорд Ашбернхэм сделал великолепный летний костюм, чтобы ждать, но лорд Каупер в конце концов не уходит из опочивальни. Я намерен посмеяться над этой disgrazia с Чутехедами, когда они вернутся с триумфом из Гэмпшира, где у Уитхеда нет врагов. А-пропо о врагах! Я полагаю, битва во Фландрии скомпрометирована, ибо о ней никогда не слышно.

Герцогиня Куинсберри наконец была при дворе, вопрос, по которому она интриговала эти два года. Никто не поддался на это. Наконец она ухватилась за возможность того, что ее сын обязан королю полком на голландской службе, и не хотела отпускать его благодарить, пока не послали и за ней тоже. Никколини, который стоит рядом с ней по абсурдности и важности, уехал на выборы с Доддингтоном.

Я жду Пуччи каждый день, чтобы закончить мою проблему с Риккарди; я возьму любое кольцо, хотя он позаботился, чтобы я не взял другое сносное. Если вы заплатите ему, что, я полагаю, будет самым коротким способом предотвратить любую fripponnerie, я положу деньги в руки вашего брата.

Мой орел прибыл — мой орел tout court, ибо я ничего не слышу о пьедестале: сама птица была отправлена домой на грузовом судне; я был счастлив, что они не оставили статую и не прислали ее подставку. Это славная птица! Я восхищаюсь ею, и все восхищаются ею так, как она того заслуживает. Никогда не было столько духа и огня, сохраненных с таким трудом и отделкой. Он стоит напротив Веспасиана: в Англии нет двух таких кусочков!

Хотите пример английской bizarrerie? Здесь есть фламандец, который изысканно режет по слоновой кости, некий Версковис; он много сделал для меня и там, где я его рекомендовал; но он голодает и возвращается в Рим, чтобы резать для — англичан, для которых, когда он был там раньше, он не мог работать достаточно быстро.

Я ничего не знаю и никогда не слышал о Миллсах и Дэвисонах; и знаю меньше, чем ничего о том, наняты ли они отсюда. В городе нет никого, у кого можно было бы спросить; если бы были, они спросили бы меня, от какого боро эти люди должны баллотироваться, и удивились бы, что я могу называть людей по какому-либо другому мотиву. Прощайте!

(1378) Генри Хайд, единственный сын последнего графа Кларендона. Он умер раньше своего отца.

(1379) Слова короля: «Поскольку этот парламент должен был неизбежно закончиться в скором времени, я счел целесообразным поспешно созвать новый». — Э.

(1380) Роберт Найт, старший сын знаменитого кассира Компании Южных морей. (Создан лордом Лаксборо в Ирландии в 1746 году и графом Катерло в 1763 году. Он умер в 1772 году. — Д.)

(1381) Леди Ярмут, любовница Георга II. — Д.

(1382) Достопочтенный Уэлбор Эллис. — Д.

(1383) Она поссорилась с двором вследствие отказа разрешить постановку сиквела «Оперы нищего» Грея под названием «Полли». — Д.

(1384) Орел, найденный в садах Боккападульи в пределах терм Каракаллы в Риме в 1742 году; одно из лучших произведений греческой скульптуры в мире. См. «Работы Уолпола», том ii, стр. 463, и оду Грея «О прогрессе поэзии». — Э.

(1385) Версковис также упоминается Уолполом в его «Анекдотах живописи». У него был сын, который к искусству резьбы по слоновой кости добавил живопись, но умер молодым в 1749 году, раньше отца. Последний прожил не более года. — Э.

533 Письмо 238 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 2 июля 1747 г.

Дорогой Джордж, хотя у нас нет особых причин для триумфа, так как мы определенно потерпели поражение, все же французы, безусловно, купили свою победу дорого: действительно, то, что было бы очень дорого для нас, не так дорого для них. Однако их наименьшая потеря — двенадцать тысяч человек; наша наименьшая потеря — пять тысяч. Истина всего в том, что герцог был полон решимости сражаться при любых обстоятельствах, чем французы, которые решили не сражаться, кроме как при большом перевесе, воспользовались. Доблесть Его Королевского Высочества сияла чрезвычайно, но ценой его рассудительности. Гарри Конуэй, которого природа всегда предназначала для героя романа и который не на своем месте в обычной жизни, совершил чудеса; но был подавлен и сбит с ног, когда один французский гусар держал его за волосы, в то время как другой собирался заколоть его: в этот момент английский сержант с солдатом подошли и убили последнего; но сам был мгновенно убит; солдат атаковал другого, и мистер Конуэй спасся; но впоследствии был взят в плен; с тех пор освобожден под честное слово и может вернуться домой, чтобы утешить свою прекрасную вдову, чей брат, Гарри Кэмпбелл, определенно убит, к большому беспокойству всех вдов, нуждающихся в утешении. Французы потеряли принца Монако, графа де Бавьер, внебрачного брата последнего императора, и многих офицеров высокого ранга. Французский король видел все через подзорную трубу с Хэмпстед-Хилл, окруженный двадцатью тысячами человек. Наша гвардия вела себя позорно, как и многие офицеры. Король получил записку от Хаска в Зеландии в пятницу вечером, чтобы сообщить ему, что мы потерпели поражение; о его сыне ни слова — судите о его тревоге до трех часов субботы! Лорд Сэндвич все это время держал письмо в кармане и не доставал его, в котором говорилось, что герцог здоров.

Мы процветаем на море, захватили большую часть флота Доминго, и я полагаю, у нас будет больше лордов. Графиня получила двенадцать тысяч за корону сэра Джейкоба Бувери.

Я ничего не знаю о своих собственных выборах, но полагаю, что они окончены; так же мало о выборах Ригби, и заключаю, что они проиграны. Что касается франков, я полагаю, они не начнутся, пока все не будет завершено. Мои комплименты вашим братьям и сестрам.

(1386) Битва при Лаффелте, в которой герцог Камберлендский потерпел поражение. — Э.

(1387) Кэролайн, вдова графа Эйлсбери, сестра Генри Кэмпбелла, упомянутого здесь, и Джона, герцога Аргайла. — Э.

(1388) Король Франции, намекая на сражение, как говорят, заметил, что «британцы не только платили за все, но и сражались за все». В своем письме к королеве он также охарактеризовал австрийцев как «доброжелательных» зрителей битвы. См. «Мемуары Ришелье», т. vii, стр. 111. — Э.

534 Письмо 239 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 3 июля 1747 г.

Вы сочли бы странным не получить от меня известий после битвы, хотя печатный отчет настолько подробен, что я мог бы только повторить то, что в нем содержится. Сумма такова, что мы хотели сражаться, чего французы не намеревались делать; мы дали им или не воспользовались преимуществом ситуации; они атаковали: та часть нашей армии, которая была задействована, совершила чудеса, ибо голландцы побежали, и мы умудрились расположить австрийцев таким образом, что они не могли нам помочь: мы были подавлены численностью, хотя центр был сначала прорван отступающими голландцами; и хотя мы отступили, мы убили двенадцать тысяч врагов и потеряли шесть тысяч своих. Герцог был очень близок к пленению, приняв из-за своей близорукости отряд французов за своих людей. Он вел себя так же храбро, как обычно; но его доблесть настолько хорошо установлена, что пора ему проявить другие качества генерала.

Мы блистаем на море; сорок два судна флота Доминго попали в наши руки, и мы ждем большего. Министерство так же успешно на своих выборах: и Вестминстер, и Мидлсекс избрали придворных кандидатов, и город Лондон делает тот же шаг, впервые за многие годы, когда последние два были вигами; но отказ от подписки во время восстания был с успехом разыгран против якобитов; к которым принадлежала большая часть Англии до прихода Претендента. Это казалось бы парадоксом в любой другой стране, но противоречия здесь — единственное правило действия. Прощайте!

(1389) Герцог Камберлендский в письме к лорду Честерфилду от 3 июля говорит: «Великим несчастьем нашей позиции было то, что наш правый фланг был так сильно укреплен, что они не могли быть атакованы и не могли сделать отвлекающий маневр; ибо я уверен, что маршал Батиани сделал бы все, что в его силах, чтобы поддержать меня или атаковать врага». — Э.

535 Письмо 240 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 28 июля 1747 г.

Это просто одно из моих обычных писем, ибо мне нечего вам сказать. Вы услышите, что Берген-оп-Зом все еще держится и является первым местом, которое не сказало «да» в тот момент, когда французы задали ему этот вопрос. Принц Вальдек ушел в отставку из-за некоторого личного недовольства герцогом. Мистер Чут получил вчера письмо от вас с сообщением об освобождении Генуи, которое дошло до нас раньше и никого не удивило. Но когда вы писали, вы не знали о великой победе, одержанной одиннадцатью батальонами пьемонтцев над сорока шестью французскими, и о счастливой, но храброй смерти их командира, шевалье де Бель-Иля. Он — большая потеря для французов, никакой — для графа Сакса; невосполнимая — для его собственного брата, которого силой своих способностей он продвинул так высоко, в то же время всегда отказываясь возвысить себя, чтобы не затмить маршала, который, кажется, теперь упустил министерство из-за своей итальянской схемы, как он сделал это раньше из-за своего неуспеха в Германии. Мы говорим только о мире: я надеюсь, мы не заключим такой же плохой мир, как войну, хотя одно — естественное следствие другого.

Мы наконец обнаружили постамент для моего великолепного орла на дне грузового судна, но я не смогу забрать его из таможни до конца этой недели. Нижняя часть клюва орла(1390) была отломлена и утеряна. Я хотел бы, чтобы вы отлили только голову вашего гипсового слепка и прислали мне, чтобы восстановить оригинал.

Заказ на столы из скальолы был передан мне без указания размеров; полагаю, существует стандартный размер. Если оригинальный монах(1391) сможет их изготовить, я буду рад; если нет, то, полагаю, заказчик не захочет ждать так долго, как вы упоминаете, ради того, что будет выглядеть менее изящно, чем мой.

Мне почти стыдно посылать вам это летнее письмо, но в городе никого нет; даже предвыборные новости сошли на нет. Прощайте!

(1390) «Во мраке туч, в объятьях сна, / Его клюва гроза и взора молнии лежат», Грей. — Прим. изд.

(1391) Скальола — это состав, который изготавливался только во Флоренции отцом Хагфордом, ирландским монахом.

536 Письмо 241 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 1 сентября 1747 г.

Два ваших последних письма датированы 1-м и 22-м августа. Боюсь, мое последнее письмо вам было от 28 июля. У меня нет оправдания, кроме того, что мне нечего вам рассказать и я был в деревне. Берген-оп-Зом все еще держится; французы потеряли под ним огромное количество людей, хотя поначалу, по крайней мере, он был защищен совсем не хорошо. Ни о чем другом не говорят, и мнения о исходе настолько расходятся, что я не берусь гадать, каким он будет. Сейчас становится ясно, что если бы голландцы хоть сколько-нибудь достойно защищали все остальные города, Франция добилась бы лишь медленного прогресса в завоевании Фландрии и ей не хватало бы многих тысяч солдат, которые сейчас угрожают Европе.

В Лондоне нет и десяти человек, кроме семейства Чутов и меня; «Белый» отправляется в Гэмпшир; надеюсь, другой немного побудет со мной в Туикенеме, куда я уезжаю завтра на остаток сезона.

Я не знаю, что сказать вам по поводу мистера Милла; я ничего не могу о нем узнать: мои связи с чем-либо министерским минимальны; и будь они значительнее, само поручение, которого вы опасаетесь, стало бы причиной для того, чтобы они скрывали это от вас, ради кого одного, как они знали бы, я и наводил справки. Я не могу заставить себя поверить, что он нанят отсюда; и я всегда настолько осторожен в том, чтобы вмешиваться в ваши дела, из страха поставить вас в какое-либо положение, что я самый неподходящий человек в мире, чтобы дать вам какое-либо удовлетворение по этому вопросу: однако я продолжу попытки.

Я никогда не слышал ничего более неразумного, чем просьба Папы к тому кардиналу Гваданьи(1392); но полагаю, они заставят его подчиниться.

Думаю, вам понравится сэр Джеймс Грей; он очень вежлив, добродушен и рассудителен. Лорд _(1393) — двое первых, но, увы, он вернулся немногим мудрее, чем уезжал.

Отправлен ли переводной вексель вашему брату? Или я могу заплатить ему без него? Это пятьдесят фунтов и три цехина, не так ли? Благодарю вас.

Пандольфини уехал с графом Харрахом; Панчатичи уезжает на следующей неделе: полагаю, он намеревался остаться дольше, но либо финансы подвели, либо он не знает, как распорядиться этими двумя пустыми месяцами в одиночестве, ибо Никколини уехал с принцем в Клифден. У меня есть подозрение, что последний никогда бы не покинул Англию, если бы только смог заставить себя сменить религию или, что ему понравилось бы не меньше, если бы он смог убедить принца сменить свою. Доброй ночи!

(1392) Это относится к просьбе, сделанной Папой кардиналу Гваданьи, отречься от должности, которой тот владел. — Прим. Д.

(1393) Так в рукописи. — Прим. Д.

537 Письмо 242 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 1 октября 1747 г.

Дорогой Джордж, я хотел бы ответить на ваше приглашение от «Тигрицы» своим личным присутствием, но это было невозможно. Я хотел бы, чтобы ваш фермер отвечал на приглашения большим количеством кур и меньшим количеством петухов, ибо я выращиваю породу, а не рекрутов. В прошлый раз он прислал двух к одному, и сделал так снова. Я получил письмо от мистера Конуэя, который снова жалобно отправляется в тюрьму; наш великий секретарь упустил время для выполнения условий картеля, и французы потребовали своих пленных обратно. Герцог возвращается. Боюсь, его свечи отправились спать вместе со свечами адмирала Вернона! Он был болен; говорят, его голова пострадала больше, чем тело. Маршал Саксонский прислал ему «Анти-Лукреция» кардинала Полиньяка(1393), чтобы тот передал его лорду Честерфилду. Если он не хочет позволить ему быть генералом, по крайней мере, жестоко сводить его роль к курьеру.

Когда я видел вас в «Kyk in de Pot», я забыл сказать вам, что доставляются еще семь томов журналов: вот работа для Морленда. Я возвращаюсь в «Kyk in de Pot» завтра. Неужели вам это так не понравилось, что вы не смогли заставить себя убедить брата попробовать пожить там с вами день или два? Я буду там до дня рождения, если вы приедете.

Джордж Селвин говорит, что люди посылают к лорду Пемброку узнать, как стоит мост. Вы знаете, Джордж никогда не думает иначе, как «a la tete tranchee»: он приехал в город на днях, чтобы вырвать зуб, и сказал человеку, что уронит платок в качестве сигнала. Мои комплименты вашей семье.

(1393) В 1757 году «Анти-Лукреций» был переведен на английский язык Добсоном; за его перевод «Потерянного рая» на латинские стихи аудитор Бенсон, воздвигший памятник Мильтону в Вестминстерском аббатстве, дал ему тысячу фунтов. В 1767 году перевод первой книги поэмы кардинала был опубликован отцом достопочтенного Джорджа Каннинга. — Прим. изд.

537 Письмо 243 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 2 октября 1747 г.

Я рад, что семейство Чутов так же праздно, как и я, ибо тогда вы поверите, что это не что иное, как праздность. Не знаю, так ли это на самом деле; я скорее тешу себя надеждой, что именно нехватка материалов заставила меня молчать, боюсь, более пяти недель. Буквально ничего не произошло, кроме предательства в Берген-оп-Зоме(1394), и об этом весь мир знает по крайней мере столько же, сколько и я. Герцог возвращается домой, и обе армии уходят на зимние квартиры, по крайней мере на данный момент: французы, полагаю, снова придут в движение с первыми заморозками. Голландия, кажется, погибла! Как долго после нее продержится Англия — должны решать Провидение и французы! Это слишком обширная тема, чтобы писать о ней мало, и слишком очевидная, чтобы требовать многого.

Семейство Чутов были чрезвычайно добры, навещали и останавливались у меня в Туикенеме — мне жаль, что я должен быть счастлив за ваш счет. Если бы я сказал все, что думаю об огромной честности мистера Чута, его здравом смысле, остроумии, знаниях и человечности, вы бы подумали, что я пишу посвящение. Я счастлив в его обществе: я не заменяю его для вас, ибо он не любит никого и на четверть так сильно, но я стараюсь сделать так, чтобы он меньше скучал по вам — простите ли вы меня? Теперь, когда я хвалю ваших друзей, я упрекаю себя в том, что никогда не говорил вам, как сильно я люблю вашего брата Гала(1395). У вас самих нет более постоянного хорошего настроения — правда, у него нет таких испытаний болезнью, как у вас, о терпеливая душа! Но он похож на вас и очень мне по душе. Теперь, когда я много живу в Туикенеме, я вижу его чаще и мне нравится видеть его чаще: вы знаете, я не разбрасываюсь своей симпатией на улице.

Ваша опера должна быть прекрасной, а та, что в Неаполе, — великолепной: говорят, у нас тоже будет одна, но я сомневаюсь. Леди Мидлсекс беременна — ребенок будет знатного происхождения; Саквилл — это худшая кровь, с которой, как предполагается, он должен раздуваться. Лорд Холдернесс потерял сына. Леди Шарлотта Финч, когда принимала гостей после родов, имела два туалетных столика, расставленных в ее спальне, с ее собственным и мистера Финча туалетным прибором. Это был, безусловно, штрих вульгарности, который моя леди Помфрет скопировала с какого-то праздника в Италии.

Лорд Бат, его графиня и его сын(1396) совершали турне: у лорда Лестера(1397) они забыли дать что-либо слугам, которые показывали дом; после раздумий и обсуждения они отправили обратно человека на лошади за шесть миль с... полкроной! Какие груды денег они берегут для французов!

Прощайте! Мое дорогое дитя — возможно, вы не знаете, что я «бросаю много южных взглядов»(1398) в сторону Флоренции — думаю, за эти полгода я думал о том, чтобы нанести вам визит, больше, чем за любые полгода с тех пор, как я покинул вас. Не знаю, будут ли когда-нибудь преодолены трудности, но вы не можете себе представить, как их мало: я едва ли думаю, что они существуют во множественном числе.

(1394) В письме к сэру Томасу Робинсону от 7 ноября сэр Эверард Факенер говорит: «Взятие Берген-оп-Зома — это тема, способная свести с ума, если бы хоть что-то было сделано; но обычные формы долга, которые никогда не подводят во времена величайшей безопасности, теперь, в это критическое время, были проигнорированы самым скандальным образом». Отсюда возникло предположение, что город был сдан из-за предательства. См. «Пелхэм» Кокса, том I, стр. 361. — Прим. изд.

(1395) Галфридус Манн, брат-близнец Горация Манна.

(1396) Уильям, виконт Палтни, единственный сын лорда Бата. Он умер при жизни отца. — Прим. Д.

(1397) Холкем.

(1398) Шекспир, «Генрих IV»: «Бросает много северных взглядов, чтобы увидеть, как его отец собирает свои силы».

539 Письмо 244 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 10 ноября 1747 г.

Я приехал в город только на прошлой неделе, но, просматривая даты своих писем, обнаруживаю, что задолжал вам за шесть недель. Это срок, который должен заставить меня покраснеть, и больше того, в чем, как мне кажется, я когда-либо был виноват, — но у меня нет ни крохи новостей для вас; то есть не произошло ничего достаточно малого или достаточно большого, за исключением великой победы адмирала Хоука(1399), а ради этого мне пришлось бы переписывать газеты.

Парламент собрался сегодня утром, Палата была чрезвычайно полна, много новых лиц. Мы ничего не сделали, кроме как выбрали спикера, и, выбирая его, польстили мистеру Онслоу, который был переизбран. Примерно через десять дней можно будет судить о характере зимы, но вряд ли будет большая оппозиция. Герцог собирался приехать, но вернулся в Бреду на несколько дней. Когда он вернется, это будет всего на три недели. Он должен следить за французами и переговорами о мире, которые должны начаться — полагаю, не всерьез.

Уитхед сделал свой вход в Парламент; я не ожидаю, что ему это понравится. Первая сессия очень утомительна из-за выборов, а без оппозиции будет мало духа.

Леди Мидлсекс вытолкнула своего ребенка раньше времени; его поместили в спирт, и мой лорд очень лояльно плачет над ним. Леди Гоуэр на днях отвела племянницу в Лестер-филдс(1400), чтобы представить ее; девушка дрожала — она подтолкнула ее: «Чего ты так боишься? Разве ты не видишь эти музыкальные часы? Можешь ли ты бояться человека, у которого есть музыкальные часы?»

Не называйте это письмом; я сам его так не называю; оно пришло только для того, чтобы принести извинения за мое письмо. Прощайте!

(1399) Адмирал Эдвард Хоук, впоследствии возведенный в лорды Хоук за выдающиеся морские заслуги. 15 июля 1747 года он встретил большой флот французских торговых судов, направлявшихся из портов Франции в Вест-Индию и охраняемых сильным отрядом военных кораблей. Он полностью разгромил их и захватил шесть военных кораблей. Именно в своем донесении Адмиралтейству по этому случаю он использовал следующее примечательное выражение: «Поскольку корабли противника были большими, они получили изрядную трепку». — Прим. Д.

(1400) Где принц Уэльский держал свой двор. Леди Гоуэр была Мэри Тафтон, дочь Томаса, графа Танета, и вдова Энтони Грея, графа Харольда, которая в 1736 году стала третьей женой Джона, второго лорда Гоуэра. — Прим. Д.

539 Письмо 245 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 24 ноября 1747 г.

Вы говорите мне так много добрых слов в своем письме от 7 ноября по поводу моих разговоров о поездке во Флоренцию, что мне жаль, что я упомянул об этом вам. Я сделал это, чтобы показать вам, что мое молчание далеко не проистекает из какого-либо забвения о вас; и поскольку я действительно постоянно думаю о такой поездке, я упоминаю о ней время от времени, хотя не вижу, как ее осуществить. Короче говоря, мои дела не настолько независимы от всех, чтобы не требовать моего внимания для того, чтобы они шли гладко; и если я не смогу привести их в другое положение, мне невозможно оставить их. Часть моего состояния находится в руках моего лорда О.(1401), и если бы я не мешал ему, у него не хватило бы великодушия сделать что-либо, что было бы удобно для меня. Я не буду больше говорить на эту тему, потому что она не из приятных; и я не сказал бы этого, если бы не хотел убедить вас, что я не упоминал о возвращении во Флоренцию из gaiete de coeur. Я никогда не был счастлив, кроме как там; миллион раз раскаивался в возвращении в Англию, где никогда не был счастлив и не ожидаю быть.

Что касается молчания мистера Чута, то, кроме себя самого, я могу поручиться за него: он всегда любит вас, и я убежден, что он не желает ничего больше, чем быть во Флоренции. Я намекнул ему о вашей доброй мысли насчет Венеции, потому что, поскольку я не видел к этому никаких перспектив, это не могло разочаровать его; и потому что я знал, как он будет тронут этим знаком вашей дружбы. Нет ни малейшей перспективы того, что мы отправим министра в Берлин; если бы мы это сделали, это был бы человек гораздо большего веса, чем сэр Джеймс Грей; и даже если бы он отправился туда, нет никаких средств добиться его преемственности для мистера Чута. Мое дорогое дитя, вы мало знаете Англию, если думаете, что такие и столь тихие заслуги, как его, могут встретить здесь друзей. Большая самоуверенность или знатное происхождение — единственные рекомендации. Моего отца оскорбляли за то, что он нанимал незнатных людей со способностями — эта жалоба полностью устранена.

Вы упрекаете меня в том, что я ничего не рассказываю вам о Берген-оп-Зоме; серьезно, я не знаю ничего, кроме того, что было в газетах; и в целом, по поводу этих великих общественных событий, я должен переписывать газету, если вы хотите, чтобы я говорил с вами. Вы увидите из речи короля, что конгресс назначен в Ахене, но никто не ожидает от него никакого эффекта. За исключением мистера Пелхэма, министерство в целом за войну; и, что комично, принц и оппозиция тоже. У нас в Палате был пока только один раздел голосов, который касался вмешательства герцога Ньюкасла в выборы в Сифорде. Цифры были: 247 за двор, против 96. Но я считаю очень вероятным, что через некоторое время сформируется более сильная оппозиция, ибо принц приобрел несколько новых и очень способных ораторов; в частности, молодого мистера Поттера(1402), сына последнего архиепископа, который подает очень большие надежды; мир уже сравнивает его с мистером Питтом.

Я отправил Никколини письмо, а вот и другое от него. Я не видел его этой зимой и не слышал о нем: он имеет очень мало значения, когда есть что-то еще, что имеет значение.

Я недавно опубликовал «Эклоги» леди Мэри Уортли(1403), но они не нравятся, хотя и чрезмерно хороши. Я говорю это уверенно, ибо мистер Чут согласен со мной: он говорит, что «Послание к Артуру Грею»(1404) вряд ли могла написать какая-либо женщина, да и ни один мужчина; ибо мужчина, у которого было достаточно опыта, чтобы так хорошо описать такие чувства, не сохранил бы достаточно теплоты. Знаете ли вы что-нибудь о леди Мэри? Ее сын-авантюрист(1405) вошел в Парламент, но не открыл рта. Прощайте, мое дорогое дитя: nous nous reverrons un jour!

(1401) Лорд Орфорд, старший брат Горация Уолпола. — Прим. Д.

(1402) Томас, второй сын доктора Поттера, архиепископа Кентерберийского, был назначен секретарем принцессы Уэльской, в каковой должности он оставался до смерти принца: он произнес две знаменитые речи по поводу выборов в Сифорде и по поводу спора между Эйлсбери и Букингемом за летние сессии суда; но недолго поддерживал характер, данный ему здесь. [В 1757 году он был назначен совместным вице-казначеем Ирландии и умер в июне 1759 года. Несколько писем, адресованных им мистеру Питту, можно найти в первом томе «Переписки Чатема».]

(1403) Некоторые из этих эклог были напечатаны задолго до этого: теперь они были опубликованы вместе с другими ее стихами Додсли в кварто, а вскоре после этого, вместе с другими, перепечатаны в его «Сборнике». [Их можно найти в издании работ леди Мэри лорда Уорнклиффа, том III, стр. 350.]

(1404) Послание было от Артура Грея, лакея, и адресовано миссис Мюррей после его осуждения за попытку совершить насилие. Человек был судим за это преступление в 1721 году и сослан. См. «Работы», том I, стр. 71, и том III, стр. 402, где напечатано послание. — Прим. изд.

(1405) Эдвард Уортли Монтегю, после множества приключений в различных обличьях, был схвачен в Париже с мистером Тиффом, другим членом Парламента, и заключен в Форт-л'Эвек за мошенничество и ограбление еврея. [Мистер Монтегю был заключен в Гранд-Шатле с 31 октября по 2 ноября. Его собственный отчет об этом деле см. в «Литературных анекдотах» Николса, том IV, стр. 629.]

541 Письмо 246 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 12 января 1748 г.

Я только что получил от вас письмо от 19-го числа прошлого месяца, в котором вы говорите мне, что собирались пожаловаться на меня, когда получили от меня письмо: боюсь, я снова виноват в том, что не писал; но если бы я написал, это было бы лишь повторением того, что, как вы говорите, было бы достаточно, но что, как я тешу себя надеждой, мне не нужно повторять. Город был совершенно пуст, а Парламент, который собрался только вчера, был распущен на эти три недели. За исключением выборов и подобных утомительных склок, я не верю, что он произведет что-либо: царит полная гармония. Из Голландии мы каждый день слышим плохие новости, в которые, хотя мы и не верим в настоящий момент, мы соглашаемся, что они всегда могут оказаться правдой к завтрашнему дню. Тем не менее, не имея перспектив на успех и едва ли имея возможность начать новую кампанию, мы воинственны, как никогда: не знаю, потому ли это, что мы считаем плохой мир хуже плохой войны, или потому, что мы не считаем несчастья и поражения за рубежом достаточно своими и готовы вкусить и тех, и других дома. У нас нет сиюминутных опасений по поводу внутренних беспорядков, и, по моему частному мнению, я не верю, что французы будут пытаться напасть на нас, пока это не будет нужно им самим. Им не нужно утруждать себя посылкой нам Стюартов; этот изобретательный дом не смог бы выполнить работу Франции более эффективно, чем это сделали Пелхэмы и «патриоты».

Я расскажу вам секрет: идет сделка об отправке сэра Чарльза Уильямса в Турин; он просил об этом, и дело продвигается. По моему частному мнению, я не верю, что Виллеттса(1406) будет легко сместить; хотя я желаю этого, поскольку люблю сэра Чарльза и невысокого мнения о другом; но таланты — не паспорта. Сэр Эверард Фалкенер(1407) отправляется в Берлин. Генерал Синклер вскоре должен сменить Вентворта: он «шотландец до мозга костей» во всей широте этого слова, и не очень способный; он плохо справился с делом в Порт-Луи.

Лорд Коук(1408) очень быстро разрушил себя: я имею в виду свою репутацию: вы знаете, он женился только прошлой весной; он постоянно пьян, проиграл огромные суммы в азартные игры и редко возвращается домой к жене до раннего утра. Свет на ее стороне; и не только ее семья, но и его собственная отказываются от него. В настоящее время дела улаживаются при посредничестве моего брата, но я думаю, что так продолжаться не может: она вышла за него замуж крайне против своей воли, а он, по крайней мере, «внешний пенсионер» Бедлама: многие из семьи его матери были сумасшедшими.

Благодарю вас, я получил голову орла: клюв отломлен индивидуально в том же месте, что и у оригинала; но, поскольку кусок не утерян, я полагаю, он послужит.

Я никогда бы не ожидал, что вы станете лотарингцем(1409): ваша мадам де Жирекур — преемница(1410) моей сестры? Думаю, вы намекаете на это. Где принцесса, что вы так сократились? Прощайте, мое дорогое дитя. Я не говорю вам доброго слова, потому что вы, кажется, считаете это необходимым для того, чтобы я заверил вас в невозможности того, чтобы я когда-либо забыл вас или любил вас меньше.

(1406) Министр в Турине, а впоследствии в Швейцарии.

(1407) Он был послом в Константинополе: он не был отправлен в Берлин, но был секретарем герцога и одним из генеральных почтмейстеров.

(1408) Эдвард, единственный сын Томаса, графа Лестера, женился на Мэри, младшей дочери Джона, герцога Аргайла, с которой расстался. Он умер в 1752 году.

(1409) Император держал лотарингский полк во Флоренции; но между двумя народами было мало общения.

(1410) С графом Рикуром.

542 Письмо 247 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 26 января 1748 г.

Я снова обсудил с нашим Чутом дело о Венеции; помимо того, что мы не видим в этом никакой возможности, мы думаем, что вы не поверите, что сэр Джеймс Грей будет настолько прост, чтобы покинуть Венецию, куда он с трудом добился назначения, когда услышите, что мистер Легг(1411) уже поцеловал руку и в пятницу отправляется в Берлин в качестве чрезвычайного и полномочного посланника. Мы думали, что сэр Эверард Фалкенер уверен, но это произошло очень неожиданно. Легг, безусловно, более мудрый выбор — ни у кого нет лучших способностей; и если искусство и трудолюбие могут принести успех, я не знаю никого, кто использовал бы их больше: но я не думаю, что король Пруссии, с его половинными способностями и большой хитростью, с большей вероятностью станет жертвой больших способностей и такой же хитрости, чем люди, с которыми Легг так успешно продвигал свою удачу. Мой отец любил его до величайшей степени пристрастия, пока он не попытался иметь более близкую связь, чем та, которую давала лесть, пытаясь жениться на леди Мэри: после этого мой лорд не мог выносить его имени. С тех пор он втерся в доверие к Пелхэмам, будучи самым горячим другом и слугой их новых союзников, и является первым фаворитом маленького герцога Бедфорда. Мистера Вильерса(1412) просили поехать в Берлин, но он отказался и предложил свою кандидатуру в казначейство, пока они не смогут найти что-то другое для него. Они посмеялись над этим; но он так же пригоден для одной должности, как и для другой. У нас есть более веская причина, чем любая из тех, что я упомянул, против поездки в Венецию; а именно оправдание, которое это могло бы дать «Винограднику»(1413) забыть, что мы существуем; оправдание, которое его ненависть к нашему продвижению легко заставила бы его принять, как более подобающее доброму христианскому брату!

Министерство торжествует в своем Парламенте: были большие дебаты по поводу новых налогов, но без раздела голосов: Палата сейчас заседает по поводу выборов в Уэрхэме, поддерживая дядю Джорджа Питта(1414), одного из самых активных якобитов, но из коалиции и при должности, против Дракса(1415), большого фаворита принца, который уже проиграл один вопрос на этих выборах с перевесом в сто голосов.

Адмирал Вернон только что опубликовал серию писем к самому себе(1416), среди которых есть несколько писем лорда Бата, написанных в разгар его оппозиции: есть одно в частности, чтобы поздравить Вернона с взятием Портобелло, в котором этот великий добродетельный патриот советует ему не делать ничего больше(1417), уверяя его, что его бездействие будет приписано моему отцу. Не слышно, чтобы лорд Бат призвал его к ответу за эту публикацию, хотя это так же подло по отношению к этим корреспондентам, как один из них был подл, написав такое письмо; или как сам адмирал, который имел обыкновение выдавать все свои инструкции этому врагу правительства. Никто не может сказать, почему он опубликовал эти письма сейчас, если не ради денег. Какую обильную месть каждый год дает моему отцу против его врагов-патриотов! Если бы он сам никогда не заслуживал доброго слова, потомство все равно должно было бы иметь величайшее мнение о нем, когда они увидят, на каких подлых основаниях строились все притязания на добродетель, которые выдвигались в оппозиции к нему! Палтни советует адмиралу, которому была доверена война, не продолжать ее, чтобы ее плохое управление можно было приписать министру; адмирал передает свои приказы такому врагу своей страны! Этот враг торжествует, захватывая почести и должности для себя и друзей, от которых он открыто отрекался; другие друзья, которыми он пренебрег, преследуют его за удовлетворение его амбиций — совершая его крах и проституируя себя даже больше, чем он это делал! Все они раздувают восстание, используя каждое искусство, которое могло бы очернить короля в глазах нации, и некоторые из них способствуют судам и заседают в суде над несчастными, которых они ввели в заблуждение и покинули! Какая черная картина! Какие отвратительные портреты, когда время напишет под ними правильные имена!

Каким бы знаменитым вы ни считали своего мистера Милла, я не могу найти никого, кто когда-либо слышал его имя. Прожектеры производят здесь мало шума; и даже любой, кто только наделал шума, забывается, как только исчезает из виду. Мошенников и дураков дня слишком много, чтобы оставить место для разговоров о вчерашнем дне. Усилия, которые люди, желающие быть названными, вынуждены предпринимать, чтобы быть очень особенными, убедили бы вас, как трудно произвести неизгладимое впечатление на такой город, как этот. Министры, авторы, остроумцы, дураки, патриоты, проститутки — едва ли выдерживают второе издание. Лорд Болингброк, Сара Малкольм(1418) и старая Мальборо упоминаются только пожилыми людьми своим внукам, которые никогда о них не слышали. То, что продержалось бы у Паннони(1419) двенадцать месяцев, здесь забывается через двенадцать часов. Доброй ночи!

(1411) Генри, четвертый сын графа Дартмута, был назначен секретарем казначейства сэром Робертом Уолполом; а впоследствии был инспектором дорог, лордом Адмиралтейства, лордом казначейства, казначеем флота и канцлером казначейства. Он был воспитан на море и некоторое время был министром в Берлине. Герцог Ньюкасл в письме к мистеру Питту от 18 января говорит: «Я подумал о человеке, на которого король сегодня охотно согласился. Это мистер Гарри Легг. Там есть способности, честность, качество, ранг и обходительность». См. «Переписку Чатема», том I, стр. 27. — Прим. изд.

(1412) Кокс в своих «Мемуарах лорда Уолпола» говорит, что мистер Легг, хотя и был человеком с большими способностями к делам, «не подходил для иностранной миссии и имел характер, плохо подходящий к темпераменту того могущественного казуиста, чьи необычайные догмы поддерживались 140 000 самых эффективных, но убедительных аргументов в мире». Том II, стр. 304. — Прим. изд.

(1413) Томас Вильерс, брат графа Джерси, был министром в Дрездене, а впоследствии лордом Адмиралтейства.

(1414) Энтони Чут из «Виноградника» в Гэмпшире, старший брат Дж. Чута; умер в 1754 году.

(1415) Джон Питт, один из лордов по торговле.

(1416) Генри Дракс, секретарь принца. Он умер в 1755 году.

(1417) Публикация называлась «Письма честному моряку». Вывод Уолпола не подтверждается самим письмом. Слова Палтни таковы: «Продолжайте свой удар, но не рискуйте потерять честь из-за слишком большой отваги. Если вы не добьетесь большего прогресса, чем сделали, никто не сможет винить вас, кроме тех лиц, которые должны были отправить с вами сухопутные войска, но не сделали этого. На их медлительность это будет очень справедливо списано всем человечеством, если вы не добьетесь дальнейшего прогресса, пока лорд Каткарт не присоединится к вам». — Прим. изд.

(1418) Прачка в Темпле, казненная за три убийства. (Она была казнена в марте 1733 года напротив Митр-Корт на Флит-стрит. Ее портрет приведен в «Джентльменском журнале» за тот год. Настолько велико было общественное ожидание ее признания, что рукопись его была продана за двадцать фунтов. — Прим. изд.)

(1419) Кофейня во Флоренции.

544 Письмо 248 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 16 февраля 1748 г.

Я не собираюсь рассказывать вам ничего, кроме того, что мистер Чут уже рассказал вам, — что лорд Честерфилд сложил с себя полномочия, что герцог Ньюкасл сменил свою провинцию и что герцог Бедфорд — новый государственный секретарь. Думаю, вам не стоит опасаться этих перемен; я был бы достаточно напуган, если бы у вас была хоть малейшая причина, но я совершенно спокоен. Лорд Честерфилд, который, как я полагаю, не имел ссоры ни с кем, кроме своего партнера, уехал в Бат; а его младший брат Джон Стэнхоуп(1420) приходит в Адмиралтейство, где Сэндвич теперь первый лорд. Кажется, есть какая-то заминка в посольстве Легга; полагаю, мы были слишком поспешны. Ожидалось, что предложения о мире будут представлены Парламенту, но этот разговор исчез. Герцог Ньюкасл, который заходит дальше во всем, ради чего он сверг лорда Гренвиля, весь в военном деле; и делает больше дворов, чем один, благодаря этой склонности. Герцог отправляется в Голландию на этой неделе, и я слышу, что мы собираемся собрать еще миллион. В армии царит огромное недовольство: город получил список из ста пятидесяти офицеров, которые пожелали одновременно уйти в отставку, но я полагаю, это было преувеличено. Мы великие и очень точные дисциплинарии; наши пристрастия очень сильны, особенно на стороне неприязни, и ни одна из этих статей не соответствует точно английскому темпераменту. Лорд Роберт Берти(1421) получил на днях выговор от адъютанта за то, что высморкался, когда сменял караул под окном(1422); где очень точно постоянно замечаются очень мелкие обстоятельства.

Мы чрезвычайно развлекаемся этой зимой; пьесы, балы, маскарады и фараон — все в моде. Герцогиня Бедфорд дала большой бал, на который король пришел с тридцатью масками. Герцогиня Куинсберри собирается дать ему маскарад. Оперы — единственное чахоточное развлечение. В прошлую субботу была новая комедия, которая имела успех, под названием «Найденыш». Мне больше нравятся старые «Сознательные любовники», и то не очень. Сюжет тот же, только Бевил в новой пьесе более суетлив и, следовательно, более естественен. Она чрезвычайно хорошо сыграна Гарриком и Барри, миссис Сиббер и миссис Уоффингтон. Моя сестра родила прошлой ночью еще одного мальчика. Сэр Ч. Уильямс, я слышу, становится более вероятным кандидатом на поездку в Турин: у вас будет более приятный корреспондент, чем ваш нынешний объемный брат(1423). Прощайте!

(1420) Джон Стэнхоуп, третий сын Филиппа, третьего графа Честерфилда, последовательно член Парламента от Ноттингема и Дерби. Он умер в 1748 году. — Прим. Д.

(1421) Лорд Роберт Берти был третьим сыном Роберта, первого герцога Анкастера, от его второй жены. Он стал генералом армии и полковником второго полка гвардии, а также был лордом опочивальни и членом парламента. Он умер в 1732 году. — Прим. Д.

(1422) Герцога.

(1423) Мистер Виллеттс.

545 Письмо 249 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 11 марта 1748 г.

У меня в последнее время не было ничего, чтобы рассказать вам, кроме болезней и недугов: свирепствует так называемая милиарная лихорадка, которая унесла много людей. Она была едва известна до последних семи или восьми лет, но, по-видимому, усиливается каждую весну и осень. Они не знают, как ее лечить, но думают, что обнаружили, что кровопускание вредно для нее. Молодой герцог Бриджуотер(1424) умер от нее. Маркиз Поуис(1425) тоже умер, не знаю от чего: но, хотя он был католиком, он оставил все свое состояние лорду Герберту, следующему мужчине в его семье, но очень дальнему родственнику. Это двенадцать тысяч фунтов в год, с очень богатой шахтой; есть долг, но деньги и личное имущество покроют его. После лорда Герберта(1426) и его брата, которые оба неженаты, поместье должно перейти к дочери сестры лорда Уолдегрейва от ее первого мужа, который был братом маркиза.

Вопреки всем этим смертям, мы все в развлечениях; леди Кит(1427) и компания шотландской знати сформировали театр и несколько раз играли «Месть»; не могу сказать, что превосходно: принц и принцесса были на нем прошлой ночью. Герцогиня Куинсберри дает сегодня вечером маскарад в надежде завлечь на него короля; но он не пойдет. Я иду; но должен признаться, что удивительно глупо наряжаться в подобающий наряд с холодным сердцем. Была новая комедия под названием «Найденыш»(1428); далеко не хорошая, но она имела успех. Лорд Хобарт и еще несколько молодых людей устроили вечеринку, чтобы проклясть ее, просто ради любви к проклятию. Темплары поддержали пьесу и ходили вокруг со шприцами, заряженными вонючим маслом, и с липкими пластырями; но до дела не дошло. Гаррик был дерзок, и милые люди прекратили свой заговор в тот момент, когда они стали правы.

Я должен теперь уведомить вас о предстоящем обручении самого прославленного принца Пигвиггина с леди Рэйчел Кавендиш, третьей дочерью герцога Девонширского: жертве это не не нравится! Мой дядя делает большие поселения; а герцог должен получить пэрство для Пигвиггина на том основании, что отца нельзя отпустить из Палаты общин! Можете ли вы вынести этого старого шута, который делает себя важным и подражает моему отцу!

Принцесса Оранская родила сына, и мы захватили конвой, который направлялся в Берген-оп-Зом; два пустяковых события, которые помпезно преувеличены, когда суть обоих в том, что голландцы, которые раньше продавали себя Франции, теперь станут отличными патриотами, когда у них появится хозяин, навязанный им; и мы подвергнем себя большей опасности, получив все преимущество, которое французы не чувствуют.

В Палате общин возникли яростные разногласия по поводу своего рода частного дела между главным судьей Уиллсом и Гренвилями, которые вовлекли министерство в необычный шаг — назначение ассизов в Букингеме актом парламента в их пользу. У нас было три долгих дня по этому поводу в нашей Палате, и это еще не закончилось; но хотя они проведут это как там, так и в лордах, это будет с гораздо меньшим большинством, чем любое, которое у них было в этом Парламенте(1429). На днях доктор Ли и мистер Поттер произнесли две очень сильные речи против мистера Пелхэма по этому вопросу; он встал с величайшим волнением, впал в самую смешную ярость, был близок к слезам и, не зная, как ответить им двоим, набросился на главного судью (которого не было), и обвинил его в неблагодарности. Старший Уиллс встал крайне взволнованный, но с большим достоинством и ловкостью сказал мистеру Пелхэму, что его отец не имел обязательств ни перед одним человеком, находящимся сейчас в министерстве; что он был обязан одному из величайших министров, который когда-либо был, которого теперь нет; что человек, который обвинил его отца в неблагодарности, теперь связан с теми самыми людьми, которые разорили того министра, которому он (мистер Пелхэм) обязан своим продвижением, и без которых он был бы ничем!» Это было опасно! — ни слова в ответ.

Я начал свое письмо до маскарада, но не успел закончить его: там было не более ста человек; костюмы красивые; герцогиня такая же сумасшедшая, какой вы ее помните. Она развесила приказы о танцах, как вы видите на общественных площадках для игры в шары; выставила половину компании в двенадцать часов; оставила тех, кто ей нравился, на ужин; и, короче говоря, умудрилась сделать приятную вещь самым грубым образом, какой только можно представить; кроме того, что одела своего мужа в шотландский плед, который сейчас является одной из вещей в мире, считающейся наиболее оскорбительной; но вы знаете, мы все сумасшедшие, так что доброй ночи!

(1424) Джон Эгертон, второй герцог Бриджуотер, старший выживший сын Скрупа, первого герцога, от его второй жены, леди Рэйчел Рассел. Ему наследовал его младший брат Фрэнсис; после смерти которого в 1803 году герцогство Бриджуотер прекратило свое существование. — Прим. Д.

(1425) Уильям Герберт, второй маркиз Поуис, после смерти которого титул прекратил свое существование. Его отец, Уильям, первый маркиз, был возведен в герцоги Поуис и маркизы Монтгомери Яковом II после его отречения, каковые титулы, как следствие, никогда не были признаны. — Прим. Д.

(1426) Генри Артур Герберт, лорд Герберт, впоследствии возведенный в графы Поуис, женился на молодой леди, на которую было оформлено поместье: его брат умер неженатым.

(1427) Кэролайн, старшая дочь Джона, герцога Аргайла, вышла замуж за старшего сына герцога Баклю, который, умерев до своего отца, она впоследствии вышла замуж за Чарльза Тауншенда, второго сына лорда виконта Тауншенда. (Она была возведена в баронессы Гринвич в 1767 году. — Прим. Д.)

(1428) Эдварда Мура. Она имела сносный успех во время своего проката, но в первую ночь своего появления персонаж Фэддла вызвал значительное отвращение и был сильно сокращен в последующем представлении. — Прим. изд.

(1429) Билль прошел Палату общин 15 марта 155 голосами против 108. Дебаты по этому поводу см. в «Парламентской истории», том XIV, стр. 206. — Прим. изд.

547 Письмо 250 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 29 апреля 1748 г.

Я знаю, что не писал вам бог знает сколько времени, но я ждал чего-то, что можно было бы рассказать, и теперь у меня есть то, чего не было особых оснований ожидать. Предварительные условия мира фактически подписаны(1430) англичанами, голландцами и французами: королева(1431), которая осталась бы единственной пострадавшей, хотя и значительно меньше, чем могла ожидать, протестует против этого договора, и сардинский министр также отказался подписывать до дальнейших распоряжений. Испания не упоминается, но Франция отвечает за них, и что они дадут нам новый асьенто. Перемирие заключено на шесть недель, за исключением Маастрихта; после чего герцог отправил лорда Джорджа Саквилла к маршалу Саксонскому, чтобы сказать ему, что, поскольку они близки к тому, чтобы стать друзьями, он не будет пытаться снять осаду и проливать больше крови, но надеется, что маршал даст гарнизону хорошие условия, так как они вели себя так храбро. Установленные условия — это всеобщая реституция со всех сторон, как Модена своему герцогу, Фландрия королеве, голландские города голландцам, Кейп-Бретон Франции и Финале генуэзцам; но сардинцу должны быть переданы уступки, сделанные ему королевой, которая, как вы видите, должна соблюдать Вормсский договор, хотя мы этого не делаем. Парма и Пьяченца должны быть отданы дону Филиппу; Дюнкерк должен оставаться таким, какой он есть, на суше; но должен быть снова «Утрехтирован»(1432) к морю. Претендент должен быть отвергнут со всеми его потомками, мужского и женского пола, даже в более сильных выражениях, чем по четверному союзу; и прекращение огня должно иметь место во всех других частях мира, как в 1712 году. Договаривающиеся стороны соглашаются подумать о средствах заставить другие державы присоединиться к этому договору, в случае если они откажутся.

Такова суть дела; и удивительно, что могло заставить французов предложить нам такие условия, или почему они пролили столько крови и потратили столько средств ради столь ничтожного результата! Ведь они почти не разрушили укреплений во Фландрии. Господин де Сен-Северен сказал лорду Сэндвичу, что у него есть все полномочия подписать договор сейчас, но тот же курьер, который повезет наш отказ, должен заехать в Намюр и Берген-оп-Зом, где под всеми укреплениями заложены мины, которые надлежало немедленно взорвать. Объяснить это можно лишь нежеланием короля отправляться в армию и страхом маршала Саксонского потерять свое влияние в случае проигрыша битвы. Он сказал графу Флеммингу, саксонскому посланнику, который спросил его, искренни ли французы в своем мирном предложении: «Il est vrai, nous demandons la paix comme des laches, et ne pouvons pas l'obtenir».

Акции растут; министерство в приподнятом настроении, и того гляди мы будем восхищаться этим миром как собственным достижением! Полагаю, две причины, которые значительно ускорили его, — это желание короля отправиться в Ганновер и желание герцога отправиться на саливацию.

Вчера вечером у нас был самый великолепный маскарад, который когда-либо видели: он проходил по подписке в Хеймаркете: каждый, кто внес пять гиней, получил четыре билета. Там было около семисот человек, все в отборных и очень изысканных костюмах. Ужин был накрыт в двух залах, не считая тех, что предназначались для короля и принца, которым, как и иностранным посланникам, билеты были предоставлены бесплатно.

Вы не пишете, продается ли печать, оттиск которой вы мне прислали: я нахожу ее изящной, но не стоящей той цены, которую, по вашим словам, за нее заплатили. Что это? Гомер или Пиндар?

Я очень огорчен тем, что у вас мало шансов на успех в вашем собственном деле: думаю, человек, которого вы наняли, обошелся с вами возмутительно. Я бы хотел, чтобы вы написали моему дяде; но мое обращение к нему вряд ли принесет вам пользу. Бедняга мистер Чьют так сильно простудился, что не смог пойти вчера вечером на маскарад. Прощайте, мое дорогое дитя! Нет ничего, чего бы я вам не желал, но мои пожелания совершенно бесполезны!

(1430) Ахенский мир. — Д.

(1431) Венгрии. — Д.

(1432) То есть укрепления, разрушенные так же, как они были после Утрехтского мира. — Д.

(1433) Мистер Стоун, личный секретарь герцога Ньюкасла. — Э.

549 Письмо 251 Джорджу Монтегю, эсквайру. 18 мая 1748 г.

Я здесь с беднягой Чьютхедом, который только сегодня впервые надел ботинок. Он сидит на приеме таможенных пошлин, и большую часть дня проводит здесь; остальную часть дня я имею несчастье проводить en Pigwiggin. Церемония обеда еще не закончилась: не могу сказать, что ни принц, ни принцесса выглядят краше от того, что произошло. В городе говорят, что у леди Энсон нет шансов выглядеть иначе, чем до замужества: рассказывают историю о джентльмене, который пошел к лорду-канцлеру, чтобы заверить его: если он отдаст свою дочь адмиралу, то в будущем будет обязан вынести решение о расторжении брака. Канцлер ответил, что его дочь приучена думать о союзе душ, а не тел: тогда джентльмен доверился канцлерше и получил примерно такой же ответ: что ее дочь воспитана так, чтобы подчиняться воле Божьей. Я вовсе не выдаю вам все это за чистую правду; но есть некрасивое обстоятельство в его путешествиях: у него не возникло любопытства увидеть прекрасную пленницу, которую он захватил на борту испанского корабля. В архивах нет записей о том, чтобы Сципион бывал в суде по делам о разводах. Я читал эти путешествия и нахожу их очень глупыми и противоречивыми. Он начинает с того, что у него не было солдат, кроме старых инвалидов без ног или рук; а затем в середине книги есть целая глава, рассказывающая о том, что бы они сделали, если бы отправились на два месяца раньше, а именно — завоевали бы Перу и Мексику с этой небоеспособной армией. В конце есть отчет о пренебрежении, которое он встретил со стороны вице-короля Кантона, пока он и сорок его матросов не потушили большой пожар в этом городе, с чем не могли справиться китайцы и пятьсот пожарных, что, по его словам, произошло из-за их неуклюжести; новая характеристика китайцев! Затем его допустили к аудиенции и обнаружили двести человек у ворот города и десять тысяч на площади перед дворцом, все заново одетые для этого случая. Это примерно так же правдиво, как и то, что его предшественник Гулливер потушил пожар в Лилипутии. Король все еще задержан ветром; модный bon mot гласит, что герцог Ньюкасл привязал ему камень на шею и отправил в море. Город в ярости из-за мира; есть одна или две очень странные ганноверские статьи, помимо убеждения в назначении пенсии Претенденту, что настолько позорно, что я не знаю, как убедить себя в том, что это правда. Герцог Аргайл заставил их дать ему три пожизненные должности по тысяче и тысяче двести фунтов в год для трех своих придворных, чтобы компенсировать их назначение человека председателем сессии против его воли. У принцессы Уэльской подтвердилась желтуха, но считают, что ей гораздо лучше. Сэр Гарри Калтроп сошел с ума: на днях он прошелся по Пэлл-Мэлл с красной лентой, повязанной на волосах, сказал, что идет к королю, и не соглашался на кровопускание, пока ему не сказали, что это приказал король.

Вчера я ходил смотреть дом маршала Уэйда, который продается с аукциона: внутри он устроен хуже, чем можно себе представить, все ради красоты фасада. Лорд Честерфилд сказал, что, конечно, он не смог бы в нем жить, но намерен снять дом напротив, чтобы любоваться им. Буквально правда, что единственное указание, которое он дал лорду Берлингтону, — это предусмотреть место для картона Рубенса, который он купил во Фландрии; но лорд счел необходимым сделать так много соответствующих дверей, что в итоге не осталось места для картины; и маршалу пришлось продать картину моему отцу: теперь она в Хоутон-холле.

Поскольку Виндзор так очарователен, и особенно поскольку у вас появился такой приятный новый сосед во Фрогморе, вы, конечно, не можете желать снятия запрета на ваш приезд в Строуберри-Хилл. Однако, поскольку я восхитительный христианин и поскольку вы, кажется, раскаиваетесь в своих ошибках, я разрешу вам быть настолько счастливым, чтобы приехать ко мне, когда захотите, хотя я бы посоветовал сделать это после того, как вы побываете в Роэле, который вы не сможете вынести после моего рая. Я рассказал вам уйму всего, что вы вряд ли сможете прочитать; ибо теперь, когда у мистера Чьюта подагра, он держит себя в черном теле и живет на очень жидких чернилах. Мои комплименты всем вашим людям. Ваш навсегда.

(1434) Джон Чьют, эсквайр, из Вайна, Гэмпшир.

(1435) Лорд Энсон женился 25 апреля на леди Элизабет Йорк, старшей дочери лорда-канцлера Хардвика, изобретательной женщине и поэтессе. Она умерла бездетной в 1760 году. — Э.

(1436) Уолпол дает следующее описание этой картины в своем описании Хоутона: «Мелеагр и Аталанта, картон работы Рубенса, больше натуральной величины; привезен из Фландрии Уэйдом: поскольку он предназначался для гобелена, все оружие находится в левой руке фигуры. О сюжете см. «Метаморфозы» Овидия, кн. 3. Когда генерал Уэйд строил свой дом в Берлингтон-Гарден, лорд Берлингтон предоставил проект для него». — Э.

(1437) Дом мистера Монтегю в Глостершире.

550 Письмо 252 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 26 мая 1748 г.

Прощайте! Я тоже собираюсь в свой Роэл. Я был там вчера обедать, и, что бы вы ни думали, там было так восхитительно, что завтра я поеду туда обустраиваться и оставлю этот гнусный город регентству и вдовам; моей леди Тауншенд, которая не едет в Виндзор, старому Кобэму, который еще не собирается на тот свет, и герцогине Ричмонд, которая не выезжает со своей двадцать пятой беременностью: я оставлю также более неприятный Ренелаг, который так переполнен, что, поехав туда на днях в веренице карет, мы простояли тридцать шесть минут. Принцесса Эмилия, не найдя для себя брачных условий на конгрессе, наконец решила быть старой и вне опасности; и соответственно рискнула отправиться в Ренелаг к большому удовольствию этого места. Принц дал серебряный кубок для соревнований по гребле, который увлек всех вверх по Темзе, а после был большой бал в Карлтон-хаусе. При том дворе произошло два хороших события: город был встревожен на днях стрельбой из пушек, которая оказалась лишь залпами с большого торгового судна, вошедшего в реку. Город истолковал это как возвращение короля и срыв мира, но канцлер Бутл и епископ Оксфордский, который любит бубен не меньше, чем продвижение его дела, решили, что принцесса родила, и отправились ко двору по этому случаю. Бутл, увидев принцессу одетой, сказал: «Я всегда слышал, мадам, что женщины в вашей стране очень легко рожают; но я не мог поверить, что все так хорошо, как я вижу». Другая история — о принце Эдварде. Король перед отъездом послал Стейнберга проверить знания детей принца. Барон сказал принцу Эдварду, что он должен сообщить королю, каких больших успехов Его Высочество достиг в латыни, но что он хотел бы, чтобы он был немного совершеннее в немецкой грамматике, и что это было бы для него полезно. Ребенок скосил на него глаза и сказал: «Немецкая грамматика! Да любой тупой ребенок может это выучить». Вот, я рассказал вам достаточно о королевских особах!

Мои обеды в стиле Pigwiggin закончились, за что я искренне благодарю Бога. Мне стоило труда сохранять невозмутимое лицо при удивительной неуклюжести и странных прозвищах, которые герцог дает всему своему потомству: миссис Хоупфул, миссис Тиддл, Пусс, Кэт и То — звучат так странно посреди самого формального банкета! В день подписания мира его светлость не мог найти никого, чтобы разделить с ним радость: он поехал домой и кричал из кареты леди Рейчел: «Кэт! Кэт!» Она сбежала вниз, глядя через балюстраду; он кричал: «Кэт! Кэт! мир заключен, и ты должна быть очень рада, ибо я очень рад».

Я посылаю вам единственный новый памфлет, который стоит прочитать, и здесь важнее содержание, чем форма. Мои комплименты всему вашему племени. Прощайте!

P. S. Божественный Эштон подхватил лихорадку, которая, по его словам, мешает ему прийти к нам.

551 Письмо 253 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 7 июня 1748 г.

Не упрекайте меня в душе за то, что я не пишу, а упрекайте мир за то, что он ничего не делает; за то, что он заключает мир так же медленно, как вел войну. Когда кто-нибудь совершает какое-то событие, я готов рассказать вам об этом; но я всегда выступал против выдумывания новостей; когда я начну это делать, я открою газету.

Герцог Ньюкасл еще не уехал; он поцеловал руку и говорит об отъезде на этой неделе: время поджимает, и у него осталось не более трех дней, чтобы опасно заболеть. Заключено тысячу пари против его отъезда: он нанял транспорт, потому что яхта недостаточно велика, чтобы перевезти все столы, стулья и удобства, которые он тащит за собой и которые, кажется, считает, не растут вне Англии. Я не знаю, как он собирается тащить их через Голландию и Германию, хотя любые возражения, которые карта может выдвинуть против его продвижения, не в счет, ибо он буквально настолько невежествен, что, когда идешь прощаться с ним, он спрашивает ваши поручения на север, полагая, что Ганновер находится к северу от Великобритании, потому что он в северной провинции, которую он только что принял: вы вряд ли поверите в это, но, клянусь честью, это правда.

Предварительные условия ждут присоединения Испании, прежде чем они смогут созреть в мир. Никколини едет в Ахен и будет очень разочарован, если там не спросят его совета: он говорит, что будет во Флоренции в октябре.

Сэр Уильям Стенхоуп только что дал большой бал для леди Питершем, к которой он чрезвычайно привязался с тех пор, как его дочь вышла замуж за мистера Эллиса, и, поскольку Питершемы — родственники, они рассчитывают стать его наследниками. Чьютхеды согласились со мной, что дом, который обставлен великолепно, все украшения спроектированы Кентом, и весь праздник напоминает нам Флоренцию больше, чем что-либо, что мы видели здесь. Для дам, которые не танцевали, были серебряный фараон и вист, для мужчин — глубокий бассет и квинз; ужин был очень изысканным.

Я сейчас возвращаюсь на свою виллу, где внес некоторые изменения: вы услышите от меня из Строуберри-Хилл, который, как я обнаружил в своем договоре аренды, является старым названием моего дома; так что, умоляю, никогда больше не называйте его Туикнемом. Мне нравится быть там больше, чем где-либо с тех пор, как я приехал в Англию. Я вздыхаю по Флоренции и завершаю все свои планы мыслью о возвращении туда. У меня бывают дни, когда я даже начинаю придумывать план поездки к вам, и хотя я не люблю заставлять вас ждать меня, я не могу не сказать вам, что желаю больше, чем когда-либо, снова быть с вами. Я могу искренне сказать, что никогда не был счастлив, кроме как во Флоренции, и вы должны признать, что очень естественно желать быть счастливым еще раз. Прощайте!

(1438) Достопочтенный Уэлбор Эллис, впоследствии лорд Мендип. Его первой женой была Элизабет, единственная дочь сэра Уильяма Стенхоупа, кавалера ордена Бани. Она умерла в 1761 году. — Д.

553 Письмо 254 Достопочтенному Г. С. Конуэю. (1439) Строуберри-Хилл, 27 июня 1748 г.

Дорогой Гарри, у меня так же мало материала для письма, как вы можете найти в лагере. Я не называю себя фермером или сельским джентльменом; ибо, хотя у меня есть все ингредиенты, чтобы составить эти характеры, все же, как десять карт в фокусе, который вы раскрыли, я не знаю, как их собрать вместе. Но, короче говоря, посадки, птица, коровы и овцы — все мое дело, и рассказывать об этом кому-то другому так же мало интересно, как о событиях мертворожденной кампании. Если я пишу кому-то, я вынужден жить тем, что накопил до того, как уехал из города; и первый пункт этого, как я полагаю, есть в газете каждого, должен быть о моем лорде Коуке. Говорят, что с тех пор, как он был в Саннинг-Хилле с леди Мэри, она сделала ему официальное заявление, что ненавидит его, что всегда ненавидела и всегда будет ненавидеть. Это кажется совершенно ненужным уведомлением. Однако, поскольку вы знаете, что его роль — быть чрезвычайно влюбленным, он очень несчастен из-за этого; и, рассказывая о своих бедах в «Уайтс», вероятно, в семь утра, ему посоветовали положить конец всей этой истории и застрелиться — совет, который они не дали бы ему, если бы он не был банкротом. Он обещал подумать об этом.

В ночь перед отъездом из Лондона я заехал к герцогине Ричмонд, которая сидела дома из-за опасения выкидыша. Портье сказал мне, что до четверга приема не будет. Короче говоря, он сказал мне то, что сводилось к тому же: ее светлость не принимает гостей до четверга, а тогда она примет всех: никаких оправданий, что она ушла или нездорова. Я не стал ждать четверга, чтобы поцеловать руку, а отправился в Воксхолл: когда я выходил, меня нагнал яркий свет, и я отступил под деревья Мраморного зала, чтобы посмотреть, что бы это могло быть. Проследовала длинная процессия лакеев принца Лобковица в очень богатых новых ливреях, двое последних несли факелы; а за ними сам принц в новом небесно-голубом камлотовом сюртуке с золотыми петлицами и великолепным золотым жилетом с бахромой, ведя мадам амбассадоршу Венеции в зеленом платье с соломенной шляпкой, в сопровождении моей леди Тироули, Уолла, частного испанского агента, двух мисс Молинье и некоторых других мужчин. Они вошли в одну из барж принца Уэльского, имели другую баржу, наполненную скрипками и гобоями, и открытую лодку с барабанами и трубами. Это был один из праздников прощания. Нимфа плачет все утро и говорит, что уверена, что будет отравлена родственниками мужа, когда вернется, из-за своего поведения с этим принцем.

У меня нет других новостей, кроме того, что мистер Фицпатрик женился на своей Сьюки Янг и очень нетерпелив, чтобы герцогиня Бедфорд приехала в город навестить свою новую родственницу.

Не устала ли моя леди Эйлсбери от своих путешествий? Пожалуйста, передайте ей мои комплименты — если только она не сделала вам такого же заявления, как леди Мэри Коук. Я в восторге от вашего описания спальни Оранского дома, так как я ее не видел; но само зрелище должно было быть очень отвратительным, так как герой и героиня чрезвычайно уродливы. Я дам это леди Тауншенд как новую тему для супружеской сатиры.

Мистер Черчилль и леди Мэри были у меня два или три дня и теперь уехали в Саннинг. Я говорю вам это только для того, чтобы намекнуть, что мой дом может вместить супружескую пару; правда, он не совсем достаточно велик для людей, которые спят, как патриархи, со всей своей генеалогией, слугами и служанками, волами и ослами в одной комнате с ними. Прощайте! Пусть это будет последнее письмо, и возвращайтесь домой.

(1440) Печатается впервые.

(1441) См. выше, стр. 498 (Письмо 215). — Э.

(1442) 19 декабря предыдущего года мистер Конуэй женился на Кэролайн, вдове Чарльза Брюса, графа Эйлсбери, и единственной дочери подполковника Джона Кэмпбелла, впоследствии четвертого герцога Аргайла. — Э.

554 Письмо 255 Сэру Горацию Манну. Мистли, 14 июля 1748 г.

Я ни в коем случае не стал бы обижаться на ваше молчание, пока вы были в Пизе, если бы это не было очень удобно; но я не могу устоять перед возможностью принять это в штыки, когда это служит оправданием того, что я виноват гораздо больше; и поэтому, пожалуйста, заметьте, я очень зол и не писал, потому что вы совсем перестали мне писать — и если я ничего не сообщаю отсюда, не думайте, что это потому, что я нахожусь в доме джентльмена, которого вы не знаете, в шестидесяти милях от Лондона, и потому что я был в Лондоне всего три дня за этот месяц: я мог бы сказать очень много, если бы захотел, но я очень зол и не буду. Я знаю несколько политических новостей из Ипсвича, которые посвятили бы вас во всю тайну мира; и ссору на собрании в Денхэме, которая способна вовлечь всю Европу в новую войну — более того, я знаю, что адмирал Вернон знает о том, что, по вашим словам, произошло в Вест-Индии, и о чем никто другой в Англии не знает ни слова — но, пожалуйста, помните, что вы были на водах и не заслуживаете того, чтобы я рассказал вам хоть что-то — и не расскажу. В отместку я расскажу вам кое-что, что случилось со мной четыре месяца назад, и чего я не рассказал бы вам сейчас, если бы не забыл рассказать, когда это случилось — более того, я не рассказываю вам это сейчас для вас самих, только чтобы вы могли рассказать это принцессе: я действительно и серьезно этой зимой выиграл и получил milleleva в фараоне; буквально получил тысячу двадцать три шестипенсовика за один: событие, которое никогда не случалось в анналах фараона, кроме как с королевой-вдовой Карла II, как сама принцесса меня информировала: с тех пор я обращаюсь с собой как с королевой-вдовой и подумываю о том, чтобы заказать свой портрет в этом образе.

Еще не поступило хороших анекдотов о путешествиях герцога Ньюкасла, кроме того, что на смотре, который герцог устроил для него, когда он проходил через армию, он суетился со стеклом у глаза, крича: «Лучшие войска! лучшие войска! величайший генерал!», затем прорвался сквозь ряды, когда увидел кого-то из Сассекса, целовал его во всем снаряжении — мой дорогой Том такой-то! болтал о скачках в Льюисе; затем обратно к герцогу с «Лучшими войсками! величайшим генералом!» — и, короче говоря, это было гораздо лучшее зрелище, чем любой смотр.

Герцога ждут немедленно; я не знаю, останется ли он, или зачем он приезжает — то есть я знаю, но я зол и не скажу.

Я видел сэра Джеймса Грея, который говорит о вас с большой привязанностью и этим чрезвычайно располагает меня к себе, когда я не злюсь на вас; но я никак не могу примириться, пока не закончу это письмо, ибо мне не о чем говорить, кроме этой ссоры, и я думаю, что исчерпал ее — так что прощайте, вы гнусное, шокирующее, отвратительное чудовище!

(1443) Мистли близ Мэннингтри, в Эссексе, резиденция Ричарда Ригби, эсквайра.

(1444) Он жил недалеко от Ипсвича.

555 Письмо 256 Сэру Горацию Манну. Строуберри-Хилл, —-

Я прошу вас сообщить мне, прибыл ли мир в Италию, или вы слышали что-нибудь о нем; ибо в этой части света никто не может сказать, что с ним стало. Говорят, императрица-королева остановила его; что она не хочет забирать обратно города во Фландрии, которые, по ее словам, она знает, очень удобны для нас, но совершенно бесполезны для нее, и что она предпочитает сохранить то, что получила в Италии. Однако мы полны решимости добиться мира любой ценой, и условия должны как-то перемешаться. Такова политика Туикнема, моей метрополии; и, по правде говоря, я считаю, что она почти так же хороша, как та, что может быть где угодно.

Что касается моей собственной истории, сцена в настоящее время немного мрачная: мой лорд Орфорд в крайне плохом состоянии здоровья, если не сказать опасном: мой дядя уходит так же, как мой отец. Я не претендую на какие-то великие чувства привязанности к двум людям, потому что они умирают, к которым, как известно, я не питал их раньше, особенно мой брат, который был моим врагом настолько, насколько это было в его силах; но я не могу равнодушно видеть, как семья разрывается на части и приходит в такой упадок, какой я предвижу; ибо если мой брат скоро умрет, оставив такой большой долг, такое маленькое поместье, чтобы его выплатить, две великие должности, которые тонут, и дикого мальчика девятнадцати лет в наследники, то придет конец славе Хоутона, которая, если бы мой отец соразмерил ее больше со своим состоянием, вероятно, имела бы более долгую продолжительность. Это неприятная тема для вас, кто сочувствует нам — однако я не должен говорить об этом с тем, кто не почувствовал бы. Ваш брат Гал. и я имели очень серьезный разговор вчера утром на этот счет; он думает так же, как вы, так разумно и с такой добротой, что мне кажется, будто я только заканчиваю разговор, который уже вел с вами. Поскольку мои страхи по поводу Хоутона велики, я немного рад, что закончил небольшой мемориал о нем, описание картин, которых я только что напечатал сотню, чтобы раздать определенным людям: я пришлю вам одну и попрошу доктора Кокки принять другую.

Если бы я мог позволить себе пожелать увидеть вас в Англии, это было бы для того, чтобы увидеть вас здесь: небольшие улучшения, которые я делаю, действительно превратили Строуберри-Хилл в очаровательную виллу: мистер Чьют, я надеюсь, расскажет вам, как здесь приятно; я имею в виду буквально расскажет, ибо у нас есть проблеск венецианского вида; он только что уезжает отсюда в город по воде, вниз по нашей Бренте.

Вы никогда не говорите мне ни слова от принцессы, ни от кого из моих старых друзей: я поддерживаю нашу близость в своем уме; ибо я не расстанусь с мыслью снова увидеть Флоренцию. Всякий раз, когда я недоволен здесь, мысли об этом путешествии — мой ресурс; точно так же, как сварливые люди, желающие быть набожными, когда они поссорились с этим миром, начинают собирать вещи для другого. Прощайте!

(1445) Лорд Орфорд умер только в 1751 году, а старый Гораций Уолпол — только в 1757 году. — Д.

(1446) Аудитор казначейства и мастер псовой охоты.

(1447) «Aedes Walpolianae, или Описание картин в Хоутон-холле, в Норфолке», впервые напечатано в 1747 году и снова в 1752 году.

556 Письмо 257 Джорджу Монтегю, эсквайру. Мистли, 25 июля 1748 г.

Дорогой Джордж, я очень хотел, чтобы вы были со мной: вам бы понравилось то, что я видел. Я был с визитом на два или три дня у Ньюджента, и меня возили смотреть последние остатки славы старых Обри де Веров, графов Оксфордских. Они когда-то были хозяевами почти всего этого графства, но были совершенно разорены еще до угасания своего рода: сын последнего графа умер в жалкой лачуге, которую мне показали издалека; и я думаю, что одна из сестер, помимо леди Мэри Вер, была вынуждена жить своей красотой.

Замок Хеннингем, где Генрих VII был так роскошно угощен и наложил тот злодейский штраф за свое развлечение, теперь съежился до одной огромной любопытной башни, которая стоит на просторном холме, возведенном на высокой горе с большим рвом. Он открывает прекрасный вид и принадлежит мистеру Ашерсту, богатому горожанину, который построил безделушечный новый дом рядом с ним. В приходской церкви есть прекрасный квадратный памятник из черного мрамора одного из графов; и есть еще три гробницы семьи в Эрлс-Колне, в нескольких милях от замка. Я мог видеть их лишь немного, так как было очень поздно, за исключением того, что у одной из графинь головной убор в точности как описание горы Парнас, с двумя вершинами. Я полагаю, вы много слышали о Госфилде, резиденции Ньюджента. Он чрезвычайно в моде, но не произвел на меня впечатления, хотя вокруг него есть прекрасные вещи; но, будучи расположенным в местности, которая совершенно заблокирована холмами на холмах и даже слишком большим количеством леса, он не имеет ни дюйма вида. Парк должен быть шестнадцатьсот акров и ограничен лесом в пять миль в окружности; а озеро, которое очень красиво, имеет семьдесят акров, прямо на линии с домом, в нижней части прекрасной лужайки, и разбито очень красивыми рощами, которые спускаются по склону в него. Дом огромен, построен вокруг очень старого двора, который никогда не был красивым; старые окна и ворота остались, и старая галерея, которая является плохой узкой комнатой, увешанной всеми покойными патриотами, но так плохо сделанными, что они выглядят как карикатуры, сделанные, чтобы разоблачить их, поскольку они так сильно опозорили добродетели, которые они изображали. Остальная часть дома вся модернизирована, но кусками, и в плохом вкусе, который пришел между очаровательной почтенной готикой и чистой архитектурой. Там много хорошей мебели, но ни одной комнаты очень красивой — нет сносных картин. Ее гардеробная очень хороша и обставлена белым дамастом, фарфором, японскими вещами, грудами кресел, плохими картинами и некоторыми красивыми эмалями. Но что очаровало меня больше всего, что я видел, — это библиотечный камин, который существует с основания дома; над ним — горельеф из дерева, далеко не плохо сделанный, битвы при Босворте. Он весь белый, за исключением шлемов и упряжи, которые позолочены, и щитов, которые должным образом украшены гербами всех участвовавших вождей. Вы бы обожали его.

Мы провели время очень приятно; и Ньюджент, и его жена очень добродушны и легки в своем доме до крайности. Там не было никого, кроме маркиза Твиддейла; его новой маркизы, которая бесконечно добродушна и приятная компания, и пела тысячу французских песен очень мило; сестры Ньюджента, которая не фигурирует; и миссис Эллиот, сестры миссис Ньюджент, которая перешла и фигурировала с Ньюджентом: я имею в виду, что она стала католичкой, как он — протестантом. Она построила себе очень красивый маленький дом на пути и является лишь ежедневным посетителем. Ньюджент был чрезвычайно коммуникабелен в своих собственных трудах; повторил нам оду из десяти тысяч строф, чтобы оскорбить Messieurs de la Gallerie, и прочитал мне целую трагедию, в которой действительно много красивых вещей; не совсем равных его славной оде о религии и свободе, но со многими из тех абсурдов, которые так смешаны с его частями. Мы перевернулись на обратном пути, но, спасибо Богу, мы совсем не пострадали, и сегодня ходили смотреть большой дом и красивый парк, принадлежащий мистеру Уильямсу; он продается. Вы видели в газетах, что доктор Блокшолм умер. Он перерезал себе горло. Он всегда был нервным и мнительным; и таким добродушным, что оставил свою практику из-за того, что не мог вынести вида стольких печальных объектов. Я помню его с таким же остроумием, как всегда знал; была красивая переписка латинских од, которая проходила между ним и Ходжесом.

Вас позабавит услышать, что герцогиня Ньюкасл была встречена в Кале полком Лохила под ружьем, который сам нес службу, пока она оставалась. Герцог Графтон собирается в Скарборо; разве вы не любите эту бесконечную политику задних дверей? и в его возрасте! Этот приступ нездоровья пришелся на отъезд принца на две недели на охоту в Тетфорд, и его светлость боится быть недостаточно вежливым или слишком вежливым.

С тех пор как я написал свое письмо, я рыбачил в Рапине в поисках любых подробностей, касающихся Веров, и уже обнаружил, что Роберт де Вер, великий герцог Ирландии и фаворит Ричарда II, похоронен в Эрлс-Колне, и, вероятно, под одной из гробниц, которые я там видел; я жажду убедиться, что леди со странной прической — это Лансерона, дочь столяра, на которой он женился после развода с принцессой крови ради нее. Я также обнаружил, что королева короля Стефана умерла в Хеннингеме, замке, принадлежащем Альберику де Веру: короче говоря, я сейчас просто помешан на Верах и чрезвычайно огорчен тем, что Лансерона и португальская бабушка леди Вер Боклерк смешаны с этой храброй старой кровью. Прощайте! Я еду в город послезавтра, а оттуда немедленно в Строуберри-Хилл. Ваш навсегда.

(1448) См. «Историю Англии» Юма, том III, стр. 399. [«Граф Оксфорд, его любимый генерал, пышно угостивший его в своем замке Хеннингем, желал устроить парад своего великолепия при отъезде своего королевского гостя; и приказал всем своим вассалам, с их ливреями и знаками отличия, выстроиться в две линии, чтобы их вид был более галантным и великолепным. «Милорд, — сказал король, — я много слышал о вашем гостеприимстве; но правда далеко превосходит молву: эти красивые джентльмены и йомены, которых я вижу по обе стороны от меня, без сомнения, ваши домашние слуги». Граф улыбнулся и признался, что его состояние слишком мало для такого великолепия. «Большинство из них, — добавил он, — мои вассалы, которые пришли оказать услугу в это время, когда они знают, что я удостоен присутствия Вашего Величества». Король немного вздрогнул и сказал: «Клянусь верой! милорд, я благодарю вас за ваше угощение, но я не должен позволять нарушать мои законы на моих глазах: мой прокурор должен поговорить с вами». Говорят, что Оксфорд заплатил не менее пятнадцати тысяч марок в качестве компенсации за свое преступление».)

(1449) Дочь графа Грэнвилла.

(1450) Харриот, жена Ричарда Эллиота, эсквайра, отца первого лорда Сент-Джерменса, и дочь мистера секретаря Крэггса. Копию стихов, адресованных мистером Питтом этой леди, см. в «Переписке Чатема», том IV, стр. 373. — Э.

(1451) Роберт де Вер, граф Оксфорд, был фаворитом Ричарда II; который сделал его маркизом Дублинским и герцогом Ирландским, и передал ему патентом полный суверенитет над этим островом пожизненно.

(1452) Альберик де Вер был графом в правление Эдуарда Исповедника.

(1453) Дочь Томаса Чемберса, эсквайра, и жена лорда Вера Боклерка, третьего сына первого герцога Сент-Олбанса от его жены Дианы, дочери Обри де Вера, графа Оксфордского.

558 Письмо 258 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, 11 августа 1748 г.

Я достиг больших познаний в анналах дома Веров, но хотя я крутил и вертел их генеалогию и свою собственную тысячу раз, я не могу обнаружить, как хотел, что я происхожу от них как-либо иначе, кроме как от одного из их христианских имен — имя Гораций перекочевало от них в Норфолк через брак дочери Горация лорда Вера из Тилбери с сэром Роджером Тауншендом, чья семья крестила некоторых из нас этим именем. Но я сделал действительно любопытное открытие! Леди со странным нарядом в Эрлс-Колне, о которой я упоминал вам, — это, безусловно, Лансерона, португалка — ибо я нашел в Рапине, из одной из старых хроник, что Анна Богемская, у которой она была фрейлиной, ввела моду на остроконечные рога, или высокие головы, что является тем самым нарядом на этой гробнице, и подтверждает, что она принадлежит Роберту де Веру, великому графу Оксфордскому, сделанному герцогом Ирландским Ричардом II, который после изгнания этого министра и его смерти в Лувене, вызванной кабаном на охоте, приказал привезти тело, хотел еще раз открыть гроб, чтобы увидеть своего фаворита, и сам сопровождал его в высокой процессии к погребению в Эрлс-Колне. Я не знаю, не обнаружил ли бы «Craftsman» несколько лет назад, что мы происходим от этого Вера, по крайней мере, от его имени и министерства: мое утешение в том, что Лансерона была второй женой графа Роберта. Но в этом поиске я наткнулся на другое происхождение, которое я прилагаю большие усилия, чтобы проверить (я не имею в виду каламбур), и это вероятность того, что я происхожу от Чосера, чья дочь, леди Элис, до своего брака с Томасом Монтегю, графом Солсбери, а затем с Уильямом де ла Полем, великим герцогом Саффолком (еще одним знаменитым фаворитом), была замужем за сэром Джоном Филипсом, который, я надеюсь, окажется из замка Пиктон, и имела от него детей; но я еще не привел эти вопросы к последовательности. Мистер Чьют убежден, что я это сделаю, ибо он говорит, что любой человек с двумя или тремя сотнями лет родословной может обнаружить, что он происходит от кого угодно; и, спасибо моим звездам и моему доброму кузену, нынешнему сэру Джону Филипсу, у меня есть достаточная родословная, чтобы работать над ней; ибо он составил нам одну, по которой Ego et rex meus происходят рука об руку от Кадвалладера, а английский баронетский список — от императора Максимуса (через Филипсов, которые валлийцы, разумеется). Эти Веры ввергли меня в массу этого старого изучения: на днях я читал миссис Ленев и миссис Пигот, которая была здесь несколько дней, описание в «Хронике Холла» встречи Генриха VIII и Франциска I, которая так восхитительно нарисована в вашем Виндзоре. Мы дошли до абзаца, который я должен переписать; ибо хотя он не означает ровным счетом ничего, он так нелепо сформулирован на старом английском, что заставил нас смеяться три дня!

и два короля были обслужены банкетом и после веселья, имели общение во время банкета, и там показывали друг другу свое удовольствие.

Разве не поклялся бы кто-нибудь, что старый Хэл показывал все, что показывают в Тауэре? Я сейчас в процессе ожидания дома Причард, дамы Клайв и миссис Метеглин к обеду. Я обещаю вам, Клайв, и я не будем показывать друг другу свое удовольствие ни во время банкета, ни после. Вечером мы идем на спектакль в Кингстон, где места стоят два пенса за голову. Наша большая компания в Ричмонде и Туикнеме была разорвана на части гражданскими разногласиями, но они продолжают играть. Мистер Ли, обезьяна Гаррика, не любя свою роль, отказался играть ее и имел наглость пойти в партер как зритель. Актриса, чей бенефис был в обсуждении, принесла свои жалобы аудитории, которая заставила его выйти на сцену; но с тех пор он ушел из компании. Мне жаль, что он был таким хлыщом, ибо он был лучшим...

Вы говорите, почему я не пойду к леди Мэри? Я говорю, почему вы не пойдете к Талботам? Мэри занята многими вещами, танцует между тремя домами; но я пойду с вами на день или два к Талботам, если хотите, и вы приедете сюда, чтобы забрать меня. Я был посмотреть дом мистера Гамильтона, недалеко от Кобэма, где он действительно сделал прекрасное место из самого проклятого холма. Эшер я видел снова дважды и предпочитаю его всем виллам, даже Сауткот — Кент там Кентит. Я смеялся также над Клермонт-хаусом; сады улучшились с тех пор, как я их видел: знаете ли вы, что ананасы буквально отправляются в Ганновер курьерами! Я серьезен. С тех пор как уехал герцог Ньюкасл, и по новости о болезни герцога Сомерсета, он передал свои приказы через короля, и через него через Бедфорда в Кембриджский университет, чтобы запретить им выбирать кого-либо, кроме самого нелепого человека, которого они могли выбрать, его светлости Ньюкасла. Принц, услышав это, написал им, что, услышав приказы Его Величества, он ни в коем случае не будет им противодействовать. Это разумно: но как два секретаря отвечают на такой насильственный акт власти? Нолкоюмской опустил свое достоинство и свою дисциплину и постоянно приглашает всех офицеров, которые являются членами парламента. Приговор Доддингтону об изгнании скреплен печатью: Литтлтон должен получить его место (второй раз он подставил ему подножку); лорд Баррингтон должен отправиться в казначейство, а Дик Эджкамб — в адмиралтейство.

Ригби уехал отсюда к сэру Уильяму Стенхоупу на скачки в Эйлсбери, где Гренвилли и Пегги Бэнкс намерены появиться и признать свой триумф. Грей был здесь несколько дней и в восторге от вашей истории о нырянии мадам Бентли, и ее белом человеке, и, короче говоря, от всех ваших историй. Место для рогоносцев — вот идет моя компания —

15 августа?.

У меня не было времени закончить письмо вчера вечером, ибо мы не вернулись с мрачного спектакля, который был в сарае в Кингстоне, до двенадцати часов ночи. Наш обед прошел очень хорошо; Клайв была очень приятной компанией; вы знаете, как сильно она восхищается проповедями Эштона. Она говорит, что всегда ужасно хороша в течение двух или трех дней после его проповедей; но к тому времени, когда наступает четверг, весь их эффект проходит. Я никогда не видел более правильного приличного поведения, чем у миссис Причард, и уверяю вас, даже мистер казначей Причард был гораздо лучше, чем я ожидал. Ваш навсегда, Чосеридес.

(1454) Бабушка достопочтенного Горация Уолпола была дочерью сэра Эразма Филипса из замка Пиктон в Пембрукшире.

(1455) Племянница миссис Ленев и первая жена адмирала Хью Пигота. — Э.

(1456/1457) Две знаменитые актрисы.

(1458) Леди Мэри Черчилль.

(1459) Любимая резиденция достопочтенного Генри Пелхэма, которую он украсил под руководством Кента. Она приятно упоминается Поупом в его Эпилоге к Имитациям сатир Горация: —

«Позвольте мне с удовольствием признать, в мирной роще Эшера, где Кент и Природа соперничают за любовь Пелхэма, сцена, мастер, открывающиеся моему взору, я сижу и мечтаю, что вижу моего Крэггса снова». — Э.

(1460) Прозвище герцога Камберлендского.

561 Письмо 259 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 29 августа 1748 г.

Дорогой Гарри, что бы вы ни думали, кампания в Туикнеме дает так же мало материала для письма, как и неудачная во Фландрии. Я не могу сказать, правда, что мои генералы носят черные парики, но у них длинные капюшоны с широким дном, которые скрывают не меньше развлечений.

Есть генерал леди Касл-Комер, и генерал леди-вдова Феррерс! Ну, неужели вы думаете, что я могу извлечь из них больше, чем вы из Хоули или Хонивуда?(1461) Ваши старухи наряжаются, ходят на утренний прием к герцогу, следят, чтобы солдаты правильно заломили шляпы, спят после обеда, пьют до самого сна со своими «прихлебателями» и рассказывают тысячу небылиц о том, чего никогда не делали в молодости. Замените шляпы на чепцы, дозоры на визиты, а «прихлебателей» на льстецов — и жизнь точно такая же. Короче говоря, это люди, среди которых я живу, хотя и не с ними; и именно из-за отсутствия более важных событий я писал вам редко; уверяю вас, вовсе не из-за малейшей небрежности. Мое нынешнее и единственное занятие — посадки, в которых я достиг больших успехов и рассуждаю весьма учено с садовниками, если не считать того, что время от времени салат, пустивший стрелку, опрокидывает всю мою ботанику, так как я не раз принимал его за диковинный вест-индский цветущий кустарник. К тому же медлительность, с которой растут деревья, крайне неудобна для моего природного нетерпения. Я сетую на то, что живу в столь варварский век, когда мы достигли столь малого совершенства в садоводстве. Я убежден, что через сто пятьдесят лет будет так же обычно пересаживать стопятидесятилетние дубы, как сейчас пересаживают луковицы тюльпанов. Я даже начал трактат или панегирик великим открытиям, сделанным потомками во всех искусствах и науках, где я особо пространно рассуждаю о великом и дешевом удобстве создания форелевых рек — одном из тех улучшений, по поводу которых миссис Кервуд удивлялась, почему мистер Хеджес не сделает их в своем загородном доме, но которые тогда были не столь обычны, как станут впоследствии. Я расскажу о секрете жарки дикого кабана и целой своры гончих живьем, не причиняя им вреда, так что всю охоту можно будет подать к столу; и за этот секрет внук герцога Ньюкасла, если когда-нибудь обзаведется сыном, должен будет отдать сто тысяч фунтов. А еще восхитительная возможность иметь целые рощи колибри, ручных тигров, обученных приносить и подавать, карманные подзорные трубы, чтобы видеть все, что делается в Китае, и тысяча других игрушек, которые мы сейчас считаем невыполнимыми и на которые дерзкие потомки будут смеяться нам в лицо, предлагая награды за доведение до совершенства открытий, о принципах которых мы не имеем ни малейшего представления! Если эта книга когда-нибудь выйдет, я должен ожидать, что все ученые ополчатся против меня, ибо они измеряют все знания в обратном порядке: некоторые из них обнаружили зачатки всех искусств у Гомера; а Пинеда(1462) имел столь большую веру в достижения своих предков, что полагал, будто Адам понимал все науки, кроме политики. Но поскольку эти великие поборники наших праотцев мертвы, а Буало не жив, чтобы втиснуть меня в стих вместе с Перро, я полон решимости восхищаться ученостью потомков, особенно будучи убежден, что половина наших нынешних знаний возникла из обнаружения ошибок того, что прежде называлось таковыми. Не думаю, что я сам когда-нибудь сделаю великие открытия, а потому буду довольствоваться тем, что предложу их своим потомкам, подобно лорду Бэкону, который, как очень мило говорит доктор Шоу в своем предисловии к Бойлю, «обладал искусством изобретать искусства», или, скорее, подобно маркизу Вустерскому, у которого я видел небольшую книгу, названную им «Столетие изобретений», где он записал сотню машин для совершения невозможного, не дав ни единого указания, как сделать сами машины.(1463)

Если я буду менее пунктуален в своей переписке, чем намерен, вы должны сделать вывод, что я пишу свою книгу, которая, будучи задуманной как панегирик, доставит мне немало хлопот. Посвящение, с вашего позволения, будет адресовано вашему будущему сыну или, с позволения леди Эйлсбери, вашему девятому сыну, который будет еще не рожден ближе к тому времени, о котором я пишу; при условии, конечно, что она не родит троих сразу, как леди Беркли.

Ну вот! Я подал вам пример того, как писать чепуху, когда нечего сказать, и сочту за обиду, если вы не поддержите переписку в том же духе. Прощайте!

(1461) Генерал Хонивуд, губернатор Портсмута.

(1462) Пинеда был испанским иезуитом и профессором богословия. Он умер в 1637 году, написав объемные комментарии к нескольким книгам Священного Писания, помимо всеобщей истории церкви.

(1463) Уолпол в своих «Королевских и знатных авторах» называет маркиза «фантастическим покровителем и фанатиком» и описывает «Столетие изобретений» как «поразительный образец глупости»; а Юм, который даже не знает названия книги, смело объявляет ее «нелепой смесью лжи, химер и невозможностей». Однако в 1825 году было опубликовано издание этой любопытной и весьма забавной книжицы с историческими и пояснительными примечаниями мистера К. Ф. Партингтона, который ясно доказывает, что именно маркиз был тем человеком, который первым подал идею паровой машины в этой или любой другой стране. — Ред.

563 Письмо 260 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, суббота, вечер, 3 сентября 1748 г.

Все мои грехи перед миссис Тэлбот вам предстоит искупить; я здесь совсем один и мне не хватает только того, чтобы вы приехали за мной и отвезли к ней. Я был в городе один день, только чтобы повидать лорда Бери, который приехал с герцогом; они возвращаются в следующий четверг. Герцог стал толще, и теперь уже не отрицается, что он полностью потерял зрение на один глаз. Это удивило меня не так сильно, как его острота. Гэмли, который, как вы знаете, стал методистом, пришел сказать ему, что, пока он был в карауле, дерево в Гайд-парке, рядом с пороховым складом, загорелось; герцог ответил, что надеется, что это не от «нового света». Этот бессмысленный «новый свет» крайне моден, и я не удивлюсь, если мы увидим возрождение всей глупости и ханжества прошлого века. Уитфилд постоянно проповедует у леди Хантингдон(1464) в Челси; лорд Честерфилд, лорд Бат, леди Таунсенд, леди Танет и другие ходили его слушать.(1465) Готовы ли вы поспорить, что следующей зимой за ним будут бегать не меньше, чем за Гарриком?

Я только что вернулся из театра в Ричмонде, где застал герцогиню Аргайл, леди Бетти Кэмпбелл и их двор. У нас была новая актриса, мисс Клаф; чрезвычайно статная фигура и очень красивая: она говорила очень точно и с воодушевлением. Гаррик собирается выпустить ее следующей зимой; а также мисс Шарлотту Рэмси, поэтессу и плачевную актрису. Гаррик, Барри и еще несколько актеров были там, чтобы посмотреть на этих новых комедиантов; это будет их семинария.

С тех пор как я вернулся домой, меня беспокоит странная, глупая женщина, живущая в большом угловом доме вон там; она жена адвоката и большая любительница выпить. К тому времени, как она заканчивает с этим и с дневным светом, она начинает бояться воров и заставляет слуг палить из окон чердака, как из пушек. Помню, как я убеждал миссис Кервуд, что пахнет ворами, и эта пьяная дама, кажется, буквально чует их. Божественный Эштон, которого, я полагаю, вы увидите, когда получите это письмо, расскажет вам, в каком изумлении мы были вчера вечером, услышав выстрелы; я начал думать, что герцог привез какие-то из своих поражений из Фландрии.

Я собираюсь рассказать вам длинную историю, но, пожалуйста, помните, что я не намерен рассказывать ее хорошо; поэтому, если вы обнаружите какие-то красоты в изложении там, где я их вовсе не задумывал, не делайте вывод, как в прошлый раз, что я знаю об их наличии. Если бы я не владел пером в совершенстве и не мог заставить его писать любую чепуху, которую услышал последней, вы были бы способны извратить все письма и заставить человека поддерживать свой имидж; но поскольку я пишу лишь для того, чтобы доставить вам удовольствие, я не буду заботиться ни о чем, кроме того, чтобы не писать хорошо: я ненавижу письма, которые называют «хорошими письмами».

Вы должны знать тогда... но разве вы не знали молодого человека, которого называли Красавчиком Трейси? Он гулял в парке со своими знакомыми и нагнал трех девушек; одна была очень хорошенькая: они пошли за ними; но девушки убежали, и компания устала их преследовать, все, кроме Трейси. (Сейчас прогремело еще три выстрела; она, должно быть, очень пьяна.) Он последовал за ними до ворот Уайтхолла, где дал швейцару крону, чтобы тот выследил их: швейцар охотился за ними, а он — за швейцаром. Девушки обежали весь Вестминстер и вернулись на Хеймаркет, где швейцар нагнал их. Он сказал хорошенькой, что она должна пойти с ним, и заговаривал ей зубы, пока не подоспел Трейси, совершенно запыхавшийся и влюбленный до безумия. Он настаивал на том, чтобы узнать, где она живет, чего она говорить отказалась; и после долгих споров они отправились в дом одной из ее подруг, а Трейси вместе с ними. Там он заставил ее раскрыть, кто ее семья — дочь торговки маслом с Крейвен-стрит — и договорился встретиться с ней на следующее утро в парке; но до наступления ночи он написал ей четыре любовных письма, а в последнем предложил двести фунтов в год ей и сто фунтов в год Signora la Madre. Гризельда доверилась жене портного, которая сказала ей, что поклонник, безусловно, достаточно влюблен, чтобы жениться на ней, если она решит быть добродетельной и откажется от его предложений. «Да, — говорит она, — но если я это сделаю и потеряю его из-за этого?» Однако меры кабинета министров были решены в пользу добродетели: и когда она встретила Трейси на следующее утро в парке, ее сопровождали сестра и зять, и она строго придерживалась буквы своей репутации. Она ничего не хотела делать, никуда не хотела идти. Наконец, в качестве примера поразительной уступчивости, она сказала ему, что если он примет такой обед, какой может дать ему дочь торговки маслом, то будет желанным гостем. Они отправились на Крейвен-стрит: мать одолжила немного серебра, чтобы купить баранью ногу, и они держали нетерпеливого любовника за выпивкой до двенадцати ночи, когда избранный комитет проводил верную пару к священнику из Мэйфэр. Доктор был в постели и клялся, что не встанет, чтобы поженить даже короля, но что у него есть брат через дорогу, который, возможно, согласится, что он и сделал. Мать одолжила пару простыней, и они совершили брачную ночь в ее доме; а на следующий день отправились в свой собственный дворец. Через два-три дня сцена стала мрачной; и муж, вернувшись однажды вечером домой, поклялся, что больше не может этого выносить. «Выносить! Выносить что?» — «Ну, как меня дразнят все мои знакомые за то, что я женился на дочери торговки маслом. Я решил уехать во Францию и оставлю тебе приличное содержание». — «Оставить меня! Почему ты думаешь, что оставишь меня? Я поеду с тобой». — «Что, ты любишь меня, значит?» — «Неважно, люблю я тебя или нет, но ты не уедешь без меня». И они уехали! Если вы знаете кого-то, кто собирается жениться и путешествовать, я думаю, они не могут сделать это более удобным способом.

Я абсолютно согласен с вашим мнением о Грее; он худшая компания в мире. Из-за меланхоличного склада, уединенного образа жизни и излишнего достоинства он никогда не беседует легко; все его слова взвешены, подобраны и выстроены в предложения; его сочинения восхитительны; сам же он не приятен.(1466)

До Лондона еще два месяца; если вы сможете определиться со своими планами на любые три или четыре дня в этот промежуток, я либо поеду с вами к «Тиграм», либо буду рад видеть вас здесь; но я решительно больше не буду просить вас ни о том, ни о другом. Я вырастил двадцать семь бентамок от патриархов, которых вы мне прислали. Прощайте!

(1464) Дочь Вашингтона, графа Феррерса.

(1465) Лорд Болингброк в письме графу Марчмонту от 1 ноября пишет: «Надеюсь, вы слышали от меня лично, а также обо мне от мистера Уитфилда. Этот апостольский муж проповедовал некоторое время назад у леди Хантингдон, и мне было бы любопытно его послушать. Ничто не удержало меня от похода, кроме предположения, что там будет избранная аудитория. Этот святой, наш друг Честерфилд, был там; и я слышал от него чрезвычайно хороший отзыв о проповеди». Marchmont Papers, т. ii, стр. 377. — Ред.

(1466) Доктор Битти говорит в письме сэру У. Форбсу: «Письма Грея очень напоминают то, какой была его беседа: у него не было ни манер ученого, ни поэта; и хотя на эти и все другие темы он говорил со мной с предельной свободой и без всякой сдержанности, в общей компании он был гораздо молчаливее, чем можно было бы пожелать». — Ред.

565 Письмо 261 Сэру Горацию Манну. Строуберри-Хилл, 18 сентября 1748 г.

У меня есть два ваших письма, на которые нужно ответить, и нечем оправдаться, кроме моей старой неплатежеспособности. О! да, я должен вас отругать, что, как вы обнаружили, является для меня неисчерпаемым источником. Вы прислали мне свой d`em`el`e(1467) со всем городом Флоренцией и поручили мне хранить это в секрете — а первым человеком, которого я увидел, был лорд Хобарт, который был полон рассказа, полученного от вас. Вы с таким же успехом могли бы рассказать женщине непристойный секрет и ожидать, что она его сохранит! Но вы можете быть спокойны, ибо, если он не дойдет до леди Помфрет или леди Орфорд, я смею сказать, он никогда не вернется во Флоренцию; а что касается этих двух дам, я не думаю, что они его услышат, ибо первая в некотором роде удалилась от мира, а мир удалился от второй. Теперь, когда я выплеснул свой гнев, я серьезно сочувствую вам, что вы подверглись дерзости этих глупых флорентийских женщин: они заслуживают худшего определения, чем «глупые», раз претендуют на какой-то характер. Как вы могли действовать с таким самообладанием? Если бы они обошлись со мной подобным образом, я бы признал в десять раз больше того, что, как они утверждали, вы сделали; но вы — настоящий министр!

Я очень обязан принцу Бово за то, что он помнит обо мне, и был бы чрезвычайно рад оказать ему здесь всяческое внимание: вы знаете, я питаю большую привязанность к этой семье за их любезность ко мне. Но как любезна была к вам принцесса! Я просто ревную, что она обедала с вами: я помню, какой переполох был, чтобы заполучить ее на пол-половины четверти часа на ваш прием.

Епископ Лондонский умер; к счастью для его семьи, как оказалось, отказавшись от архиепископства.(1468) Мы должны отдать ему должное: хотя он и порвал с моим отцом, он всегда отзывался о нем весьма достойно, без всякой обиды или неблагодарности.

Ваши братья собираются обедать со мной; ваш брат Гэл — мой большой любимец: я привязался к нему из-за его сходства с вами, но полюбил его уже за его собственные качества.

Мир все еще в тумане: по обыкновению, мы поспешили со своей любезностью, прежде чем наши новые друзья были хоть сколько-нибудь готовы со своей. В городе состоялся большой Регентский совет(1469), чтобы снять запрет на торговлю с Испанией: когда они собрались, кто-то спросил, готова ли Испания снять свой? «О, Господи! Мы об этом и не подумали!» Они послали за Уоллом(1470) и спросили его, сделает ли его двор такой же шаг по отношению к нам? Он сказал, «что полагает, они могли бы, но у него нет на этот счет никаких распоряжений». Тем не менее мы продолжили, и пока что остались в дураках.

Прощайте! С первой же оказией я пришлю вам две книги о Хоутоне, для вас и доктора Кокки. Лорд Орфорд чувствует себя намного лучше: у моего дяди нет никаких перспектив когда-либо встать с кушетки.

(1467) Мадам Убальдини распустила скандальную историю о двух людях, которых она видела вместе в саду мистера Манна на одном из его приемов, и по этому случаю был сочинен пасквильный сонет, после чего флорентийские дамы некоторое время притворялись, что их репутации повредит, если они будут еще приходить на его приемы.

(1468) Доктор Эдмунд Гибсон был очень близок с сэром Робертом Уолполом и предназначался им в архиепископы после смерти Уэйка; но, возглавив духовенство против билля о квакерах, он порвал с сэром Робертом и потерял архиепископство, которое было отдано Поттеру; но после его смерти сменившееся министерство предложило его доктору Гибсону. [Доктор отклонил его из-за преклонного возраста и усиливающихся немощей. Он умер 6 февраля 1748 года.]

(1469) Это означает собрание лиц, составляющих Регентство во время отсутствия короля в Ганновере. — Ред.

(1470) Генерал Уолл, испанский посол.

566 Письмо 262 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, 25 сентября 1748 г.

Я напишу вам очень короткое письмо, ибо не знаю, какое у нас дело переписываться, когда мы могли бы быть вместе. Я действительно хочу вас видеть, ибо вы знаете, я убежден в том, что вы мне говорите. Немногих людей я прошу приехать сюда, и, если возможно, еще меньше тех, кого я желаю здесь видеть. Бескорыстие вашей дружбы ко мне всегда было очевидно, и это единственный вид дружбы, который я впредь буду принимать, а следовательно, я никогда не жду больше друзей. Что касается попыток завести их с помощью обязательств, то я имел столь плачевный успех, что, боясь думать о мире еще хуже, чем я думаю, я больше никогда не буду пытаться. Но вы отвратительны, упрекая меня в том, что я не пускаю вас в Хоутон: разве я не предлагал тысячу раз отвезти вас туда? Я имею в виду, с тех пор как он стал принадлежать моему брату: я не ожидал добиться вашего согласия раньше; ибо вы настолько необъяснимы, что не только никогда не сделаете ничего грязного, но даже не рискнете создать видимость этого. Я часто применял к вам в своих мыслях очень красивый отрывок, который помню из письма Чиллингворта: «вы не сделали бы ради повышения того, чего не сделали бы, если бы не ради повышения». Вы очень обязываете меня тем, что говорите о моих племянниках, и делаете меня счастливым тем, что я услышал о лорде Малпасе(1471); я крайне склонен верить, что он этого заслуживает. Мне так же жаль слышать, какой компаньон достался лорду Уолполу: вокруг него было много шума, но я посмеялся над этим, проследив худшие слухи до его любезной матушки, которая сейчас приносит в жертву репутацию своего сына ради своей неприязни к мужу. Если бы мы жили при иудейском законе, как бы я трепетал от того, что мой брат не оставляет детей от нее, и наступает моя очередь воздвигнуть ему потомство!

С тех пор как я рассказал вам о рогатых головных уборах герцогини Ирландской среди гробниц Веров, я нашел длинный рассказ в Бейле о монахе, который, как я помню, где-то читал, проповедовал столь яростно против этой моды: он назывался «эннен», а монаха звали Томас Конект. Позже он был сожжен в Риме за осуждение жизни духовенства. Поскольку наши истории говорят, что Анна Богемская ввела эту моду здесь, вероятно, французы переняли ее у нас и либо долго не могли подхватить, либо долго удерживали этот стиль; ибо герцог Ирландский умер в 1389 году, а Конект был сожжен в Риме в 1434 году. Действительно, прошло несколько лет между его проповедями против энненов и его смертью, но, вероятно, не около сорока пяти лет, а половина этого срока была долгим периодом для столь возмутительной моды. Но я нашел еще более занимательную моду в другом месте у Бейля, а именно: женщины носили зеркала на животах; не представляю, для какой цели. Прощайте! Больше не пишите, а приезжайте.

(1471) Старший сын Джорджа, третьего графа Чолмондели, и внук сэра Роберта Уолпола.

567 Письмо 263 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 6 октября 1748 г.

Дорогой Гарри, мне жаль, что наши желания так сталкиваются. Помимо того, что у меня нет естественной склонности к Парламенту, это особенно побеспокоит меня сейчас, в разгар всех моих посадок; по этой причине я никогда не интересовался, когда он соберется, и не могу помочь вам угадать — но я бы подумал, что не скоро — ибо я полагаю, что мир, по крайней мере эвакуации, не в столь процветающем состоянии, чтобы быть готовыми произвести впечатление в тронной речи Короля. Но я говорю издалека; все может быть очень даже благоприятно: наши министры наслаждаются сознанием своей мудрости, как добрые люди — своей добродетели, и не прилагают усилий, чтобы заставить ее сиять перед людьми. Тем временем мы получаем несколько побочных выгод от умиротворения: все наши модистки, портные, владельцы таверн и молодые джентльмены едут во Францию для нашего совершенствования в роскоши; и поскольку я предвижу, что по их возвращении нам скажут, что мы жили в состоянии полной слепоты последние шесть лет и двигались абсолютно ретроградно по отношению ко всему истинному вкусу во всех отношениях, я уже начал практиковаться в ходьбе на голове и делать все наоборот. Затем Чарльз Фредерик превратил все свое вирту в фейерверки и под своим влиянием в артиллерийском ведомстве подготовил такое зрелище для провозглашения мира, которое превзойдет всех своих предшественников по части грохочущей памяти. Он должен открыться концертом из полутора тысяч рук и завершиться столькими же сотнями тысяч хлопушек, положенных на музыку, что все люди, убитые на войне, должны будут проснуться от этого грохота, как будто это день Страшного суда, и пуститься в пляс, как войска в «Репетиции». Хотел бы я, чтобы вы видели, как он делает петарды из своих папильоток, весь бронзовый от патины пороха, и охрипший от разговоров о превосходстве, которое его фейерверк будет иметь над римской навмахией.

Я собираюсь обедать с леди Софией Томас(1472) в Хэмптон-Корте, где должен был встретиться с Кардиганами; но в эту минуту я получил сообщение, что герцогиня Монтегю(1473) крайне больна, о чем я очень беспокоюсь из-за леди Кардиган(1474), в которую я с каждым днем влюбляюсь все больше; вы можете представить, не в ее внешность, которая в последнее время далеко не улучшилась; но с тех пор, как я здесь, я много общался с ними, и, как говорит Джордж Монтегю, за всю свою практику я не встречал лучшего ума и более действительно достойных качеств: такое достоинство в образе мыслей; так мало идей о чем-либо низком или смешном, и такое подобающее презрение к тому и другому! Прощайте! Я должен идти одеваться к обеду, и вы видите, что я хотел бы, но мне нечего вам рассказать.

(1472) Дочь первого графа Албемарла и жена генерала Томаса. — Ред.

(1473) Она была матерью леди Кардиган и дочерью великого герцога Мальборо.

(1474) Леди Мэри Монтегю, третья дочь Джона, герцога Монтегю, и жена Джорджа Бруденелла, графа Кардигана, впоследствии получившего титул герцога Монтегю.

568 Письмо 264 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, 20 октября 1748 г.

Вы очень формальны, присылая мне церемонное письмо с благодарностью; видите, я менее щепетилен, ибо, не имея ничего вам сказать, я не ответил на ваше письмо. Я был в пустом городе один день: мы с миссис Москови никак не можем придумать, где вы посадили жасмин; я весь в посадках и прорастаю, как любая целомудренная нимфа в «Метаморфозах».

Говорят, у старого Монарха в Ганновере появилась новая любовница; боюсь, ему следовало бы завести * * * * * * * * * * * * * * Раз уж я заговорил о приобретениях, мистер Фокс выиграл приз в десять тысяч фунтов; а Виолетта, как говорят, Ковентри в мужья. Несомненно, что на изысканном маскараде он следовал за ней, когда она была под руку с графиней, которая, сняв перчатку, двигала обручальное кольцо вверх-вниз по пальцу, что, по-видимому, означало, что никакие другие условия приняты не будут. Это год контрабандных браков, хотя я не нахожу, что брак Фанни Мюррей — дело решенное. Мне понравился ее дух в одном случае, о котором я слышал на днях: она жаловалась на нехватку денег; сэр Роберт Аткинс немедленно дал ей банкноту в двадцать фунтов; она сказала: «К черту твои двадцать фунтов! Что они значат?», зажала ее между двумя кусками хлеба с маслом и съела. Прощайте! Ничто не заставило бы меня закончить так коротко, если бы мой садовник не ждал меня, а вы должны признать, что он предпочтительнее всех на свете.

569 Письмо 265 Сэру Горацию Манну. Строуберри-Хилл, 24 октября 1748 г.

Я от души посмеялся над вашим приключением с милордом Ричардом Онслоу(1475); это восхитительное приключение! Я не уверен, что абсурдность Риккарди не была лучшей его частью. Там были Ринуччини, Панчатичи и Пандольфини? Были ли они так же невежественны? Какая это была бы блестящая тема для Никколини, если бы он вернулся, чтобы продемонстрировать все свои знания об Англии!

Ваши братья только что вернулись из Хоутона, где нашли моего брата значительно поправившимся: мой дядя, я слышал, тоже чувствует себя лучше; но я считаю это невозможным выздоровлением.(1476) Лорд Уолпол отправляется в путешествие; мне не терпится, чтобы он оказался во Флоренции; я льщу себя надеждой, что он вам понравится: я, не обремененный пристрастием к своей семье, очень им восхищаюсь. Ваш брат получил две книги о Хоутоне и отправит их с первой же оказией: я отнюдь не удовлетворен ими; они полны ошибок, а два портрета до ужаса не похожи.

Мир между нами, Францией и Голландией подписан, но не вызывает ни малейшей радости; акции не растут, а купцы недовольны; они говорят, что Франция принесет нас в жертву Испании, которая еще не подписала договор: короче говоря, не было ни малейшего признака народного ликования, однако правительство собирается устроить грандиозный фейерверк.

Полагаю, новостей нет, а я здесь совсем один, занимаюсь посадками. Парламент соберется не раньше 29-го числа следующего месяца: я поеду в город лишь за два или три дня до этого. Епископ Солсберийский(1477), отказавшийся от Кентербери, принимает Лондон в надежде на скорые солидные штрафы. Старый Том Уокер(1478) скончался, оставив огромное состояние и доходные должности; но я не слышал, кому они достанутся. Прощайте! Я пишу очень отрывочно, и, как видите, мне нечего сказать.

(1475) Некий Дэниел Бетс, голландец или фламандец, называвший себя моим лордом Ричардом Онслоу и выдававший себя за сына спикера, подделал кредитные письма и выманил деньги у нескольких банкиров, после чего прибыл во Флоренцию, где был принят маркизом Риккарди как английский дворянин. Маркиз не верил мистеру Манну в том, что это самозванец, пока авантюрист ночью не сбежал пешком в Рим.

(1476) И все же он в значительной степени поправился благодаря использованию мыла и известковой воды.

(1477) Д-р Шерлок.

(1478) Он был инспектором дорог; был своего рода прихлебателем у сэра Роберта Уолпола и лорда Годольфина; часто бывал в Ньюмаркете и был печально известным ростовщиком. Его предполагаемое состояние, согласно «Джентльменскому журналу», оценивается в триста тысяч фунтов.]

570 Письмо 266 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 2 декабря 1748 г.

Наш король вернулся, и наш парламент собрался: мы ожидали лишь гармонии, спокойствия и любви к миру, но самый первый день открылся черной тучей, предвещающей бурную сессию. К великому удивлению министерства, «тори» оказались в тесном союзе с партией принца, и обе стороны сошлись в горячих и страстных выражениях по поводу договора: обсуждение у нас будет только после Рождества. Мой дядя, который значительно поправился благодаря мылу и надеждам на пэрство, приехал и в первый же день разразился залпом речей о договорах: хотя он и изменился, вы были бы поражены его бодростью.

Мы много говорим о том, что канцлер(1479) сложит с себя полномочия из-за усталости и станет председателем совета, с последующими изменениями, о которых я напишу вам, если они произойдут; но поскольку об этом говорят уже полгода, я не ручаюсь за достоверность.

Мистер Чьют, которому одному я сообщил об изгнании Никколини, хотя теперь об этом говорят в канцелярии герцога Бедфорда, сказал: «Мне жаль, что аббата изгнали за единственную вещь, которую я когда-либо находил в нем достойной похвалы — за его нападки на тосканское министерство». Раз уж я упомянул мистера Чьюта, должен рассказать вам еще один его замечательный bon mot. Проходя мимо дома миссис Эдвардс, которая умерла от злоупотребления спиртным, он увидел девиз, который гробовщики поместили на ее гербе: Mors janua vitae, и сказал: «Должно было быть Mors aqua vitae».

Бурлетты начались; думаю, их еще не оценили и не осудили окончательно: их успех, безусловно, не стремителен, хотя Пертичи вызывает чрезмерное восхищение. Гаррик говорит, что это лучший комик, которого он когда-либо видел: но женщины ужасны, ни одной приятной ноты. Лорд Мидлсекс судился с Монтичелли из-за задолженности по жалованью в Вестминстер-холле и даже позволил доказать против себя подлинность собственного почерка! Можете себе представить, что он проиграл. Хьюм Кэмпбелл, брат лорда Марчмонта, любимый адвокат, которого министерство подкупило пенсией, чтобы он замолчал в оппозиции, был его защитником и, ударяя себя в грудь, клялся, что за всю жизнь лишь однажды переступил порог оперного театра. Эта аффектация британского патриотизма до смешного нелепа в человеке с такой репутацией: я часто слышал, как мой отец говорил, что из всех людей, которых он знал, лорд Марчмонт и Хьюм Кэмпбелл были самыми продажными в своих заверениях ему, когда только начинали карьеру: нынешний герцог Аргайл, к фракции которого они не принадлежали, помешал ему принять их услуги. Затем они бросились в оппозицию, где оба играли важные роли, пока старший не был отстранен от парламента смертью отца, а младший, будучи весьма глупо уволен с должности солиситора принца в пользу мистера Батерста, принял пенсию от двора, редко появляется в Палате и в последнее время стал питаться кореньями и изучать астрономию(1480). Лорд Марчмонт, как вы знаете, был одним из героев Поупа, получил место в Шотландии после прихода лорда Честерфилда в министерство, хотя у него не было власти ввести его в число шестнадцати: и едва не потерял свое место прошлой зимой, когда его сочли автором знаменитого оправдания отставки лорда Честерфилда. Такова история этих шотландских братьев, которую я рассказал вам за неимением новостей.

Два оксфордских студента приговорены к двум годам тюремного заключения за государственную измену(1481); а их вице-канцлер за попустительство скоро предстанет перед судом. Что вы скажете о том, что молодой Претендент упорствует в своем желании остаться во Франции? Мне будет нелегко внушить, что это происходит без одобрения того двора. Прощайте!

(1479) Лорд Хардвик. — Д.

(1480) В предыдущем марте лорд Марчмонт женился во второй раз на мисс Крэмптон. Обстоятельства, сопровождавшие этот брак, описаны Дэвидом Юмом в письме к мистеру Освальду от 29 января 1748 года: «Лорд Марчмонт пережил самое необычайное приключение в мире. Около трех недель назад он был в театре, когда заметил в одной из лож прекрасную девушку, чей вид, манеры и поведение произвели на него такое чудесное впечатление, что это было заметно всем окружающим. Его восторг был столь неприкрыт, его взгляд столь выразителен, а расспросы столь настойчивы, что каждый обратил на это внимание. Вскоре ему сказали, что ее зовут Крэмптон, дочь торговца полотном, который в прошлом году обанкротился. На следующее утро он написал ее отцу, желая ухаживать за его дочерью с самыми честными намерениями, и через несколько дней она станет графиней Марчмонт. Могли ли вы когда-нибудь заподозрить амбициозного, сурового, суетливого, порывистого, неистового Марчмонта в том, что он станет таким нежным и кротким возлюбленным — Оронтом!» — Э.

(1481) За питье за здоровье Претендента и использование мятежных выражений против короля. Они также были приговорены «пройти вокруг Вестминстер-холла с прикрепленной ко лбу табличкой, обозначающей их преступление и приговор, и просить прощения у различных судов»; что они и исполнили. — Э.

571 Письмо 267 Сэру Горацию Манну. Арлингтон-стрит, 15 декабря 1748 г.

Заключаю, что в вашей Италии говорят только о заключении молодого Претендента в Венсене. Не знаю, Стюарт ли он, но уверен, что своим безрассудством он доказал свое английское происхождение! Какое счастье, что его не было здесь! С таким неистовым и упрямым характером, который позволил ему бросить вызов французскому правительству, когда он был в их власти, что бы он сделал с английским правительством, окажись оно в его руках?(1482) Вчера пришло сообщение, что он вместе со своим Шериданом и неким мистером Стаффордом (который был креатурой моего лорда Бата) отправлен в Пон-де-Бовуазен под торжественное обещание никогда не возвращаться во Францию (полагаю, если только его не позовут). Говорят, что некий мистер Дан, женившийся на старшей дочери олдермена Парсонса, находится в Бастилии за то, что ударил офицера при аресте молодого человека.

Старый Сомерсет(1483) наконец скончался, а герцог Ньюкасл стал канцлером Кембриджа к полному своему удовлетворению. Сомерсет ценил свою гордость даже выше своей ненависти; ибо он оставил нынешнему герцогу всю обстановку своих дворцов и воздержался от обременения поместья, согласно имевшемуся у него праву, тридцатью пятью тысячами фунтов. Своей герцогине(1484), которая терпела с ним такое долгое рабство, он не оставил ничего, кроме тысячи фунтов и небольшой фермы, помимо ее вдовьей доли; разделив все свое нераспределенное имущество, составляющее около шести тысяч фунтов в год, поровну между двумя дочерьми и предоставив им полную свободу распоряжаться им сейчас, хотя ни одна из них не достигла совершеннолетия; а леди Фрэнсис, старшей, он дополнительно отдал прекрасный дом, построенный Иниго Джонсом в Линкольнс-Инн-Филдс (который он купил у герцога Анкастера для герцогини), надеясь, что дочь позволит матери жить с ней. Сэру Томасу Бутлу он отдал половину избирательного округа, а целый округ(1485) — своему внуку сэру Чарльзу Уиндхэму(1486) вместе с поместьем, которое обошлось ему в четырнадцать тысяч фунтов. Мистеру О'Брайену(1487), брату сэра Чарльза Уиндхэма, всего одну тысячу; а мисс Уиндхэм — сто фунтов в год, которые он давал ей ежегодно на Рождество, и это как раз такое наследство, которое вы дали бы экономке, чтобы она снова не пошла в услужение. Она должна немедленно выйти замуж за второго Гренвилла(1488); они ждали более крупного наследства. Знаменитое соглашение(1489) найдено, оно дает сэру Чарльзу Уиндхэму около двенадцати тысяч фунтов в год из поместья Перси после смерти нынешнего герцога; остальные пять, вместе с баронством Перси, должны отойти леди Бетти Смитсон(1490). Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь, что во время администрации лорда Гренвилла он убедил короля пожаловать графство Нортумберленд сэру Чарльзу; лорд Хертфорд выступил против этого; наконец, король сказал, что отдаст его тому, о ком они докажут, что он должен владеть поместьем Перси; но старый Сомерсет отказался позволить кому-либо видеть свои бумаги, и дело заглохло, причем все верили, что такого соглашения не существует.

Джон Стэнхоуп из Адмиралтейства скончался, и лорд Честерфилд получает тридцать тысяч фунтов пожизненно: я слышал, что мистер Вильерс, скорее всего, сменит его в этом совете. Вы знаете, что все Стэнхоупы — семья bon-mots: должен рассказать вам один случай с этим Джоном. Он сидел рядом со старым мистером Керзоном, мерзким и очень скупым человеком: у того из носа текла капля, и он продолжал ее не вытирать: наконец, мистер Стэнхоуп с величайшей вежливостью сказал: «Право, сэр, если вы не вытрете нос, вы потеряете эту каплю».

Я чрезвычайно доволен тем, что месье де Мирепуа(1491) назначен на это посольство; и прошу вас попросить принцессу Краон порекомендовать меня мадам, ибо я хотел бы особенно с ней познакомиться, так как она их дочь. Хогарт сильно рисковал после заключения мира; он отправился во Францию и был настолько неосторожен, что стал делать набросок подъемного моста в Кале. Его схватили и доставили к губернатору, где он был вынужден доказать свое призвание, представив несколько карикатур на французов; в частности, сцену(1492) на берегу с огромным куском говядины, который выгружают для «Серебряного льва», английской гостиницы в Кале, и нескольких голодных монахов, следующих за ним(1493). Они были очень развлечены его рисунками и отпустили его.

Мистер Чьют живет в Геральдической палате на вашей службе и вчера особенно близко познакомился с вашей прапрабабушкой. Он говорит, что, судя по ее характеру, она была бы крайне шокирована вашей «мокрой бумагой», и что она была особенно известна тем, что сама ломала свои подушечки. Прощайте!

(1482) При заключении мира в Ахене французский двор предложил поселить принца Чарльза во Фрибурге в Швейцарии с титулом принца Уэльского, ротой гвардейцев и достаточной пенсией; но он поставил романтический вопрос чести в том, чтобы «бросить вызов приказам из Ганновера», как он их называл, и категорически отказался покинуть Париж. Угрозы, мольбы, доводы — все было испробовано на нем тщетно. Он устоял даже перед письмом, полученным от его отца в Риме, приказывающим ему уехать. Он все еще питал тайную надежду, что король Людовик не рискнет применить силу против родственника; но он оказался обманут. Когда вечером 11 декабря он направлялся в Оперу, его карета была остановлена отрядом французской гвардии, его самого схватили, связали по рукам и ногам и доставили с единственным сопровождающим в государственную тюрьму Венсен, где бросили в темницу шириной семь и длиной восемь футов. После этого публичного оскорбления его отвезли в Пон-де-Бовуазен на границе Савойи и там вернули к его скитальческой и безрадостной свободе». Лорд Махон, том III, стр. 552. — Э.

(1483) Гордый герцог Сомерсет. — Д.

(1484) Шарлотта Финч, сестра графа Уинчилси и Ноттингема, вторая жена Чарльза Сеймура, герцога Сомерсета; от которой у него было две дочери: леди Фрэнсис, вышедшая замуж за маркиза Грэнби, и леди Шарлотта — за лорда Гернси, старшего сына графа Эйлсфорда.

(1485) Мидхерст, в Сассексе. — Д.

(1486) Впоследствии граф Эгремонт. — Д.

(1487) Впоследствии получил титул графа Томонда в Ирландии. — Д.

(1488) Джордж Гренвилл. От этого брака родились покойный маркиз Бекингем, достопочтенный Томас Гренвилл и лорд Гренвилл; кроме того, несколько дочерей. — Д.

(1489) Первой женой герцога была наследница дома Нортумберлендов — она составила завещание своего имущества на случай, если ее сыновья умрут без наследников мужского пола, в пользу детей своих дочерей. Ее старшая дочь Кэтрин вышла замуж за сэра Уильяма Уиндхэма, чей сын, сэр Чарльз, после смерти лорда Бошана, единственного сына Элджернона, графа Хертфорда, а впоследствии герцога Сомерсета, унаследовал большую часть поместья Перси, предпочтительно перед Элизабет, дочерью того же Элджернона, которая была замужем за сэром Хью Смитсоном.

(1490) Элизабет, дочь Элджернона, последнего герцога Сомерсета из младшей ветви. Она была замужем за сэром Хью Смитсоном, баронетом, который последовательно стал графом и герцогом Нортумберлендом. — Д.

(1491) Маркиз де Мирепуа, маршал Франции и посол в Англии. Его жена была способной женщиной и долгое время пользовалась большим расположением Людовика XV и его сменяющих друг друга любовниц. — Д.

(1492) Он выгравировал и опубликовал его по возвращении.

(1493) Знаменитая гравюра Хогарта под названием «Ростбиф старой Англии». Оригинал картины находится в собственности графа Шарлемонта в Дублине. — Д.

574 Письмо 268 Сэру Горацию Манну. Строуберри-Хилл, 26 декабря 1748 г.

Вы когда-нибудь знали более законченного сельского джентльмена? Вот я приехал сюда, чтобы, как вы говорите, провести Рождество! Правда, не по всем правилам; я не втыкал лавр и падуб в окна, не ем индейку с корейкой, мне некого приглашать из арендаторов, я не привез с собой ни души. Погода чрезвычайно штормовая, но была такой теплой и совершенно свободной от морозов всю зиму, что не только расцвели некоторые мои жимолости, но у меня буквально есть цветок на нектариновом дереве, чего, я полагаю, в этом климате никогда не видели раньше 26 декабря. Я здесь чрезвычайно занят посадками; у меня появилось еще четыре акра, что делает мою территорию огромной в месте, где земля так дефицитна, а виллы так же обильны, как когда-то в Тиволи и Байях. У меня теперь около четырнадцати акров, и я делаю террасу во всю ширину моего сада на склоне естественного холма, с лугами у подножия, откуда открывается вид на реку, деревню, Ричмонд-хилл, парк и часть Кингстона — но надеюсь, что никогда вам ее не покажу. То, на что вы намекаете в своем последнем письме, — повышение в должности, — я бы крайне не советовал вам сейчас предпринимать: вся система посольств находится в замешательстве, и кандидатов больше, чем должностей. Я бы хотел, чтобы ваше положение оставалось таким, как есть. Если бы о вас заговорили как о претенденте на более высокий статус во Флоренции, неизвестно, кого может соблазнить дополнительное достоинство. В будущем, возможно, это было бы для вас осуществимо, но я бы ни в коем случае не советовал вам добиваться этого сейчас. Сэр Чарльз Уильямс — главное препятствие для всех договоренностей: мистер Фокс настаивает на его отправке в Турин; министерство, которое его не любит, не хочет, чтобы он куда-либо ехал. О мистере Вильерсе говорят в связи с Веной, хотя его только что сделали лордом Адмиралтейства. Было так много конкурентов, что в конце концов мистер Пелэм сказал, что представит королю два имени, и тот должен выбрать (великое снисхождение!). Представили сэра Питера Уоррена и Вильерса; король выбрал последнего. Полагаю, здесь есть немного от лорда Гренвилла, а также от мистера Хупера, который был уволен при последнем министерстве, а теперь стал комиссаром таможни: предлог — освободить место в парламенте для сэра Томаса Робинсона, который стал лордом торговли; паршивая награда после заключения мира. Мистер Вильерс, вы знаете, был много раз упомянут в газетах, и его письма королю Пруссии были напечатаны; но он очень глупый малый. Я встретил его на днях у лорда Гренвилла, где по поводу новой пьесы он начал давать графу отчет о «Кориолане» с размышлениями о его истории. Лорд Гренвилл наконец потерял терпение и сказал: «Ну! ну! это старая история; может, она и неправдива». Когда мы выходили вместе, я сказал: «Мне нравится подход к этому дому»(1494). «Да, — сказал Вильерс, — и я люблю здесь бывать; ибо никогда не прихожу сюда, чтобы не услышать чего-то, чего не знал раньше». В прошлом году я просил его присутствовать на спорных выборах, в которых я был заинтересован; он сказал мне, что сделает это от всего сердца, но решил не голосовать на выборах в первую сессию, ибо признался, что не может их понять — не понять их!

Лорд Сент-Джон(1495) скончался; у него была должность в таможне с доходом 1200 фунтов в год, которую его отец купил у герцогини Кендалл на две жизни за 4000 фунтов. Мистер Пелэм получил ее для лорда Линкольна и его ребенка.

Я рассказывал вам в прошлый раз много о завещании старого Сомерсета: с тех пор они нашли 150 000, которые также делятся между двумя дочерьми. Опасались, что он ничего не оставит младшей; два или три года назад он проснулся после обеда и обнаружил себя на полу; она обычно присматривала за ним, но отошла, и он упал с кушетки. Он запретил кому-либо говорить с ней, но приказал относиться к ней с уважением как к своей дочери. Она ходила по дому целый год, и никто не смел открыто произнести при ней ни слова; и так и не стало известно, простил ли он ее. Вся его глупая жизнь была чередой гордыни и тирании.

В Тайном совете были большие споры по поводу суда над вице-канцлером Оксфорда: герцог Бедфорд и лорд Гоуэр настаивали на этом чрезвычайно. Последний спросил мнение генерального прокурора(1496), который сказал ему, что доказательства кажутся недостаточно сильными: лорд Гоуэр сказал: «Мистер прокурор, вы кажетесь очень равнодушным к своей партии». Он ответил: «Милорд, я никогда не был равнодушен к своей партии и никогда не принадлежал ни к какой другой партии». Существует план передать королю право назначения канцлера этого университета(1497), который обладает большой властью — и сколько бы шума это наделало! Лорд-канцлер должен стать верховным стюардом Кембриджа, сменив герцога Ньюкасла.

Семьи Девонширов и Честерфилдов получили сильный удар в Дерби, где после смерти Джона Стэнхоупа они выдвинули другого человека с той же фамилией. Некий мистер Риветт, главный друг и управляющий герцога, баллотировался сам и победил с перевесом в семьдесят один голос. Лорд Честерфилд прислал кредит на десять тысяч фунтов. Кавендиши, однако, очень счастливы, ибо леди Хартингтон(1498) родила сына(1499).

Я спросил очень умного человека, может ли быть хоть какое-то основание для истории об изгнании Никколини, возникшей из жалоб нашего двора: он ответил очень разумно, что даже если бы наш двор и жаловался, что крайне маловероятно, то вовсе не факт, что венский двор обратил бы на это внимание. В вашем письме есть еще один абзац, в котором я должен вас поправить: вы говорите о внезапной перемене моего мнения о лорде Уолполе(1500): у меня никогда не было иного мнения о нем, кроме самого благоприятного: и я не могу представить, что вызвало вашу ошибку, если только не то, что я назвал его «диким мальчиком», когда говорил о последствиях смерти его отца. Я не имел в виду ничего, кроме беззаботности девятнадцатилетнего юноши, который вступает во владение пэрством и поместьем. Моя пристрастность, я уверен, никогда не позволила бы мне сказать о нем что-либо иное.

Сестра мистера Чьюта скончалась. Когда я приехал из города, мистер Уитхед ничего не слышал о ее завещании — у нее было около четырех тысяч фунтов. Брат — такой капризный монстр, что мы почти надеемся, что она не отдала все нашему другу.

Вас позабавит история, которую я собираюсь вам рассказать; она очень длинная, как и мое письмо, но вы видите, что я в деревне и меня ничто не торопит. В городе есть некий сэр Уильям Бердетт(1501), человек очень хорошей семьи, но с самой позорной репутацией. Раньше он был в Париже с миссис Пенн, женой квакера, которую он там «завещал» публике, а впоследствии был шулером в Брюсселе и недавно приехал в Англию, чтобы раскрыть заговор с целью отравления принца Оранского, в котором, я полагаю, он сам был и отравителем, и ядом, и доносчиком. Короче говоря, чтобы сразу дать вам его характеристику, в книге ставок в «Уайтс» (рукопись, о которой я, возможно, когда-нибудь вам расскажу) есть пари, что первым баронетом, которого повесят, будет этот сэр Уильям Бердетт. Около двух месяцев назад он встретил в Сент-Джеймсе лорда Каслдерроу(1502), молодого ирландца, не блещущего умом, как вы увидите, и завязал с ним разговор: лорд, увидев джентльмена, изысканного, вежливого и знакомого со всеми, пригласил его на обед на следующий день, а также капитана Родни(1503), молодого моряка, который составил состояние благодаря очень доблестному поведению во время войны. За обедом выяснилось, что ни лорд, ни капитан никогда не были на приемах у Пелэма. «Боже мой! — сказал сэр Уильям, — этому не бывать; прошу позволения представить вас и герцогу, и мистеру Пелэму: льщу себя надеждой, что я в очень хороших отношениях с обоими». Встреча была назначена на следующую среду и пятницу; тем временем он пригласил двух молодых людей пообедать с ним на следующий день. Когда они пришли, он представил их даме, одетой по-иностранному, как принцессе из дома Бранденбургов: у нее была прихлебательница, и был еще один человек, который выдавал себя за графа. После обеда сэр Уильям посмотрел на часы и сказал: «Черт возьми! еще не так поздно, как я думал, на целый час; принцесса, не скажет ли Ваше Высочество, как нам развлечься до времени похода в театр?» «О! — сказала она, — что касается меня, вы знаете, я ненавижу все, кроме фараона». «Мне очень жаль, мадам, — ответил он очень серьезно, — но я не знаю, кого Ваше Высочество найдет, чтобы метать вам банк; вы знаете, я разорен игрой». «О! — говорит она, — граф будет метать нам». «Я бы со всей душой, — сказал граф, — но клянусь, у меня нет при себе денег». Она настаивала: наконец граф сказал: «Раз уж Ваше Высочество приказывает нам категорически, полагаю, у сэра Уильяма есть четыре или пять сотен фунтов моих, которые я должен выплатить в Сити завтра: если он будет так любезен, что сходит к своему бюро за этой суммой, я сделаю из нее банк». Мистер Родни признается, что был немного удивлен, увидев, как граф тасует карты картинками вверх; но, решив, что сэр Уильям Бердетт, в чьем доме он находится, является родственником или близким другом лорда Каслдерроу, он не хотел оскорблять моего лорда. Короче говоря, мой лорд и он проиграли около ста пятидесяти фунтов каждый, и было решено, что они встретятся для оплаты на следующее утро за завтраком в Ренелаге. Тем временем лорд К. из любопытства немного навел справки о репутации своего нового друга-баронета; и, будучи au fait, подошел к нему в Ренелаге и обратился к нему: «Сэр Уильям, вот сумма, которую, как я полагаю, я проиграл вчера вечером; с тех пор я услышал, что вы профессиональный карманник, и поэтому желаю прекратить всякое знакомство с вами». Сэр Уильям поклонился, взял деньги и не подал виду; но когда они уходили, он последовал за лордом Каслдерроу и сказал: «Боже мой, милорд, мой экипаж не пришел; не будете ли вы так любезны подвезти меня до Букингемских ворот?» — и, не дожидаясь ответа, вскочил в карету и поехал с ним в город. Если вы не восхищаетесь хладнокровием этой наглости, я буду удивлен. Прощайте! Я писал, пока едва могу написать свое имя(1504).

(1494) Дом лорда Гренвилла на Арлингтон-стрит был самым низким на улице со стороны Грин-парка. — Д.

(1495) Джон, второй виконт Сент-Джон, единственный выживший сын Генри, первого виконта Сент-Джона, от его второй жены Анжелики Магдалены, дочери Джорджа Пиллесари, генерального казначея морской пехоты во Франции. Он был сводным братом знаменитого Генри, виконта Болингброка, который был единственным сыном вышеупомянутого Генри, первого виконта Сент-Джона, от его первой жены Мэри, второй дочери Роберта Рича, графа Уорика. Джон, второй виконт Сент-Джон, был прямым предком нынешнего виконта Болингброка и Сент-Джона. — Д.

(1496) Сэр Дадли Райдер.

(1497) Вследствие того, что университет всегда избирал якобитов на эту должность. — Д.

(1498) Леди Шарлотта Бойл, вторая дочь Ричарда, графа Берлингтона и Корка, и жена Уильяма, маркиза Хартингтона.

(1499) Уильям Кавендиш, впоследствии пятый герцог Девонширский и кавалер ордена Подвязки. Он умер в 1811 году. — Д.

(1500) Джордж, третий граф Орфорд.

(1501) Сэр Уильям Вигорс Бердетт из Данмора, графство Карлоу. — Э.

(1502) Генри Флауэр, лорд Каслдерроу, впоследствии получивший титул виконта Эшбрука.

(1503) Джордж Бриджес Родни. Он отличился в победе лорда Хоука. В 1761 году он взял французский остров Мартиника. В 1779 году он встретил и разгромил испанский флот под командованием дона Хуана де Лангары и освободил гарнизон Гибралтара, который был в тесной осаде; а в 1782 году одержал свою знаменитую победу над французским флотом под командованием графа де Грасса. За эту последнюю заслугу он был возведен в пэрство с титулом барона Родни из Родни-Стоук в графстве Сомерсет. Он умер 24 мая 1792 года.

Письмо, которое следовало непосредственно за этим, затерялось.