Этот электронный текст был подготовлен Марджори Фултон.

Для удобства поиска письма были пронумерованы. В тексте писем сохранены только те номера страниц, которые указаны в оглавлении. Сноски были перегруппированы в концевые примечания, следующие за письмом, к которому они относятся.

Письма Горация Уолпола, графа Орфорда:

Включая многочисленные письма, впервые публикуемые по оригинальным рукописям.

В четырех томах. Том IV.

1770–1797.

Филадельфия: Ли и Бланшар.

1842.

Типография К. Шермана и Ко., Сент-Джеймс-стрит, 19.

Содержание тома IV.

[Письма, впервые собранные здесь, помечены буквой N.]

1770.

1. Сэру Дэвиду Далримплу, 1 января. — Благодарность за его «Историю шотландских советов». Дух полемики — проклятие современности. Нападки на Палату общин. Ропот против притеснений. Деспотизм и безграничная распущенность — (N.) 25

2. Тому же, 23 января. — Краткая история мистера Чарльза Йорка. Попытка лорда Чатема расширить представительство. Нападки сэра Джорджа Сэвила и мистера Берка на Палату общин. Современные Катилины. Коррупция сенаторов. Уилкс, пастор Хорн и Юниус — [N.] 26

3. Джорджу Монтегю, эсквайру, 31 марта. — Гравюра олдермена Бэквелла — 28

4. Тому же, 6 мая. — Запоздалая весна. Браки. Маскарады. Новое заведение в Алмакс. Общение между старостью и молодостью — 28

5. Тому же, 11 июня. — Описание дома лорда Дайсарта в Хэме — 29

6. Тому же, 29 июня. — Обещание нанести визит по пути в Стоу. Смерть олдермена Бекфорда — 31

7. Тому же, 1 июля. — О том, что не застал его дома — 32

8. Тому же, 7 июля. — Отчет о визите в Стоу. Стихи, обращенные к принцессе Амелии — 33

9. Графу Страффорду, 9 июля. — Визит в Стоу, смерть олдермена Бекфорда — 35

10. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 12 июля. — Визит в Стоу — 36

11. Джорджу Монтегю, эсквайру, 14 июля. — Переход должности Уолпола — 37

12. Тому же, 15 июля. — Исправление ошибки в предыдущем письме — 38

13. Тому же, 3 октября. — Приступ подагры. Порог старости — 38

14. Тому же, 16 октября — 39

15. Графу Страффорду, 16 октября. — Выздоровление. Спор с Испанией — 39

16. Графу Шарлемонту, 17 октября. — Ответ на просьбу за художника и пожелание получить разрешение прочесть его трагедию — [N.] 40

17. Преподобному мистеру Коулу, 15 ноября. — Просьба оказать поддержку мистеру Брэнду в Кембриджшире — 41

18. Тому же, 26 ноября. — «История собора в Или» мистера Бентама — 41

19. Тому же, 20 декабря. — Проект «Истории готической архитектуры» мистера Эссекса. Общество антикваров. Декан Миллс. Джентльмены-граверы в Кембридже — 42

20. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 25 декабря. — Посадка тополей. «Король Артур» Драйдена в переработке Гаррика — 43

21. Тому же, 29 декабря. — Перемены во французском министерстве. Свержение герцога де Шуазеля. Изгнание герцога де Пралена. Новые правовые реформы на родине — 44

1771.

22. Преподобному мистеру Коулу, 10 января. — Предложения о том, как добиться покровительства короля для задуманной «Истории готической архитектуры» — 45

23. Тому же, 29 мая. — Письма Эдуарда VI — 46

24. Тому же, 11 июня. — О различных нападках на его сочинения. «Archaeologia», или «Логика старых баб». Мистер Мастерс — 47

25. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 17 июня. — Визит в Амптхилл. Хоутон-парк. Мавзолей Брюсов — [N.] 48

26. Графу Страффорду, 20 июня. — Планируемый визит в Париж. Мадам дю Деффан. Новое французское министерство. Герцог д'Эгийон. Жизнь Челлини. Чарльз Фокс — 49

27. Преподобному мистеру Коулу, 22 июня. — О кресте, который должен быть воздвигнут в Амптхилле в память о Екатерине Арагонской — 50

28. Тому же, 24 июня. — Благодарность за гравюры и письма — 51

29. Джону Чуту, эсквайру, 9 июля. — Отчет о поездке в Париж — 51

30. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 30 июля. — Французская политика. Бедственное положение при дворе. Водевили против мадам дю Барри. Развлечения в Париже. «Соперничество Франции и Англии» Гайяра — 52

31. Джону Чуту, эсквайру, 5 августа. — Развитие английского садоводства во Франции. Новые указы. Всеобщее бедствие. Состояние картин Ле Сюэра в картезианском монастыре. Очарование от посещения церквей и монастырей развеялось. Потрясение от известия о смерти Грея — 55

32. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 11 августа. — Размышления о смерти Грея. Леди Бошамп. Опиум — ложный друг — 57

33. Преподобному мистеру Коулу, 12 августа. — Размышления о смерти Грея — 58

34. Графу Страффорду, 25 августа. — Климат Парижа. Французская экономия и сокращения. Мадемуазель Гимар. Мадемуазель Хейнель. Упразднение французских парламентов. Разрушенное состояние дворцов и картин — 59

35. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 7 сентября. — Возвращение в Англию. Плачевное состояние французских финансов — 61

36. Преподобному мистеру Коулу, 10 сентября. — Благодарность за подробности смерти Грея. Доктор Джеймс Браун. Портрет Грея — 62

37. Тому же, 12 октября. — Проект креста в Амптхилле мистера Эссекса. Кальвин и Лютер — 63

38. Тому же, 23 октября. — Доспехи Франциска I. Древнее окно из Бексхилла. Гробница Капоччо — 63

1772.

39. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 7 января. — Последствия взрыва пороховых мельниц в Хаунслоу — 64

40. Преподобному мистеру Коулу, 28 января. — Декан Миллс. Реликвии Грея. Письма об английской нации. Гаррик и его сочинения. Косоглазие Уилкса — 65

41. Тому же, 9 июня — 66

42. Тому же, 17 июня. — Благодарность за литературные изыскания. Письма сэра Томаса Уайетта. Жития Лиланда, Хирна и Вуда. Браун Уиллис. Питер Гор и Томас Каллаган — 66

43. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 22 июня. — Паника, вызванная банкротством Фордайса. Херувимы. Упражнения. Письма Ги Патена. Ренты Чарльза Фокса. Жития Лиланда, Хирна и Вуда. Запись в дневнике Вуда. Масонство. Питер Гор — 68

44. Преподобному мистеру Коулу, 7 июля. — Письма короля Эдуарда. Портрет Грея. Смерть антиквара мистера Уэста. Его коллекции. Комедия Фута «Набоб» — 70

45. Тому же, 28 июля. — «Archaeologia», или «Логика старых баб». Общество антикваров. Житие сэра Томаса Уайетта. «Пилигрим» Уильяма Томаса — 70

46. Тому же, 25 августа. — Благодарность доктору Брауну за безоаровый камень и печать, принадлежавшие Грею. Соборы в Линкольне и Йорке. Рошское аббатство. Ширма Йоркского собора — 71

47. Тому же, 28 августа. — Старческая праздность. Запросы о некоторых гравюрах — 72

48. Тому же, 7 ноября. — Приступ подагры. Сожаление о невозможности встретиться с мистером Эссексом — 73

49. Тому же. — О жадности джентльмена, который проредил коллекцию гравюр мистера Коула — 74

50. Графине Эйлсбери, 20 декабря. — Отчет о «Философской и политической истории поселений и торговли европейцев в обеих Индиях» Рейналя — 74

1773.

51. Преподобному мистеру Коулу, 8 января. — Ответ мистера Мастерса на «Исторические сомнения». Антиквары. Масонство. Губернатор Пауналл. Издание «Мемуаров графа де Грамона». Посвящение мадам дю Деффан. «Оды» Грея — 75

52. Тому же, 18 февраля. — Различные древности. Система масонства губернатора Пауналла. «Сэр Гарри Гейлав, или Комедия в зародыше» миссис Маршалл — 77

53. Преподобному Уильяму Мейсону, 2 марта. — Благодарность за то, что представил свои материалы для «Жития Грея» на его исправление. Истоки разногласий между ними. Берет на себя главную вину в ссоре — (N.) 78

54. Тому же, 27 марта. — Мейсон — автор «Героического послания сэру Уильяму Чемберсу». Рассказ о том, как Грей отправился с ним за границу — 79

55. Преподобному мистеру Коулу, 7 апреля. — «Archaeologia», или «Логика старых баб». Ответ Мастерса на «Исторические сомнения». Продажа коллекций мистера Уэста — 80

56. Тому же, 27 апреля. — Характер авторов. «Переписка» Шенстона и Хьюза. Отказ от знакомства с мистером Гофом. Шотландские метафизики. «Новый путеводитель по Бату» Ансти. «Героическое послание». Оливер Голдсмит. Пенсия Джонсона — 81

57. Тому же, 4 мая. — О упоминании его публичным оратором в Кембридже — 82

58. Тому же, 29 мая — 83

59. Доктору Беркенхауту, 5 июля. — Отказ предоставить материалы для биографической заметки о себе — 84

60. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 30 августа. — Визит в Хоутон. Плачевное состояние частных дел его племянника. Уязвленная семейная гордость — 84

61. Графу Страффорду, 24 сентября. — Поездка в Хоутон. Состояние дел его племянника. Страсть леди Мэри Коук к путешествиям. Блаженная гравюра леди Хантингдон. Уитфилд и методисты. Смерть герцога Кингстона — 85

62. Тому же, 15 ноября. — Лучший способ борьбы с глупостью и пороком мира. Предлагаемый налог на ирландских абсентеистов. Огорчения леди Мэри Коук. Граф Гейдж и леди Мэри Герберт — 86

63. Леди Мэри Коук. — О ее страсти к путешествиям — 87

64. Достопочтенной миссис Грей, 9 декабря. — Совет доктора Уолпола леди Блэндфорд, страдающей от приступа подагры — 89

65. Сэру Дэвиду Далримплу, 14 декабря. — Благодарность за его «Заметки об истории Шотландии» — [N.] 90

1774.

66. Преподобному мистеру Коулу, 4 мая. — Причины его долгого молчания. Искушение посетить Строуберри. Судьба коллекции диковинок мистера Бейтмана. Предполагаемая судьба Строуберри — 90

67. Тому же, 28 мая. — «Путешествие в Шотландию и на Гебриды» Пеннанта. Оссиан. Пещера Фингала. Достойный способ быть антикваром. Описание мистера Гофа. «Оригинальные письма» Фенна. Общество антикваров. Старые друзья — 91

68. Тому же, 21 июня. — Эффективность порошка Джеймса. Старые друзья в старости — наше лучшее развлечение. Лесть. Крест королевы Екатерины в Амптхилле — 93

69. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 23 июня. — О поездке генерала с целью военного наблюдения. Политика. Билль о Квебеке — 94

70. Преподобному мистеру Коулу, 15 августа. — Отчет о его антикварных изысканиях. Поездка в Вустершир. Мэтсон. Глостерский собор. Памятник Эдуарду II. Дом епископа Хупера. Принкнэш. Замок Беркли. Убийство Эдуарда II. Замок Торнбери. Викарий Торнбери — 95

71. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 18 августа. — О представлении генерала прусскому королю. Отчет о его собственной поездке в Вустершир — 98

72. Тому же, 7 сентября. — О визите генерала на рудники Кремница. Визит в замок Беркли. Лорд Молтон представлен при дворе с угольно-черными волосами — 99

73. Тому же, 27 сентября. — Радуется лестному приему генерала при иностранных дворах. Характер немцев. Итальянские женщины. Причины не ехать в Париж. Французская грязь. Новые выборы. Образ жизни — 101

74. Тому же, 28 сентября. — Предостережения для его поведения в Париже. Просьба уделять много внимания мадам дю Деффан. Ее характер. Желание вернуть свои письма к ней. Мадемуазель де Леспинасс. Герцогиня де Шуазель. Господин Бюффон. Граф де Брольи — 103

75. Преподобному мистеру Коулу, 11 октября. — Выборы. Душевное расстройство его племянника — 105

76. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 16 октября. — Новые выборы. Популярность Уилкса. Чарльз Фокс. Характер М. де Морепа. Причины не встречаться с ним в Париже — 106

77. Тому же, 29 октября. — О лишении генерала места в новом парламенте. Достопримечательности Парижа. Церковь целестинцев. Гробница Ришелье в Сорбонне. Отель Карнавале. Версаль. Люксембургский дворец. Картины в Пале-Рояль. Церковь Инвалидов. Сен-Рош. Кармелиты. Валь-де-Грас. Сент-Шапель. Гробница Конде и кардинала Флёри — 108

78. Графине Эйлсбери, 7 ноября. — Домашние новости. Браки. Популярность Уилкса. Успех мистера Берка в Бристоле. «Остроумие и гамма». Утешения старости — 110

79. Графу Страффорду, 11 ноября. — Концерт в Айлворте. Леони. Опера. Герцогиня Кингстон — 112

80. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 12 ноября. — Благодарность за внимание к мадам дю Деффан. Американские волнения. «Горничная дубов» генерала Бергойна. Герцог де Лавальер. Шевалье де Буффлер. Мадам де Караман. Мадам де Мирепуа. Аббат Рейналь. Мадемуазель де Ранку. Лё Кен. Моле. Превиль. Английский сад господина Бутена — 112

81. Тому же, 27 ноября. — Смерти. Тревожное состояние Америки. Герцогиня Кингстон. Французский деспотизм. Мадам дю Деффан. Опера. Бастарделла. Смерть лорда Холланда — 115

82. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 15 декабря. — Протесты из Америки. Лорд Чатем — 118

83. Тому же, 26 декабря. — Принц де Конти. Деятельность французского парламента. Петиции из Америки. Речи Берка. Герцогиня де Лозен. Сен-Ламбер — 119

84. Тому же, 31 декабря. — Королевская библиотека. Аббат Бартелеми. Герцог де Шуазель. «История аббатства Фернесс» — 121

1775.

85. Преподобному мистеру Коулу, 9 января. — Письмо Нелл Гвин. «Нравы и обычаи жителей Англии» Стратта. Череп герцога Хамфри в Сент-Олбансе — 124

86. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 15 января. — Партийные люди. Лорд Джордж Жермен. Мистер Берк. Лорд Чатем. Маркиз Рокингем. Операции бостонцев. Генерал Гейдж. Новый Парнас в Батистоне. Буриме. Стихи на намазанный маслом кекс герцогини Нортумберленд. Поэма лорда Палмерстона о красоте. «Русские анекдоты» Рюльера — 124

87. Тому же, 22 января. — Дебаты в Палате лордов по предложению лорда Чатема о выводе войск из Бостона. План прекращения всей торговли с Америкой. Болезнь герцога Глостерского. Комитет забвения. Смерть Даудсвелла и Тома Херви — [N.] 128

88. Преподобному мистеру Коулу, 11 апреля. — Горячее одобрение «Жития Грея» Мейсона. Стихи лорда Рочфорда, брата Анны Болейн — 129

89. Тому же, 25 апреля. — «Житие Грея» Мейсона. «Взгляд в сады в Туикенеме». «История Манчестера» Уитакера. «Древняя мифология» Брайанта — 132

90. Тому же, 5 июня. — Генеалогические запросы. «Норфолк» Бломфилда — 134

91. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 9 июля. — Планируемая поездка в Париж. Американские новости. История капитана Мохуда, сына чайного торговца — 136

92. Тому же, 9 августа. — Подготовка к поездке в Париж. Война между лордом-камергером и Футом из-за отказа лицензировать его пьесу — [N.] 137

93. Графине Эйлсбери, 17 августа. — Поездка в Париж — 138

94. Тому же, 20 августа. — Прибытие в Париж. Мадам дю Деффан. Свадьба мадам Клотильды. Экономия господина Тюрго — 139

95. Миссис Абингтон, сентябрь. — Сожаление, что не знал о ее пребывании в Париже. Комплимент ее великим заслугам как актрисы — [N.] 140

96. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 8 сентября. — О том, что леди Эйлсбери перевернулась в своей карете. Мадам дю Деффан. Леди Барримор. Мадам де Марше. Мадам де Вири. Французское мнение о нашем споре с Америкой — 140

97. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 6 октября. — Болезнь мадам дю Деффан. Экономия и реформа бонтона в Париже. Скачки на Саблонском поле. Французская политика и вероятные перемены — 142

98. Преподобному мистеру Коулу, 10 декабря. — Английская версия латинских од Грея — 144

99. Графине Эйлсбери, 11 декабря. — Суд над герцогиней Кингстон. Французские чтения Ле Тексье — 145

100. Преподобному мистеру Коулу, 14 декабря. — Общество антикваров. Вскрытие гробницы Эдуарда I. Гравюры с картин в Хоутоне — 146

101. Томасу Астлу, эсквайру, 19 декабря. — Об опале Джорджа, герцога Кларенса, найденной в Тауэре — 147

1776.

102. Преподобному мистеру Коулу, 26 января. — Сюжет картины в таверне «Роза» на Флит-стрит. Опала Джорджа, герцога Кларенса — 148

103. Эдварду Гиббону, эсквайру, февраль. — Благодарность за первый том «Истории упадка и разрушения Римской империи» — [N.] 149

104. Тому же, 14 февраля. — Панегирик первому тому «Упадка и разрушения» — [N.] 150

105. Преподобному мистеру Коулу, 1 марта. — О старой картине в таверне «Роза» на Флит-стрит. Антикварная точность — 151

106. Доктору Джему, 4 апреля. — Французская политика. Сопротивление парламента реформам господ де Мальзерба и Тюрго. Необычайные речи генерального адвоката. Наш спор с Америкой — 151

107. Преподобному мистеру Коулу, 16 апреля. — Смерть преподобного мистера Грейнджера. Суд над герцогиней Кингстон — 153

108. Тому же, 1 июня. — Гравюры и бумаги мистера Грейнджера, приобретенные лордом Маунтстюартом — 154

109. Тому же, 11 июня. — Огорчения и разочарования от подагры — 155

110. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 30 июня. — Галерея и комната красавиц в Строуберри. Леди Диана Боклерк. Его собственные таланты и занятия. Портрет его ума — 156

111. Преподобному мистеру Коулу, 23 июля. — Благодарность за подарок в виде вазы. Соболезнование по поводу плохого состояния его здоровья — 157

112. Тому же, 24 июля. — Влияние болезни генерала Конуэя на его собственный ум. Пережить своих друзей. Мистер Пентикросс — 158

113. Тому же, 19 августа. — Запросы о докторе Кенрике Прескоте. Смерть мистера Дамера — 159

114. Тому же, 9 сентября. — Переделки в Строуберри. Лорд Кармартен — 160

115. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 31 октября. — Глупость и безумие спора с Америкой. Открытие парламента. Перспектива войны с Францией. Причины его уединения — [N.] 161

116. Графу Страффорду, 2 ноября. — Уединение. Влияние нашего климата. Несчастный спор с Америкой. Перспектива войны с Францией — 162

117. Преподобному мистеру Коулу, 9 декабря. — «История музыки» сэра Джона Хокинса — 163

1777.

118. Преподобному мистеру Коулу, 20 февраля. — Покупка створок алтаря в Сент-Эдмундсбери — 163

119. Тому же, 27 февраля. — Просьба одолжить некоторые из его рукописей. Доктор Додд — 165

120. Тому же, 22 мая. — Продолжение душевной болезни его племянника. Любовь к Кембриджу. Склонность к уединенной жизни. Карл V — 166

121. Преподобному мистеру Коулу, 19 июня. — Успех Макферсона с Оссианом — гибель Чаттертона. Мнимые поэмы Роули. Смерть Чаттертона — 167

122. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 10 июля. — «История искусства по памятникам» М. д'Аженкура. «Хейссианцы». Мадам де Бло. Господин Шомберг. Характеристика Уолпола мадам Неккер — 168

123. Роберту Джепсону, эсквайру, 13 июля. — Совет относительно постановки его трагедии. Успех «Школы злословия» Шеридана — [N.] 169

124. Преподобному мистеру Коулу, 31 августа. — Истинная мудрость. Болезнь герцога Глостерского. Монастыри. Жизнь отшельника. «Через шесть недель мои часы пробьют шестьдесят!» — 171

125. Тому же, 16 сентября. — Благодарность за одолженные рукописи. Чепуха. Искренность — основа долгой дружбы. Портрет Соама Джениса кисти сэра Джошуа Рейнольдса. Выздоровление герцога Глостерского — 172

126. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 16 сентября. — Описание машины под названием «Делинеатор». Его «необучаемость» — 173

127. Преподобному мистеру Коулу, 22 сентября. — Предложение написать житие Томаса Бейкера, автора «Размышлений об учености». История Бернета. Кристина, королева Швеции. Кальвин — 173

128. Роберту Джепсону, эсквайру, 1 октября. — «Закон Ломбардии» — [N.] 175

129. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 5 октября. — Извинения за то, что не встретился с ним в Гудвуде. Нежелание уезжать из дома. «Сегодня шестьдесят». Состояние его здоровья и духа. Его представление о старости — 176

130. Роберту Джепсону, эсквайру, 17 октября. — Критика «Закона Ломбардии» — [N.] 177

131. Преподобному мистеру Коулу, 19 октября. — История Бернета. Герцог Лодердейл. Истории сэра Джона Далримпла и Макферсона. Дружба. Эффективность бутикинов — 179

1778.

132. Преподобному мистеру Коулу, 31 марта. — Политика. Житие мистера Бейкера — 181

133. Тому же, 23 апреля. — Житие Бейкера. «Валлийское путешествие» Пеннанта. «История английской поэзии» Уортона. «Государственные бумаги» лорда Хардвика. Вид на времена — 181

134. Тому же, 21 мая. — Реставрация папизма. Погребение лорда Чатема. Общение с Чаттертоном. Разоблачение его подделок — 182

135. Преподобному Уильяму Мейсону. — Визит доктора Робертсона. Задуманная доктором «История короля Вильгельма». Скандалы Макферсона и сэра Джона Далримпла — 184

136. Преподобному мистеру Коулу, 3 июня. — Патриоты и политика. Доктор Франклин. Погребение лорда Чатема. Его достоинства и недостатки. Мистер Тируит. Подделки Чаттертона — 186

137. Тому же, 10 июня. — Его политическое кредо и мнение о партиях и политических деятелях. Житие мистера Бейкера. Роули и Чаттертон. Мэт. Прайор. Мистер Холлис. Миссис Маколей — 187

138. Графине Эйлсбери, 25 июня. — Губернаторство мистера Конуэя. Кукушки и соловьи. Ограбление миссис Клайв — 189

139. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 8 июля. — Предложение о целесообразности примирения с Америкой. Поведение оппозиции. Французский нейтралитет. Раздел Польши — 189

140. Преподобному мистеру Коулу, 12 июля. — Задуманное житие мистера Бейкера. «Британская биография» доктора Кипписа. Характеристика лорда Сомерса у Аддисона. Уитгифт и Эббот. Архиепископ Маркхэм. Кальвин и Уэсли. Папизм и пресвитерианство. Церкви и монастыри — 191

141. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 18 июля. — Выход Брестского флота. Политические перспективы — 192

142. Преподобному мистеру Коулу, 24 июля. — Ответ на нападки на него, предпосланные сочинениям Чаттертона. Гробница Грея и эпитафия Мейсона — 193

143. Тому же, 15 августа. — Мнимые поэмы Роули. Защита Уолпола. Гробница епископа Уолпола. Житие Бейкера — 194

144. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 21 августа. — Воспоминания о Сассексе. Замок Арундел. Гробницы Фицаланов. Ноул и Пенсхерст. Саммер-Хилл. Замок Лидс. Компания ювелиров. Водное приключение — 195

145. Преподобному мистеру Коулу, 22 августа. — Чаттертон. Нападки на Уолпола в «Критик ревью». Лорд Хардвик и бумаги Карлтона. Литературные склоки. «Старый английский барон». «Лунатик» леди Крейвен. Литературное приключение — 196

146. Тому же, 1 сентября. — Нападки на него в «Критик ревью». Кабала в Обществе антикваров. Их саксонские и датские открытия, и римские древности. Ценность коллекций мистера Коула. Визит доктора Кипписа — 198

147. Тому же, 18 сентября. — «Британская биография». Житие первого лорда Баррингтона. Анекдот о нынешнем пэре — 200

148. Тому же, 14 октября. — Защита сэра Роберта Уолпола от обвинения в подстрекательстве Георга II к уничтожению завещания своего отца. Лорд Честерфилд — 202

149. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 23 октября. — Отчет о своих занятиях — 201

150. Преподобному мистеру Коулу, 26 октября. — Завершение жития мистера Бейкера — 204

151. Тому же, 4 ноября. — Приступ подагры. Характер мистера Бейкера — 205

152. Леди Браун, 5 ноября. — Размышления о состоянии своего здоровья. Упрямство леди Блэндфорд — [N.] 206

153. Тому же, 18 декабря. — Суд над адмиралом Кеппелем. Лорд Бьют. Лорд Джордж Жермен. Леди Холдернесс, лорд и леди Кармартен — [N.] 207

154. Графу Бьюкену, 24 декабря. — Ответ на запросы о некоторых портретах — [N.] 209

155. Эдварду Гиббону, эсквайру. — О нападках на его «Историю упадка и разрушения» — [N.] 210

1779.

156. Преподобному мистеру Коулу, 3 января. — Житие мистера Бейкера. Ущерб, нанесенный великой бурей в новогоднее утро. Смерть епископа Киддера. Замок Тамворт. Страсть лорда Феррерса к родословным — 211

157. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 9 января. — Глупости миссис Миллер в Батистоне. Скука. Его недавняя болезнь. Перспективы старости. Суд над адмиралом Кеппелем. Греческие республики. Анекдот о сэре Роберте Уолполе. Характер сэра Уильяма Мередита — 212

158. Преподобному мистеру Коулу, 15 января. — Житие мистера Бейкера. Памфлет о Чаттертоне — 213

159. Тому же, 28 января. — Причины не печатать свой памфлет о Чаттертоне. Его «Иероглифические сказки» — 214

160. Тому же, 4 февраля. — Ответ на возражения мистера Коула к его житию Бейкера — 215

161. Тому же, 18 февраля. — Его мнение об истории Кента Хастеда. Лорд Феррерс и замок Тамворт — 215

162. Сэру Дэвиду Далримплу, 12 марта. — Благодарность за его «Анналы». Портрет Дунса Скота — [N.] 216

163. Преподобному мистеру Коулу, 28 марта. — Путешествия Суинберна по Испании. Альгамбра. Характер Моисея. Маска «Калипсо» Камберленда. Проект каминной полки работы Гольбейна — 216

164. Эдварду Гиббону, эсквайру. — Поздравления с «Оправданием» его «Истории» — [N.] 218

165. Преподобному мистеру Коулу, 12 апреля. — Портрет Св. Петра. Ричард III. Истина и ложь. Убийство мисс Рэй мистером Хэкманом. Тени безумия. Утешение в книгах и прошлых веках — 218

166. Тому же, 20 апреля. — Гравюры по эскизам Рубенса — 219

167. Тому же, 23 апреля. — Продажа картин в Хоутоне — 220

168. Миссис Абингтон. — Сожаление, что не смог принять приглашение — [N.] 220

169. Преподобному мистеру Коулу, 21 мая. — История аббатства Бек. «Зарисовки с натуры» Кита. Церковь Рекулвер. Облик Ричарда III — 221

170. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 22 мая. — Нападение на Джерси. Война в Америке. Маскарады. Фестино в Алмакс. Удивительный теленок лорда Бристоля — 221

171. Преподобному мистеру Коулу, 2 июня. — Состояние его здоровья. Критические замечания на том «Archaeologia». Картины в Хоутоне — 222

172. Преподобному доктору Лорту, 4 июня. — Расписные створки с алтаря Сент-Эдмундсбери — 224

173. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 5 июня. — Волнения в Ирландии. Испанское объявление войны. Обращение с Америкой. «Зеленая кассета» Тикелла. Доктор Франклин. «Оппозиционные утра». История миссис Эллис и ее великого О — 225

174. Тому же, 16 июня. — Выход Брестского флота. Вероятность войны с Испанией. Спор с Америкой. Состояние Ирландии. Праздник в Пантеоне — 227

175. Достопочтенному Джорджу Хардингу, 4 июля. — Благодарность за рисунки Гриньяна. Письма мадам де Севинье и ее дочери. Характер Куланжа — 229

176. Графине Эйлсбери, 10 июля. — Предположения о политическом состоянии страны. Вашингтон и Клинтон. Трудность покорения Америки — 230

177. Преподобному мистеру Коулу, 12 июля. — Ценность картин в Хоутоне — 231

178. Тому же, 12 августа. — Благодарность за предложение расписного стекла. «История иноземных монастырей» — 232

179. Графине Эйлсбери, 13 августа. — Положение генерала Конуэя на Джерси. Постоянство Фортуны. Глупость продолжения войны с Америкой — 233

180. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 12 сентября. — Тревоги за положение генерала на Джерси. Битва между Байроном и д'Эстеном. Миссис Дамер. Извержение Везувия — 234

181. Преподобному мистеру Коулу, 16 ноября. — Журнал мистера Тайсона. Старые ворота в Уайтхолле. «Иноземные монастыри» Николса. «История Глостершира» Раддера. Уход старых друзей — 235

182. Тому же, 27 декабря. — Епископы-графы. Лорд Бристоль. «История Глостершира» Раддера — 236

1780.

183. Преподобному мистеру Коулу, 5 января. — Поздравления с чудесным спасением. Епископы-графы. Старая картина, найденная в Вестминстерском аббатстве. Гробница Анны Клевской. Перезахоронение короны, мантии и скипетра Эдуарда I. Продажа картин из Хоутона — 237

184. Роберту Джепсону, эсквайру, 25 января. — Его мнение о «Графе Нарбоннском» мистера Джепсона и совет по распределению ролей — [N.] 238

185. Тому же, 27 января. — Трагедия «Граф Нарбоннский». Панегирик Уорбертона «Замку Отранто». «Фрагмент» мисс Эйкин. «Старый английский барон» — [N.] 240

186. Преподобному мистеру Коулу, 5 февраля. — Новый том «Британской биографии». Характеристики доктора Берча, доктора Блэквелла и доктора Джона Брауна. Угроза доктора Кипписа. Кардинал Битон. Доктор Бентли. Мистер Холлис. Художник Барри — 242

187. Тому же, 27 февраля. — Победа Родни. Перспективы на родине. Партийные разногласия. История Лестера. «Город дам». Кристина Пизанская — 242

188. Тому же, 6 марта. — Благодарность за его портрет на стекле. История Лестера. Декан Миллс и мистер Мастерс. Ананасы. Садовник Карла II — 245

189. Тому же, 13 марта. — Глостершир Аткинса. Нортумберленд Хатчинсона. Романтическая переписка Хэкмана и мисс Рэй. «Любовь и безумие» сэра Герберта Крофта. Чаттертон. «Юный злодей». Лорд Чатем. «Миниатюрная картина» леди Крейвен — 246

190. Тому же, 30 марта. — Планируемая реформа Палаты общин. Ежегодные парламенты — 248

191. Тому же, 11 мая. — Смерть мистера Тайсона и его старого друга Джорджа Монтегю. Его характер — 248

192. Тому же, 19 мая. — Характер Джозефа Спенса — 249

193. Тому же, 30 мая. — Алтарные двери из Сент-Эдмундсбери. Аннибале Карраччи и Шекспир — 250

194. Миссис Абингтон, 11 июня. — Приглашение в Строуберри-Хилл — [N.] 251

195. Графу Страффорду, 12 июня. — Лорд Джордж Гордон и лондонские бунты. Преследования под маской религии. Разбой на дорогах. Амбиции — самая отвратительная из страстей — 251

196. Преподобному мистеру Коулу, 15 июня. — Лондонские бунты. Черная среда. Лорд Джордж Гордон в Тауэре. Предвыборные беспорядки в Кембриджшире. Мистер Бэнкс и отаитяне — 253

197. Тому же, 4 июля. — Желание сохранить в тайне то, что он написал житие Бейкера — 254

198. Графу Страффорду, 9 сентября. — Глупость предвыборных состязаний. Недовольство во флоте — 255

199. Преподобному мистеру Коулу, 27 сентября. — Предвыборные волнения. Смерть мадам дю Деффан — 256

200. Тому же, 3 октября. — «Житие мистера Бейкера». Доктор Джеймс Браун — 256

201. Тому же, 11 ноября. — «Топография» мистера Гофа. Внедрение ананасов. Роуз, садовник Карла II. Глупость антикваров — 257

202. Тому же, 24 ноября. — «Топография» мистера Гофа. Характер мистера Пеннанта. Декан Миллс. Судья Баррингтон. Скука и глупость диссертаций Гроуза. Радуется, что покончил с профессиями автора и печатника, и решает быть приятно ленивым — 259

203. Тому же, 30 ноября. — В ответ на просьбу прислать экземпляр его «Анекдотов» для университетской библиотеки в Кембридже. Характер мистера Гофа — 260

204. Сэру Дэвиду Далримплу, 11 декабря. — Благодарность за материалы для его «Анекдотов о живописцах». Хогарт. Полковник Чартерис. Архиепископ Блэкборн и миссис Конвис. Поэзия Ричардсона и Хогарта. История лорда Честерфилда о Джервасе. Происхождение масляной живописи — 261

205. Преподобному мистеру Коулу, 19 декабря. — Дружба между Греем и Мейсоном. Виды Строуберри-Хилл — 263

1781.

206. Сэру Дэвиду Далримплу, 1 января. — Благодарность за его благоприятное мнение о его отце. Причины, по которым он не пишет его биографию. Доктор Киппис и его «Британская биография». Лорд Баррингтон и гамбургская лотерея. Характер короля Вильгельма. Бессмысленность перезахоронения короны и облачения Эдуарда I. Представления доктора Джонсона о святотатстве — [N.] 264

207. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 3 января. — О речи генерала по поводу умиротворения беспорядков в Америке. Печальное состояние страны — 266

208. Преподобному мистеру Коулу, 7 февраля. — Смерть леди Орфорд в Пизе — 268

209. Тому же, 9 февраля. — Переговоры Уолси. Ценность рукописей мистера Коула. Характер мистера Пеннанта — 269

210. Графу Бьюкену, 10 февраля. — Благодарность за избрание членом Шотландского общества антикваров — [N.] 269

211. Сэру Дэвиду Далримплу, 10 февраля. — Сэр Уильям Уиндем и сэр Роберт Уолпол. Арчибальд, герцог Аргайл. Шотландское общество антикваров. Портрет леди Мэри Дуглас — [N.] 270

212. Преподобному мистеру Коулу, 2 марта. — Причины вступления в Шотландское общество антикваров — 272

213. Тому же, 5 марта. — Запросы о «Уолполиане» лорда Хардвика — 273

214. Тому же, 29 марта. — Опровержение слухов о душевном нездоровье мистера Пеннанта — 273

215. Тому же, 3 апреля. — «Уолполиана» лорда Хардвика — 274

216. Тому же, 4 мая. — Характер доктора Фармера. О собственном ранге как автора. «Уэльское путешествие» Пеннанта. Собака мадам дю Деффан, Тонтон — 274

217. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 6 мая. — Освобождение Гибралтара. Лорд Чолмондели в клубе «Брукс». Выигрыши Чарльза Фокса и Фитцпатрика. Дела в Индии. Прибытие Тонтона — 275

218. Тому же, 28 мая. — Шотландские чертополохи. Французская политика. Отставка Неккера. Предложения о примирении с Америкой. Чарльз Фокс и законопроект о браке. Бессмысленность ухода от мира — 277

219. Тому же, 3 июня. — Планируемое французское нападение на Джерси. Осада Гибралтара. Первое выступление «юного Уильяма Питта». Мистер Бэнкс. Театральные постановки. Последствия побед лорда Корнуоллиса — 279

220. Графу Страффорду, 13 июня. — Визит мистера Сторера — 281

221. Преподобному мистеру Коулу, 16 июня. — «История острова Уайт» сэра Ричарда Уорсли. «Жизнь Хогарта» Николса. «Строуберрианские древности». Несчастья обладания домом, который стоит посмотреть — 282

222. Графу Шарлемонту, 1 июля. — О стихах мистера Престона — [N.] 284

223. Преподобному мистеру Коулу, 7 июля. — Ортодоксия и гетеродоксия — 284

224. Тому же, 26 июля — 286

225. Графу Страффорду, 31 августа. — Трудность написания занимательного письма. «Английский сад» Мейсона. Женитьба лорда Элторпа — 286

226. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 16 сентября. — Их долгая и непрерывная дружба. Бумаги мадам дю Деффан. Хенли-бридж — 287

227. Джону Николсу, эсквайру, 31 октября. — Критические замечания к его «Жизни Хогарта» — 288

228. Роберту Джефсону, эсквайру, 7 ноября. — О его трагедии «Граф Нарбоннский» — [N.] 290

229. Тому же, 10 ноября — [N.] 292

230. Тому же, 13 ноября — [N.] 293

231. Тому же, 18 ноября — [N.] 293

232. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 18 ноября. — О трагедии мистера Джефсона «Граф Нарбоннский» — 294

233. Роберту Джефсону, эсквайру, 18 ноября. — Благоприятный прием «Графа Нарбоннского» — [N.] 295

234. Графу Страффорду, 27 ноября. — Капитуляция британских войск при Йорктауне. Мрачные предчувствия последствий. Общий дух распущенности — 296

235. Графу Бьюкену, 1 декабря. — Британские позоры в Америке. Древние портреты — [N.] 297

236. Роберту Джефсону, эсквайру, 3 декабря. — О его выражении недовольства некоторыми изменениями в сценах его пьесы — [N.] 299

237. Преподобному мистеру Коулу, 30 декабря. — Описание подагры. Офорт Брауна Уиллиса. Характер мистера Гофа. Мистер Джордж Стивенс. Спор о Роули и Чаттертоне — 299

1782.

238. Преподобному мистеру Коулу, 27 января. — Встреча с мистером Гофом и мистером Стивенсом и их характеристики — 302

239. Тому же, 14 февраля. — Благодарность за предоставление во временное пользование некоторых рукописей. Общество антикваров. Описание его режима. Его великое средство — 303

240. Тому же, 15 февраля. — Образец «Надгробных памятников» мистера Гофа. Осмеяние антикварных торжеств. Граф-епископ Херви. Мартин Шерлок, английский путешественник — 304

241. Преподобному Уильяму Мейсону. — Новый французский перевод Плиния Старшего. Обычный жаргон поэзии — 307

242. Преподобному мистеру Коулу, 22 февраля. — Спор о Роули и Чаттертоне — 308

243. Достопочтенному Джорджу Хардингу, 8 марта. — Об успехе предложения генерала Конуэя положить конец американской войне — 309

244. Преподобному мистеру Коулу, 9 марта. — Характер доктора Фармера. Объявление войны Императором против Полумесяца. Амбиции и интересы под маской религии — 310

245. Тому же, 11 апреля. — Его предпочтение английских надписей латинским. «Археологическое послание» Мейсона декану Миллесу. Печальная смерть мистера Чемберлейна. Доктор Глинн — 310

246. Тому же, 24 мая. — О его собственной болезни. Спор о Чаттертоне — 312

247. Тому же, 1 июня. — «Жизнь» епископа Ньютона. «Прекрасная черкешенка» Пратта. «Анекдоты о живописцах в Испании» Камберленда — 313

248. Джону Николсу, эсквайру, 19 июня. — Доктор Генри Бленд, переводчик речи Катона на латынь — 315

249. Преподобному мистеру Коулу, 21 июня. — Старость и одиночество. Мариво и Кребийон. Множество писателей. Ошибки в «Избранных стихотворениях» Николса — 315

250. Тому же, 23 июля. — Достоинства «Жизни Боуера» Николса. Доктор Мид. Картерет Уэбб. Великие люди. Каталог рукописей доктора Берча в Британском музее — 316

251. Графу Страффорду, 16 августа. — Непогода. Грабежи. Граф де Грасс. Ухудшение здоровья миссис Клайв. Философия самообмана — 317

252. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 20 августа — [N.] 318

253. Графу Бьюкену, 15 сентября. — Каталог доктора Берча. Книга мистера Тируитта о споре вокруг Роули — [N.] 319

254. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 17 сентября. — О назначении генерала главнокомандующим. Его новые коксовые печи — 319

255. Графу Страффорду, 3 октября. — Успех генерала Эллиота при Гибралтаре. Необходимость мира. Рост грабежей на дорогах. Мистер Мейсон — 320

256. Преподобному мистеру Коулу, 5 ноября. — О болезни мистера Коула. Его смерть — 321

1783.

257. Джорджу Колману, эсквайру, 10 мая. — Благодарность за его перевод «Искусства поэзии» Горация — 322

258. Графу Бьюкену, 12 мая. — Поздравления с успехом Шотландского общества антикваров. Римские древности. Биографии выдающихся людей. Рассказ о Джоне Ло. Бумаги в Шотландской коллегии в Париже и картины в замке Обиньи — [N.] 324

259. Достопочтенному Джорджу Хардингу, 17 мая. — Билль о наказаниях сэра Томаса Рамболда — 325

260. Графу Страффорду, 24 июня. — Визиты французов в Англию. Их англомания. Джордж Эллис. Бо Дийон. «Антуанетта». Мистер Мейсон. Светская жизнь — 326

261. Тому же, 1 августа. — Жалобы на собственную бездеятельность и безразличие. Размышления о мире. Лорд Нортеск. Подземный толчок — 328

262. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 15 августа. — Обращения ирландских добровольцев. Политические размышления. Мистер Фокс — 330

263. Тому же, 27 августа — [N.] 331

264. Графу Страффорду, 12 сентября. — Визит в театр Эстли. Сэр Уильям Гамильтон. Новые открытия мистера Мейсона в живописи. Погоня за здоровьем — 332

265. Тому же, 11 октября. — Беспокойное состояние Ирландии. Парламентская реформа. Йоркширские ассоциации. Лидеры фракций. Трагедия лорда Карлайла. Лорд и леди Фитцвильям — 334

266. Леди Браун, 19 октября. — Состояние его здоровья — [N.] 336

267. Губернатору Пауналлу, 27 октября. — Замечания по поводу защиты сэра Роберта Уолпола губернатором. Характер Хоума. Сулла. Щедрость Георга I и II по отношению к его отцу — 336

268. Тому же, 7 ноября. — Та же тема — 339

269. Графу Страффорду, 10 ноября. — Положение Ирландии. Цветы Биллингсгейта. Флад и Граттан. Собрание делегатов. Разница между исправлением злоупотреблений и устранением ориентиров. Характер мистера Фокса — 339

270. Тому же, 11 декабря. — Совершенство эпистолярного жанра. Индийский билль. Воздушные шары. Миссис Сиддонс. Лорд Терлоу. Флад и Кортни — 341

1784.

271. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 5 мая. — Поздравления с уходом генерала с должности и из Парламента. Выборы мистера Фокса — 342

272. Мисс Ханне Мор, 6 мая. — Благодарность за ее поэму «Синий чулок» — [N.] 344

273. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 21 мая. — Написание эпитафий. Дневник лорда Мелкома. Путешествия Кокса — 345

274. Графине Эйлсбери, 8 июня. — Мемуары Вольтера. Дневник лорда Мелкома. Суровость погоды — 346

275. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 25 июня. — Преимущества ухода от общественной жизни. Местные жалобы. Грабежи на дорогах. Блага жизни — 347

276. Тому же, 30 июня. — Непогода. Смерть леди Харрингтон. Воздушный шар Лунарди — 348

277. Графу Страффорду, 6 августа. — Землетрясения. Потоп. Неопределенность человеческих рассуждений — 349

278. Мистеру Додсли, 8 августа. — Отказ от предложения мистера Пинкертона посвятить ему свое «Эссе о медалях» — [N.] 350

279. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 14 августа. — Частота грабежей в его округе. Беспокойное состояние Ирландии — 350

280. Джону Пинкертону, эсквайру, 24 августа. — Благодарность за прочтение его стихов и приглашение в Строуберри-Хилл — [N.] 351

281. Графу Страффорду, 7 сентября. — Поздравления с возвращением хорошей погоды. Воздушные шары и разбойники. Сэр Уильям Гамильтон. Миссис Уолсингем. «Спящие собаки» миссис Дамер — 351

282. Джону Пинкертону, эсквайру, 27 сентября. — Критические замечания к его комедии — [N.] 353

283. Тому же, 6 октября. — Дальнейшая критика его комедии. Замечания об английской поэзии, о поэзии в целом и о драме — [N.] 354

284. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 15 октября. — Размышления о совершенстве воздушных шаров — 356

285. Джону Пинкертону, эсквайру, 28 октября. — Его собственные публикации и литературная карьера. Замечания о планируемой мистером Пинкертоном «Истории царствования Георга II» — [N.] 358

286. Мисс Ханне Мор, 13 ноября. — О стихах и поведении Энн Йерсли, бристольской молочницы. Опасность поощрения ее поэтических наклонностей. Судьба Стивена Дака — 360

287. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 28 ноября. — Континентальная политика. Поэтическое послание леди Литтлтон — 362

1785.

288. Мисс Ханне Мор, 5 апреля. — В ответ на анонимное письмо мисс Мор, высмеивающее повсеместное принятие французских идиом в английский язык — 363

289. Джону Пинкертону, эсквайру, 22 июня. — Критические замечания к «Литературным письмам» Герона. Предлагаемая мистером Пинкертоном поправка английского языка. Леди Мэри Уортли Монтегю. Мистер Юм и мистер Грей — [N.] 365

290. Тому же, 26 июня. — Дальнейшая критика «Писем» Герона. Определение и примеры грации. Замечания о Уоллере, Мильтоне, Коули, Буало, Поупе и мадам де Севинье — [N.] 367

291. Тому же, 27 июля. — Отказ печатать греческих авторов в типографии Строуберри-Хилл — [N.] 371

292. Тому же, 18 августа. — Отказ печатать издание «Жития святого Ниниана» — [N.] 372

293. Тому же, 17 сентября. — Совет не отвечать на критику анонимных противников — [N.] 372

294. Джорджу Колману, эсквайру, 19 сентября. — О посылке ему экземпляра перевода его «Эссе о современном садоводстве», сделанного герцогом де Ниверне — [N.] 374

295. Графу Бьюкену, 23 сентября. — Литературные запасы в Ватикане и в Шотландской коллегии в Париже. Открытия мистера Гершеля — [N.] 374

296. Джону Пинкертону, эсквайру, 30 сентября. — Совет по поводу его планируемой публикации «Житий шотландских святых». Его мнение о епископе Хедли. Размышления о собственной жизни — [N.] 376

297. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 6 октября. — Окно Джарвиса в Нью-Колледже. Бленхейм. Бо-Десерт. Стоу. «Очаровательный человек». «Путешествие на Гебриды» Босуэлла — 377

298. Графу Шарлемонту, 23 ноября. — Орден Святого Патрика — [N.] 379

299. Леди Браун, 14 декабря. — Последняя болезнь и смерть Китти Клайв. Женитьба лорда Джона Рассела — [N.] 379

1786.

300. Мисс Ханне Мор, 9 февраля. — О ее поэме «Флория», посвященной ему — 380

301. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 18 июня. — Рассказ о его визите к принцессе Амелии в Ганнерсбери. Стансы, адресованные принцессе. Ее ответ. Покупка «Юпитера Сераписа» и Джулио Кловио — 381

302. Ричарду Гофу, эсквайру, 21 июня. — Благодарность за подарок в виде его «Надгробных памятников». Перевод его «Эссе о садоводстве», сделанный герцогом де Ниверне — 383

303. Графу Страффорду, 29 августа. — Новый мост в Хенли. Колоссальные маски миссис Дамер. Визит графа Огинского. Внешние пенсионеры Бедлама. Лорд Джордж Гордон. Архиепископ Чичели и Генрих V — 384

304. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 29 октября. — Две шарады полковника Фитцпатрика. Раннее развитие Роберта Стюарта, впоследствии маркиза Лондондерри — 386

305. Достопочтенной леди Крейвен, 27 ноября. — Извинения за то, что не писал, и благодарность за рисунок замка Отранто — 387

1787.

306. Мисс Ханне Мор, 1 января. — С подарком «Кристины Пизанской». Ее «Город дам». Миссис Йерсли — 388

307. Достопочтенной леди Крейвен, 2 января. — О путешествиях ее светлости. Сэр Джон Мандевиль. Леди Мэри Уортли. Петр Пустынник — 389

308. Мисс Ханне Мор, 23 февраля. — «Жизнь Карла V» Кристины — 390

309. Преподобному Генри Зучу, 13 марта. — Предложение вернуть письма, которые он от него получил — [N.] 391

310. Мисс Ханне Мор, 15 июня. — Ирландский характер. Мисс Берни — [N.] 391

311. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 17 июня. — Ожидаемый визит принцессы Любомирской. «Путь, чтобы удержать его» — 393

312. Графу Страффорду, 28 июля. — Святой Свитун. Обед герцога Куинсберри для принцессы де Ламбаль. Мраморный пол миссис Френч. Обелиск лорда Дадли. Резьба мисс Бойл — 394

313. Мисс Ханне Мор, 14 октября. — Неблагодарность Анны Йерсли по отношению к ней. Миссис Веси. Письма доктора Джонсона. Путешествия Брюса. История Гиббона. «Фигаро» — 395

314. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 11 ноября. — О маленьком друидском храме, подаренном штатами Джерси генералу. Стоунхендж — 397

1788.

315. Томасу Барретту, эсквайру, 5 июня. — «Упадок и падение» Гиббона. Речь Шеридана против мистера Гастингса — 398

316. Графу Страффорду, 17 июня. — Комедия генерала Конуэя «Ложные появления». Речь Шеридана против мистера Гастингса — 399

317. Мисс Ханне Мор, 4 июля. — Чтение газет. Пьеса генерала Конуэя — 401

318. Тому же, 12 июля. — О своих собственных сочинениях. Авторство после семидесяти. Вольтер в восемьдесят четыре года. Судьба его последней трагедии. Миссис Пиоцци. Пищание мисс Сьюард и мистера Хейли — 402

319. Графу Страффорду, 2 августа. — О сообщении об открытии новых писем мадам де Севинье. Письма герцогини Орлеанской. Друидский храм из Джерси — 404

320. Джону Пинкертону, эсквайру, 14 августа. — Критика его оды для Шотландского революционного клуба — [N.] 405

321. Мисс Ханне Мор, 17 августа. — Слухи об открытии новых писем мадам де Севинье. Библиотека греческих и латинских авторов в Неаполе — [N.] 406

322. Графу Страффорду, 12 сентября. — Рассказ о друидском храме в Парк-Плейс. Завещание герцогини Кингстон — 407

323. Мисс Ханне Мор, 22 сентября. — Неблагодарность миссис Йерсли. Воспитание великих. «Уолполиана». Добродетельные намерения. Энтузиасты и шарлатаны — 408

324. Достопочтенной леди Крейвен, 11 декабря. — Мудрость своевременного ухода от мира. Вольтер. Лорд Чатем. Мистер Ансти. Мемуары короля Пруссии. Бедность французского языка в том, что касается стихов и красноречия — [N.] 411

1789.

325. Мисс Берри, 2 февраля. — Принятие приглашения. Выражение восторга от пребывания в их обществе — [N.] 413

326. Тому же, 20 марта. — «Оправдательная записка» мадам де ла Мотт. Общая иллюминация по случаю выздоровления короля. Волосы с головы Эдуарда IV — [N.] 413

327. Мисс Ханне Мор, 22 апреля. — «Ботанический сад» Дарвина. «Любовь растений». Успех комедии генерала Конуэя — [N.] 414

328. Мисс Берри, 28 апреля. — «Ботанический сад» Дарвина. Характеристика его поэзии — [N.] 415

329. Тому же, 23 июня. — Уничтожение оперного театра пожаром. Нация устала от опер. «Комната после». Мистер Батт и аббат Николлс — [N.] 416

330. Мисс Ханне Мор, 23 июня. — О ее поэме «Призрак епископа Боннера». Предложения напечатать ее в Строуберри-Хилл. Путешествия Брюса — [N.] 418

331. Мисс Берри, 30 июня. — «Тысяча и одна ночь». Епископ Аттербери. Синдбад-мореход против Энея. Путешествия миссис Пиоцци. Часовня Королевского колледжа. Последствия критики и сравнения. Пышность папизма — [N.] 419

332. Мисс Ханне Мор, 2 июля. — Благодарность за разрешение напечатать «Призрака епископа Боннера». Рассказ о его падении. Благодарность Провидению за свою судьбу — 421

333. Мисс Берри, 9 июля. — Выздоровление после падения. Нынешнее состояние Франции. Волнения в Версале из-за сообщений об отставке Неккера. Маршал Брольи назначен главнокомандующим. Лагерь вокруг Парижа. Мятежный настрой армии. Переписка Вольтера. Его письма к Ла Шалоте — 422

334. Мисс Ханне Мор, 10 июля. — «Призрак епископа Боннера» — 425

335. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 15 июля. — Увольнение Неккера. Париж в смятении. Штурм и разрушение Бастилии. Размышления о вероятных результатах. Герцог Орлеанский и Мирабо — 425

336. Мисс Ханне Мор, 20 июля. — Результат ее «двойного предательства». Визит епископа Портеуса. Ответный визит — 427

337. Мисс Берри, 29 июля. — Анархия в Париже. Рассказ о Ла Шалоте. Предательство Калонна. Характер герцога де Врийера. День святого Свитуна. Предсказывает падение Неккера — [N.] 428

338. Джону Пинкертону, эсквайру, 31 июля. — Замечания к его «Исследованию ранней истории Шотландии» — [N.] 431

339. Мисс Ханне Мор, 8 августа. — О посылке ей экземпляров «Призрака Боннера». Жалобы на письма — [N.] 432

340. Джону Пинкертону, эсквайру, 14 августа. — Признается в отсутствии вкуса к древним историям народов. Замечания о различных способах обращения с древностями — [N.] 433

341. Тому же, 19 августа. — Делает комплименты его сильному и здравому уму. Рассказ о своих собственных занятиях — [N.] 434

342. Ричарду Гофу, эсквайру, 24 августа. — Критические замечания по поводу ущерба, нанесенного Солсберийскому собору недавними переделками — 435

343. Мисс Берри, 27 августа. — Болезнь графини Дайзарт. Сплетни Ричмонда и Хэмптон-Корта — [N.] 436

344. Тому же, 4 сентября. — Об их отказе от визита в Вентворт-хаус. Герцог Кларенс в Ричмонде. Беатриче в исполнении мисс Фаррен. Рассказ о леди Лаксборо. Описание замка Вентворт. Насилие во Франции. Разрушение замков в Бургундии. Собрание дезертиров вокруг Парижа. Терпение леди Дайзарт во время ее страданий. Мадемуазель д'Эон в женском платье — [N.] 437

345. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 5 сентября. — Благодарность за стихотворение. Смерть леди Дайзарт. Ужасное положение Парижа. Предсказывает, что королевство станет театром гражданских войн — 440

346. Мисс Ханне Мор, 7 сентября. — Поздравление с разрушением функций Бастилии. Штаты — толпа королей. Время — творец хорошей конституции. Рабство негров. Предлагает возможность облегчения труда рабов с помощью машин. Полезность запуска новой дичи для изобретательности. История Бристоля Барретта. «Британская биография» и Чаттертон — 441

347. Тому же, 4 ноября. — Смерть леди Дайзарт и лорда Уолдегрейва. «Граф Гудвин» миссис Йерсли. Смерть мистера Барретта. Замена негритянского труда. Предлагает целесообразность того, чтобы мистер Уилберфорс поднял вопрос об отмене рабства перед Штатами. Характер Штатов — 444

1790.

348. Мисс Ханне Мор, 20 февраля. — С его вкладом в благотворительную подписку — 446

349. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 25 июня. — Чарльз Фокс и Вестминстерская решетка. Ребяческое педантство французских Штатов. Разрушение статуй Людовика XIV. Путешествия Брюса — [N.] 447

350. Графу Страффорду, 26 июня. — Размышления о состоянии Франции. Совесть тиранов. Лютер и Кальвин. Судьба проектировщиков — 448

351. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 1 июля. — Путешествия Брюса. Французское варварство и глупость. Великая федерация на Марсовом поле. Рациональность американцев. Франклин и Вашингтон. Во Франции нужен великий человек. Возвращение Неккера. Его ничтожность — [N.] 448

352. Мисс Берри, 3 июля. — Его тревога по поводу их плана посетить Италию. Зверства французских Штатов. Добродушная речь Марии-Антуанетты. Винчестерский собор. Нетли-аббатство. Визит герцогини Мальборо — [N.] 450

353. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 9 августа. — Мир Испании. Сообщаемый матч мисс Ганнинг с лордом Блэндфордом — 452

354. Графу Страффорду, 12 августа. — Выступления лорда Барримора в Ричмондском театре. Размышления о ходе Французской революции — 452

355. Сэру Дэвиду Далримплу, 21 сентября. — Картины в Берли. Галерея Шекспира. Галерея Маклина — 454

356. Мисс Берри, 10 октября. — Об их отъезде в Италию. Сожаления о потере их общества — [N.] 455

357. Тому же, 31 октября. — «Размышления» Берка. «Состояние Франции» Калонна — [N.] 457

358. Тому же, 8 ноября. — Примирение с Испанией и Брабантом. Граф Стэнхоуп и Революционный клуб. Характеристика «Размышлений о Французской революции» мистера Берка. Визит принца Фюрстенбергского — [N.] 458

359. Мисс Берри, 11 ноября. — Отъезд миссис Дамер в Лиссабон. Влияние памфлета Берка на доктора Прайса. «Лавр свободы» мистера Мерри. Описание школы поэзии Делла Круска — [N.] 460

360. Мисс Берри, 18 ноября. — Характер епископа Арраса. Когти доктора Прайса, вырванные мистером Берком. Революционный клуб взорван — [N.] 461

361. Тому же, 27 ноября. — Беспокойство по поводу письма из Флоренции — [N.] 463

362. Мисс Агнес Берри, 29 ноября. — Благодарность за ее письмо. Корреджо. Гверчино, немецкое издание Гвидо. Речь лорда Стэнхоупа против книги Калонна. Ответ доктора Прайса Берку. Причины создания мистера Гренвилла пэром. Прибытия в Ричмонд. Герцог Кларенс. Миссис Фитцгерберт. Герцог Куинсберри. Мадам Гриффони. Работы Мазаччо. Фра Бартоломео. «Персей» Бенвенуто Челлини — 464

363. Мисс Берри, 20 декабря. — Характеристика «Размышлений» мистера Берка. Ответ на них миссис Маколей — [N.] 465

1791.

364. Мисс Берри, 22 января. — Выздоровление после тяжелой болезни. Смерть миссис Френч. Болезнь Джорджа Селвина — [N.] 466

365. Мисс Берри, 29 января. — Последствия его недавней болезни. Портрет самого себя. Смерть и характер Джорджа Селвина. Мадемуазель Паньяни. История мисс Вернон и Мартиндейла. «Ганнингиада». Визит мистера Батта. Свержение французской монархии. Герцогиня Гордон и мистер Дандас — [N.] 468

366. Мисс Берри, 4 февраля. — Сожаления об их отсутствии и тревога по поводу их возвращения. Разрушительная буря. Соперничающие оперные театры. Памфлет Тейлора против лорда-камергера — [N.] 470

367. Тому же, 12 февраля. — Его тревога по поводу их возвращения, но решимость не нарушать их планы экономии. Граф де Куаньи. Нестабильность нынешнего правительства Франции. Пасквиль Хорна Тука в Палате общин. Крестины мисс Бойкот — [N.] 472

368. Мисс Агнес Берри, 13 февраля. — Рассказ об истории брака, который, как предполагалось, мог состояться между мисс Ганнинг и маркизом Блэндфордом — [N.] 474

369. Графу Шарлемонту, 17 февраля. — О суррогатном издании «Таинственной матери», опубликованном в Дублине — [N.] 476

370. Мисс Агнес Берри, 18 февраля. — Дополнение к истории Ганнинг. Открытие Пантеона. «Бог и мое право» против «Я служу» — [N.] 477

371. Мисс Берри, 26 февраля. — Еще о Ганнингах: Прибытие мадам дю Барри, чтобы вернуть свои драгоценности. Тетке короля Франции помешали покинуть Францию. Величие толпы. Монстр. Рассказ Гиббона о Неккере в отставке; и мнения о «Размышлениях» Берка. Мадам дю Барри и лорд-мэр. Возвращение ее драгоценностей. Поэзия Джернингема — [N.] 479

372. Тому же, 5 марта. — Лондон, неизвестный лондонцам. «Кто такой сэр Роберт Уолпол?» Разрушение Альбионских мельниц. Автоматическая табакерка — [N.] 481

373. Мисс Берри, 19 марта. — Письмо миссис Ганнинг герцогу Аргайлу — [N.] 484

374. Мисс Берри, 28 марта. — Послание короля о положении в Европе. Хвастовство Автократрицы. Выходки и угрозы Пруссии. Королевское примирение. Тейлор и лорд-камергер. Судебное преследование Ганнингов. Письмо Ганнильды лорду Блэндфорду — [N.] 486

375. Мисс Берри, 3 апреля. — О ее падении с берега в Пизе. Кембл и миссис Сиддонс. Прием миссис Дамер в Элвасе. Смерть доктора Прайса. Возмутительное насилие Национального собрания. Ответ Пейна Берку — [N.] 488

376. Тому же, 15 апреля. — Эскизы леди Дианы Боклерк к «Басням» Драйдена. Война с Россией. Мадам дю Барри обедает с принцем Уэльским. Увеличение населения Лондона. История молодой женщины на острове Святой Елены. Описание вечеринки у миссис Буллер — [N.] 490

377. Мисс Берри, 23 апреля. — Отставка герцога Лидса. Ход ремонтных работ в Клайвдене. Отклонение отмены работорговли. Памфлет капитана Боуэна против Ганнильды. Ханна Мор и беглянка в Гретна-Грин. Женитьба лорда Чолмондели. Победа в Индии — [N.] 492

378. Тому же, 12 мая. — Поздравления с ее выздоровлением. Искреннее желание передать им Клайвден при своей жизни. Несчастная ссора между мистером Берком и мистером Фоксом. Прибытие миссис Дамер из Испании — [N.] 495

379. Тому же, 19 мая. — Благодарность за ее пунктуальность в письмах. Преимущества ресурсов в самом себе. Внутренняя броня более необходима женщинам, чем оружие мужчинам. Герцогиня де Бриссак. Герцог де Ниверне. Импичмент Гастингса. Графиня Олбани в Лондоне. Ее представление при дворе. Ее визит в Пантеон — [N.] 497

380. Тому же, 26 мая. — Дневник одного дня герцогини Гордон. Прибытие сэра Уильяма Гамильтона с Нимфой поз. Критические замечания к «Жизни доктора Джонсона» Босуэлла. Злоупотребления Джонсона в отношении Грея. «Письмо члена Национального собрания» Берка. Его характеристика Руссо. Панегирик «Иллюстрациям британской истории» Лоджа. Острота лорда Маунт-Эджкамба о мсье д'Эоне — [N.] 500

381. Мисс Берри, 2 июня. — «Это записка, которую никто не писал». Встреча с мадам д'Олбани и ее описание — [N.] 504

382. Тому же, 8 июня. — Частота грабежей на дорогах. День рождения. Мадам д'Олбани. Миссис Фитцгерберт. Миссис Косуэй. Трагедия Лалли де Толлендаля. Французская политика. Страсть к строительству в Лондоне. Визит в Далвичский колледж — [N.] 505

383. Тому же, 14 июня. — Сельский завтрак миссис Хобарт. Доктор Битти. Шекспир Мэлоуна — [N.] 508

384. Мисс Берри, 23 июня. — Мадам дю Барри на завтраке у миссис Хобарт. «Рассуждение» доктора Робертсона. Французская анархия. Мадам д'Олбани в Палате лордов — [N.] 510

385. Тому же, 12 июля. — Калонн в Лондоне. Приступ ревматизма — [N.] 512

386. Мисс Берри, 26 июля. — Том Пейн в Англии. Празднование Французской революции в «Короне и якоре». Бирмингемские бунты. Бегство короля Франции в Варенн и возвращение оттуда. Женитьба герцога Йоркского. Екатерина Российская. Бюст мистера Фокса — [N.] 512

387. Мисс Берри, 17 августа. — Дух демократии в Швейцарии. Мир с Россией. Бравада мсье де Буйе. Жена-пантомима сэра Уильяма Гамильтона. Античные статуи — [N.] 514

388. Мисс Берри, 23 августа. — Мисс Харт и ее позы. Разговор с мадам дю Барри. Рассказ о лодочной гонке. Самозваная маркграфиня в Англии — [N.] 516

389. Тому же, 11 сентября. — Женитьба лорда Блэндфорда. Сэр У. Гамильтон, женатый на своей Галерее статуй. Успехи в Индии — [N.] 517

390. Тому же, 18 сентября. — Миссис Джордан. Женитьба мисс Брантон. Юбилей лорда Бьюкена в честь Томсона. Характеристика «Времен года». Опасность возвращения в Англию через Францию — [N.] 519

391. Тому же, 25 сентября. — Валломброза. Ионические древности. Египетские пирамиды. Мистер Гилпин и Ричмонд-Хилл — [N.] 520

392. Достопочтенному Г. С. Конуэю, 21 сентября. — Французские эмигранты в Ричмонде. Ход Французской революции. Законодательное собрание. Вынужденное принятие королем новой конституции. Предсказывает бегство Лафайета и Ламетов. Кондорсе, ставший чиновником. Характеристика Мирабо — [N.] 522

393. Мисс Ханне Мор, 29 сентября. — Состояние его здоровья. Благотворительная проповедь епископа Лондонского. Мисс Берри. Тревога за их безопасное возвращение из Италии. Мисс Берни. Стихи миссис Барбо об отмене работорговли — [N.] 523

394. Мисс Берри, 9 октября. — Тревога за их безопасное возвращение. Рассказ о визите в Виндзорский замок. Часовня Святого Георгия. Новый экран. Окно Джарвиса. Картины Уэста. История Пег Николсон. Благодарность за их бескорыстную щедрость при возвращении в Англию. Болонская школа. Генерал Ганнинг и жена портного — [N.] 526

395. Джону Пинкертону, эсквайру, 26 декабря. — Его чувства и положение в связи с вступлением в титул графа Орфорда — [N.] 528

1792.

396. Мисс Ханне Мор, 1 января. — Увеличение хлопот и дел, вызванное вступлением в титул — 529

397. Томасу Барретту, эсквайру, 14 мая. — «Триумф Флоры» Дарвина — 530

398. Мисс Ханне Мор, 21 августа. — Парижская резня. Резня в Тюильри. Мучения короля и королевы. Героическое поведение мадам Елизаветы. Благодарность за спокойствие Англии. «Права женщин» миссис Уолстонкрафт. Благодарность за прошлые утешения и покорность своей будущей судьбе — [N.] 531

399. Генри Сеймуру Конуэю, 31 августа. — Подробности французских зверств. Анекдоты о герцогине Йоркской. О состоянии его здоровья — 533

1793.

400. Мисс Ханне Мор, 9 февраля. — Французские ужасы. Обезглавливание Людовика XVI. Ассигнаты. Дьявольское поведение герцога Орлеанского. Героизм мадам Елизаветы. Возвышенная фраза отца Эджуорта. Размышления о будущем — 535

401. Ей же, 23 марта. — О ее «Сельской политике». Французский атеизм. Резня Мануэля. Новая конституция Кондорсе — 538

402. Генри Сеймуру Конуэю, 13 июня. — О партиях и партийных деятелях. Вред, нанесенный делу свободы французскими республиканцами — 540

403. Ему же, 17 июля. — Душная погода. Английское счастье, французские зверства. Разлучение Марии-Антуанетты с сыном — 541

404. Мисс Берри, 17 сентября. — Напоминает им об их первом знакомстве — [N.] 542

405. Им же, 25 сентября. — Визит герцогини Йоркской в Строуберри-Хилл — [N.] 543

406. Им же, 6 октября. — Вялость великого союза против Франции — [N.] 544

407. Мисс Ханне Мор, октябрь. — Об ответе на ее памфлет против М. Дюпона. Зверства французских атеистов — [N.] 546

408. Мисс Берри, 15 октября. — Арест герцогини де Бирон и герцогини де Флёри. Казнь Марии-Антуанетты. Герцогиня де Лавальер — [N.] 547

409. Им же, 7 ноября. — Убийство Марии-Антуанетты. Гибель лорда Монтегю и мистера Бердетта на Шаффхаузенском водопаде. Самоубийство мистера Тикелла. «Смерть — бесконечный сон». «Римские древности» мистера Лайсонса. Отчет о его собственных чтениях — [N.] 549

410. Мисс Берри, 4 декабря. — Поход в театр Хеймаркет. Юный Баннистер в «Детях леса». Граф де Куаньи. Судьба герцога де Флёри — [N.] 552

411. Ей же, 13 декабря. — Сообщения об успехах лорда Хау и герцога Брауншвейгского. Ссора между Робеспьером и Барером. Судьба Баррава, Орлеана и Бриссо. Пьеса мистера Джернингема. Характер миссис Хау — [N.] 553

1794.

412. Генри Сеймуру Конуэю, 16 января. — О мрачных перспективах дел. «Письмо Джаспера Уилсона мистеру Питту» — 555

413. Мисс Берри, 16 апреля. — Успехи на Мартинике. «Британские синонимы» миссис Пиоцци. Стихи мистера Кортни о нем — [N.] 556

414. Мисс Ханне Мор, 27 апреля. — Приглашение на встречу с леди Уолдегрейв — 556

415. Мисс Берри, 27 сентября. — Визит в новый дом миссис Дамер. Ее бюст миссис Сиддонс. Кентербери. История о привидении. Постройки лорда Холланда в Кингсгейте. Рекомендует им навестить мистера Барретта в Ли — [N.] 558

416. Мисс Берри, 7 октября. — О целесообразности принятия ею должности при дворе — [N.] 561

417. Мисс Берри, 17 октября. — Об их визите к мистеру Барретту в Ли — [N.] 563

418. Преподобному мистеру Бело, 2 декабря. — О его намерении посвятить свой перевод Авла Геллия лорду Орфорду — 564

1795.

419. Мисс Ханне Мор, 24 января. — С его подпиской в фонд содействия распространению брошюр «Дешевого репозитория». Смерть Кондорсе, Орлеана и др. Справедливость Провидения — 565

420. Ей же, 13 февраля. — О получении нескольких баллад, написанных ею для «Дешевого репозитория». Издание Библии епископа Уилсона, подаренное ей лордом Орфордом — 566

421. Уильяму Роско, эсквайру, 4 апреля. — По поводу присланного им экземпляра его «Жизни Лоренцо Медичи» — 567

422. Генри Сеймуру Конуэю, 2 июля. — Ожидаемый визит королевы в Строуберри-Хилл — 569

423. Ему же, 7 июля. — Отчет о визите королевы в Строуберри-Хилл — 569

1796.

424. Мисс Берри, 18 августа. — Мистер и миссис Конуэй. «Камилла» мадам д’Арбле. Арундельский замок. Памятники Фицаланам. Отчет о визите мистера Пентикросса — [N.] 570

425. Ей же, 24 августа. — Арундельский замок. Часовня Фицаланов — [N.] 572

426. Мисс Ханне Мор, 29 августа. — Отчет о состоянии его здоровья; выражение благодарности Богу за дарованные ему блага — 573

427. Ричарду Гофу, эсквайру, 3 декабря. — Благодарность за второй том его «Надгробных памятников» — 574

428. Мисс Берри, 15 декабря. — Отчет о дебатах в Палате общин по поводу займа императору. Смерть лорда Орфорда — [N.] 575

 1797

429. Графине Оссори, 13 января — 576

Конец четвертого тома.

Письмо 1. Сэру Дэвиду Далримплу(1). Арлингтон-стрит, 1 января 1770 г. (стр. 25)

Сэр, я с огромным удовольствием и пользой прочел Вашу «Историю шотландских советов». Она доставила мне гораздо больше удовлетворения, чем я мог ожидать от столь сухой темы. Не сомневайтесь, она будет прочитана людьми со вкусом и суждением; и отрадно, что ее прочтут, не вызывая споров. Проклятие нашего времени в том, что почти все порождает споры, и люди, желающие просветить или развлечь мир, должны опасаться злобы и корыстной критики, вместо того чтобы получать благодарность. Если Ваша часть страны хоть немного свободна от этого гнусного духа, Вам можно позавидовать. В нашем краю мы преданы всякой ядовитой, пагубной страсти, и, наблюдая все общественные пороки, что свирепствовали и разрушили остатки Римской республики, я боюсь, как бы мы не испытали некоторые из тех ужасов, что привели к той же революции. Когда мы видим людей, называющих себя патриотами и друзьями свободы, нападающих на Палату общин, к чему, сэр, можем мы с Вами, которые действительно являются друзьями свободы, приписать такие стремления, как не к корысти и уязвленному честолюбию? Когда мы видим, с одной стороны, прерогативу Короны, возбуждаемую против Парламента, а с другой — Короля и Королевскую семью, поносимых и оскорбляемых самым бесстыдным образом, можем ли мы верить, что такая фракция движима честностью или любовью к конституции? Когда, как Вы очень здраво замечаете, авторы бед громче всех жалуются на них, и когда эти авторы и их главные враги пожимают друг другу руки, обнимаются и объединяются в общем деле, какую сторону мы можем счесть более или менее искренней? И когда каждая группа людей сыграла каждую роль, к кому взывать благонамеренным? Что остается последним, кроме как сидеть сложа руки и молиться о чудесах? Да, сэр, они могут оплакивать перспективу слишком вероятного приближения краха и сожалеть о славной стране, склоняющейся к падению, когда победа, богатство и ежедневные всеобщие улучшения могли бы сделать ее предметом восхищения и зависти всего мира! Должна ли Корона быть принуждена к абсолютизму? Должен ли Цезарь поработить нас, потому что он завоевал Галлию? Должен ли какой-нибудь Кромвель попирать нас, потому что миссис Маколей одобряет армию, изгнавшую Палату общин — неизбежное следствие таких безумных идей? Должно ли красноречие заговорить или исписать нас до потери собственного «я»? Или Катилина спасет нас, но разве что огнем? Сэр, я говорю так свободно, потому что в мрачные моменты приносит удовлетворение излить свои опасения в честную душу. Вы, я уверен, не позволите моему письму выйти из Ваших рук. У меня нет целей, которые нужно удовлетворить, или обид, которые нужно вознаградить. Я покончил с миром, за исключением надежд на спокойное наслаждение им в те немногие годы, что мне остались; но я люблю свою страну, хотя ничего от нее не желаю и не жду, и хотел бы оставить ее потомкам такой же безопасной и заслуживающей уважения, какой я ее нашел. Деспотизм или безграничная распущенность не могут сделать ни одну нацию дорогой честному человеку. Французы могут обожать монарха, который морит их голодом, а бандиты часто привязаны к своему главарю; но ни один добрый британец не может любить конституцию, которая не обеспечивает спокойствия и душевного мира для всех.

(1) Собрано впервые.

Письмо 2. Сэру Дэвиду Далримплу(2). Арлингтон-стрит, 23 января 1770 г. (стр. 26)

Сэр, у меня не было времени вернуть Вам вложенное ранее, но даю Вам честное слово, что оно не выходило из моих рук и не было скопировано. Это любопытнейший документ, но, несмотря на претензии, в нем мало искусства; так плохо замаскирована сатира. Я согласен с Вами в том, что его не следует публиковать сейчас, ибо нет ничего более жестокого, чем разглашение частных писем, которые могут ранить живых. Я питаю даже такую же нежность к детям причастных лиц; но я смеюсь над деликатностью по отношению к внукам, которых ничто не может задеть, кроме их гордости — и пусть она будет уязвлена, если хочет. Она всегда находит способы утешиться.

Стремительная история мистера Йорка очень трогательна(3). Сам он избежал потока поношений, который этот бесчувственный и предвзятый момент был готов на него обрушить. Многие из его выживших, возможно, доживут до того, чтобы позавидовать ему! Безумие и злоба набирают силу — и, будьте уверены, заимствуют колесницу добродетели. Лорд Чатем, не довольствуясь попытками сбить с толку и опрокинуть законодательную власть, бросил фразу, что к каждому графству следует добавить еще по одному члену(4); до чего же честолюбие и потворство не стесняются посягать на основы! Сэр Джордж Сэвил и Эдмунд Берк, словно завидуя позорному опьянению Уилкса, атаковали саму Палату общин в самых грубых и оскорбительных выражениях(5). Короче говоря, заговор быстро сгущается, и Катилины возникают на каждой улице. Не могу сказать, что Цицероны и Катоны восстают, чтобы противостоять им. Флегматики и педанты в истории цитируют времена короля Вильгельма и Сашеверелла, чтобы показать, что нынешнее время не серьезнее; но если я хоть что-то читал, то должен помнить, что повторение плохих сцен в конце концов приводит к катастрофе! Небольшое утешение для живущих страдальцев — размышлять о том, что история пересудит великих преступников; да и это не факт. Как редко история излагается беспристрастно! Когда все люди сходятся в одном приговоре? Разве виновные мертвецы заботятся о ее суде, или те, кто предпочитает осужденного судье? К тому же, обезьяна Суллы назовет себя Брутом, а глупый народ поможет проскрипции, прежде чем заподозрит, что их герой — поджигатель. Действительно, сэр, мы, как говорит Милтон —

«Пали на злые дни и злые языки!»

Я буду счастлив обнаружить, что у меня были слишком мрачные предчувствия. Человек, не связанный ни с министрами, ни с оппозицией, может рассуждать слишком тонко. Если все это лишь борьба за власть, пусть она достанется тому, кому суждено! Именно нападение на конституцию поражает меня. Мне нечего сказать в защиту коррупции сенаторов; но если сам сенат объявлен порочным властью, то есть роспуском, восстановит ли его честь перевыборы? Дадут ли нам Уилкс, пастор Хорн и Юниус (ибо они назовут членов) более добродетельных представителей, чем это делали министры? Реформация должна быть благословенным делом в руках таких реформаторов! Умеренность и приверженность конституции — мои принципы. Стоит ли рисковать последней, лишь бы не терпеть какое-то одно зло? Я бы противостоял, то есть сдерживал, путем оппозиции проверял каждую ветвь законодательной власти, которая преобладает в свою очередь; — но если я ненавижу Лода, это не заставляет меня любить Хью Питерса.

Прощайте, сэр! Я не должен утомлять Вас своими размышлениями; но поскольку мне льстит мысль, что я нахожу поддержку тех же чувств в Вас, естественно предаваться даже неприятным размышлениям, когда встречаешь сочувствие, и столь же естественно для тех, кто любит свою страну, оплакивать ее опасность. Я, сэр, и т. д.

(2) Собрано впервые.

(3) 17-го числа мистер Чарльз Йорк был назначен лордом-канцлером, и был отдан приказ о составлении патента, возводящего его в пэры под титулом лорда Мордена; но три дня спустя, прежде чем патент был оформлен, он внезапно закончил свою ценную жизнь в раннем возрасте сорока восьми лет. — E.

(4) Лорд Чатем накануне произнес свою знаменитую речь о состоянии нации, которой посчастливилось быть умело записанной сэром Филипом Фрэнсисом и которая привлекла особое внимание Юниуса. Ниже приводится отрывок, который так сильно оскорбил Уолпола: — «Поскольку мы не можем вылечить болезнь, давайте постараемся влить в конституцию такую порцию нового здоровья, которая позволит ей поддерживать свои самые застарелые недуги. Представительство графств, я думаю, все еще сохраняется чистым и неиспорченным. Представительство величайших городов находится на столь же достойном положении; и есть много крупных торговых городов, которые все еще сохраняют свою независимость. Вливание здоровья, о котором я сейчас говорю, состояло бы в том, чтобы позволить каждому графству избирать еще одного члена в дополнение к их нынешнему представительству». Отчет сэра Филипа Фрэнсиса об этой речи был впервые напечатан Алмоном в 1792 году. Юниус в письме к Уилксу от 7 сентября 1771 года говорит: — «Я высоко одобряю идею лорда Чатема о вливании порции нового здоровья в конституцию, чтобы позволить ей переносить свои немощи; блестящее выражение, полное внутренней мудрости». Мало сомнений в том, что Юниус и сэр Филип Фрэнсис присутствовали в Палате лордов, когда эта речь была произнесена. См. «Переписку Чатема», том III, стр. 406. — E.

(5) Речи сэра Джорджа Сэвила и мистера Берка, упомянутые выше, можно найти в «Дебатах» сэра Генри Кавендиша. — E.

Письмо 3. Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 31 марта 1770 г. (стр. 28)

Я буду чрезвычайно обязан Вам за [гравюру] олдермена Бэквелла. Редкая гравюра — настоящий подарок для меня, у которого в голове таблица мер и весов совсем не такая, как у богатых и алчных. Я рад, что Ваше путешествие было удачным. Погода здесь остается очень суровой, но сегодня она готовилась к апрелю и полила улицы мягкими дождями. Завтра они отправят меня в Строуберри, где я надеюсь застать сирень, начинающую высовывать свои маленькие носики. Мистер Чут поправляется очень медленно, но Вы знаете, что у него терпения столько же, сколько подагры.

Я рассчитываю увидеть Вас, как только Вы вернетесь в эти края. Вы найдете круглую комнату далеко продвинувшейся, хотя и не законченной; ибо мои начинания не шагают с порывистостью моей юности. Эта единственная комната завершалась вдвое дольше, чем весь остальной замок. Мои комплименты мистеру Джону, которого я надеюсь увидеть в то же время.

Письмо 4. Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, 6 мая 1770 г. (стр. 28)

Если Вы похожи на меня, то Вы злитесь на погоду. У нас еще нет ни одного листа, достаточно большого, чтобы сделать фартук для мисс Евы в два года. Цветы и фрукты, если они вообще появятся в этом году, должны встретиться вместе, как на голландской картине; наши лорды и леди, однако, сочетаются браком, как будто это настоящая Gioventù dell' anno. Лорд Албемарл(6), как Вы знаете, разочаровал всех своих братьев и мою племянницу; а лорд Фицуильям объявлен sposo леди Шарлотты Понсонби(7). Это красивая пара, и она делает лорда Бесборо настолько счастливым, насколько это возможно.

Маскарады продолжаются вопреки церкви и Королю. Епископ Лондонский убедил ту добрую душу, Архиепископа, выступить против них; но, к счастью, век предпочитает глупые забавы серьезным, и домино, comme de raison, берут верх над сутанами(8).

Существует новое учреждение, которое начинает действовать, и если оно продолжится, то наделает много шума. Это клуб обоих полов, который будет основан в Алмаксе по образцу мужского клуба в Уайтсе. Миссис Фицрой, леди Пембрук, миссис Мейнел, леди Молинье, мисс Пелэм и мисс Лойд — основательницы. Мне стыдно признаться, что я состою в столь юном и модном обществе; но поскольку это люди, с которыми я живу, я предпочитаю быть праздным, а не угрюмым. Я могу пойти на молодежный ужин, не забывая, сколько песка утекло из песочных часов. И все же я никогда не проведу печальную старость, превращая псалмы в латинские или английские стихи. Мой план — уходить спокойно; весело, если смогу; иногда развлекать себя подрастающим поколением, но следить за тем, чтобы не утомлять их и не докучать им старыми историями, которые не будут им интересны, так же как их приключения не интересны мне. Старость потакала бы предрассудкам, если бы иногда не шлифовала себя об общение с молодежью; но это было бы делом глупости, если надеяться завязать с ними дружбу, или желать ее, или думать, что можно стать такими же глупыми, или ожидать, что они должны делать что-то большее, чем терпеть тебя ради твоего хорошего настроения. Короче говоря, они — приятное лекарство, к которому нужно остерегаться привязываться. Лекарства вредят, когда привычка уничтожает их силу; но Вы видите, что я вне опасности. Я намерен постепенно уменьшать свой опиум, вместо того чтобы увеличивать дозу. Доброй ночи! Вы видите, что я никогда не позволяю нашей долголетней дружбе угаснуть, хотя Вы даете ей так мало возможностей дышать.

(6) Джордж, третий граф Албемарл. Его светлость женился 20 апреля на Анне, младшей дочери сэра Джона Миллера, баронета из Чичестера. Он умер в октябре 1772 года. — E.

(7) Леди Шарлотта Понсонби, вторая дочь Уильяма, второго графа Бесборо. Свадьба состоялась 1 июля. — E.

(8) Доктор Джонсон, прочитав в газетах отчет о маскараде, устроенном в Эдинбурге вдовствующей графиней Файф, на котором Босуэлл появился в образе немого фокусника, написал ему: — «Я слышал о Вашем маскараде. Что говорит Ваш синод о таких новшествах? Я не являюсь чрезмерно щепетильным, и я не считаю маскарад злом сам по себе или очень вероятным поводом для зла, однако, поскольку мир считает его очень распущенным времяпрепровождением, я бы не хотел быть одним из первых маскарадников в стране, где никогда раньше не было маскарадов». — E.

Письмо 5. Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, 11 июня 1770 г. (стр. 29)

Мои гости и я очень желали видеть Вас сегодня. Герцогиня Портленд, миссис Делани, мистер Бейтман и Ваш кузен Фред Монтегю обедали здесь. Лорд Гилфорд был очень любезен и пришел бы, если бы осмелился рискнуть. Миссис Монтегю была в Билл-хилле с леди Гауэр. День был сносный, с достаточным количеством солнца для дома, хотя и не для сада. Вы, я полагаю, никогда больше не приедете, так как у меня нет упряжки лошадей, достаточно большой, чтобы вытащить Вас из глины Оксфордшира.

Вчера я ездил навестить свою племянницу(9) в ее новом княжестве Хэм. Это привело меня в восторг и сделало раздражительным. Вплотную к Темзе, в центре всей богатой и цветущей красоты, оно так заблокировано и забаррикадировано стенами, огромными деревьями и воротами, что чувствуешь себя за сто миль и за сто лет назад. Старая мебель настолько величественно древняя, унылая и обветшалая, что на каждом шагу дух падает, и вся моя страсть к антиквариату не могла его поддержать. Каждую минуту я ожидал увидеть проносящихся мимо призраков; призраков, за которых я не дал бы и шести пенсов: Лодердейлов, Толмечей и Мейтлендов. Там есть одна старая коричневая галерея, полная Ван Дейков и Лели, очаровательных миниатюр, восхитительных Воуверманов и Поленбургов, фарфора, японских изделий, бронзы, кабинетов из слоновой кости и серебряных подставок для дров, кочерг, мехов и т. д. без конца. Одна пара мехов — филигранная. В этом состоянии помпы и лохмотьев мой племянник намерен оставить все как есть, и он настолько религиозный блюститель почтенных обрядов своего дома, что, поскольку ворота отцом его открывались лишь однажды для покойного лорда Гренвилла, Вас запирают снаружи и запирают внутри, и после путешествия вокруг всего дома, как вокруг старого французского укрепленного города, Вас наконец впускают через двор для конюшен, чтобы прокрасться по темному коридору мимо комнаты экономки, и так через заднюю дверь в большой зал. Он, кажется, боится воды, как кошка; ибо, хотя Вы могли бы наслаждаться Темзой из каждого окна с трех сторон дома, Вы можете свалиться в нее, прежде чем догадаетесь, что она там. Короче говоря, у наших предков было так мало представления о вкусе и красоте, что я не удивился бы, если бы они повесили свои картины расписными сторонами к стене. Подумайте о таком дворце, господствующем над всем изгибом Ричмонда и Туикенема, с владениями от подножия Ричмонд-хилла до Кингстон-бриджа, и представьте, что он такой же мрачный и лишенный видов, как если бы стоял «на зимней пустыне Стэнмора!» Я не вижу, почему человек не должен быть разведен со своим видом так же, как с женой, за неспособность наслаждаться им. Леди Дайсарт злится, но это не этикет семьи — уступать, и она должна довольствоваться своим замком Тондертентронк, как может. У нее есть еще одна такая же обширная тюрьма в Саффолке, и она может быть рада проживать там, где она есть. Строуберри, со всем своим расписным стеклом и мраком, выглядел, когда я вернулся домой, таким же веселым, как бальный зал миссис Корнелис.

Я очень занят последним томом моих «Художников», но потерял свой указатель и вынужден снова перелистывать все мои «Вертью», сорок томов миниатюрных рукописей; так что это будет третий раз, когда я составляю к ним указатель. Не говорите, что я не настойчив, а ведь я думал, что стал ленивым. Какие усилия прилагаешь, чтобы быть забытым! Доброй ночи!

(9) Шарлотта, дочь сэра Эдварда Уолпола, вышедшая замуж за лорда Хантингтауэра, который только что унаследовал титул графа Дайсарта после смерти своего отца. — E.

Письмо 6. Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, 29 июня 1770 г. (стр. 30)

Раз уж острая гора не идет к маленькому холму, маленький холм должен идти к горе. Короче говоря, что Вы скажете, увидев меня входящим в Вашу гостиную через несколько часов после этого послания! У меня не было времени уведомить Вас раньше. Дело в том, что принцесса Амелия настояла на том, чтобы я поехал с ней в, то есть встретил ее в Стоу в понедельник на неделю. Она упоминала об этом некоторое время назад, и я думал, что уклонился; но, пробыв с ней в Парк-плейс эти два или три дня, она приказала это так категорично, что я не мог отказаться. Теперь, поскольку для моей лени было бы крайне неудобно быть одетым в траурные ленты и шляпные повязки к шести часам утра, и чтобы меня не приняли за главного плакальщика, направляющегося на похороны Бекфорда(10), я надеюсь, что Вы будете достаточно милосердны, чтобы предоставить мне кровать в Аддербери на одну ночь, откуда я смогу прибыть в Стоу в приличное время и в подобающем облачении, когда я потерял зятя(11) и должен встретиться с принцессой. Не принимайте меня за Лоусона и не думайте, что вся эта милость предвещает второй брак между нашей семьей и королевской кровью; и не думайте, что мой визит в Стоу подразумевает мою поддержку мисс Уилкс. Думаю, я умру таким, какой я есть, ни выше, ни ниже; и прежде всего, никаких политик больше. И все же у меня будет много тайных улыбок про себя, когда я буду бродить среди всех этих освященных и оскверненных зданий и думать, в какой компании я нахожусь и обо всем, что прошло; но я должен сократить свое письмо, иначе Вы не закончите его, когда я прибуду. Прощайте! Ваш, идущий! идущий!

(10) Уильям Бекфорд, эсквайр, лорд-мэр Лондона, который умер 21 июня во время своего второго срока мэрства, на шестьдесят пятом году жизни. 5-го числа следующего месяца на заседании Общего совета «после внесения предложения и постановки вопроса о том, чтобы статуя достопочтенного Уильяма Бекфорда, покойного лорда-мэра, была воздвигнута в Гилдхолле этого города с надписью его недавнего обращения к Его Величеству, решение было принято утвердительно». Речь, о которой здесь идет речь, — это та, с которой олдермен обратился к Его Величеству 23 мая, со ссылкой на ответ Короля: — «Что он был бы виноват перед общественностью, как и перед самим собой, если бы не выразил своего недовольства недавним обращением». В конце речи олдермена в своем экземпляре «Городских обращений» мистер Айзек Рид вставил следующее примечание: — «Любопытный факт, но истинный, что Бекфорд не произнес ни одного слога этой речи. Она была написана Хорном Туком и его искусством внесена в записи города и на статую Бекфорда; как он сказал мне, мистеру Брейтуэйту, мистеру Сэйерсу и т. д. в Афинском клубе. Айзек Рид». Мало сомнений в том, что достойный комментатор и его друзья были введены в заблуждение. В «Переписке Чатема», том III, стр. 460, письмо шерифа Таунсенда графу прямо гласит, что, за исключением слов «и необходимой», пропущенных перед словом «революция», речь лорда-мэра в «Public Advertiser» накануне является дословной той, что была произнесена Королю. — E.

(11) Джордж, третий граф Чолмондели. Он женился в 1723 году на Мэри, младшей дочери сэра Роберта Уолпола. — E.

Письмо 7. Джорджу Монтегю, эсквайру. Аддербери, воскресенье вечером, 1 июля 1770 г. (стр. 32)

Вы будете достаточно удивлены, получив от меня письмо, датированное Вашим собственным домом, и можете судить о моем огорчении от того, что не застал Вас здесь; точно так же, как это случилось два года назад. Короче говоря, вот я здесь, и расскажу Вам, как я сюда попал; правда, не без некоторого нежелания. Я был в Парк-плейс с принцессой Амелией, и она настояла на том, чтобы я встретил ее в Стоу завтра. Она упоминала об этом раньше, и, поскольку у меня нет восторга от королевских поездок, как и от сеньора Темпла, я отказался от чести и удовольствия и думал, что больше об этом не услышу. Однако предложение превратилось в приказ, и все говорили мне, что я не могу отказаться. Что ж, я не мог подойти так близко и не заглянуть к Вам; к тому же, это чрезвычайно удобно для моего лорда Каслкомера, ибо было бы ужасно выезжать в семь часов утра, при полном параде, в моих траурных лентах, и выходить из кареты в гостиную. Я написал Вам в пятницу, как только смог после того, как все уладилось, чтобы уведомить Вас о себе, но обнаружил, что прибыл раньше своего письма. Миссис Уайт сама доброта; и, будучи первым июля, а следовательно, серединой зимы, она дала мне хороший огонь и отличный кофе с хлебом и маслом, и мне максимально комфортно, за исключением того, что я разминулся с Вами. Она настаивает на том, чтобы сообщить Вам, что заставляет меня писать это, чтобы предотвратить Ваш приезд; ибо, поскольку я должен уехать в двенадцать часов завтра, это было бы тащить Вас домой раньше времени всего на полчаса, а я слишком уважаю лорда Гилфорда, чтобы лишать его Вашей компании. Поэтому не думайте делать этот ненужный комплимент. Я обошелся с Вашим домом как с гостиницей, и не будет дружески, если Вы не поступите так же свободно со мной. Я бы предпочел, чтобы Вы приняли это за визит, который Вы должны вернуть. Передайте мои наилучшие комплименты Вашему брату и лорду Гилфорду, и пожалейте меня из-за шести ужасных дней, которые я собираюсь провести. Розетта крепко спит в Вашем кресле, иначе я уверен, она написала бы постскриптум. Я не могу сказать, что она была приказана или приглашена быть в этой королевской компании; но любишь меня — люби и мою собаку.

Я не должен забыть поблагодарить Вас за упоминание миссис Ветенхолл, к которой я, безусловно, зашел бы с большим удовольствием, но у меня нет ни малейшего намерения ехать в Чешир. В Чолмондели нет ни стула, ни табурета, и мой племянник, я полагаю, снесет его. У него нет состояния, чтобы обставить или жить в нем; и если бы дядя оставил ему одно, он выбрал бы страну поприятнее. Прощайте! Не будьте со мной формальны, и не утруждайте свою руку ради Вашего всегда.

Письмо 8. Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, суббота вечером, 7 июля 1770 г. (стр. 33)

Сделав из Вашего дома гостиницу, будет прилично поблагодарить Вас за мое развлечение и ознакомить Вас с результатом моего путешествия. Вечеринка прошла гораздо лучше, чем я ожидал. Принцесса в центре очень маленькой группы в течение пяти дней подряд не обещала ничего хорошего. Однако она была очень добродушна и непринужденна и обошлась без большого количества этикета. Леди Темпл — сама доброта, мой лорд был очень любезен, лорд Бесборо создан, чтобы подходить ко всем людям, леди Мэри Коук слишком уважает королевскую власть, чтобы не быть очень снисходительной, леди Энн Говард(12) и миссис Миддлтон заполнили гостиную, или, скорее, составили ее, и я был так полон решимости перенести это как можно лучше, и случилось быть в таком хорошем настроении, и так заботился о том, чтобы избегать политики, что мы много смеялись и не имели ни одного облака все время.

Мы завтракали в половине десятого; но принцесса не появлялась, пока он не заканчивался; затем мы гуляли в саду или ездили в кабриолетах, пока не приходило время одеваться; обедали в три, что, хотя и было должным образом соразмерно малочисленности компании, чтобы избежать хвастовства, длилось огромное время, так как принцесса много ест и говорит; затем снова в сад до семи с лишним, когда мы входили, пили чай и кофе и играли в фараон до десяти, когда принцесса удалялась, и мы шли ужинать, а до двенадцати — спать. Вы видите, что во всем этом было большое однообразие и мало живости. Оно было немного нарушено рыбалкой и прогулкой вокруг парка в одно из утренних времен; но, в действительности, количество зданий и разнообразие сцен в саду делали каждый день отличным от остальных, и мои размышления на столь историческом месте не давали мне устать. Каждый акр напоминает о каком-то примере способностей или педантизма, вкуса или отсутствия вкуса, честолюбия или любви к славе, или величия или неудач тех, кто населял, украшал, планировал или посещал это место. Поуп, Конгрив, Ванбру, Кент, Гиббс, лорд Кобэм, лорд Честерфилд, толпа племянников, Литтлтоны, Гренвиллы, Уэсты, Леонидас Гловер и Уилкс, покойный принц Уэльский, король Дании, принцесса Амелия и гордые памятники заслугам лорда Чатема, ныне там увековеченные, затем там же анафематствованные, а теперь снова там господствующие, с храмом Дружбы, подобным храму Януса, иногда открытым для войны, а иногда закрытым в фракционных интригах — все эти образы теснятся в памяти и добавляют призрачных персонажей к очаровательным сценам, которые настолько обогащены святилищами и храмами, что реальные виды немногим меньше, чем сами видения.

В среду вечером для нас был устроен маленький Воксхолл в гроте в Елисейских полях, который был освещен лампами, как и чаща, и две маленькие лодки на озере. С небольшим преувеличением я мог бы заставить Вас поверить, что ничего не было столь восхитительным. Идея была действительно красивой; но поскольку мои чувства утратили что-то из своей романтической чувствительности, я не совсем наслаждался таким развлечением alfresco так сильно, как сделал бы двадцать лет назад. Вечер был более чем прохладным, а предназначенное место — чем угодно, только не сухим. Ламп было недостаточно, и никакой музыки, кроме древнего ополченца, который жестоко играл на пищащей таборной дудке. Когда наша процессия спускалась по огромному лестничному маршу в сад, в котором собралась толпа людей из Букингема и соседних деревень, чтобы увидеть принцессу и шоу, при очень ярком свете луны, я не мог удержаться от смеха, оглядывая наш отряд, который вместо того, чтобы легко порхать на такое аркадское развлечение, ковылял вниз по балюстрадам, закутанный в плащи и шинели, из страха простудиться. Граф, Вы знаете, согнут вдвое, графиня очень хромает; я — жалкий ходок, а принцесса, хотя и сильна, как брауншвейгский лев, не производит никакого впечатления, спускаясь по пятидесяти каменным ступеням. За исключением леди Энн и, по любезности, леди Мэри, никто из нас не был достаточно молод для пасторали. Мы ужинали в гроте, который так же подходит к этому климату, как угольный огонь в собачьи дни в Тиволи.

Но главным развлечением недели, по крайней мере тем, что было таковым для принцессы, была арка, которую лорд Темпл воздвиг в ее честь в самой очаровательной из всех живописных сцен. На одной стороне она надписана «Amelia Sophia Aug.», а на другой имеет ее медальон. Она расположена на возвышенности в верхней части Елисейских полей, в роще апельсиновых деревьев. Вы подходите к ней внезапно и вздрагиваете от восторга, глядя сквозь нее: Вы сразу видите через поляну реку, извивающуюся внизу; из которой поднимается чаща, арочно перекрытая деревьями, но открытая и обнаруживающая холмик, полный стогов сена, за которым впереди находится Палладиев мост, а над ним — больший холм, увенчанный замком. Это высокий пейзаж, обрамленный аркой и нависающими деревьями, и включающий в себя больше красот света, тени и зданий, чем любая картина Альбано, которую я когда-либо видел. Между лестью и видом принцесса была действительно в Элизиуме: она посещала свою арку четыре или пять раз каждый день и не могла насытиться ею. Статуи Аполлона и Муз стоят по обе стороны арки. Однажды она нашла в руке Аполлона следующие строки, которые я написал для нее и передал лорду Темплу: —

На днях, с прекрасным хмурым взглядом на челе, Остальным богам сказала Венера из Стоу: «Что за суета здесь поднята из-за этой только что воздвигнутой арки, Как наши храмы пренебрегаются, наши алтари заброшены! С тех пор как появилась вон та нимфа, нас больше не замечают, Все устремляются к ее святилищу, все обожают ее присутствие; И что еще более раздражает, прямо у нас на глазах, Темпл привлек туда и Муз, и Граций». «Умерь свой пыл, дитя мое», — воскликнул Феб с улыбкой, — «И не порти этот счастливый, этот любезный праздник. Разве твое святилище может дольше украшаться гирляндами? Когда правит истинная богиня, все ложные подавляются».

Если Вы сохраните мою тайну, я признаюсь Вам, что изначально две последние строки были намного лучше, но я был вынужден изменить их из приличия, чтобы не быть слишком языческим по этому случаю; короче говоря, вот они, как в первом наброске, —

«Вспомни, однажды прежде наш оракул умолк, Когда на Востоке взошло настоящее божество».

Столько языческих храмов вокруг заставили меня говорить так, как сделал бы римский поэт: но я исправил свои стихи и сделал их достаточно безвкусными, чтобы никого не обидеть. Доброй ночи! Я радуюсь тому, что снова нахожусь в веселом уединении своего собственного маленького Храма. Ваш всегда.

(12) Леди Энн Говард, дочь Генри, четвертого графа, и сестра Фредерика, пятого графа Карлайла. — E.

Письмо 9. Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 9 июля 1770 г. (стр. 35)

Я не собираюсь рассказывать Вам, мой дорогой лорд, о развлечениях или почестях Стоу, о которых, я полагаю, леди Мэри написала леди Страффорд. Хотя неделя прошла довольно весело, это было больше славы, чем я искал бы по своей воле. Поездки в Стоу и Парк-плейс так расстроили мои планы, что я не знаю, где я, и боюсь, как бы они не наградили меня подагрой в придачу; ибо я вернулся очень хромым и совсем не с тем цветом лица, который следовало бы привезти из Елисейских полей. Такие прогулки, когда стареешь, — это игра с острыми предметами, как мой лорд Честерфилд в одном из своих «Миров»(13) заставляет мужа сказать жене, когда она притворяется, что серая пудра ей не к лицу. Очаровательно в двадцать лет играть в Елисейские поля, но это не шутка в пятьдесят; или слишком большая шутка. Это заставило меня рассмеяться, когда мы спускались по большой лестнице из дома, чтобы пойти ужинать в грот на берегах Геликона: мы были так закутаны, ибо вечер был очень холодным, и так многие из нас хромали и ковыляли, что Харон легко поверил бы, что мы собираемся переправиться всерьез. С гораздо большим комфортом я пишу Вашей светлости в большом эркере моей новой круглой комнаты, которая собирает все лучи юго-западного солнца и создает своего рода лето; чувство, которого я не знал в этом году, за исключением прошлого четверга. Если дожди когда-нибудь прекратятся и погода установится хорошая, я нанесу Вам визит в Вентворт-касл; но до сих пор сырость влияла на меня так сильно, что я больше склонен вернуться в Лондон и зажечь огонь, чем бросать вызов капризам климата, столь изменчивого и неопределенного, в деревне. Я не могу не думать, что он становится хуже; я определенно помню такую вещь, как пыль: более того, у меня все еще есть ясное представление о ней, хотя я не видел ее несколько лет, и положил бы немного зерен в бутылку для любопытства, если бы она когда-нибудь снова полетела.

Новостей я не знаю. Вы можете быть уверены, что это была тема, которой тщательно избегали в Стоу; и смерть Бекфорда не подняла бокал или дух хозяина дома. Газеты вызывают тошноту, говоря об этом шумном, хвастливом дураке, как они говорили бы об Алджерноне Сидни.

Мне не довелось увидеть Вашего будущего племянника, хотя мы обменялись визитами. Это был первый раз, когда я был в Марбл-хилле после смерти бедной леди Саффолк; и впечатление было настолько неприятным, что я не был огорчен тем, что не застал его дома. Прощайте, мой добрый лорд! За исключением того, чтобы увидеть Вас обоих, ничто не может быть приятнее, чем слышать о Вашем здоровье и здоровье леди Страффорд, которая, я надеюсь, чувствует себя совершенно хорошо.

(13) № 18. «Тур деревенского джентльмена в Париж со своей семьей». — E.

Письмо 10. Генри Сеймуру Конуэю. Арлингтон-стрит, 12 июля 1770 г. (стр. 36)

Почиваю на своих лаврах! Нет, нет, я почиваю в гораздо лучшем шатре, под пологом собственной кровати. Я не обязан вставать на рассвете и одеваться для гостиной; я могу бродить в своих туфлях до обеда и не кланяться, пока моя спина не выйдет из суставов так же, как у лорда Темпла. Короче говоря, я умер бы от подагры или усталости, если бы мне пришлось быть Полонием при принцессе еще неделю. Дважды в день мы совершали паломничество почти к каждому языческому храму в той провинции, которую они называют садом; и нет возможности выйти из дома, не спустившись по лестнице высотой собора Святого Павла. Лорд Бесборо потащил бы меня на вершину колонны, чтобы увидеть все царства земные; но я бы не пошел, даже если бы он мог их мне отдать. В довершение всего, поскольку мы живем под линией и все мы были головокружительными молодыми существами под шестьдесят, мы ужинали в гроте в Елисейских полях и освежались реками росы и нежными ливнями, которые капали со всех деревьев и напоминали нам о героических веках, когда короли и королевы были пастухами и пастушками, жили в пещерах и промокали до нитки два или три раза в день. Что ж! благодарю Небеса, я выбрался из этого Элизиума и снова в христианской стране! — Не то чтобы, по правде говоря, наши языческие хозяин и хозяйка были очень любезны, и вечеринка прошла гораздо лучше, чем я ожидал. У нас не было очень свежей политики, хотя были тома о испанской войне; и поскольку я старался придать всему смехотворный оборот, насколько мог, принцесса была развлечена, шесть дней пролетели, и седьмой — моя суббота; и я обещаю Вам, что не буду делать никакой работы, ни я, ни мой кот, ни моя собака, ни что-либо, что принадлежит мне. По этой причине я умоляю, чтобы поездка в Гудвуд не состоялась до 12 августа, когда я присоединюсь к Вам. Но эта экспедиция в Стоу совсем сорвала мою намеченную поездку в Вентворт-касл: у меня не осталось решимости для такого путешествия. Приедете ли Вы с леди Эйлсбери в Строуберри до или после Гудвуда? Я знаю, что Вам так же мало нравится, когда Вас вытаскивают из дома, как и мне; поэтому Вы назначите этот визит именно тогда, когда Вам будет наиболее удобно.

Я приехал в город позавчера и уже собираюсь обратно. В Лондоне сейчас нет и двадцати человек. Неужели ВЫ в отчаянии из-за такого лета? Ужасно разоряться на уголь в июне и июле. Прощайте. Всегда ваш.

Письмо 11 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, 14 июля 1770 г. (стр. 37)

Сегодня утром из газет я узнал, что мистер Дженкинсон(14) скончался. У него было право на получение моей должности, которое перешло бы к другим, если бы я потерял брата. У меня нет никаких оснований просить об этом, и вы знаете, что я давно твердо решил не принимать ее. Но поскольку лорд Норт — ваш близкий друг, я считаю правильным сообщить вам об этом, чтобы вы могли дать ему знать, чего она стоит, дабы он мог отдать ее кому-то из своих сыновей, а не жаловать кому-то другому, не будучи осведомленным о ее ценности. Я редко получал менее четырнадцати сотен фунтов в год деньгами, а у моего брата, я полагаю, выходит еще на четыре сотни больше. Кроме того, существует множество должностей, назначаемых по этому ведомству, причем одна или две весьма значительные. Не упоминайте об этом никому, кроме лорда Норта или лорда Гилфорда. Я уверен, мне нет нужды говорить вам, но я хотел бы, чтобы они были уверены: говоря это, я не способен ни на какие уловки и не преследую никаких личных целей. Я отказался от этого права на получение должности для себя несколько лет назад, когда лорд Холланд был государственным секретарем и предлагал мне добиться ее. Лорд Бьют, я полагаю, был бы очень рад отдать ее мне, прежде чем передал Дженкинсону; но я говорю это вполне серьезно, и вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы быть уверенным, что я не шучу: я ни при каких обстоятельствах не приму ее. Любая услуга, которую лорд Норт окажет вам, доставит мне все то удовлетворение, которого я желаю. Мне почти пятьдесят три года; у меня нет ни амбиций, ни интересов, которые нужно удовлетворять. Я могу безбедно прожить остаток жизни, даже если стану беднее на четырнадцать сотен фунтов в год; но у меня не было бы покоя, если бы на закате жизни я совершил поступок, которого не сделал бы двадцать лет назад. Поэтому я полагаюсь на вас в том, что вы используете эту информацию по-дружески, как я и задумывал, и не допустите, чтобы мне навредили, истолковав это иначе, чем как намерение помочь тем, кому вы желаете добра. Прощайте! Всегда ваш.

(14) Чарльз Дженкинсон, в то время один из лордов казначейства. В 1786 году он был пожалован титулом барона Хоксбери, а в 1796 году возведен в достоинство графа Ливерпуля. — Ред.

Письмо 12 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, воскресенье, [15 июля 1770 г.] (стр. 38)

Сожалею, что написал вам вчера вечером, ибо выяснилось, что скончалась миссис Дженкинсон(15), а не мистер; и поэтому я был бы рад, если бы это письмо дошло вовремя, чтобы вы не упоминали о содержании моего предыдущего послания. В таком случае я не был бы обеспокоен тем, что проявил к вам знак своего неизменного доброго расположения или говорил с вами о своих делах, которые в вашем сердце так же надежно укрыты, как и в моем. Они никогда не тревожат меня; ибо мой ум давно сложился, и, поскольку я не оставлю после себя никого намного моложе меня, о ком я был бы обеспокоен, у меня нет иных желаний, кроме как оставаться в покое до конца своих дней. Я не мог бы этого достичь, если бы унизился до того, чтобы быть обязанным кому-либо сверх того, что я был бы в силах вернуть. Когда я был в парламенте, у меня была дополнительная причина — желание оставаться совершенно свободным; и самая веская моя причина заключается в том, что я хочу иметь свободу говорить правду как при жизни, так и после смерти. Это перевешивает все соображения выгоды и убедит вас, хотя я полагаю, что вы и так в этом не сомневаетесь, что мое вчерашнее письмо было столь же искренним в своих решениях, сколь и в своих заверениях вам. Оставьте это дело совсем, так как теперь оно не имеет никакого значения. Прощайте! Всегда ваш.

(15) Амелия, дочь Уильяма Уоттса, эсквайра, бывшего губернатора форта Уильям в Бенгалии. — Ред.

Письмо 13 Джорджу Монтегю, эсквайру. Строуберри-Хилл, 3 октября 1770 г. (стр. 38)

Уже шестую неделю я страдаю от приступа, и, поскольку сегодня утром подагра вернулась в колено, я не могу тешить себя надеждой на скорое выздоровление. Врата мучительной старости, кажется, распахнулись передо мной, и мне придется пройти через них, как получится! Если вы не написали одно слово вместо другого, то я теряюсь в догадках, что вы имели в виду. Вы пишете, что сняли дом в Лондоне на год, что уехали в Уолдешер на шесть месяцев, а затем приедете на зиму. Либо вы имели в виду шесть недель, либо расходитесь с большинством людей в том, что считаете апрель началом зимы. Надеюсь, ваше перо поторопилось, а не ваши расчеты столь необычны; я, безусловно, буду рад, если вы поселитесь в Лондоне. Я давно хотел жить ближе к вам, но это было в более счастливые времена. Сейчас я настолько подавлен этими возвратами подагры, что не могу обещать себе много радостей в будущем.

Я очень обязан лорду Гилфорду и лорду Норту и очень сожалел, что последний приехал навестить Строуберри в такой скверный день, когда я был крайне болен и полон боли, что едва осознавал его присутствие; а так как мой кучер уехал в Лондон за моими бутикинами, не было экипажа, который можно было бы ему предложить; но, право, в том состоянии, в котором я тогда находился, я был не в силах оказать какие-либо почести моему дому, страдая одновременно от боли в руке, колене и обеих ступнях. Меня до сих пор двое слуг поднимают с постели; и с их помощью я добираюсь из спальни до кушетки в моей голубой комнате; но я закончу, чтобы не утомлять вас столь неприятной историей. Прощайте! Всегда ваш.

Письмо 14 Джорджу Монтегю, эсквайру. Арлингтон-стрит, 16 октября 1770 г. (стр. 39)

Наконец-то я смог перебраться в Лондон; но хотя прошли долгие недели с тех пор, как меня свалил недуг, я могу лишь ползать по ровному полу, но не в силах ходить по лестнице. Впрочем, у меня хватает терпения, так как я по крайней мере могу сам достать книгу, вместо того чтобы слуга приносил мне не ту. Я очень обязан лорду Гилфорду за его доброту ко мне и прошу передать ему мою благодарность. Когда поедете в Кентербери, умоляю, не будите Черного принца. Я очень миролюбив и желаю прожить остаток своего времени на запасе славы, который мне достался от последней войны. Я не знаю больше новостей, чем знал в Строуберри; в городе не больше людей, чем я видел там, и я намерен вернуться туда в пятницу или субботу. Прощайте! Всегда ваш.

Письмо 15 графу Страффорду. Арлингтон-стрит, 16 октября 1770 г. (стр. 39)

Хотя мне почти нечего сказать, мой долг, дорогой лорд, поблагодарить вас за вашу исключительную доброту ко мне и за то, что вы справлялись о моем здоровье. На прошлой неделе мне снова было очень плохо, но с вечера пятницы я настолько поправился, что теперь действительно верю, что приступ прошел. Я приехал в город в воскресенье и могу бродить по своей комнате даже без палки, что для меня большее счастье, чем если бы я получил белый жезл. Я пока не стремлюсь к таким почестям, как хождение по лестнице; но, сбросив свою палку, я льщу себя надеждой, что снова выйду в свет, не будучи хромым. Те немногие, кого я видел, говорят мне, что в городе никого нет. Для меня это не беда, когда я мог бы оказаться во власти всех, кому вздумалось бы потратить на меня свое праздное время. Я ничего не знаю о «военном яйце», кроме того, что иногда его собираются высиживать, а иногда оно оказывается тухлым(16). Многие люди забираются в гнездо и сидят на нем изо всех сил, полагая, что оно принесет золотого цыпленка. Поскольку мне от этого не будет ни на грош пользы, я ненавижу эту дичь и предпочитаю старую курицу Мир и ее выводки на навозной куче. Мои комплименты моей леди и всей ее домашней птице.

(16) Спор с Испанией относительно владения Фолклендскими островами привел к значительному увеличению как армии, так и флота; что придало видимость достоверности слухам о войне, которые циркулировали в то время. — Ред.

Письмо 16 графу Шарлемонту(17). Арлингтон-стрит, 17 октября 1770 г. (стр. 40)

Милорд, я очень рад, что ваше сиятельство побороли свое желание принести мне извинения за оказанную мне великую честь; ибо, если бы вы этого не сделали, Бог знает, где бы я нашел слова, чтобы достойно ответить. И все же я остаюсь у вас в большом долгу. Очень любезно с вашей стороны помнить обо мне, и еще любезнее — удостоить меня своими поручениями: они будут ревностно исполнены в меру моего скромного влияния; ибо художнику, которого покровительствует ваше сиятельство, я полагаю, не потребуется иных рекомендаций, кроме его собственных талантов. Это, правда, не похоже на очень быстрое исполнение, когда я до сих пор лишь догадываюсь о достоинствах мистера Джервейса; но хотя он поселился в нескольких домах от меня, я не смог добраться до него, будучи прикованным к дому почти два месяца из-за подагры, и до сих пор не выхожу. Мой первый визит будет посвящен тому, чтобы удовлетворить мой долг и любопытство. Мне жаль это говорить, и я прошу прощения у вашего сиятельства за это признание, что, как бы высоко я ни ценил ваш вкус в искусствах, я не столь же уважаю ваше суждение о книгах. Это, по правде говоря, недостаток, который у вас общий с двумя великими людьми, являющимися соответствующими кумирами наших нынешних партий —

«Герой Вильгельм и мученик Карл».

Вы знаете, что случилось с ними после того, как они покровительствовали Кнеллеру и Бернини —

«Один посвятил в рыцари Блэкмора, а другой назначил пенсию Кворлсу».

После такой дерзкой атаки, милорд, пришло время представить мои доказательства. Они кроются в вашем собственном постскриптуме, где вы выражаете любопытство увидеть некую трагедию, с намеком на то, что другие произведения того же автора снискали ваше расположение и что пьеса должна была быть отправлена вам. Но, милорд, даже ваше одобрение не сделало этого автора тщеславным; а что касается упомянутой пьесы, то ей предстоит столкнуться с таким количеством опасностей, что она и не помышляет о том, чтобы явиться миру. Она выглядывала из своего укромного уголка один или два раза; и в один из этих разов, по небрежности друга, едва не была, как часто притворяются в предисловиях, украдена и отдана в печать. Когда ваше сиятельство приедете в Англию, что, по всем причинам, кроме этой, я надеюсь, произойдет скоро, вы непременно ее увидите; и тогда, я уверен, признаете, насколько неуместно было бы для автора рисковать ее появлением на публике. Однако, сколь бы недостоин ни был этот автор, в силу своих талантов, расположения вашего сиятельства, пусть его недостатки не смешиваются с тем почтением и привязанностью, с которыми я имею честь быть, милорд, покорнейшим слугой вашего сиятельства.

(17) Джеймс Колфилд, граф Шарлемонт, ирландский дворянин, отличавшийся литературным вкусом и патриотизмом. О нем мистер Берк сказал: «Он человек столь утонченных манер, с умом столь истинно украшенным и расположенным к принятию всего превосходного и достойного похвалы, что увидеть его и побеседовать с ним было бы достаточно, чтобы побудить меня, или любого, кто ценит такие качества, нанести визит в Ирландию». Он скончался в 1799 году, а в 1810 году его «Мемуары» были опубликованы Фрэнсисом Харди, эсквайром, в томе формата кварто. — Ред.

Письмо 17 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 15 ноября 1770 г. (стр. 41)

Дорогой сэр, если вы еще не обещали свою поддержку в Кембриджшире, вы очень обяжете меня, если отдадите ее молодому мистеру Брэнду, сыну моего близкого знакомого и нашего старого товарища по школе. Я совсем не склонен ломать голову над выборами, но желаю успеха этому кандидату.

Если увидите Баннермана, я был бы рад, если бы вы сказали ему, что я собираюсь печатать последний том моих «Художников» и хотел бы снова нанять его для некоторых портретов, если он возьмется за них: хотя это доставит немного хлопот, так как он не живет в Лондоне. Я спешу и вынужден быть краток, но всегда рад слышать о вас и получать от вас известия. Искренне ваш.

Письмо 18 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 20 ноября 1770 г. (стр. 41)

Полагаю, наши письма разошлись, не встретившись. Мое, по-видимому, было совершенно излишним, ибо я узнал, что мистер Брэнд отказался от участия в выборах. Ваше было очень любезным и обходительным, как и всегда. Прошу вас, будьте так добры, поблагодарите за меня мистера Тайсона тысячу раз; я чрезвычайно доволен его работой и надеюсь, что он даст мне еще одну из гравюр для моего тома портретов (ибо я переплету его нынешнюю работу), и я ни в коем случае не отказываюсь от его обещания предоставить полный комплект его офортов и нанести визит в Строуберри-Хилл. Почему бы вам не приехать вместе с мистером Эссексом, которого я буду очень рад видеть — но что вы говорите об одном дне? Это все, что вы уделяете мне за два года?

Я радуюсь, наконец увидев объявление мистера Бентама. Я полагаюсь на вас, дорогой сэр, в том, что вы добудете мне его книгу(18), как только это станет возможным. Прошу передать мои комплименты всему этому доброму семейству. Я в ярости и почти в отчаянии от Пирсона, художника по стеклу; он такой ленивый и распутный. Он сделал очень мало для окна, хотя то, что он сделал, великолепно и очень близко к Прайсу.

Мой последний том «Художников» начинают печатать на этой неделе; но, поскольку гравюры еще не начаты, сомневаюсь, что все будет готово скоро. Я упоминал вам в своем письме в прошлый четверг намек насчет Баннермана, гравера. Прощайте!

(18) «История и древности монастырской и соборной церкви в Или», которая вышла в следующем году. — Ред.

Письмо 19 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 20 декабря 1770 г. (стр. 42)

Дорогой сэр, я очень ратую, как вы знаете, за эту работу; но согласен с вами в том, что ожидаю очень малого успеха от этого плана(19). Деятельность — лучший инструмент в таких начинаниях, а ее, кажется, не хватает; и без этого тщетно думать о том, кто возьмет на себя расходы. Не знаю, не лучше ли было бы мистеру Эссексу опубликовать свои замечания как можно проще. Что касается меня, я не могу сделать больше, чем сделал — набросать план. Я становлюсь слишком стар и слишком ленив, чтобы заниматься еще какими-либо работами: да и времени нет. Я хочу закончить кое-какие вещи, которые у меня на руках, и покончить с этим. Последний том моих «Анекдотов», от которых я устал, завершен, и на этом я прощаюсь с публикациями. Последние годы жизни ни на что не годны, кроме праздности и покоя, и я так же равнодушен к славе, как и к политике.

Я могу быть так же мало полезен мистеру Грейнджеру в рекомендации его Обществу антикваров. Я перестал посещать его четыре или пять лет назад, так как мне осточертело их невежество и глупость, и с тех пор я был у них не более трех раз. Они решили выставить свою тупость на всеобщее обозрение и увенчали ее бессмыслицей декана Миллса(20). Я написал небольшой ответ на последнее, который вы увидите, а затем умою руки.

По правде говоря, у меня нет радужных ожиданий насчет окна в Или. Художник по стеклу, хотя и восхитителен, оказался очень ленивым и никчемным малым и до сих пор почти ничего существенного не сделал. Я предупредил доктора Николса о его характере, но обнаружил, что он уже был осведомлен об этом. Доктор, однако, не теряет надежды и преследует его настойчиво. Надеюсь, у него получится!

Если поедете в Кембридж, будьте так добры, спросите мистера Грея, когда он собирается быть в городе; он говорил о прошлом месяце. Я также должен попросить вас поблагодарить мистера Тайсона за его последнее письмо. Я не могу сказать больше о Плане, чем уже сказал. Если он и мистер Эссекс захотят приехать в город, я буду очень рад обсудить это с ними, но я ни в коем случае не могу думать об участии в какой-либо части сочинения.

На эти праздники я надеюсь найти время, чтобы привести в порядок свои рисунки и дать Баннерману какую-то работу для моей книги, но я не спешу с ее выходом, так как она говорит о временах столь недавних; ибо, хотя я очень старался не задеть никого из ныне живущих родственников художников, последние в целом были столь безразличны, что сомневаюсь, будут ли их семьи очень довольны холодностью похвал, которые я смог им расточить. Эта причина, наряду с моим нежеланием заканчивать работу и долгим интервалом между написанием этого и других томов, заставила меня усомниться, что большая часть — весьма посредственное исполнение. Автор, как и другие ремесленники, никогда не работает хорошо, когда устает от своей профессии.

Мне говорили, что, помимо мистера Тайсона, в Кембридже есть еще два джентльмена-гравера. Кажется, их фамилии Шарп или Шоу и Кобб, но я совсем не уверен ни в одной из них. Я был бы рад, однако, если бы смог раздобыть какие-либо из их портретов; и я не забываю, что уже в долгу перед вами. Бойделл собирается возобновить серию прославленных портретов, и я должен дать ему список несомненных портретов выдающихся личностей, которые никогда не были гравированы; но я протестовал против того, чтобы он принимал два сорта: во-первых, любой старый семейный портрет, когда человек был умеренно значительным; во-вторых, поддельные или сомнительные портреты; оба сорта склонны присылать семьи, желающие втиснуть свои имена в работу; как это было не раз в серии Хоубракена, на что честный Вертью часто жаловался мне. Герцог Бекингем, Карр, граф Сомерсет и Терло в том списке абсолютно не подлинные — первый — это Джон Дигби, граф Бристоль. Всегда ваш.

(19) Проектируемая мистером Эссексом «История готической архитектуры». См. том III, письмо 366 преподобному мистеру Коулу от 12 августа 1769 г. — Ред.

(20) Доктор Джеремайя Миллс, декан Эксетера, многолетний президент Общества антикваров. Он горячо участвовал в споре о Чаттертоне и опубликовал все стихи, якобы написанные Роули, с глоссарием; тем самым доказав, что он является подходящим объектом для того шедевра остроумия и поэзии, «Археологического послания», написанного Мейсоном. Ответ Уолпола озаглавлен «Ответ на наблюдения к замечаниям преподобного доктора Миллса, декана Эксетера и президента Общества антикваров, о гардеробной ведомости 1483 года и т. д.». Он включен во второй том его собрания сочинений. — Ред.

Письмо 20 достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, Рождество. (стр. 43)

Если тополевидные сосны когда-нибудь и растут(21), то только в такой пропитанный влагой сезон, как этот. Я хотел бы, чтобы вы прислали полдюжины с какой-нибудь баржей из Хенли, чтобы они встретили меня в следующую субботу в Строуберри-Хилл, чтобы к следующему лету они были высотой с Монумент. Мои каскады принимают вид водопадов, а миссис Клайв выглядит как солнце, встающее из океана. Бедный мистер Рафтор(22) до смерти устал от их уединения; и, поскольку его страсть — прогулки, он с восторгом говорит о бравых рядах фонарей вдоль всей улицы, точно так же, как я раньше думал, что никакие деревья не красивы без фонарей, как те в Воксхолле.

Поскольку я приехал в город только к обеду и не видел ни души, я НЕ знаю, есть ли какие-нибудь новости. Я как раз собираюсь к Принцессе(23), где услышу все, что есть. Я ходил на «Короля Артура»(24) в субботу и до смерти устал как от бессмыслицы пьесы, так и от отвратительного исполнения, певцы были еще хуже актеров. Декорации немногим лучше (хотя Гаррик хвастается соперничеством с Французской оперой), за исключением красивого моста и готической церкви с окнами из расписного стекла. Эта сцена, которая должна быть варварским храмом Водена, — совершенный собор, и дьявол совершает некое подобие обедни! Я никогда не видел больших нелепостей. Прощайте!

(21) Первая тополевидная сосна (или, как их с тех пор называют, ломбардский тополь), посаженная в Англии, находилась в Парк-плейс, на берегу реки возле большой арки. Это был черенок, привезенный из Турина лордом Рочфордом в его карете и посаженный собственной рукой генерала Конуэя.

(22) Брат миссис Клайв. Он сам был актером и, когда его сестра ушла со сцены, жил с ней в доме, который мистер Уолпол подарил ей в Туикенеме.

(23) Принцесса Амелия.

(24) Драматическая опера Драйдена «Король Артур, или Британский достойный», измененная Гарриком, была в этом году поставлена в Друри-Лейн и благодаря декорациям имела большой успех. — Ред.

Письмо 21 достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 29 декабря 1770 г. (стр. 44)

Деревья прибыли в целости: благодарю вас за них: они отправлены в Строуберри, и я собираюсь их посадить. Этот абзац не стоил бы письма, но у меня есть для вас новости, достаточно важные, чтобы украсить депешу. Герцог де Шуазель пал! Экспресс от лорда Харкорта прибыл вчера утром; событие произошло в прошлый понедельник вечером, и курьер выехал так немедленно, что подробностей пока известно немного. Герцогу дали всего три часа на сборы и приказали удалиться в его поместье в Шантелу: но в некоторых письмах говорится: «il ira plus loin» (он отправится дальше). Герцог де Прален также изгнан, а Шателе запрещено посещать Шуазеля. Шателе должен был получить морское ведомство; и я УВЕРЕН, что это для нас не потеря. Шевалье де Мюи назначен государственным секретарем по военным делам(25); и все пришли к выводу, что герцог д'Эгийон — премьер-министр, но в первой суматохе его так не называли. Вот так! Вот это революция! Вот это открылась новая сцена! Ускорит ли это войну? Приведет ли к миру? Это вопросы, которые задает все человечество. Этот кит проглотил все вопросы-пескари. Лорд Харкорт пишет, что д'эгийонисты услужливо воспользовались случаем, чтобы заверить его, что если они победят, то будет мир; но в этой стране мы знаем, что противники, ставшие министрами, могут менять свой язык. Добавляют, что утром в день изгнания Шуазеля(26) король сказал ему: «Месье, я говорил вам, что не хочу войны». Однако как это согласуется с горячими заверениями Франсе(27), что судьба Шуазеля зависит от сохранения мира? Как это согласуется с предложением генерального контролера найти средства на войну и с тем, что Шуазель доказал, что не может этого сделать? — Но как примирить половину политики, которую слышишь? Де Гин и Франсе прислали свои извинения герцогине Аргайл вчера вечером; и я полагаю, испанцы тоже; ибо никого из них там не было. — Ну что ж! Я дам всей этой суматохе остыть два дня; ибо какой англичанин не пожертвует чем угодно, чтобы уехать в субботу из города? И все же я очень заинтересован в этом событии; я очень сочувствую мадам де Шуазель, хотя нисколько не сочувствую ее корсиканскому мужу; но я в крайнем беспокойстве за мою дорогую старую подругу(28), которая проводила каждый вечер с герцогиней и была в большом почете; и что еще хуже, хотя никто, я думаю, не может быть настолько диким, чтобы отнять у нее пенсию, она может столкнуться с большими трудностями при ее получении — а ведь ее бедное сердце столь доброе и теплое, что этот удар по ее друзьям в ее преклонном возрасте может убить ее(29). Я не получил письма, не было его и с прошлой почтой — то ли она была задержана, то ли она предвидела событие, как я полагаю — ибо все заметили во вторник вечером у вашего брата, что Франсе не мог открыть рта. Короче говоря, я серьезно встревожен за нее.

Вы видели в газетах намеченные перестановки в судебной системе(30). Сейчас говорят, что есть какая-то заминка; но я полагаю, что дело в каких-то требованиях, и поэтому все уладится, когда их удовлетворят. Мистер Мейсон, бард, передал мне вчера прилагаемый меморандум и просил порекомендовать его вам. Он в пользу одного очень изобретательного художника. Прощайте! Солнце светит ярко; но уже час дня, и оно зайдет, прежде чем я доберусь до Туикенема. Всегда ваш.

(25) Шевалье, впоследствии маршал де Мюи, было предложено это место, но он отказался. В конечном итоге он занял его в начале правления Людовика XVI. — Ред.

(26) Герцог де Шуазель был уволен из министерства из-за интриг мадам дю Барри, которая обвинила его в неподобающей переписке с Испанией. — Ред.

(27) В то время поверенный в делах французского двора в Лондоне.

(28) Из писем мадам дю Деффан к Уолполу видно, что 27 декабря она адресовала ему письмо значительной длины, наполненное подробностями относительно увольнения герцога де Шуазеля, которое произошло 24-го, и назначения его преемника; но это письмо, к сожалению, утеряно. — Ред.

(29) Из-за сокращения, которое аббат де Терре, когда он впервые вступил в должность генерального контролера, произвел во всех пенсиях, мадам дю Деффан потеряла три тысячи ливров дохода. На ее письмо от 2 февраля 1771 года, сообщающее об этом уменьшении, Уолпол дал следующий великодушный ответ: «Я не могу допустить такого уменьшения вашего благосостояния. Где вы хотите делать сокращения? Где возможно, чтобы вы их делали? Не смейте делать ни шагу, если это еще не сделано, чтобы заменить ваши три тысячи ливров. Имейте достаточно дружбы ко мне, чтобы принять их от меня. Даруйте мне, я умоляю вас, милость, о которой я прошу вас на коленях, и наслаждайтесь удовлетворением сказать себе: у меня есть друг, который никогда не позволит мне броситься к ногам великих. Моя маленькая, я настаиваю». — Ред.

(30) Мистер Батерст был пожалован титулом лорда Эпсли и назначен лорд-канцлером; сэр Уильям де Грей стал главным судьей общих тяжб; мистер Терло — генеральным атторнеем, а мистер Веддерберн — генеральным солиситором. — Ред.

Письмо 22 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 10 января 1771 г. (стр. 45)

Поскольку я знаком с мистером Полом Сэндби, братом архитектора(31), я спросил его, есть ли замысел, как я слышал, сделать гравюру или гравюры часовни Королевского колледжа по приказу Короля! Он ответил прямо: ни в коем случае. Его брат сделал общий набросок часовни для использования в лекциях, которые он читает по архитектуре в Королевской академии. Таким образом, дорогой сэр, мистер Эссекс может быть совершенно спокоен, что нет никакого намерения вмешиваться в его работу. Затем я упомянул мистеру Сэндби план мистера Эссекса, который он очень одобрил, но сказал, что гравюры будут стоить огромных денег. Король, по его мнению, был бы склонен покровительствовать работе; но признаюсь, я не знаю, как добиться того, чтобы ее представили ему. Его собственные художники, вероятно, отговорили бы от любого плана, который мог бы посягнуть на их собственные преимущества. Мистер Томас Сэндби, архитектор, единственный из них, с кем я знаком; и мистер Эссекс должен подумать, хотел бы он допустить его к какому-либо участию в работе. Если я смогу найти кого-то еще, кто упомянет об этом Его Величеству, я сделаю это; но вы знаете меня и то, что я всегда держался в стороне от связей с дворами и министрами, и не имею влияния ни у тех, ни у других, и, возможно, моя рекомендация могла бы принести столько же вреда, сколько пользы, особенно потому, что художники, пользующиеся расположением, могли бы ревновать к тому, кто немного понимает в их профессиях и склонен говорить то, что думает. По правде говоря, есть и другая опасность, которая заключается в том, что они могли бы не помочь мистеру Эссексу без видов на извлечение выгоды из его трудов. Я слегка знаком с мистером Чемберсом(32), архитектором, и высокого мнения о нем: если мистер Эссекс одобрит мое сообщение его плана ему или мистеру Сэндби, я думаю, что это скорее увенчается успехом благодаря их вмешательству, чем благодаря какому-либо придворному лорду; ибо, в конце концов, Король наверняка спросил бы мнение своих художников. Когда вы обсудите это с мистером Эссексом, дайте мне знать результат. Пока он не решит, нет смысла мистеру Эссексу приезжать в город.

Мистер Грей привезет некоторые из моих рисунков Баннерману, и когда вы поедете в Кембридж, я попрошу вас время от времени присматривать за ним. Что касается книги мистера Бентама, я скорее теряю надежду на нее; и если она когда-нибудь появится, люди будут ждать ее слишком долго, что не пойдет ей на пользу, хотя я не сомневаюсь в ее достоинствах. Мистер Грей покажет вам мой ответ доктору Миллсу(33). Всегда ваш.

(31) Пол Сэндби, известный художник-акварелист, был братом Томаса Сэндби, который был профессором архитектуры в Королевской академии в Лондоне. — Ред.

(32) Впоследствии сэр Уильям Чемберс, автор известного «Трактата о гражданской архитектуре», «Диссертации о восточном садоводстве» и т. д. В 1775 году он был назначен руководителем строительства Сомерсет-хауса на Стрэнде. — Ред.

(33) В начале этого года дом Уолпола на Арлингтон-стрит был взломан, без того чтобы его слуги были встревожены; все замки на его ящиках, шкафах и т. д. были сорваны, их содержимое разбросано по комнатам, и все же ничего не было взято. В своем письме от 3 апреля мадам дю Деффан пишет: «Ваше приключение заставляет здесь вести всякого рода разговоры: одни говорят, что вас подозревают в тайной переписке с господином де Шуазелем». — Ред.

Письмо 23 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 29 мая 1771 г. (стр. 46)

Дорогой сэр, у меня есть время написать вам лишь строчку, чтобы не задерживать мистера Эссекса, который любезно согласился взять на себя эту записку и коробку, которая, я уверен, доставит вам удовольствие, и я прошу, чтобы она доставила вам немного хлопот. В ней содержатся очень ценные семь писем Эдуарда VI к Барнаби Фицпатрику. Лорд Оссори, которому они принадлежат, одолжил их мне для печати, но чтобы облегчить это и предотвратить их потерю или повреждение печатником, я должен просить вашей точности скопировать их и вернуть вместе с копиями. Мне нет нужды просить о вашей особой заботе; ибо вы цените эти вещи так же, как и я, и сможете разобрать их лучше, чем я, будучи столь сведущим в старинном письме. Простите, что беру на себя эту свободу с вами, которая, я льщу себя надеждой, не будет неприятной. Мистер Эссекс и мистер Тайсон обедали со мной в Строуберри-Хилл; но не смогли остаться так долго, как я хотел. Партия была бы еще более приятной, если бы вы стали четвертым. Прощайте! Дорогой сэр, всегда ваш.

Письмо 24 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 11 июня 1771 г. (стр. 47)

Вы очень любезны, дорогой сэр, и я должен быть, нет, более того, мне стыдно доставлять вам столько хлопот; но я не спешу с письмами. Я не выеду до 7-го числа следующего месяца, и будет достаточно, если я получу их за неделю до отъезда. Мистер К. К. К. К. может смело нападать на меня по поводу герцогини Норфолкской. Он даже может быть прав; к назиданию, надеюсь, всех матрон в Обществе антикваров, которые, я верю, вставят его критику в следующий том их «Археологии», или «Логики старых женщин»; но, право, я не могу тратить свое время на них, ни заниматься разоблачением ведьм за изрыгание булавок. Когда они становятся вымогателями, как мистер Мастерс(34), закон должен наказывать их не только за мошенничество, но и за превышение своих полномочий, которые наши предки ограничивали убийством соседской коровы или распятием восковых кукол. Что касается меня, я настолько далек от того, чтобы не иметь к нему милосердия, что дал бы ему клячу или новую метлу, когда бы он ни пожелал поехать на шабаш антикваров и проповедовать против меня. Хотя у вас больше причин злиться, смейтесь над ним, как я. У человека не так много жизни, чтобы тратить ее на всех дураков и негодяев, которые встречаются на пути. На меня часто нападали, и я никогда не отвечал, кроме как мистеру Юму и доктору Миллсу — первому, потому что у него было имя; второму, потому что он хотел его иметь: — и все же я был неправ, ибо это был единственный способ, которым он мог его обрести. По правде говоря, это слишком эгоистично — разоблачать только своих личных противников, когда позволяешь худшим людям оставаться безнаказанными. Разве болван вредит мне нападением на меня больше, чем любым другим глупым поступком, который он совершает? Разве он не донимает меня больше всем, что говорит мне в лицо, не нападая на меня, чем всем, что говорит против меня за моей спиной? Поэтому я, безусловно, никогда не буду интересоваться или читать критику мистера К. К. К. К., а оставлю его в забвении вместе с ее светлостью Норфолкской и нашим мудрым обществом. Поскольку я сомневаюсь, что мои собственные сочинения скоро будут забыты, мне не нужно бояться, что сочинения моих оппонентов будут помнить.

(34) На этом письме есть примечание, сделанное рукой Коула. Мистер Мейсон сообщил ему, что мистер Мастерс недавно прочитал в Обществе антикваров доклад против какой-то ошибки мистера Уолпола относительно герцогини Норфолкской; и он добавляет: «Об этом я сообщил мистеру Уолполу в своем письме и сказал ему кое-что о вымогательстве Мастерса, заставившего меня заплатить сорок фунтов на ремонт его викариатского дома в Уотербиче, который, как он притворялся, он оборудовал для моего приема». — Ред.

Письмо 25 достопочтенному Г. С. Конуэю(35). Строуберри-Хилл, 17 июня 1771 г. (стр. 48)

Я был совершенно уверен, что вы выполните мою просьбу, если сможете, и я вполне удовлетворен вашими причинами; но я не верю, что заинтересованные стороны будут так же довольны, особенно главы семьи, которые не столь готовы служить своим родственникам за свой счет, как бесплатно. Когда я увижу вас, я расскажу вам больше, и то, что, как я думал, я вам уже рассказал.

Вы упрекаете меня четырьмя днями в Бедфордшире; я был там не более трех, и из них вечер, когда я приехал, и утро, когда я уехал, составили третий день. Я постараюсь увидеться с вами, прежде чем уеду. Эджкамбы мне по душе, и леди Литтелтон, но Гаррик меня совсем не искушает. У меня нет вкуса к его вечному шутовству, и я сыт по горло его бесконечным ожиданием лести; но вы, кто обвиняет меня в том, что я нанес долгий визит лорду и леди Оссори, — вы не видите бревна в собственном глазу; по крайней мере, я уверен, что леди Эйлсбери не видит его в своем. Я не мог добиться от нее ни одного дня весь прошлый год, и с трудом получил от нее несколько часов в этом. Всегда есть незаменимый фазанник, который нужно посетить, или что-то еще, ради чего она не может выделить двадцать четыре часа. Строуберри записывает это в свою записную книжку и возмущается пренебрежением.

В двух милях от Хоутон-парка находится мавзолей Брюсов, где я видел самый нелепый памятник одной из предшественниц леди Эйлсбери, который только можно вообразить; умоляю ее никогда не водить такую компанию. Посреди восьмиугольной часовни находится гробница Дианы, графини Оксфорд и Элгин. Из огромного громоздкого основания белого мрамора поднимается черная мраморная цистерна; буквально цистерна, которая подошла бы для столовой. Посреди нее, по колено, стоит ее светлость в белом домино или саване, с поднятой левой рукой, как будто благословляя. Это напомнило мне миссис Кавендиш, когда она напилась в ванне. В другой церкви есть нечто вроде катакомб для графов Кентских: там десять роскошных памятников. Рест и Хоунс — оба уродливые места; дом в первом смехотворно стар и плох. Парадная спальня (высотой не более десяти футов) и ее гостиная обшиты ионическими колоннами из пятнистого бархата и фризами из лоскутного шитья. Там груды плачевных графов и графинь. Сад был тоже отвратительным, но немного исправлен Брауном. Хоутон-парк и Амптхилл стоят прекрасно: последний — очень хороший дом, и у него прекрасный парк. У другого три красивых старых фасада, в стиле Холланд-хауса, с башенками и лоджиями, но внутри не такие большие. Это самое плохо спроектированное жилище, которое я когда-либо видел. В целом, я был очень развлечен своей поездкой. По возвращении я пробыл в Лондоне всего час, не видел ни души и приехал сюда, чтобы встретить потоп. Дождь шел всю ночь и весь день; но сейчас середина лета, следовательно, середина зимы, и ожидать лучшего нельзя. Прощайте!

(35) Печатается впервые.

Письмо 26 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 20 июня 1771 г. (стр. 49)

Я нетерпеливо ждал, мой дорогой лорд, чего-то стоящего, чтобы вложить в письмо, но деревья не говорят в парламенте, а цветы не пишут в газетах; и они почти единственные существа, которых я видел. Я обедал во вторник в Ноттинг-хилле(36) с графинями Поуис и Холдернесс, лордом и леди Пелхэм и лордом Фредериком Кавендишем — и Пам; и поеду в город в пятницу, чтобы встретить ту же компанию у леди Холдернесс; и этот краткий журнал составляет почти всю мою историю и знания.

Я должен теперь спросить поручений вашего сиятельства и леди Страффорд для Парижа. Я выезжаю 7-го числа следующего месяца. Вы подумаете, хотя и не скажете мне об этом, что это очень юношеские вылазки в моем возрасте. Действительно, мне было бы стыдно, если бы я ехал ради какого-либо другого удовольствия, кроме как еще раз увидеть мою дорогую слепую подругу, чей гораздо более преклонный возраст не позволяет мне рассчитывать на то, что я увижу ее чаще(37). Это, действительно, будет забавно — сменить сцену политики, ибо, хотя я покончил с нашей собственной, нельзя не слышать ее — более того, не читать ее; ибо, как мухи, она приходит завтракать вместе с хлебом с маслом. Жаль, что для нее нет другого средства передвижения, кроме газеты; места, в которое, учитывая, как они истощены, я уверен, они не имеют права претендовать. Герцог д'Эгийон, я слышал, министр. Их политика так или иначе должна закончиться серьезно: либо деспотизмом, либо гражданской войной, либо убийством. Мне кажется, это глубокая игра за власть тирании. Чарльз Фокс более умерен: он играет только на сто тысяч фунтов, которых у него нет.

Вы читали «Жизнь Бенвенуто Челлини»(38), мой лорд? Я сержусь на него за то, что он более рассеян и не в своем уме, чем мой лорд Герберт. До возрождения этих двоих я думал, что нынешний век забрал пальму первенства по нелепости у всех своих предшественников. Но я обнаруживаю, что наши современники — тихие добрые люди, которые только играют, пока не повесятся, и не убивают всех, кого встречают на улице. Кто бы мог подумать, что мы такие разумные?

Ранела, говорят мне, полон иностранных герцогов. Там есть герцог де ла Тремуй, герцог д'Аренберг и другие гранды. Я знаю первого и не огорчен тем, что нахожусь не на его пути.

Неприятно оставлять рощи, лужайки и реки ради грязного города с еще более грязной канавой, называющей себя Сеной; но я не смею столкнуться с морем и плохими гостиницами в холодную погоду. Это соображение вернет меня обратно к концу августа. Я был бы счастлив выполнить любое поручение вашего сиятельства. Вы знаете, как искренне я всегда желаю показать себя самым верным покорным слугой вашего сиятельства.

(36) Рядом с Кенсингтоном. Вилла леди Мэри Коук.

(37) В феврале этого года мадам дю Деффан составила завещание и завещала Уолполу все свои рукописи. В своем письме от 17-го, сообщая ему, что она так сделала, она говорит: «Я воспользовалась вашим «я согласна». У меня истинное удовлетворение, что это дело завершено, и никогда вы не доставляли мне более истинного удовольствия, чем произнеся эти два слова». — Ред.

(38) Знаменитый флорентийский скульптор, «один из самых необыкновенных людей в необыкновенный век», так охарактеризованный Уолполом. Его «Жизнь», написанная им самим, была впервые опубликована на английском языке в 1771 году в переводе доктора Т. Ньюджента; новое издание которой, исправленное и дополненное, с примечаниями и наблюдениями Дж. П. Карпани, переведенное Томасом Роско, появилось в 1822 году. — Ред.

Письмо 27 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 22 июня 1771 г. (стр. 50)

Я пишу вам лишь строчку, дорогой сэр, чтобы подтвердить получение коробки с бумагами, которая прибыла в целости, и выразить вам тысячу благодарностей за хлопоты, которые вы взяли на себя. Поскольку вы обещаете мне еще одно письмо, я подожду, чтобы ответить на него.

В настоящее время я лишь попрошу вас об еще одной услуге, и без тени смущения, поскольку это дело из тех, что вам будет приятно исполнить. Недавно я был у лорда Оссори в Амптхилле. Вы знаете, что Екатерина Арагонская некоторое время жила там.(39) От замка не осталось ничего, как и следов ее пребывания, кроме крошечного кусочка ее сада. Я предложил лорду Оссори воздвигнуть на этом месте крест в память о ней, и он это сделает. Поэтому я хотел бы, чтобы вы, исходя из своих книжных собраний или памяти, подобрали подлинную форму креста, более достойную на вид, чем обычные образцы. Он должен быть воздвигнут на двух или трех ступенях; и не будет ли красивее, если они будут восьмиугольными? Ее герб должен быть подвешен на нем, как орден. Вот нечто вроде моей идеи.(40) Щит, подвешенный к ошейнику. Мы добавим несколько надписей, чтобы отметить причину возведения. Прощайте! Ваш покорнейший слуга.

(39) После ее развода с Генрихом VIII.

(40) Грубый набросок на полях письма.

Письмо 28 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 24 июня 1771 г. (стр. 51)

Дорогой сэр, когда я писал вам на днях, я еще не открыл ящик с письмами и, следовательно, не нашел вашего, за которое, как и за гравюры, приношу вам тысячу благодарностей; хотя граф Брайан у меня есть, и я верну его вам. Старик Уокер(41) очень похож, и ценен тем, что упомянут в «Дунсиаде», и представляет собой диковинку, будучи упомянутым там без оскорблений.

Ваши заметки весьма рассудительны,(42) и ваши сведения очень полезны мне для составления небольшого предисловия к «Письмам»; однако у меня сейчас не будет времени сделать это до моего отъезда, так как я отправляюсь в путь в воскресенье через неделю. Ваш девиз мне очень нравится. Письма леди Сесилии, как вы и говорите, более любопытны с точки зрения автора, чем содержания. Мы очень мало знаем об этих дочерях Эдуарда IV. И все же она и ее сестра Девоншир дожили до старости; особенно Сесилия, которая была замужем за лордом Уэллсом; и я нашел причину: он был двоюродным братом Генриха VII, который, полагаю, считал этот брак самым безопасным для нее. Хотел бы я знать все, что она и ее сестры знали о своих братьях и их дяде Ричарде III. Много пользы принесет моему лорду Кентерберийскому его переваренный олень! Должно быть, в библиотеке Беннета есть еще немало диковинок!

Хотя ваше письмо столь занимательно и полезно для меня, больше всего мне нравится обещание навестить меня осенью вместе с мистером Эссексом. Прошу вас, напомните ему об этом, как я напомню вам. Обязательство стало бы еще более ценным, если бы вы привезли с собой два или три ваших рукописных тома коллекций. Искренне ваш.

(41) Д-р Ричард Уокер, вице-магистр Тринити-колледжа, по Ламбурну.

(42) Из журнала короля Эдуарда, касающегося мистера Фицпатрика.

Письмо 29 Джону Чуту, эсквайру. Амьен, вечер вторника, 9 июля 1771 г. (стр. 51)

Я уехал недалеко, так как путешествую не спеша и не рискую утомлять себя. Мое плавание длилось всего четыре часа. Меня тошнило только по собственному выбору и из предосторожности, а сейчас я чувствую себя совершенно здоровым. Враг, надеюсь, не вернулся, чтобы снова терзать вас, и вы даете отпор злому духу. Погода лишь теплая, и я предпочел бы держать все окна закрытыми, если бы мое обоняние не было гораздо более летним, чем мои ощущения; но затхлость устаревших гобеленов и вышивки невыносима. Здесь старые блохи и клопы рассуждают о Людовике XIV, как оборванные беженцы в парке, и они заставляют бедную Розетту прислуживать им, хочет она того или нет. Это прискорбный отчет о вечере в июле, который месье де Сен-Ламбер опустил в своих «Временах года», хотя это более естественно, чем все, что он там поместил. Если бы греческая религия впала в безумие самобичевания, я полагаю, что приверженцы Флоры запирались бы в грязной гостинице и наказывали бы свои носы за чувственность вдыхания аромата розы или жимолости.

Это все, что я могу сказать на данный момент; ибо у меня не было ни приключений, ни происшествий, и я не видел ни души, кроме моего кузена Ричарда Уолпола, которого я встретил на дороге и с которым переговорил в его карете. Завтра я заночую в Шантийи, а в четверг рано утром буду в Париже. Черчилли уже там. Доброй ночи — и пусть она будет для вас приятной!

Париж, вечер среды, 10 июля.

Я был так удушен своей гостиницей прошлой ночью, что собрал всю свою решимость, встал с жаворонками сегодня утром и был в своей карете к пяти часам. Я добрался сюда к восьми часам вечера, уставший, но радостный; я выпил чашку чая и собираюсь лечь в постель на чистые простыни. Я опускаюсь даже до своей дорогой старушки(43) и моей сестры; ибо невозможно сесть и стать очаровательным в такое время ночи после пятнадцати перегонов и после того, как я был здесь двадцать раз до этого.

В Шантийи я разминулся с графиней Уолпол, которая ночует там по пути в Англию. Но я решил, что у нее нет любопытства ко мне — а я не мог похвастаться большим интересом к ней — и поэтому мы не общались. Я в отчаянии, обнаружив моего лорда Ф*** в том же отеле. Он накрахмален, как старомодный плиссированный шейный платок, и приехал впитывать мудрость из этой любопытной школы философии. Он чтит меня, потому что я был знаком с его отцом; и это нисколько не усиливает мою привязанность к сыну.

К счастью, почта отправляется рано завтра утром. Я подумал, что вам будет приятно услышать, что я прибыл благополучно. Я был бы счастлив услышать, что и вы в порядке; но не терзайте себя слишком рано, и я не буду терзать вас. Я назначил 26 августа днем начала моего возвращения. Эти прогулки слишком юношеские. Мне стыдно оглядываться назад и вспоминать, в каком году Мафусаила я был здесь впервые. Розетта посылает свое благословение своей дочери. Прощайте! Искренне ваш.

(43) Мадам дю Деффан; которая в своем письме к Уолполу от 12 июня писала: «Я чувствую избыток вашей любезности; у меня столько радости от надежды снова увидеть вас, что мне кажется, будто ничто больше не может меня огорчить или опечалить». — Ред.

Письмо 30 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Париж, 30 июля 1771 г. (стр. 52)

Я не знаю, где вы, ни где это письмо найдет вас, ни когда оно отправится на ваши поиски, так как я не уверен, через кого я его отправлю. Это не имеет большого значения, так как мне нечего сказать существенного, кроме того, что вы, вероятно, уже слышали.

Бедствие здесь невероятное, особенно при дворе. Королевские поставщики разорены, его слуги голодают, и даже ангелы и архангелы не могут получить свои пенсии и жалованья, а поют «Горе! горе! горе!» вместо осанны. Компьень заброшен; Вилье-Котре и Шантийи(44) переполнены, а Шантелу(45) еще больше в моде, куда едет каждый, кому заблагорассудится; хотя, когда они просят разрешения, ответ гласит: «Je ne le defends ni le permets» (Я не запрещаю и не разрешаю). Это первый раз, когда воля короля Франции была истолкована против его желания. Тем не менее, уничтожив свой парламент и подорвав общественный кредит, он покорно подчиняется оскорблениям со стороны собственных слуг. Мадам де Бово и две или три высокомерные дамы бросают вызов этому царю Галлии. Однако они и их клика столь же непоследовательны с другой стороны. Они сочиняют эпиграммы, поют водевили(46) против любовницы, распространяют пасквили против канцлера, и это имеет не больше эффекта, чем ракета; но через три месяца они будут умирать от желания поехать ко двору и быть приглашенными на ужин к мадам дю Барри. Единственная настоящая борьба идет между канцлером(47) и герцогом д'Эгийоном. Первый лжив, смел, решителен и не подвержен мелким угрызениям совести. Другой менее известен, ни с кем не общается, подозревается в глубокой политике и глубоких замыслах, но, кажется, намерен действовать под маской очень гладкого лака; ибо он только что добился выплаты всех пенсий и задолженностей своего заклятого врага Ла Шалоте. У него также есть преимущество быть лишь умеренно ненавидимым по сравнению со своим соперником, и, что он ценит больше, интерес любовницы.(48) Генеральный контролер служит обоим, совершая злодеяния, которые ощущаются более чувствительно; ибо он разоряет всех, кроме тех, кто покупает передышку у его любовницы.(49) Он распределяет банкротство в розницу и падет, потому что не может быть достаточно полезным даже такими средствами. Они сокращают девять миллионов в военной кассе, пять на морском флоте и один на иностранных делах: однако все это не вызволит их. Вы никогда не видели великую нацию в столь позорном положении. Их следующая перспектива не лучше: она покоится на имбециле, как умом, так и телом.

31 июля.

Мистер Черчилль и моя сестра уезжают сегодня вечером после ужина, и я отправлю это письмо с ними. Нет новых книг, нет новых пьес, нет новых романов; более того, нет новой моды. Они вытащили старую мадемуазель Ле Мор из тридцатилетнего уединения, чтобы она пела в Колизее, который является очень ярким Ренела, позолоченным, раскрашенным и украшенным купидонами, как Опера, но не рассчитанным на то, чтобы простоять так долго, как матушка Колизей, будучи сделанным из мела и картона. Вокруг него находятся дворы с трельяжами, которые ни для чего не служат, а позади него канал, очень похожий на пруд для лошадей, на котором устраивают фейерверки и турниры. В целом это очень красиво; но так как в этой стране мало набобов и набобинь, а люди среднего и простого достатка не намного богаче Иова, когда он потерял все, кроме своего терпения, владельцы находятся на грани разорения, если только не осуществится проект, о котором говорят. Он состоит в том, чтобы обязать Корнеля, Расина и Мольера держать язык за зубами дважды в неделю, чтобы их аудитория могла ходить в Колизей. Это похоже на то, как наш парламент расходится, когда сенаторы хотят поехать в Ньюмаркет. Есть некий месье Гайяр, который пишет «Историю соперничества Франции и Англии».(50) Надеюсь, он не упустит эту параллель.

Пример их бедности, который больше всего поражает меня, делающего политические наблюдения по термометру безделушек, заключается в том, что в их лавках нет ничего нового. Я знаю лица каждой табакерки и каждой чайной чашки так же хорошо, как лица мадам дю Лак и месье Пуарье. Я выбрал несколько чашек и блюдец для леди Эйлсбери, как она мне заказывала; но не могу сказать, что они хоть сколько-нибудь необычны. Я заказал для нее два кабриолета вместо шести, потому что считаю их очень дорогими, и она может взять еще четыре, если они ей понравятся. Я также привезу образец багета, который им подходит. Что касается меня, то между экономией и отсутствием новизны я не потратил и пяти гиней — весьма памятный анекдот в истории моей жизни. Действительно, у нас с царицей небольшой спор; она предложила купить всю коллекцию картин Кроза, на которой я намеревался разориться. Турки благодарят ее за это! Кстати, они отправляют отсюда восемьдесят офицеров в Польшу, каждый из которых, я полагаю, подобно Альманзору, может топнуть ногой и поднять армию.

Поскольку моя сестра путешествует как татарская принцесса со всей своей ордой, она прибудет слишком поздно, чтобы я мог получить от вас ответ на это письмо, которое, по правде говоря, не требует ответа, vu que (поскольку) я сам отправляюсь в путь 26 августа. Вы не подумаете, что я рад лишить себя удовольствия получить от вас весточку; но я не хотел бы доставлять вам хлопот писать без необходимости. Если вы дома, а не в Шотландии, вы поймете по этим датам, где меня найти. Прощайте!

P. S. Вместо восстановления иезуитов они приступают к уничтожению целестинцев, августинцев и некоторых других орденов.

(44) Загородные дворцы герцога Орлеанского и принца Конде; которые были в опале при дворе за то, что поддержали дело Парижского парламента, изгнанного канцлером Мопу.

(45) Загородная резиденция герцога де Шуазеля, куда он был сослан королем, когда перестал быть первым министром.

(46) Следующий echantillon (образец) этих водевилей был передан мадам дю Деффан Уолполу:—

«Видели ли вы мою дю Барри, она похитила мою душу; из-за нее я потерял рассудок, я слышу упреки французов: Очаровательные дети Гордон, она сейчас у вас? Верните ее мне, я Король, облегчите мое мучение; верните ее мне, она моя, я ее бедный господин. Видели ли вы ее и т. д.

«Я знаю, что раньше лакеи праздновали ее юные прелести; что кучера, парикмахеры любили ее, любили ее крайней любовью, но не так сильно, как я ее люблю. Видели ли вы ее», и т. д. — Ред.

(47) Мопу.

(48) Мадам дю Барри.

(49) Аббат Терре был генеральным контролером финансов. Его любовница, известная в модных кругах Парижа под именем Ла Султан, получала деньги, как полагали, в сговоре с самим аббатом, за каждый акт милости или правосудия, испрашиваемый у ведомства, которым он руководил. — Ред.

(50) В письме к Уолполу мадам дю Деффан так отзывается об этом труде: — «Ко мне пришла удача, о которой я давно вздыхала: это книга, которая мне бесконечно нравится; она принадлежит месье Гайяру; она называется "Соперничество Франции и Англии"; она по главам, и каждая глава — это события правления короля Франции и короля Англии, современников. Она еще очень далека от завершения; он дошел только до Филиппа Валуа и Эдуарда Третьего. В ней всего три тома; их будет, может быть, двенадцать или пятнадцать». Труд, который был завершен только в 1774 году, растянулся на одиннадцать томов. — Ред.

Письмо 31 Джону Чуту, эсквайру. Париж, 5 августа 1771 г. (стр. 55)

Для меня большое удовлетворение узнать из вашего письма от 30-го, что у вас не было возврата подагры. Меня здесь уверяли, что лучшее средство — стричь ногти в горячей воде. Боюсь, это так же верно, как и любое другое средство! По крайней мере, так было бы здесь, если бы их тела были под стать их разумению; или если бы и то, и другое было столь же излечимо, как и наоборот. Ваше пророчество, сомневаюсь, не лучше обосновано, чем рецепт. Я могу быть хромым; но я никогда не буду уткой и не стану иметь дело с отбросами Аллеи. Я завидую вашему приливу в Строуберри и не нужно говорить, как сильно я хочу быть там, чтобы принять вас. Мне кажется, я был бы так же рад немного травы, как моряк после долгого плавания. И все же английское садоводство здесь невероятно набирает силу — правда, не очень быстро — я буквально видел одно, которое в точности похоже на портновский набор образцов. Есть некий месье Бутен, который пристроил кусок того, что он называет английским садом, к ряду каменных террас со ступенями из дерна. Там есть три или четыре очень высоких холма, почти таких же высоких, как пудинг из пижмы, и в точности такой же формы. Вы протискиваетесь между ними и рекой, которая проведена под тупыми углами в каменном русле и питается насосом, и когда появятся грецкие орехи, я полагаю, она станет судоходной. В углу, огороженном меловой стеной, находятся образцы, о которых я упоминал: там есть полоса травы, другая — кукурузы, а третья — en friche (под паром), в точности в порядке грядок в питомнике. Они перевели книгу мистера Уотли,(51) и Бог знает, какое варварство собираются подбросить к нашему порогу. Эта новая англомания буквально будет безумной английской.

Новые указы, новые сокращения, новые страдания — все это проявляется каждый день. Парламент Безансона распущен; так же как и гренадеры Франции. Королевские поставщики — все банкроты; пенсии не выплачиваются, и каждый сокращает свои ужины и экипажи. Деспотизм обращает в свою веру быстрее, чем когда-либо христианство. Людовик XV — истинный rex Christianissimus (король христианнейший), и имеет в десять раз больше успеха, чем его драгунский прадед. Прощайте, мой дорогой сэр! Искренне ваш.

Пятница, 9-е.

Это письмо должно было уйти с частным лицом, но не может отправиться до понедельника; так что я могу продолжать свое письмо, пока не привезу его сам. Я снова был в Шартрезе; и хотя это был шестой раз, я очарован этими картинами(52) больше, чем когда-либо. Если это не первая работа в мире и она должна уступить Ватикану, то по простоте и гармонии она превосходит самого Рафаэля. Над всеми картинами есть некий пар, который делает их более естественными, чем любое изображение предметов — я не могу постичь, как это достигается! Вы видите их сквозь сияние юго-восточного ветра. Эти бедные люди не знают, каким бесценным сокровищем они обладают — но они погибают, эти картины, и смотришь на них, как на заходящее солнце. В них есть чистота Расина, но они доставляют мне больше удовольствия — и я гораздо скорее устал бы от поэта, чем от живописца.

Очень странно, что я не испытываю и половины того удовлетворения от посещения церквей и монастырей, которое испытывал раньше. Осознание того, что видение развеялось, отсутствие рвения, столь очевидное у религиозных людей, одиночество, которое, как известно, проистекает из презрения, а не из созерцания, делают эти места похожими на заброшенные театры, обреченные на разрушение. Монахи рыщут вокруг, как будто им недолго осталось там пробыть; и то, что раньше было святым мраком, теперь лишь грязь и тьма. В этом нет больше обмана, чем в трагедии, разыгранной гасильщиками свечей. Печально думать, что империя здравого смысла не была бы очень живописной; ибо, поскольку ничто, кроме вкуса, не может компенсировать воображение безумия, я сомневаюсь, что когда-нибудь найдется двадцать человек со вкусом на двадцать тысяч безумцев. Мир больше не увидит Афины, Рим и Медичи, как и череду пяти хороших императоров, таких как Нерва, Траян, Адриан и два Антонина.

13 августа.

Мистер Эдмонсон зашел ко мне; и, так как он уезжает завтра, я могу спокойно доверить ему свое письмо. Признаюсь, я был очень потрясен, прочитав в газетах о смерти Грея.(53) Это час, который заставляет забыть любой предмет жалоб, особенно по отношению к тому, с кем я жил в дружбе с тринадцати лет. Поскольку «я» так глубоко укоренилось в «я», нет сомнений, что близость наших возрастов заставила удар отскочить к моей собственной груди; и так мало ожидая его смерти, ясно, как мало я ожидаю своей собственной. И все же вам, кто из всех живущих людей самый прощающий, мне не нужно оправдывать беспокойство, которое я чувствую. Боюсь, большинству людей следовало бы извиняться за свое отсутствие чувств, вместо того чтобы оправдывать это ощущение, когда оно у них есть. Я думал, что то, что я видел в мире, ожесточило мое сердце; но я обнаружил, что оно сформировало мой язык, а не погасило мою нежность. Короче говоря, я действительно потрясен — более того, я уязвлен собственной слабостью, так как осознаю, что когда я люблю кого-то, это на всю жизнь; и у меня было слишком много причин не желать, чтобы такая склонность подвергалась испытанию.(54) Вы, по крайней мере, единственный человек, которому я решился бы сделать такое признание.

Прощайте! Мой дорогой сэр! Дайте знать, когда я прибуду, что будет около последнего дня месяца, когда я смогу увидеть ВАС. Мне многое нужно вам сказать. Я смертельно устал быть здесь, и ничто, кроме дорогой старушки, не удержало бы меня здесь ни на час — я устал от них до смерти — но это не ново! Искренне ваш.

(51) Озаглавленное «Эссе о дизайне в садоводстве», мистер Уотли был в то время заместителем государственного секретаря и членом парламента от Касл-Райзинга. В январе 1772 года он был назначен хранителем королевских частных дорог, ворот и мостов и скончался в июне того же года. — Ред.

(52) «Жизнь святого Бруно», написанная Ле Сюэром в монастыре Шартрез.

(53) «24 июля, — говорит мистер Митфорд, — Грей во время обеда в зале колледжа был поражен приступом подагры в желудке. Сила болезни сопротивлялась всем силам медицины: 29-го числа у него начались судороги, которые вернулись с большей силой 30-го; и он скончался вечером того же дня, на пятьдесят пятом году жизни». Сочинения, том I, стр. lvi. — Ред.

(54) «Из этого и двух последующих писем, — отмечает мистер Митфорд, — видно, что привязанность и дружба Уолпола к Грею были теплыми и искренними после того, как произошло примирение; и действительно, даже до этого, и сразу после ссоры, я полагаю, его уважение к Грею не уменьшилось». Сочинения, том IV, стр. 212. — Ред.

Письмо 32 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Париж, 11 августа 1771 г. (стр. 57)

Вы увидите, надеюсь, к этому времени, что я не пренебрегал тем, чтобы написать вам. Я отправил вам письмо с моей сестрой, но сомневаюсь, что она была в дороге долгое время, так как они путешествуют с большой семьей. Я не был уверен, где вы, и не хотел писать наугад по почте.

Я как раз собирался уходить, когда получил ваше письмо и газеты. Я был поражен самым чувствительным образом, когда после прочтения вашего письма увидел в газетах, что Грей умер! Столь давняя близость(55) и, полагаю, естественное размышление о себе при потере человека всего на год старше, заставили меня буквально вздрогнуть в кресле. Это казалось скорее телесным, чем душевным ударом; и все же я чрезвычайно обеспокоен за него, и каждый должен быть таким из-за потери такого гения. Он заходил ко мне всего за два или три дня до того, как я приехал сюда; он жаловался на плохое самочувствие и говорил о подагре в желудке — но я ожидал его смерти не больше, чем своей собственной — и все же та же смерть, вероятно, будет моей.(56) Я полон всех этих размышлений — но не буду огорчать вас ими: только не удивляйтесь, что мое письмо будет коротким, когда мой разум полон того, чему я не даю выхода. Только вчера я думал о том, как мало людей остается, если доживаешь до старости, с кем можно говорить без резервов. Невозможно быть близким с молодыми, потому что они и старые не могут беседовать на одни и те же общие темы; а из старых, которые выжили, мало с кем можно завязать дружбу, потому что, вероятно, всю жизнь презирал их сердце или их разум. Это ступени, через которые проходишь к незавидным остаткам жизни!

Мне очень жаль состояние бедной леди Бошам. Это предвещает плохое. У нее была перспектива долгого счастья. Опиум — очень ложный друг. Я достану вам книгу Бугенвиля.(57) Думаю, она о Фолклендских островах, ибо она не может быть о тех, что только что открыты; но так как я отправляюсь в путь в воскресенье через неделю и, вероятно, не буду иметь возможности отправить ее раньше, я привезу ее сам. Прощайте! Искренне ваш.

(55) Напомним, что генерал Конуэй путешествовал с Греем и Уолполом в 1739 году и расстался с ними в Женеве. — Ред.

(56) Последнее письмо Грея к Уолполу было датировано 17 марта 1771 года; оно содержало следующий поразительный отрывок: — «У него должен быть очень крепкий желудок, чтобы переварить crambe recocta (разогретую капусту) Вольтера. Атеизм — это гнусное блюдо, хотя все повара Франции объединяются, чтобы сделать к нему новые соусы. Что касается души, возможно, у них на Континенте ее нет; но я действительно думаю, что у нас в Англии такие вещи есть; Шекспир, например, я полагаю, имел несколько на свою долю. Что касается евреев (хотя они не едят свинину), они мне нравятся, потому что они лучшие христиане, чем Вольтер». Сочинения, том IV, стр. 190. — Ред.

(57) Английский перевод книги появился в 1773 году под названием «История путешествия на Малуинские, или Фолклендские острова, совершенного в 1763 и 1764 годах под командованием месье де Бугенвиля; и двух путешествий в Магелланов пролив, с описанием патагонцев; переведено из Исторического журнала дона Пернети, написанного на французском языке». В том же году был опубликован перевод «Путешествия вокруг света» Бугенвиля. Этот знаменитый кругосветный мореплаватель ушел со службы в 1790 году. Впоследствии он был сделан графом и сенатором Наполеоном Бонапартом, стал членом Национального института и Королевского общества в Лондоне и скончался в Париже в 1811 году в возрасте восьмидесяти двух лет. — Ред.

Письмо 33 Преподобному мистеру Коулу. Париж, 12 августа 1771 г. (стр. 53)

Я чрезвычайно потрясен, прочитав в газетах, что мистер Грей умер! Умоляю Бога, чтобы вы могли сказать мне, что это неправда! И все же в этой мучительной неопределенности я должен оставаться несколько дней! Никого из моих знакомых нет в Лондоне — я не знаю, к кому обратиться, кроме вас — увы! Боюсь, напрасно! Слишком много обстоятельств говорят, что это правда! — подробности точны; — вторая газета прибыла с той же почтой и не опровергает это — и, что еще хуже, я видел его всего за четыре или пять дней до того, как приехал сюда: он был в Кенсингтоне ради воздуха, жаловался на подагру, блуждающую по нему, на ощущения ее в желудке: я, действительно, думал, что он изменился и что он выглядит больным — все же у меня не было ни малейшего представления о том, что он в опасности — я вскочил со своего кресла, когда прочитал этот абзац — пушечное ядро не удивило бы меня больше! Шок прошел лишь для того, чтобы уступить место моему беспокойству; и мои надежды слишком плохо обоснованы, чтобы смягчить его. Если ни у кого нет милосердия написать мне, моя тревога должна продолжаться до конца месяца, ибо я отправляюсь в обратный путь 26-го; и если вы не получите это письмо достаточно рано, чтобы ваш ответ покинул Лондон 20-го числа вечером, я не смогу получить его, пока не найду его на Арлингтон-стрит, куда я прошу вас его направить.

Если событие, увы, слишком правдиво, прошу вас, добавьте к этой печальной услуге ту, что расскажете мне любые обстоятельства его смерти, которые вам известны. Наша долгая, очень долгая дружба и его гений должны сделать для меня дорогим все, что с ним связано. Какие сочинения он оставил? Кто его душеприказчики?(58) Я искренне хотел бы, если он предназначал что-то для публики, напечатать это в моей типографии — это сделало бы мне честь и дало бы возможность выразить то, что я чувствую к нему. Мне кажется, по мере того как мы стареем, наше единственное дело здесь — украшать могилы наших друзей или копать свои собственные! Прощайте, дорогой сэр! Искренне ваш.

P. S. Я услышал эту печальную новость только вчера вечером; и мне только что сказали, что лорд Эдвард Бентинк спешно отправляется завтра в Англию; так что вы получите это письмо гораздо раньше, чем я ожидал: все же я должен попросить вас направлять ответ на Арлингтон-стрит, как самый верный способ доставки мне.

(58) Его душеприказчиками были поэт Мейсон и преподобный д-р Браун, магистр Пембрук-холла. «Он пожелал, — писал д-р Браун д-ру Уортону, — быть похороненным рядом с матерью в Стоке, близ Виндзора, и чтобы один из его душеприказчиков увидел его положенным в могилу; печальная задача, которая должна выпасть на мою долю, ибо мистера Мейсона здесь нет». Сочинения, том IV, стр. 206. — Ред.

Письмо 34 Графу Страффорду. Париж, 25 августа 1771 г. (стр. 59)

Я провел здесь свои двухгодичные шесть недель, мой дорогой лорд, и готовлюсь вернуться, как только погода позволит мне. Некоторое утешение для патриотической добродетели, зависти, найти этот климат хуже нашего. В конце прошлого месяца было четыре очень жарких дня, которые, как вы знаете, у нас, северных людей, составляют лето: полмесяца шли дожди, а последние три дня был потоп, шторм и сильный холод. И все же эти люди дрожат в шелках и сидят с открытыми окнами до ужина. Действительно, топливо очень дорогое, а набобы — большая редкость. Экономия и сокращение — слова в моде, и они основаны на чем-то большем, чем каприз. Я не слышал ни одного примера роскоши, кроме мадемуазель Гимар, любимой танцовщицы, которая строит дворец: вокруг salle a manger (столовой) есть окна, которые выходят в теплицы, которые должны давать цветы всю зиму. Это достойно *****. Есть танцовщица получше, которую мистер Хобарт собирается пересадить в Лондон; мадемуазель Эйнель или Ингл, фламандка.(59) Она высокая, идеально сложенная, очень красивая и обладает набором поз, скопированных с классики. Она движется так грациозно медленно, как статуя Пигмалиона, когда она оживала, и двигает ногой так незаметно, как будто танцует в зодиаке. Но она не Дева.

Они здесь не больше делают из роспуска парламентов, чем английская толпа из разбивания окон. Жаль, что люди так плохо подобраны. Если бы этот король и наш могли поменяться местами, Людовик XV распустил бы наш парламент, если бы Полли Джонс только сказала ему слово. У них здесь вошла в такую привычку, что вы подумали бы, что парламент — это полип: они разрезают его пополам, и к следующему утру половина его становится целым собранием. Это буквально произошло в Безансоне.(60) Лорд и леди Барримор, которые пользуются высочайшим расположением в Компьене, смогут привезти рецепт.

Каждый чувствует по-своему. Мое горе — видеть разрушительное состояние дворцов и картин. Вчера я был в Лувре. Благородная галерея Лебрена, где находятся битвы Александра и для которой он спроектировал потолок и даже ставни, засовы и замки, находится в худшем состоянии, чем старая галерея в Сомерсет-хаусе. На картины капает дождь, хотя там есть запасы гораздо более ценных произведений, чем работы Лебрена. Кучи великолепных работ Рафаэля и всех великих мастеров свалены в кучу и столь же заброшены в Версале. Их забота не менее разрушительна в частных домах. Картины герцога Орлеанского и принца Монако были очищены и покрыты лаком так густо, что вы можете увидеть свое лицо в них; а некоторые из них были перенесены с доски на холст, по частям, и швы заполнены краской; так что через десять лет они не будут стоить и шести пенсов. Это делает меня таким раздражительным, как будто я — потомство! Надеюсь, работы вашего лордства прослужат дольше, чем эти работы Людовика XIV. Славы его si`ecle (века) быстро приближаются к своему концу, и мало что останется, кроме славы его авторов.

(59) «Именно в это время, — говорит д-р Берни, — танец, казалось, впервые одержал верх над музыкой благодаря превосходным талантам мадемуазель Эйнель, чья грация и исполнение были настолько совершенны, что затмили все другие достоинства. Толпы собирались в Оперном театре больше для удовлетворения глаз, чем ушей; ибо ни изобретение нового композитора, ни таланты новых певцов не привлекали публику в театр, который был почти заброшен до прибытия этой дамы, чье необычайное достоинство получило необычайное вознаграждение; ибо, помимо шестисот фунтов жалованья, назначенных ей достопочтенным мистером Хобартом как управляющим, она была одарена регало (подарком) еще в шестьсот фунтов от клуба Маккарони. "E molto particulare", — сказал Кокки, композитор; "ma quei Inglesi non fanno conto d'alcuna cosa se non ben pagata": Это очень необычно, что англичане не ценят ничего, кроме того, за что платят непомерную цену». — Ред.

(60) Парламенты Безансона, Бордо, Тулузы и Бретани были последовательно полностью подавлены Людовиком XV. Вместо них были собраны новые суды; большинство бывших членов были отправлены в изгнание. — Ред.

Письмо 35 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 7 сентября 1771 г. (стр. 61)

Я прибыл вчера,(61) через час или два после того, как вы уехали, что чрезвычайно огорчило меня: Бог знает, когда я увижу вас. Вы так активны и так заняты, и отливаете пули(62) и строите мосты, являетесь pontifex maximus (верховным жрецом), и, подобно сэру Джону Торолду или Кимону, торжествуете над землей и волнами, что с вами никогда нельзя перемолвиться словом. И все же я вполне стою уха генерала или политика. Я был глубоко посвящен во все секреты Франции и был доверенным лицом некоторых руководителей обеих партий. Я знаю, что есть и что будет, хотя я не священник и не колдун — и слышал массу разговоров о расформировании карабинеров и гренадеров; хотя, как обычно, смею сказать, я дам прискорбный отчет о том и другом. Самое худшее то, что из-за ужаснейшего угнетения и несправедливости их финансы очень скоро будут в порядке — если только какой-нибудь банкрот не превратится в Равальяка, что меня не удивит. Ужас, который нация испытала к королю и канцлеру, делает вероятным, что последний, по крайней мере, будет принесен в жертву. Кажется, он не лишен опасений и изъял из королевской библиотеки рукописный процесс канцлера, который был приговорен к повешению при Карле VII. Что касается короля, qui a fait ses epreuves (который прошел свои испытания), и не в свою честь, вы не удивитесь, что он живет в ужасе.

Я выполнил все поручения леди Эйлсбери; но заметьте, я не поручаю вам сказать ей, ибо вы наверняка забудете это. Поскольку вы, без сомнения, приедете в город, чтобы сообщить, кто сжег Портсмут;(63) я встречусь с вами здесь, если буду извещен о дне. Брак вашей племянницы(64) чрезвычайно радует меня. Хотя я не видел его до вчерашнего вечера, я много знаю о ее будущем муже и мне нравится его характер. Его внешность гораздо лучше, чем я ожидал, и намного предпочтительнее многих прекрасных молодых современных людей. Он лучше сэра Уоткина Уильямса Уинна, по крайней мере, так же хорош, как герцог Девонширский, и Адонис по сравнению с очаровательным мистером Фицпатриком. Прощайте!

(61) Мистер Уолпол прибыл в Париж 10 июля и покинул его 2 сентября. — Ред.

(62) Мистер Конуэй был в то время во главе артиллерии, но только с титулом и назначениями генерал-лейтенанта. Конкретные обстоятельства, связанные с этим, записаны в письме мистера Уолпола другому корреспонденту в то время (январь 1770 г.) и заслуживают того, чтобы быть известными: — «Король предложил пост начальника артиллерии, после отставки лорда Грэнби, мистеру Конуэю, который является лишь генерал-лейтенантом артиллерии: он сказал, что жил в дружбе с лордом Грэнби и не будет наживаться на его трофеях; но, поскольку он считал, что может оказать существенную услугу в ведомстве, где было много злоупотреблений, если Его Величеству будет угодно позволить ему остаться в прежнем качестве, он будет выполнять работу ведомства, не принимая жалованья». — Ред.

(63) 27 июля в доке в Портсмуте вспыхнул пожар, который, поскольку он мог быть крайне вредным для страны в тот период, вызвал всеобщую тревогу. Ущерб, понесенный от него, который поначалу предполагался в полмиллиона, как говорят, составил около ста пятидесяти тысяч фунтов стерлингов. — Ред.

(64) Брак леди Гертруды Сеймур Конуэй с лордом Вильерсом, впоследствии графом Грандисоном.

Письмо 36 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 10 сентября 1771 г. (стр. 62)

Как бы печален ни был повод, я могу лишь принести вам тысячу благодарностей, дорогой сэр, за любезные хлопоты, которые вы взяли на себя, и за информацию, которую вы дали мне о бедном мистере Грее. Я получил ваше первое письмо в Париже; последнее я нашел в своем доме в городе, куда прибыл только в прошлую пятницу. Обстоятельство, что профессор отказался встать ночью и навестить его, добавляет шока. Кто этот истинный профессор медицины? Иисус! неужели их отсутствие убивает так же, как и их присутствие?

Я не получал известий от мистера Мейсона, но я написал ему. Будьте так добры сказать магистру в Пембруке,(65) хотя я не имею чести знать его, как я ценю его предложенное внимание ко мне и как я сочувствую ему в потере друга столь превосходного гения. Ничто не смягчит мою собственную обеспокоенность так, как возможность увидеть любые его сочинения, которые я еще не видел. Это слишком дорогой ценой куплено — но когда автор безвозвратно потерян, плод его разума — следующее лучшее достояние. Я предложил свою типографию мистеру Мейсону и надеюсь, что она будет принята.

Большое спасибо за крест, дорогой сэр; это именно то, что я хотел. Надеюсь, вы и мистер Эссекс сохраните свое решение провести здесь несколько дней между этим временем и Рождеством. В данный момент я не хозяин самому себе, так как оказался в центре внезапного сватовства в моей собственной семье. Лорд Хартфорд собирается выдать свою третью дочь за лорда Вильерса, сына леди Грандисон, нынешней жены сэра Чарльза Монтегю. Мы все в счастье и в череде обедов. Я только что вернулся из Бомонт-Лодж, в Старом Виндзоре, где живет сэр Чарльз Грандисон. Я дам вам знать, если газеты не сделают этого, когда наши празднества утихнут.

Я с благодарностью приму от мистера Тайсона рисунок или гравюру нашего усопшего друга; но не хотел бы, чтобы она была посвящена мне, так как это честь, более справедливо принадлежащая мистеру Стоунхьюэру. Если магистр Пембрука примет копию небольшой картины, которая у меня есть, с мистером Греем, написанной вскоре после публикации его Оды на Итон, она будет к его услугам — и после его смерти я прошу, чтобы она была завещана его колледжу. Прощайте!

(65) Д-р Джеймс Браун. Грей называл его «le petit bon homme» (маленький добрый человек); и Коул в своем «Athene Cantab» говорит о нем: — «Он очень достойный человек, хороший ученый, маленький и близорукий». В «Переписке Чатема» можно найти интересное письмо от магистра Пембрука лорду Чатему, в котором он так отзывается о его прославленном сыне, будущем министре этой страны: «Несмотря на болезнь вашего сына, я сам видел и слышал достаточно от его наставников, чтобы убедиться как в его необычайном гении, так и в самом любезном характере. Он действительно обещает стать одним из тех необыкновенных людей, чьи выдающиеся способности, уравновешенные столь же выдающимся трудолюбием, остаются в прогрессивном состоянии на протяжении всей их жизни; такие люди, кажется, созданы Небесами, чтобы помогать и благословлять человечество». Том IV, стр. 311. — Ред.

Письмо 37 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 12 октября 1771 г. (стр. 63)

Дорогой сэр, поскольку наша свадьба будет не так скоро, как я ожидал, и поскольку я не хотел бы, чтобы вы предпринимали путешествие в плохую погоду, я хотел бы, чтобы вам и мистеру Эссексу было удобно приехать сюда 25-го числа сего месяца. Если на какой-то сезон можно положиться, так это на холодные солнца октября, которые, подобно пожилой красавице, менее капризны, чем весна или лето. Наш старомодный октябрь, вы знаете, захватывал одиннадцать дней современного ноября, и я все еще полагаюсь на этот расчет, когда мне хочется продлить год.

Лорд Оссори очарован крестом мистера Эссекса(66) и очень хочет проконсультироваться с ним по поводу пропорций. Лорд Оссори снял небольшой дом совсем рядом с моим; он сейчас там и будет здесь снова после Ньюмаркета. Он полон решимости воздвигнуть его в Амптхилле, и я написал следующие строки, чтобы запечатлеть причину:

В былые дни здесь башни Амптхилла виднелись; Печальным прибежищем королевы оскорбленной. Здесь текли ее чистые, но тщетные слезы; Здесь ослепленное рвение поддерживало ее угасающие годы. И все же Свобода отсюда — ее сияющие знамена развевались, И любовь отомстила за королевство, порабощенное священниками. Из страданий Екатерины распространилось блаженство нации, И свет Лютера — из беззаконного ложа Генриха.

Надеюсь, сатира на Генриха VIII заставит вас простить мне комплимент Лютеру, который, подобно большинству поэтических комплиментов, исходит не от чистого сердца. Он симпатичен мне лишь больше, чем Генрих, Кальвин и Римская церковь, которые были кровавыми гонителями. Кальвин был гнусным злодеем, худшим из всех, ибо он копировал тех, кого якобы исправлял. Лютер же был весел, как Уилкс, и служил делу свободы без ханжества. Искренне ваш.

(66) Мистер Коул обратился к мистеру Эссексу, который предоставил проект креста, и он был исполнен.

Письмо 38 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 23 октября 1771 г. (стр. 63)

Мне жаль, дорогой сэр, что я не могу сказать, будто ваш ответ столь же приятен и занимателен, как, по вашим лестным словам, было мое письмо; но учтите, что вам помешали приехать ко мне, да еще эти летучие ревматические боли — и то, и другое вполне могло испортить ваше послание.

Я уверен, что пробуду здесь до завтрашнего дня через неделю, последнего в этом месяце; следовательно, я могу надеяться увидеть мистера Эссекса здесь в ближайший понедельник, вторник или среду. После этого я не могу ручаться за себя из-за нашей свадьбы, которая зависит от возвращения курьера из Ирландии. Если я смогу точно определить какие-либо дни в ноябре, я дам вам знать: и все же я буду испытывать угрызения совести, увлекая вас так далеко от дома в такое время года. Я оставлю выбор за вами, лишь умоляя вас быть уверенным, что я всегда буду бесконечно рад видеть вас.

Я совершаю в Париже весьма любопытное приобретение — полный доспех Франциска I. Он позолочен, украшен рельефом, очень богат и красив. Он происходит из коллекции Кроза (67). Я также строю в своем саду небольшую часовню, чтобы поместить в ней два ценных предмета древности, которые достались мне на редкость удачно. Это витраж из Бексхилла с портретами Генриха III и его королевы, добытый для меня лордом Ашбернемом. Другой предмет — большая часть гробницы Капоччо, упомянутой в моих «Анекдотах о живописи» в связи с темой раки Исповедника, присланная мне из Рима мистером Гамильтоном, нашим посланником в Неаполе. Весьма необычно, что я стал обладателем этих диковинок. После следующего лета, к которому мой замок и коллекция будут завершены (ибо если я куплю больше, мне придется строить еще один замок для еще одной коллекции), я намерен составить новый каталог и описание и возьму на себя смелость обратиться к вам за помощью. А пока здесь достаточно нового, чтобы развлечь вас в настоящее время.

(67) Эта диковинка поначалу оценивалась в тысячу крон, но мадам дю Деффан в конце концов приобрела ее для Уолпола за пятьдесят луидоров. «Ce bijou, — пишет она, — me parait un peu cher et ressemble beaucoup aux casques du Ch`ateau d,Otrante: si vous persistez `a le d`esirer, je le payerai, je le ferai encaisser et Partir sur le champ. C'est certainement une pi`ece tr`es belle et tr`es rare, mais infiniment ch`ere». — Ред.

Письмо 39 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 7 января 1772 г. (стр. 64)

Вы читали о моем бедствии, не зная, что это я, и пожалеете меня, когда узнаете. Я взлетел на воздух; мой замок взлетел на воздух; Гай Фокс побывал в моем доме: и 5 ноября наступило 6 января! Короче говоря, вчера утром на Хаунслоу-хит взорвались девять пороховых мельниц (68); целый эскадрон их обломков прилетел сюда и разбил восемь моих окон с витражами; а северная сторона замка выглядит так, будто выдержала осаду. Два святых в холле приняли мученическую смерть! Им отсекло туловища, и остались только головы. Двумя другими главными пострадавшими стали, правда, наименее ценные окна — проходные в библиотеку и большую гостиную; прекрасное стекло разбито в круглой комнате, а окно у галереи повреждено. Те, что в кабинете, комнате Гольбейна, галерее, голубой комнате и зеленой кладовой и т. д., уцелели. Поскольку буря пришла с северо-запада, фарфоровая кладовая не пострадала, и ни одна чашка не упала. Эркер из прекрасного старинного цветного стекла у мистера Хиндли разгромлен, а все северные стороны Твикенема и Брентфорда разрушены. В Лондоне объявили о землетрясении, и половина жителей выбежала на улицу.

Как генерал-лейтенант артиллерии, я должен умолять вас отдать строгий приказ, чтобы пороховые мельницы больше не взрывались. Моя тетушка, миссис Кервуд, прочитав однажды в газетах, что винокурня сгорела из-за того, что сорвало крышку перегонного куба, сказала, что удивляется, почему не издадут акт парламента против срывания крышек с перегонных кубов. Теперь я считаю, что вам гораздо легче оказать эту услугу, и рекомендовал бы вам рассмотреть, не было бы благоразумно держать все пороховые склады под водой, пока они не понадобятся для службы. Тем временем я ожидаю пенсию, чтобы возместить то, что я претерпел от правительства. Прощайте! Ваш.

(68) Три пороховые мельницы взорвались на Хаунслоу-хит 6 января, причем сила взрыва была такова, что его ощутили не только в столице, но и вплоть до Глостера, и повсеместно приняли за толчок землетрясения. — Ред.

Письмо 40 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 28 января 1772 г. (стр. 65)

Действительно, дорогой сэр, мы давно не переписывались. Я бы не хранил молчание, если бы имел что-то стоящее, чтобы рассказать вам в вашем духе: но я сам становлюсь таким антикваром, что, кажется, меньше дорожу тем, что осталось от наших предшественников.

Благодарю вас за предложение Баннермана; я имею в виду, за то, что вы взяли на себя труд прислать его, ибо я вовсе не расположен подписываться. Еще больше благодарю вас за заметку о короле Эдуарде; я имею в виду, также за вашу дружбу, проявленную в мыслях обо мне. О декане Миллсе я не могу заставить себя больше думать. Его сочинение в Строуберри: возможно, я взгляну на него ради вашей заметки. Дурная погода удерживает меня в городе, и я много времени провожу дома; что я нахожу весьма приятным, буквально практикуя то, что многие намереваются делать — быть в покое и наслаждаться своим очагом в мои пожилые годы.

Мистер Мейсон показал мне реликвии бедного мистера Грея. Я глубоко разочарован, обнаружив, что они столь незначительны. Когда я спрашивал его о его сочинениях, он всегда настаивал, что у него ничего нет. Признаюсь, я сомневался. Я огорчен, что он был так близок к истине — я говорю о своем собственном удовлетворении; что касается его гения, то то, что он опубликовал при жизни, утвердит его славу, пока существует наш язык и пока остается хоть один человек гениальный. Какой-то глупец, не знаю кто, опубликовал том «Писем об английской нации» с характеристиками наших современных авторов. Он наговорил столько чепухи о мистере Грее, что у меня нет терпения к комплиментам, которые он расточал мне. У него должен быть превосходный вкус; и это вызывает у меня горестное мнение о моих собственных пустяках, когда он хвалит их, но не может разглядеть красот поэта, который должен стоять в первом ряду. Я чувствую себя более приниженным любыми аплодисментами нынешнего века, чем полчищами таких критиков, как декан Миллс. Разве Гаррик считается сносным автором, хотя он доказал, как мало ума нужно, чтобы стать великим актером? Его «Саймон», его прологи и эпилоги и сорок подобных кусков мусора ниже посредственности, и все же они восхищают чернь как в ложах, так и на галерке лакеев. Я не упоминаю вещи, написанные в его похвалу, потому что он пишет большинство из них сам! Но вы знаете, любая популярная заслуга может придать все заслуги. Две женщины говорили об Уилксе, одна сказала, что он косоглазый, другая ответила: «Косоглазый! Ну и что, если так, это не больше, чем должен косить мужчина». Что до меня, я вижу, как чрезвычайно хорошо играет Гаррик, не считая его шести футов ростом. Говорят, Шекспир был плохим актером; почему же его божественные пьесы не заставляют наших мудрых судей сделать вывод, что он был хорошим? У них нет доказательств обратного, как в работах Гаррика — но что вам или мне до того, каков он? Мы можем смотреть, как он играет, с удовольствием, и ничто не обязывает нас читать его сочинения (69).

(69) Лучшую защиту Гаррика от обвинений, которые Уолпол так неоднократно выдвигает против него, можно найти в оценке, которую давали ему самые выдающиеся из его современников. Его друг доктор Джонсон был высокого мнения о его таланте в написании прологов: «Драйден, — говорил он, — писал прологи, превосходящие любые, написанные Дэвидом; но Дэвид написал больше хороших прологов, чем Драйден. Удивительно, что он смог написать такое их разнообразие. Истинное понимание характера и естественное его выражение были его выдающимися достоинствами; но я считал, что ему меньше завидуют на сцене, чем во главе стола. Он был первым человеком в мире по части живой беседы». — Ред.

Письмо 41 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 9 июня 1772 г. (стр. 66)

Дорогой сэр, предыдущая бумага (70) была передана мне джентльменом, который лучшего мнения о моей книжности, чем я того заслуживаю. Я не смог его удовлетворить, но сказал, что велю навести справки в Кембридже о нужных ему произведениях. Если вы можете оказать какую-либо помощь в этой погоне, я уверен, вы это сделаете: поскольку это потребует достаточно хлопот, я не буду удлинять свое письмо.

(70) Это письмо содержало несколько запросов от джентльмена из-за границы относительно книг и т. д., касающихся Мальтийского ордена.

Письмо 42 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 17 июня 1772 г. (стр. 66)

Дорогой сэр, вы — рудник, который дает больше, чем рудники Перу. Я отдал сокровище, которое вы мне прислали, джентльмену, от которого получил запросы. Он чрезвычайно обязан вам, и я уверен, что я тоже, за хлопоты, которые вы взяли на себя — и поэтому я собираюсь доставить вам еще больше. Письма короля Эдуарда напечатаны (71). Оставить их для вас или отправить, и как? Я намерен дать вам четыре экземпляра — нужно ли вам больше? Лорд Оссори берет сто, и у меня столько же; но продаваться они не будут.

У меня закончились материалы для печати. Я подумываю о том, чтобы напечатать несколько выпусков рукописей из моей коллекции и коллекции мистера Грея. Если у вас есть среди ваших запасов что-то историческое, новое и любопытное, и вы хотите, чтобы это было напечатано, я буду рад их получить. Среди бумаг Грея есть письма сэра Томаса Уайетта-старшего (72). Я уверен, у вас должно быть тысяча намеков о нем. Если вы пришлете их мне, я воздам вам должное; как вы увидите, я сделал это в «Письмах короля Эдуарда». Знаете ли вы что-нибудь о его сыне (73), мятежнике, в правление королевы Марии?

Не знаю, не Пейну ли, книготорговцу, но я уверен, что дал кому-то очень немного заметок к «Британской топографии». Они были, правда, очень малого значения.

Я получил сегодня и читаю с удовольствием два тома в восьмерку, «Жизни Лиланда, Хирна и Энтони Вуда» (74). Я не знаю автора, но он из Оксфорда. Думаю, вам следует добавить жизнь вашего друга Брауна Уиллиса (75). В одном из томов есть странная статья о масонстве, якобы написанная, на очень слабых основаниях, Генрихом VI с примечаниями мистера Локка: очень странное сочетание! Там говорится, что искусства были привезены с Востока Питером Гоуэром. Поскольку я уверен, что вы не найдете описания этого необычного человека во всех ваших коллекциях, да будет вам известно, что Питера Гоуэра обычно называли Пифагором. Помню, наши газеты настаивали, что Томас Кули-хан был ирландцем и что его настоящее имя было Томас Каллаган.

Перечитывая свое письмо, я обнаруживаю, что я не скептик, так как не менее четырех раз утверждал, что я уверен. Хотя это чрезвычайно неловко, я уверен, что не буду переписывать свое письмо; так что, пожалуйста, извините или сожгите мою тавтологию.

P. S. Я чуть было не забыл самую любезную и для меня самую интересную часть вашего письма — ваше доброе предложение приехать сюда. Я принимаю его с величайшей радостью; но по причинам, о которых я вам расскажу, желал бы, чтобы это было немного отложено. Я собираюсь в Парк-плейс (к генералу Конуэю), затем в Амптхилл (к лорду Оссори), а затем в Гудвуд (к герцогу Ричмонду); а в начале августа в Уэнтворт-касл (к маркизу Рокингему); так что я совсем не буду здесь обоснован до конца последнего месяца. Но у меня есть более веская причина. К тому времени будет закончена восхитительная часовня, которую я строю в своем саду, чтобы вместить раку Капоччо и витраж с Генрихом III и его королевой. Моя новая спальня тоже будет закончена, которая сейчас вся в мусоре: и, кроме того, сентябрь — спокойный месяц; визиты, которые нужно нанести или принять, закончены, и беспокойные люди уезжают стрелять куропаток. Если это время вам подходит, пожалуйста, заверьте меня, что я увижу вас первого сентября.

(71) «Копии семи оригинальных писем короля Эдуарда VI Барнаби Фицпатрику». Строуберри-Хилл, 1772 г. — Ред.

(72) Он был современником и другом Суррея и был обвинен Генрихом VIII в том, что был любовником Анны Болейн; но подозрение короля угасло, и в 1537 году он был назначен послом Генриха при императоре. Его стихи недавно были опубликованы в альдиновском издании поэтов; и в биографическом предисловии к ним включены некоторые из его замечательных писем. — Ред.

(73) Сэр Томас Уайетт «младший», сын предыдущего, который, как предполагается, получил это обозначение, будучи посвященным в рыцари при жизни отца. Присоединившись к попытке возвести леди Джейн Грей на престол, он был осужден и казнен за государственную измену 11 апреля 1554 года. — Ред.

(74) Редактором был У. Хаддерсфорд, член Тринити-колледжа. — Ред.

(75) Браун Уиллис, антиквар и автор «Обзора соборов Англии», «Notitia Parliamentaria» и т. д. Он родился в Блэндфорде в 1682 году и умер в феврале 1760 года. Доктор Дюкарель сразу после его смерти напечатал в частном порядке небольшую брошюру в четверть листа под названием «Некоторые сведения о Брауне Уиллисе, эсквайре, докторе права». Одной из особенностей Уиллиса была его любовь к посещению соборов в дни святых, которым они были посвящены. — Ред.

Письмо 43 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, понедельник, 22 июня 1772 г. (стр. 68)

Хорошо, что у меня не было дел с мистером Фордайсом (75); ибо, если бы он разорил меня, как он разорил полмира, я не смог бы убежать. Я утомил себя ходьбой в пятницу: в субботу подагра пришла в мою ногу; вчера я не вставал с постели до четырех часов, а из комнаты — весь день, но, укутавшись с ног до головы в бутикины, почти не чувствовал боли — нога немедленно опухла, и сегодня я спустился в «синь и зелень» (76); и хотя вы ожидаете, что я готовлю почву для оправдания, думаю, я смогу быть с вами в субботу. Все, от чего я намерен себя извинить, — это ходьба. У меня, конечно, никогда не было бы подагры, если бы я потерял способность пользоваться ногами. Херувимы, у которых нет ног и которые ничего не делают, кроме как утыкаются подбородками в облако и поют, никогда не выходят из строя. Упражнения — худшая вещь в мире и такое же плохое изобретение, как порох.

Кстати о мистере Фордайсе, вот отрывок, смехотворно применимый к нему, который я встретил вчера в письмах Ги Патена: «Il n'y a pas long-temps qu'un auditeur des comptes nomm`e Mons. Nivelle fit banqueroute; et tout fra`ichement, c'est-`a-dire depuis trois jours, un tr`esorier des parties casuelles, nomm`e SanSon, en a fait autant; et pour vous montrer qu'il est vrai que res humanae faciunt circulum, comme il a `et`e autrefois dit par Plato et par Aristote, celui-l`a s'en retourne d'o`u il vient. Il est fils d'un paysan; il a `et`e laquais de son premier m`etier, et aujourd'hui il n'est plus rien, si non qu'il lui reste une assez belle femme». — Я не думаю, что смогу найти у Патена или Платона, да и у Аристотеля, хотя он писал обо всем, параллельный случай с Чарльзом Фоксом (77): объявлено о продаже еще большего количества аннуитетов его и его общества на сумму пятьсот тысяч фунтов в год! Интересно, что он сделает дальше, когда продаст поместья всех своих друзей!

Я читал самую восхитительную книгу в мире, «Жизни Лиланда, Хирна и Энтони Вуда». Дневник последнего составляет толстый том в восьмерку. Одна запись гласит: «В этот день старуха Джоан начала застилать мою постель». В истории Лиланда есть допрос масона, написанный рукой короля Генриха VI, с примечаниями мистера Локка. Масонство, Генрих VI и Локк составляют странное неоднородное оливье; но это еще не все. Респондент, который защищает тайну масонства, говорит, что она была принесена в Европу венецианцами — он имеет в виду финикийцев. И кто, по-вашему, распространил ее? Ну, некий Питер Гор — и кто, по-вашему, это был? — некий Пифагор, Pythagore. Не знаю, не более ли экстраординарно то, что это и остальная чепуха в том отчете заставили мистера Локка решить стать масоном: так бы и я, если бы мог ожидать услышать о большем количестве Питеров Горов.

Пожалуйста, скажите леди Литтелтон, что я говорю, что она наверняка убьет себя, если позволит леди Эйлсбери таскать ее дважды в день кормить фазанов, а вы заставляете ее карабкаться по скалам и лазить по горам. У нее есть покладистость, которая пугает меня за нее; и если она не наберется духа и не решит никогда не сходить со своего пути, я не знаю, каковы могут быть последствия. Я приеду и подам ей пример неподвижности. Заметьте, я не говорю ни одного вежливого слога леди Эйлсбери. Она не провела здесь ни одного целого дня за эти два года. Она всегда очень любезна, говорит, что приедет, когда вы назначите время, как будто вы управляете, а потом откладывает, когда бы это ни было предложено, и не выделит ни одного дня из Парк-плейс — как будто другие люди не так же пристрастны к своим собственным Парк-плейсам. Прощайте! Всегда ваш.

Вторник, полдень.

Я написал свое письмо вчера вечером; сегодня утром получил ваше и буду ждать до воскресенья, как вы мне велели, что будет удобнее для моей подагры, хотя и не для других обязательств, но я буду повиноваться высшему, ибо nullum tempus occurrit regi et podagrae.

(75) Величайшее смятение царило в это время в столице вследствие того, что банкирский дом Нила, Джеймса, Фордайса и Дауна прекратил платежи. Фордайс был воспитан чулочником в Абердине. Очерк о нем см. в Gent. Mag. т. x1ii, стр. 310. — Ред.

(76) Условные слова Уолпола для синего и зеленого. Он имеет в виду, что вышел из своей комнаты к синему небу и зеленым полям.

(77) Гиббон в письме к мистеру Холройду от 8 февраля, ссылаясь на недавние дебаты в Палате общин по поводу петиции духовенства об освобождении от подписки на Тридцать девять статей, говорит: «Поздравляю вас с недавней победой нашей дорогой матушки, Церкви Англии. В прошлый четверг у нее был семьдесят один мятежный сын, который пытался отменить ее завещание по причине безумия; но двести семнадцать достойных поборников во главе с лордом Нортом, Берком, Чарльзом Фоксом и др., хотя и признали, что тридцать девять пунктов ее завещания абсурдны и неразумны, поддержали его законность с бесконечной честью. Кстати, Чарльз Фокс подготовился к этой святой работе, проведя двадцать один час в благочестивом упражнении в азартных играх; его молитвы стоили ему всего около пятисот фунтов в час, всего одиннадцать тысяч фунтов». — Ред.

Письмо 44 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 7 июля 1772 г. (стр. 70)

Дорогой сэр, я отправил вам на прошлой неделе с Кембриджским дилижансом, который останавливается в Грейс-инн-лейн, шесть экземпляров «Писем короля Эдуарда», но боюсь, что забыл распорядиться оставить их у мистера Бентама, из-за чего, возможно, вы их еще не получили; так что я был очень виноват, в то время как думал, что был очень расторопен; и только перечитывая ваше письмо сейчас, я обнаружил свою небрежность.

Я не слышал о докторе Глинне и т. д., но экономке даны указания принять их. Благодарю вас тысячу раз за мальтийские заметки, которые я передал джентльмену, и за Wyattiana: я собираюсь работать над последними.

Я еще не видел гравюру мистера, но рад, что она так похожа. Я ожидал, что мистер Мейсон пришлет мне одну пораньше; но полагаю, он приберег ее для меня, так как я заеду к нему по пути к лорду Страффорду.

Мистер Уэст (78), один из наших братьев-антикваров, умер. У него была очень любопытная коллекция старинных картин, английских монет, английских гравюр и рукописей. Но он был так богат, что я принимаю как должное, что ничего не будет продано. Я хотел бы получить для своей семьи портреты Генриха V и Генриха VIII.

Фут в своей новой комедии «Набоб» очень заслуженно раскритиковал мастера доктора Майлза и наше Общество за бессмысленную дискуссию, которую они вели этой зимой о Уиттингтоне и его кошке. Немногие из них годятся на что-то лучшее, чем такие исследования. Бедный мистер Грейнджер был очень болен, но почти выздоровел. Я намерен пригласить его встретиться с вами в сентябре. Это компания, которой я буду очень нетерпеливо ждать: вы знаете, как искренне я ваш, дорогой сэр, покорный и послушный слуга.

(78) Джеймс Уэст, эсквайр. Он был некоторое время одним из секретарей казначейства, вице-президентом Общества антикваров и президентом Королевского общества. Его любопытная коллекция рукописей была приобретена графом Шелберном и сейчас находится в Британском музее. — Ред.

Письмо 45 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 28 июля 1772 г. (стр. 70)

Дорогой сэр, я снова обязан вам, как и постоянно, за известие, которое вы даете мне о другой предполагаемой публикации против меня в «Archaeologia», или «Логике старухи». По вашему описанию, автор добавит много чести их Обществу! Что до меня, я не буду обращать внимания ни на какие его поделки. Однако, поскольку, кажется, есть желание придираться ко мне, и поскольку мошки могут внезапно спровоцировать дать пощечину, я предпочитаю быть свободным говорить то, что думаю об ученом Обществе; и поэтому я распрощался с ними, имея такой хороший повод, как их совет по поводу Уиттингтона и его кошки, и насмешки, которые Фут обрушил на них. Они могут говорить что угодно о моих сочинениях, но только не то, что они — работы члена столь глупого Общества.

Я работаю над «Жизнью сэра Томаса Уайетта», но она не радует меня; и не будет занимательной, хотя вы внесли так много материалов для нее. Вы должны взять на себя еще один труд — это навести справки и поискать книгу, которую я хочу увидеть. Это «Пилигрим»; он был написан Уильямом Томасом, который был казнен во времена королевы Марии; но книга была напечатана при Эдуарде VI и посвящена ему. У меня есть только неполная заметка о ней, и я никак не могу вспомнить, откуда я ее сделал. Все, что я, кажется, помню, это то, что книга была в королевской библиотеке. Я посылал в Музей навести справки о ней; но не могу найти ее упоминания в «Истории английских печатников» Эймса. Будьте так добры, спросите всех ваших друзей-антикваров, знают ли они такую работу.

Среди всей вашей доброты вы добавили один очень неприятный абзац: — я имею в виду, вы сомневаетесь насчет приезда сюда в сентябре. Страх перед больным горлом был бы причиной для того, чтобы вы никогда не приезжали. Это одна из болезней в мире, которую меньше всего можно предвидеть, а сентябрь, сухой месяц, один из наименее вероятных месяцев, чтобы вызвать ее. Мне не нравится ваше обращение к столь необоснованному оправданию, и я категорически не приму его, если только вы не хотите, чтобы я не был тем, кто я есть, дорогой сэр, ваш самый верный покорный слуга, Г. У.

Письмо 46 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 25 августа 1772 г. (стр. 71)

Дорогой сэр, благодарю вас за ваши известия, дорогой сэр, и избавлю вас от хлопот дальнейших поисков «Пелерина» Томаса. Я обнаружил его среди рукописей Коттона в Музее и должен увидеть его.

Если доктор Браун вернулся в Кембридж, могу ли я попросить вас передать ему тысячу благодарностей за подарок, который он оставил в моем доме, — гоарстоун и печать, которые принадлежали мистеру Грею. Я положу их в свой кабинет в Строуберри среди моих самых ценных вещей. Доктор Браун, однако, был не совсем добр ко мне; ибо он не оставил адреса, где найти его в городе, так что я не мог нанести ему визит и не мог пригласить его в Строуберри-Хилл, как очень хотел сделать. Не заставляют ли эти слова, «пригласить его в Строуберри», ваши уши гореть? Сентябрь близко, и у вас не должно быть больного горла. Новая часовня в саду почти закончена, и вы должны приехать на освящение.

Я видел Линкольн и Йорк, и, по правде говоря, предпочитаю первый в некоторых отношениях. По правде, я был скандализирован последним. Гробница и фигура Уильяма Хэтфилдского отброшены в яму: а ведь капитул владеет поместьем, которое подарила им его мать. Я возложил на мистера Мейсона (79) свою анафему, если они не восстановят справедливость. Я видел и Рошское аббатство; которое скрыто в такой почтенной расщелине, что вы могли бы лежать там скрытым даже от сквайра-пастора прихода. Лорд Скарборо, которому оно принадлежит и который живет по соседству, пренебрегает им так, как будто боится призраков. Я полагаю, пещера Монтесиноса находилась в такой же торжественной чаще, которая сейчас так заросла, что, когда находишь это место, едва можно найти руины.

Я забыл сказать вам, что в ширме Йоркского собора есть любопытнейшие статуи королей Англии, от Завоевателя до Генриха VI; очень своеобразные, очевидно, двух разных рук, одна лучше другой, и большинство из них, я убежден, очень аутентичны. Ричард II, Генрих III и Генрих V, я уверен, таковы; и Генрих IV, хотя и не похож на обычный портрет в Хэмптон-корте в Херефордшире, — самое необычное и злодейское лицо, которое я когда-либо видел. Я намерен попытаться сделать с них хорошие гравюры. Тот старый дурак, Яков I, втиснут на место Генриха VII, который был убран, чтобы освободить место для этого куска лести; ибо капитул не пренебрегал живыми принцами. Всегда ваш.

(79) Мейсон был резиденциарием Йоркского собора, а также пребендарием Даффилда и ректором Астона. — Ред.

Письмо 47 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 28 августа 1772 г. (стр. 72)

Дорогой сэр, ваше раскаяние гораздо приятнее вашего греха и искупит его, когда вы пожелаете. Все же я испытываю сочувствие к лени старости и сам только что писал оправдание, чтобы не принимать приглашение за шестьдесят миль отсюда. Конечности, когда они стареют, никуда не хотят идти, когда им это не нравится. Если ваши окажутся в более гибком настроении, вы всегда будете желанным гостем здесь, когда бы ни пришел приступ движения.

Скажите, что стало с той фигурой Генриха VII, которую разрушители, а не строители, отвергли? И которую антиквары, знающие человека по короне лучше, чем по лицу, также отвергли? Последние напоминают мне персонажей комедий, в которых женщина, переодетая в мужское платье, чьи черты не узнает даже ее возлюбленный, немедленно узнается, когда снимает шляпу и распускает волосы, которых ее возлюбленный никогда раньше не видел. Я был бы рад спросить доктора Миллса, думает ли он, что корона Англии всегда делалась, как кварта, по винчестерской мере? Если мистер Тайсон сделал гравюру с той маленькой статуи, я надеюсь, он даст мне одну; и если он, или мистер Эссекс, или оба, будут сопровождать вас сюда, я буду рад видеть их.

В Бакдене, во дворце епископа, я видел гравюру миссис Ньюком: полагаю, покойной хозяйки Сент-Джонс. Не можете ли вы сказать мне, где я могу достать такую? Учтите, я настаиваю, чтобы вы не поступали со мной, как часто делали, и не присылали мне свою собственную, если она у вас есть. Я серьезно не приму ее и больше никогда не буду вам доверять. На лестнице в том же дворце есть картина двух молодых людей в манере Ван Дейка, совсем не плохо сделанная; знаете ли вы, кто они, или кто-нибудь знает? Есть картина похуже, в большой комнате, с какими-то мальчишками, которую тоже горничная не знала. Прощайте! Дорогой сэр, всегда ваш.

Письмо 48 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 7 ноября 1772 г. (стр. 73)

Дорогой сэр, я получил гравюру миссис Ньюком, за которую чрезвычайно обязан вам, вместе с тысячей других одолжений, и, конечно, поблагодарил бы вас за нее давным-давно, но я был тогда и сейчас прикован к постели с подагрой в каждой конечности и почти в каждом суставе. Я не выходил из своей спальни пять недель по сей день, и прошлой ночью боль яростно вернулась в одну из моих ног; так что я сейчас пишу вам в самой неудобной позе, что заставит меня быть очень кратким.

Ваше письмо, которое, полагаю, было оставлено в моем доме на Арлингтон-стрит мистером Эссексом, было принесено мне сегодня утром. Я чрезвычайно сожалею о его разочаровании и о том, что он приехал, не написав заранее; в этом случае я мог бы предотвратить его поездку. Я даже не знаю, куда отправить ему весть, чтобы сказать, как невозможно для меня сейчас, в моем нынешнем болезненном и безнадежном положении, быть ему полезным. Я так слаб и слаб, что не вижу даже своих ближайших родственников, и Бог знает, как долго пройдет, прежде чем я буду способен выносить общество, тем более заниматься делами. У меня есть мысли, как только я смогу, переехать в Бат; так что я не могу угадать, когда в моих силах будет должным образом рассмотреть план мистера Эссекса вместе с ним. Я, несомненно, если когда-нибудь буду способен на это, буду готов дать ему свой совет, какой он есть; или просмотреть его бумаги, и даже исправить их, если его скромность считает меня более способным отшлифовать их, чем он сам. В то же время должен признаться, я думаю, что он пойдет на слишком большой риск из-за расходов. Граверы в Лондоне сейчас достигли такой степени непомерных притязаний, что, со своей стороны, я отложил все мысли о том, чтобы сделать еще хоть одну пластину.

Дорогой сэр, пожалуйста, скажите мистеру Эссексу, как я обеспокоен его неудачей и полной невозможностью видеть его сейчас. Я не могу больше писать, но буду рад услышать от вас по его возвращении в Кембридж: и когда я поправлюсь, вы можете быть уверены, как я буду рад обсудить его план с ним. Я его и ваш покорный слуга.

Письмо 49 Преподобному мистеру Коулу. (стр. 74)

У меня случился рецидив, и я не мог пользоваться рукой, иначе я бы оплакал вместе с вами разграбление ваших гравюр тем алжирским боровом (80). Я сочувствую вам, дорогой сэр, и чувствую вашу неловкость, когда вы онемели от его алчности. У зверя нет никакого вкуса — и через год он продаст их снова. Я сожалею особенно об одной гравюре, которую, смею сказать, он захватил, которую я дал вам, Гертруда Мор; я думал, что у меня есть другая, а ее не было; и, так как она вам понравилась, я никогда не говорил вам об этом. Этот Мулей Молох имел обыкновение покупать книги, а теперь продает их. Он повредил свое состояние и разорил себя, чтобы иметь коллекцию, без всякого выбора того, из чего она должна состоять. Это самая невоспитанная свинья, которую я когда-либо видел; но я не знал, что она такая прожорливая. Желаю вам получить оплату хоть как-нибудь; вы видите по моему письму, как трудно мне это, и поэтому извините мою краткость.

(80) Это письмо может потребовать некоторого объяснения. Джентльмен, коллекционер гравюр и сосед мистера Уолпола, незадолго до этого попросил посмотреть коллекцию мистера Коула, и, когда мистер Коул предложил предоставить ему те головы, которых у него не было, он выбрал и унес не менее ста восьмидесяти семи самых редких и ценных.

Письмо 50 Графине Эйлсбери. Арлингтон-стрит, 20 декабря 1772 г. (стр. 74)

Действительно, мадам, мне нужны вы и мистер Конуэй в городе. Рождество разогнало всю мою компанию и не оставило ничего, кроме партии-другой в лу. Если бы все погожие дни тоже не уехали из города, я бы выезжал на воздух по утрам; но я еще не достаточно проворен, как старая миссис Ньюджент, чтобы выпрыгивать из почтовой кареты на ассамблею.

У вас горестный вкус, миледи, если вам не нравится острота лорда Гоуэра. Я почти слишком возмущен, чтобы рассказывать вам о самой занимательной книге в шести томах под названием «Histoire Philosophique et Politique du commerce des Deux Indes» (81). Она рассказывает обо всем на свете — как совершать завоевания, вторжения, ошибки, поселения, банкротства, состояния и т. д.; рассказывает вам естественную и историческую историю всех наций; говорит о торговле, навигации, чае, кофе, фарфоре, рудниках, соли, специях; о португальцах, англичанах, французах, голландцах, датчанах, испанцах, арабах, караванах, персах, индийцах; о Людовике XIV и короле Пруссии; о Лабурдонне, Дюпле и адмирале Сондерсе; о рисе и женщинах, которые танцуют голыми; о верблюдах, гингаме и муслине; о миллионах миллионов ливров, фунтов, рупий и каури; о железных кабелях и черкешенках; о Ло и Миссисипи; и против всех правительств и религий. Это и все остальное есть в двух первых томах. Я не могу представить, что осталось для четырех других. И все так перемешано, что вы изучаете сорок новых профессий и пятьдесят новых историй в одной главе. Там есть дух, остроумие и ясность, и, если бы в ней было меньше веса, это была бы самая богатая книга в мире по материалам — но цифры для меня — это просто нули, и напоминают мне детей, которые говорят: «сто сто сто миллионов». Однако она сделала меня достаточно ученым, чтобы говорить о мистере Сайксе и Секретном комитете (82), о чем сейчас все только и говорят, и все же мадемуазель Хейнель (83) прибыла. Это все, что я знаю, и даже слишком много, учитывая, что я ничего не знаю, и все же, были ли там правда или ложь, я бы узнал их; ибо в больной комнате слышишь все. Доброй ночи обоим!

(81) Аббата Рейналя. Осознавая недостатки своей работы, аббат посетил Англию и Голландию, чтобы получить точные торговые сведения, и по возвращении опубликовал улучшенное издание в Женеве в десяти томах в восьмерку. Ханна Мор рассказывает, что, когда аббат был в Англии, его представили доктору Джонсону, и, когда он протянул руку, чтобы пожать его, доктор отпрянул и спрятал ее за спину, а впоследствии ответил на упрек друга: «Сэр, я не буду пожимать руку неверующему». Парламент Парижа приказал сжечь работу, а автора арестовать; но он удалился в Испанию, и в 1788 году Национальное собрание отменило указ, принятый против него. Он умер в Пасси в 1794 году в возрасте восьмидесяти пяти лет. — Ред.

(82) По индийским делам.

(83) См. выше, стр. 59, письмо 34.

Письмо 51 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 8 января 1773 г. (стр. 75)

В ответ на ваши очень добрые расспросы, дорогой сэр, могу сообщить вам, что я совершенно свободен от боли и немного хожу по своей комнате, даже без палки: более того, четыре раза выезжал подышать воздухом в парк. Действительно, после четырнадцати недель это немного; но еще более горькое размышление в том, что когда человек подвержен подагре и далеко не молод, его худший отчет, вероятно, будет лучше, чем после следующего приступа. Я не льщу себе с одной стороны и не нетерпелив с другой — ибо принесет ли это кому-нибудь пользу? Нужно нести свой жребий, каков бы он ни был.

Я радуюсь, что мистер **** получил справедливость (84), хотя у него не было сострадания. Как Гертруда Мор ускользнула от него, я не догадываюсь. Будет неправильно отнимать ее у вас после того, как она пришла к вам через столько опасностей — да и я бы не хотел слышать об этом, если вы хотите оставить ее себе или не оставили всех мыслей о коллекции с тех пор, как вас посетил вестгот.

Я гораздо более нетерпелив увидеть гравюру мистера Грея, чем ответ мистера Как-его-там на мои «Исторические сомнения» (85). Он, возможно, очень разозлился; но я сомневаюсь, заставит ли он меня хоть немного разозлиться. Я люблю древности; но я почти никогда не встречал антиквара, который умел бы писать о них. Их понимание кажется таким же разрушенным, как и вещи, которые они описывают. Что касается Общества антикваров, я оставлю их в покое с Уиттингтоном и его кошкой. Поскольку мое презрение к ним, однако, не вызвало у меня отвращения к тому, чего они не понимают, — древностям, — я опубликовал два номера «Разного», и они могут жевать их своими беззубыми деснами. Я хочу послать вам их — не их десны, а мои произведения, и «Граммона» (86), которого я напечатал всего сто экземпляров и который будет чрезвычайно редким, так как двадцать пять экземпляров ушли во Францию. Скажите мне, как я могу доставить их безопасно.

Другая вещь, которую вы должны сказать мне, если можете, — это если вы знаете что-нибудь древнее о масонах. Губернатор Пауналл (87), уиттингтонец, хочет, чтобы они были корпорацией, учрежденной папами. Поскольку вы видите, какой я добрый человек, и возвращаю добро за зло, я взялся собрать, что могу, для него, чтобы поддержать эту систему, в которую я верю не больше, чем в папу: и работа должна появиться в томе произведений Общества. Я очень готов услужить ему и подставить щеку, чтобы они могли ударить и по ней. Господи, помоги им! Мне жаль, что они такие олухи, что почти заставляют меня думать, что я что-то из себя представляю! но есть достаточно великих авторов, чтобы вернуть меня в чувство. Потомство, боюсь, причислит меня к писателям этого века или забудет вместе с ними, а не поставит в один ряд с именами, заслуживающими памяти. Если я не могу пережить Миллсов, Как-его-там и составителей каталогов топографии, мне было бы мало утешения опровергать их. Я был бы так же мало горд успехом, как если бы выиграл выборы церковного старосты.

Не имея возможности вернуться в Строуберри-Хилл, где все мои книги и бумаги, а мой печатник простаивает, я хочу напечатать несколько коротких листков. Есть ли у вас что-то, что вы хотите напечатать? Я могу либо напечатать несколько, чтобы развлечь нас, либо, если это очень любопытно и не слишком сухо, мог бы сделать третий номер «Разных древностей».

Я не горю желанием видеть памфлет мистера Как-его-там против меня; поэтому, пожалуйста, не утруждайте себя его поисками для меня. Те образцы его письма, что я видел, лишают любопытство всякой остроты. Гравюра мистера Грея будет настоящим подарком. Не было бы ужасно быть восхваляемым веком, у которого не хватило вкуса восхищаться его одами? Не слишком ли большой комплимент мне — быть еще и оскорбленным? Мне стыдно! Действительно, наши антиквары должны любить меня. Я лишь слишком наравне с ними. Не приезжает ли мистер Хеншоу в Лондон? Он профессор или просто любитель гравюры? Если первое, и он собирается обосноваться в городе, я бы охотно одолжил ему головы для копирования. Прощайте!

(84) Джентльмен, который унес так много гравюр мистера Коула. Теперь он полностью возместил мистеру Коулу ущерб ценным подарком в виде книг.

(85) Брошюра мистера Мастерса, напечатанная за счет Общества антикваров во втором томе «Archaeologia».

(86) «M`emoires du Comte de Grammont, nouvelle edition, augment`ee de Notes et Eclaircissemens n`ecessaires, par M. Horace Walpole». Строуберри-Хилл, 1772, кварто. К «Мемуарам» было предпослано следующее посвящение мадам дю Деффан: «Издатель посвящает ВАМ это издание как памятник своей дружбы, своего восхищения и своего уважения — ВАМ, чьи грация, ум и вкус воскрешают в нынешнем веке век Людовика XIV и прелесть автора этих Мемуаров».

(87) Томас Паунолл, эсквайр, антиквар и постоянный автор «Archaeologia». Поскольку он был губернатором Южной Каролины и других американских колоний, его всегда отличали от брата Джона, который также был антикваром, по титулу губернатора. — Ред.

Письмо 52 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 18 февраля 1773 г. (стр. 77)

Самая приятная часть вашего последнего письма, дорогой сэр, — это абзац, в котором вы сообщаете, что будете в городе в апреле, когда я рассчитываю на удовольствие увидеться с вами; но, чтобы быть уверенным, хотел бы, чтобы вы дали мне несколько дней форы и сообщили также, где вы остановитесь. Прошу вас, привезите свои книги, хотя продолжение «Разных древностей» (Miscellaneous Antiquities) под вопросом. Я полагал, что мода на любовь к старинным анекдотам настолько сильна, что рискнул напечатать пятьсот экземпляров. Продано всего сто тридцать. Я не могу позволить себе делать городу постоянные подарки, хотя вижу, что люди чрезвычайно жаждут их получить, когда я их делаю; а если они не хотят их покупать, это признак такого безразличия, что я не буду тратить ни свое время, ни свои средства впустую. Все, чего я желаю, — это покрыть расходы, что я могу позволить себе гораздо меньше, чем свои часы досуга. Не то чтобы деятельность моего печатного станка часто не оборачивалась против меня самого во многих отношениях. Я рассказал людям многое, чего они не знали, и поддавшись моде, они раскупили у меня тысячу вещей, которых не понимают и любят лишь мимоходом. На распродаже мистера Уэста я не получил буквально ничего: его гравюры были проданы за безумную сумму в 1495 фунтов 10 шиллингов. Ваш и мой добрый друг мистер Галстон выбросил там более 200 фунтов.

Я не огорчен тем, что мистер Лорт обращается к первоисточнику: система масонства мистера Паунолла настолько абсурдна и беспочвенна, что я рад избавиться от необходимости вмешиваться. Я видел первого однажды: он сказал мне, что хочет продать свои гравюры, поскольку их стоимость так возросла — именно по этой причине я не хотел их покупать.

Пол Сэндби десять дней назад обещал мне показать гравюру мистера Хеншоу (которую я получил от доктора Юэна) Бартолоцци и спросить о его условиях, полагая, что он будет рад столь многообещающему ученику; но с тех пор я ничего не слышал и поэтому боюсь, что успеха нет. Позвольте мне, однако, увидеть молодого человека, когда он придет, и я попробую, есть ли какой-то другой способ помочь ему.

Что мне сказать вам, дорогой сэр, о докторе Прескоте? Или что мне сказать ему? Мне больно не быть очень любезным, особенно когда любое уважение к памяти моего отца трогает меня гораздо больше, чем любое внимание ко мне самому, которое, как я считаю, обосновано вчетверо меньше. И все же, как я смею писать бедному человеку, который может поступить так, как я недавно видел в случае с одной шотландкой, написавшей пьесу (88) и напечатавшей письма лорда Честерфилда и лорда Литтлтона к ней в качестве Testimonia auctorum: поэтому я попрошу вас передать мои комплименты и благодарность мастеру и сделать их настолько признательными, насколько вы пожелаете, при условии, что я буду избавлен от необходимости давать какое-либо свидетельство собственноручно. Вы можете сослаться на мою болезнь, которая, хотя пятый месяц закончился вчера, далека от завершения. Мои рецидивы были бесконечны — я до сих пор не могу сделать ни шагу: а сильная простуда добавила лихорадку в щеке, от которой я как раз собираюсь начать принимать кору. Перспективы на остаток моих дней мрачны. Случай моего бедного племянника еще более прискорбный — он прибыл в город вчера вечером и перенес путешествие сносно, но его голова в гораздо большей опасности не восстановиться, чем его здоровье; хотя нам дают надежды на то и другое. Но жизненные невзгоды — не лучшие темы для писем — зачем огорчать своих друзей? Зачем делать банальные размышления? Прощайте! Ваш навсегда.

(88) «Сэр Гарри Гейлав; или Комедия в зародыше»; миссис Джейн Маршалл. Она была напечатана в Шотландии по подписке, но не ставилась. В предисловии она горько жалуется на директоров трех лондонских театров за то, что они отказали ей в возможности представить ее произведение. — Ред.

Письмо 53 Преподобному Уильяму Мейсону (89). 2 марта 1773 г. (стр. 78)

Что мне сказать? Как мне отблагодарить вас за ту любезную манеру, в которой вы представляете свои бумаги на мою корректуру? Но если вы дружелюбны, я должен быть справедлив. Я настолько далек от недовольства, что должен просить укоротить ваше перо, и только в этом отношении я хотел бы, в том, что касается меня, изменить ваш текст. Я осознаю, что в начале разногласий между Греем и мной вина была моя. Я был молод, слишком увлечен собственными развлечениями; более того, я не сомневаюсь, слишком опьянен снисходительностью, тщеславием и дерзостью своего положения как сына премьер-министра, чтобы не быть невнимательным к чувствам того, кого, краснея, скажу, знал обязанным мне; того, кого самомнение и глупость заставляли меня считать не очень превосходящим меня в способностях, хотя с тех пор я ощутил свою бесконечную неполноценность перед ним. Я обращался с ним дерзко. Он любил меня, а я не думал, что он это делает. Я упрекал его разницей между нами, когда он действовал из убеждения, зная, что он выше меня. Я часто пренебрегал его желанием увидеть места, ради которых я не хотел оставлять свои собственные развлечения, хотя предлагал отправить его туда без меня. Простите меня, если я скажу, что его характер не был примирительным, в то же время я признаюсь вам, что он вел себя самым дружеским образом, если бы у меня хватило ума воспользоваться этим. Он откровенно говорил мне о моих недостатках. Я заявлял, что не желаю их слышать и не собираюсь исправлять. Вы не удивитесь, что при достоинстве его духа и упрямой беспечности моего разрыв должен был расширяться, пока мы не стали несовместимы.

После этого признания я боюсь, что вы сочтете, что я не дотягиваю в словах, которые хочу заменить на некоторые из ваших. Если вы считаете их неадекватными положению дел, как я признаю, что они таковы, сохраните это письмо и пусть какой-нибудь будущий сэр Джон Далримпл предъявит его, чтобы отяготить мою память; но признаюсь, я не желаю, чтобы какая-либо двусмысленность помогала его изобретательности подделать отчет для меня. Если вы не будете возражать, я бы предложил, чтобы ваше повествование гласило так: [Здесь следует примечание, которое вставлено дословно в «Жизнь Грея» Мейсона (90)] и не содержало большего, пока не придет более подходящее время для публикации правды, как я изложил ее вам. Пока я жив, неприятно видеть, как мои личные разногласия обсуждаются в журналах и газетах.

(89) Это и следующее письмо взяты из ценного издания «Сочинений Грея» мистера Митфорда. См. том IV, стр. 216, 218. — Ред.

(90) «В справедливости к памяти столь достойного друга мистер Уолпол предписывает мне возложить на него самого главную вину в их ссоре — признаваясь, что больше внимания и любезности, больше уважения к теплой дружбе, превосходному суждению и благоразумию могли бы предотвратить разрыв, который причинил такое беспокойство им обоим и длительное огорчение выжившему; хотя в 1744 году примирение между ними было достигнуто благодаря леди, желавшей добра обеим сторонам». — Ред.

Письмо 54 Преподобному Уильяму Мейсону. Строуберри-Хилл, 27 марта 1773 г. (стр. 79)

Я получил ваше письмо, дорогой сэр, вашу рукопись и письма Грея ко мне. Двадцать вещей теснятся на моем пере, толкаются и просятся быть изложенными. Поскольку я приехал сюда сегодня ради небольшого глотка воздуха и чтобы прочитать вас без помех, всем им найдется место в свое время. Но имея столь надежный способ передачи моих мыслей, я должен начать с самой важной из них — «Героического послания». Я читал его так часто, что выучил наизусть; и теперь, когда я овладел всеми его красотами, признаюсь, что оно нравится мне бесконечно больше, чем прежде, хотя и до этого нравилось бесконечно. В нем больше остроумия, в десять раз больше тонкости иронии, столько же поэзии и большая легкость, чем в «Дунсиаде». Но что значит то, что я думаю? Весь мир думает так же. Ни одна душа, как я слышал, не угадала даже близко. Я ухватился за имя Энсти и способствовал распространению этого мнения. С тех пор его приписывали Темплу Латтреллу, а к моей бесконечной чести — мне; лорд —— клянется, что подумал бы так, если бы я не хвалил его так чрезмерно. Но теперь, мой дорогой сэр, когда вы открыли этот источник таланта, и он течет так богато и легко, ради Неба и ради Англии, не дайте ему покоя! У вас есть жилка иронии, сатиры и т. д.

Я чрезвычайно доволен легкой, непринужденной простотой вашей рукописи («Мемуары Грея») и почти не нашел ничего, что хотел бы добавить, тем более сократить, за исключением абзаца о лорде Бьюте (91), который, как мне кажется, выражен не совсем ясно; и все же, возможно, слишком ясно, пока вы хотите оставаться неизвестным как автор «Героического послания» (92), поскольку это может вызвать подозрения. Ибо, поскольку Грей просил о месте и принял его впоследствии от герцога Графтона, можно подумать, что он или его друг за него были рассержены на автора разочарования. Я ничего не могу добавить к вашему рассказу о том, как Грей ездил за границу со мной. Это была моя собственная мысль и предложение, и он охотно согласился. Благодарю вас за включение моего изменения. Поскольку я — выживший, любое смягчение было бы несправедливо по отношению к покойному. Мне жаль, что у меня был проступок по отношению к нему. Это не ранит меня — признать это; и в это должны поверить, когда я допускаю, что не он, а я сам был неправ.

(91) Этот абзац был опущен. — Ред.

(92) В марте 1798 года мистер Маттиас предположил в «Pursuits of Literature», что бумаги Уолпола, возможно, приведут к открытию автора прославленного «Героического послания к сэру Уильяму Чемберсу». Томасом Уортоном, поэтом-лауреатом, оно считалось «написанным Уолполом и подправленным Мейсоном»; а мистер Крокер в примечании к своему изданию «Жизни Джонсона» Босуэлла говорит о нем: «нет сомнений, что это было совместное произведение Мейсона и Уолпола; Мейсон поставлял поэзию, а Уолпол — остроты»; в то время как «Quarterly Review», том XV, стр. 385, отмечает, что «когда вспоминаешь, что никто из живших тогда, с тем же своеобразным вкусом и теми же политическими принципами, не мог написать такую поэзию, мы должны либо приписать «Героическое послание» мистеру Мейсону, либо предположить, весьма излишне и невероятно, что один человек поставлял содержание, а другой облекал его в стихи; но личная дерзость, проявленная в этой поэме к своему Суверену, что, вероятно, было истинной причиной сокрытия автора, — принципы подлинного вкуса, которыми она изобилует, — горький и саркастический тон негодования против чудовищного стиля дурного вкуса, начинавшего тогда преобладать в ландшафтном садоводстве, и, прежде всего, энергичный поток одухотворенных и гармоничных стихов — все это совпадает, чтобы отметить его как работу нашего независимого и не придворного барда». Вышеприведенное письмо решает давно спорный вопрос и закрепляет единоличное авторство этой изысканной поэмы за Мейсоном. — Ред.

Письмо 55 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 7 апреля 1773 г. (стр. 80)

Я теперь видел второй том «Archaeologia», или «Логики старой бабы», с ответом мистера Мастерса мне. Если бы он не приложил столько усилий, чтобы заявить, что это написано против моих «Сомнений», я бы счел это их защитой; ибо немногие факты, которые он цитирует, говорят в пользу моих аргументов и опровергают его самого; особенно в случае с леди Элеонорой Батлер, которую, кстати, он заставляет выйти замуж за собственного племянника и не происходить из собственной семьи, потому что она происходила от своего деда.

Этот мистер Мастерс — отличный Санчо Панса для такого Дон Кихота, как декан Миллс! Но довольно о таких глупцах! Прошу, поблагодарите мистера Эшби за его восхитительную корректуру остроты сэра Томаса Уайетта. Она верна вне всяких сомнений, и я процитирую ее, если произведение когда-нибудь будет переиздано.

Мистер Тайсон удивляет меня, узурпируя вашу «Диссертацию». Кажется, все, что попадает в сети Общества, — это рыба. Помилуй нас! Какую гору кирпича, мусора и римских руин они навалили вместе! Я не нашел ничего терпимого в томе, кроме «Диссертации» мистера Мастерса; за которой следует ответ, который, подобно Мастерсу, противоречит ему, ничего не опровергая.

Книги мистера Уэста продаются возмутительно дорого. Его семья составит состояние на том, что он собрал с лотков и в Мурфилдсе. Но я не должен винить виртуозов, превзойдя их. Короче говоря, я купил две его картины с Генрихом V и Генрихом VIII и их семьями; первая из которых выгравирована в моих «Анекдотах» или, как сказано в каталоге, выгравирована мистером Г. Уолполом, а вторая описана там. Первая стоила мне 38 фунтов, а последняя 84, хотя я знал, что мистер Уэст купил ее за шесть гиней. Но, по сути, эти две, вместе с моими «Браками Генриха VI и VII», составляют такой комплект Дома Ланкастеров и обогащают мой готический дом так полно, что я не мог себе отказать. Генрих VII стоил мне столько же и менее любопытен: цена на древности сейчас тоже настолько возросла, что я ожидал заплатить больше. Я купил гораздо дешевле на той же распродаже картину с Генрихом VIII и Карлом V на одном полотне, оба гораздо моложе, чем я когда-либо видел портреты любого из них. Надеюсь, ваше паломничество к святому Галстону в этом месяце состоится, и вы приедете и увидите их. Прощайте!

Письмо 56 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 27 апреля 1773 г. (стр. 81)

У меня не было времени сегодня утром ответить на ваше письмо через мистера Эссекса, но я дал ему карточку, которую вы просили. Вы знаете, надеюсь, как я счастлив исполнять любые ваши поручения.

В бумаге, которую я показал вам в ответ Мастерсу, вы видели, что я был осведомлен о «Хронике» Растела: но, пожалуйста, не упоминайте, что я знаю о ней; потому что я черпаю из нее так много, что лежу в засаде, надеясь, что Миллс, или Мастерс, или кто-то из их дураков предъявит ее против меня; и тогда у меня будет еще одно слово, чтобы сказать им, чего они не ожидают, поскольку они думают, что Растел говорит в их пользу.

Мистер Гоф (93) хочет, чтобы его представили мне! В самом деле! Я бы встретился с ним, так как он был повивальной бабкой Мастерса; но он настолько скучен, что был бы только в тягость — и, кроме того, вы знаете, я избегаю авторов и никогда не стал бы им сам, если бы это обязывало меня поддерживать такую плохую компанию. Они всегда серьезны, считают свою профессию важной, зацикливаются на мелочах и почитают ученость. Я смеюсь над всеми этими вещами и пишу только для того, чтобы посмеяться над ними и развлечься. Никто из нас не является автором какого-либо значения; и самое нелепое из всех тщеславий — быть тщеславным из-за своей посредственности. Страница великого автора повергает меня в прах; а разговор тех, кто не превосходит меня, напоминает мне о том, что будут думать обо мне самом. Я краснею, льстя им или будучи польщенным ими, и страшился бы того, что письма будут опубликованы когда-нибудь, в которых они будут рассказывать о наших встречах, и мы будем выглядеть как те ничтожные самодовольные остряки из переписки Шенстона и Хьюза (94), которые важничают от того, что владеют почвой Парнаса в данный момент; как пэры гордятся, потому что владеют поместьями великих людей, которые были до них. Мистер Гоф может с радостью осмотреть Строуберри-Хилл; или я помог бы ему с любыми обрывками в моем распоряжении, которые помогли бы его публикациям; хотя он один из тех трудолюбивых, кто только перезахоранивает мертвых — но я не могу быть с ним знаком. Это противоречит моей системе и моему настроению; и, кроме того, я ничего не знаю о курганах, датских укреплениях, саксонском варварстве и финикийских письменах — короче говоря, я ничего не знаю о тех веках, которые ничего не знали — тогда как я могу быть полезен современным литераторам? Все шотландские метафизики прислали мне свои работы. Я не прочитал ни одной из них, потому что не понимаю того, что не понимают те, кто пишет об этом; и я не познакомился ни с одним из авторов. Я хотел бы быть близким с мистером Энсти (95), даже если бы он написал «Лорда Бакхорса», или с автором «Героического послания» (96). У меня нет жажды знать остальных моих современников, от абсурдного напыщенного доктора Джонсона до глупого доктора Голдсмита; хотя у последнего перевертыша были яркие вспышки способностей, а у первого был здравый смысл, пока он не обменял его на слова и не продал за пенсию. Не считайте меня высокомерным. Вспомните, что я видел Поупа и жил с Греем. Прощайте! Ваш навсегда.

P. S. Мистер Эссекс показал мне очаровательный рисунок с очаровательного круглого окна в Линкольне. Это возродило во мне все рвение к тому, чтобы он продолжил свой план.

(93) Ричард Гоф, эсквайр, автор «Британской топографии» и «Надгробных памятников Великобритании»; и редактор «Британии» Кемдена. Этот ученый антиквар родился в 1735 году и умер в 1809 году. — Ред.

(94) Только что вышло второе издание «Писем нескольких выдающихся покойных лиц; включая переписку Джона Хьюза, эсквайра, и нескольких его друзей». — Ред.

(95) Автор «Нового путеводителя по Бату». См. том III, письмо 307 Джорджу Монтегю, эсквайру, 20 июня 1766 г. — Ред.

(96) См. выше, письмо 54, стр. 80. — Ред.

Письмо 57 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 4 мая 1773 г. (стр. 82)

Я не стал бы спешить с ответом на ваше письмо, дорогой сэр, в тот же момент, как получил его, если бы не хотел послать вам еще один билет (97) для вашей сестры, на случай, если она не нашла другой; и я думаю, вы говорили, что она собирается пробыть в городе всего две недели. Я бы послал его ей, если бы знал куда: и я выписал его на пять человек, на случай, если она захочет взять столько.

Мне жаль молодого гравера; но я ни в коем случае не могу вмешиваться в его поездку за границу без согласия отца. Это было бы очень неправильно и существенно навредило бы молодому человеку, если отцу есть что оставить. В любом случае, я, конечно, не стал бы соучастником отправки сына против воли отца. Отец — дерзкий дурак — но тут мы с вами ничего поделать не можем.

Пожалуйста, не беспокойтесь о Гертруде Мор: я достану оригинал или, по крайней мере, копию. Скажите мне, как мне прислать вам мартагоны самым безопасным способом или что-нибудь еще, что вам нужно. Я всегда в вашем долгу; и апостольская ложка заставит дебетовую сторону в моей книге благодарности переполниться.

Ваш публичный оратор оказал мне слишком много чести — особенно потому, что он назвал меня вместе с моим отцом (98), которому я бесконечно уступаю как в способностях, так и в добродетелях. Хотя меня незаслуженно оскорбляли, я чувствую, что у меня больше прав на порицание, чем на похвалу, и подпишусь под первым скорее, чем под вторым. Не было бы благоразумно рассматривать восхваление как надгробную речь и считать себя мертвым? Я всегда боялся пережить самого себя и писать после того, как те немногие таланты, что у меня есть, угаснут. За исключением последнего тома «Анекдотов о живописи», который был закончен и напечатан так давно и который, когда бы он ни появился, все равно придет слишком поздно по многим причинам. Я склонен больше никогда не публиковать ничего своего; но я не говорю это категорично, чтобы мое нарушение намерения не стало еще одной глупостью. Подагра, однако, сделала меня настолько ленивым и неактивным, что если моя голова не подсказывает мне, как я старею, то, по крайней мере, мой ум и мои ноги подскажут — а можно ли иметь слишком много контролеров своей слабости!

Мне жаль, что вы считаете себя столь стесненным, не выезжая из дома. Это неудобство, от которого ваши друзья пострадают больше, чем вы сами, и никто не ощутит этого острее, чем ваш и т. д.

(97) На посещение Строуберри.

(98) При представлении родственника мистера Уолпола вице-канцлеру для получения почетной степени.

Письмо 58 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 29 мая 1773 г. (стр. 83)

Дорогой сэр, я был так занят в последнее время делами бедного лорда Орфорда, что у меня не было, и едва ли есть сейчас, времени написать вам строчку и поблагодарить за все ваши любезности, информацию и апостольскую ложку. У меня нет «Repertorium» Ньюкома, и я буду обязан вам за транскрипт; не из сомнения, а чтобы подтвердить то, что Небо, король Эдуард I и епископ татар засвидетельствовали в пользу способностей еврейского художника Малибрануса. Я скорее заподозрил бы, что мистер Мастерс представил бы таких свидетелей, чтобы осудить Ричарда III. Примечание, касающееся леди Ботелер, не относится к ее браку.

Я посылаю вам два корня мартагона и немного жонкилей; и добавил несколько гравюр, две эмалевые картины и три медали. Одну с Оливером работы Саймона; прекрасную с папой Климентом X и редкую с архиепископом Санкрофтом и семью епископами. Надеюсь, две последние искупят первую. Поскольку я никогда не буду свободен от вашего долга, пожалуйста, выпишите на меня еще другие корни или что-нибудь, что будет вам приятно, и извините меня в настоящее время.

Письмо 59 Доктору Беркенхауту (99). 6 июля 1773 г. (стр. 84)

Сэр, я сейчас настолько занят частными делами, что у меня не было времени поблагодарить вас за любезность вашего письма: и не могу сейчас ответить на него к вашему удовлетворению. Моя жизнь была слишком незначительной, чтобы предоставить материалы, интересные для публики. В общем, жизни простых авторов сухи и неинтересны; и хотя я был одним из них время от времени, мои сочинения не того класса или достоинства, чтобы дать мне право на какое-либо отличие. Я так же мало могу предоставить вам, сэр, список их или их дат, составление которых доставило бы мне больше хлопот, чем того стоит. Если я и имею какую-то заслугу перед публикой, то за печать и сохранение некоторых ценных работ других; и если вы когда-нибудь напишете жизни печатников, я могу быть зачислен в их число. Мои собственные работы, полагаю, мертвы и похоронили себя; но, поскольку я не горю желанием быть погребенным вместе с ними, надеюсь, вы оставите эту обязанность приходскому священнику, и я буду, пока жив, ваш и т. д.

(99) Доктор Джон Беркенхаут был капитаном как на английской, так и на прусской службе, а в 1765 году получил степень доктора медицины в Лейдене. Его обращение к Уолполу было с целью получения материалов для его биографии в его готовящейся работе «Biographia Literaria, или Биографическая история литературы; содержащая жизни английских, ирландских и шотландских авторов, от рассвета словесности в этих королевствах до настоящего времени». Первый том, который рассматривает тех писателей, которые жили с начала пятого до конца шестого века, и который является единственным когда-либо опубликованным, появился в 1777 году. Он умер в 1791 году. — Ред.

Письмо 60 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 30 августа 1773 г. (стр. 84)

Я вернулся вчера вечером из Хоутона (100), где множество дел задержало меня на четыре дня дольше, чем я намеревался, и где я обнаружил сцену бесконечно более унизительную, чем ожидал; хотя я, конечно, не ехал с надеждой найти землю, текущую молоком и медом. За исключением картин, которые находятся в прекраснейшей сохранности, и лесов, которые стали лесами, все остальное — руины, запустение, хаос, беспорядок, долги, ипотеки, распродажи, грабежи, злодейство, расточительство, глупость и безумие. Не думаю, что пять тысяч фунтов привели бы дом и постройки в хороший ремонт. Крапива и ежевика в парке по плечо; лошадей пустили в сад, а бандиты поселились в каждом коттедже. Бессрочные права на приходы, которые доходят до парковых оград, были проданы — и каждая ферма сдана за полцены. Короче говоря, вы знаете, сколько у меня семейной гордости, и, следовательно, можете судить, насколько я был унижен! И я не рассказываю вам и половины, или даже близко к худшим обстоятельствам. Я только что остановил поток — и это все. Я очень не уверен, не должен ли я сложить с себя доверительное управление; и некоторые трудности на моем пути кажутся непреодолимыми и слишком опасными, чтобы не встревожить даже мое рвение; поскольку я не должен разорять себя и вредить тем, за кого я тоже должен чувствовать, только чтобы восстановить семью, которая закончится на мне самом, и вернуть поместье, от которого я вряд ли когда-либо получу хоть малейшую выгоду.

Если вы договоритесь с Черчиллями о вашей поездке в Чалфонт и сообщите мне день, я постараюсь встретиться с вами там; надеюсь, это будет не раньше следующей недели. Я перегружен делами — но, право, не знаю, когда буду иначе! Желаю вам радости от этого бесконечного лета.

(100) Куда он ездил во время душевного расстройства своего племянника, Джорджа, графа Орфорда, чтобы попытаться уладить и привести в порядок его дела.

Письмо 61 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 24 сентября 1773 г. (стр. 85)

Множество дел, которые я обнаружил намеченными для меня моей поездкой в Хоутон, заняли меня так сильно, мой дорогой лорд, и неприятная сцена, открывшаяся мне там, поразила меня так глубоко, что у меня не было ни времени, ни достаточной бодрости, чтобы льстить себя надеждой, что я смогу развлечь своих друзей своими письмами. За исключением картин, я нашел все хуже, чем ожидал, и перспектива почти слишком плоха, чтобы дать мне мужество продолжать то, что я делаю. Я совершенно невежествен в большинстве отраслей бизнеса, которые выпали на мою долю, и недостаточно молод, чтобы хорошо выучить новое дело. Все, на что я могу надеяться, — это расчистить худшую часть пути; ибо при попытке вернуть поместье начало, безусловно, самая трудная часть работы — это промерять хаос. Но я не буду раскрывать перед вашим светлостью путаницу, которую ваш здравый смысл всегда убережет вас от переживания — весьма немодно; ибо первые гении века считают, что лучший метод управления миром — это повергнуть его в беспорядок. Эксперимент еще не завершен, так как переустройство еще впереди.

Я очень искренне рад рождению вашего племянника (101), мой лорд; я собираюсь сегодня вечером с поздравлениями; но был так часто в отъезде и так спешил, что до сих пор не имел удовольствия видеть

леди Энн (102), хотя я заезжал дважды. В Ганнерсбери у меня нет приглашения этим летом: я принимаю такие почести или их отсутствие с должным уважением. Леди Мэри Коук, боюсь, в погоне за Дульцинеем, которого она никогда не встретит. Когда пыл странствий немного утихнет, не перейдет ли она, вероятно, к более комфортному занятию; и, подобно гравюре, которую я видел с блаженного мученика Карла Первого, не оставит ли охоту за тленной короной ради нетленной? Есть еще одна блаженная гравюра, только что опубликованная в этом стиле: это леди Хантингдон. С большим помпезным смирением она выглядит как старая корзинщица, топчущая свою корону у входа в пещеру. — Бедный Уитфилд! Если он был вынужден оказывать почести spelunca! — Святая Фанни Ширли ближе к канонизации. Мне сказали два дня назад, что она написала письмо леди Селине, которое было невразумительным. Слава ее светлости Кингстон приближается к завершению в более мирском стиле. Герцог (103) умирает и отдал ей все поместье, семнадцать тысяч в год. Мне сказали, что она уже уведомила о содержании завещания и сделала предложения о продаже Торсби. У благочестивых матрон есть разные способы выражения приличия.

Новое эркерное окно вашего светлости процветает. Мне не нужно, чтобы оно напоминало мне о его хозяине и хозяйке, чьим самым преданным покорным слугой я всегда остаюсь.

(101) Сын Джона, графа Бакингема, который умер молодым.

(102) Леди Энн Конолли.

(103) Герцог Кингстон умер 22 сентября, когда все его титулы угасли. — Ред.

Письмо 62 Графу Страффорду. Арлингтон-стрит, 15 ноября 1773 г. (стр. 86)

Мне очень жаль, мой дорогой лорд, что вы приближаетесь к нам так медленно и неохотно. Я не могу совсем удивляться последнему. Мир — старый знакомый, который не становится лучше от того, что попадает в руки: однако не стоит поддаваться отвращению, которое он вызывает. Мой девиз, и практика тоже, — смеяться, потому что я не люблю плакать. Я мог бы пролить ведро слез над всем, что видел и узнал с момента несчастья моего бедного племянника — чем больше имеешь дело с людьми, тем хуже их находишь. Но можно ли их исправить? Нет. Должны ли мы закрыться от них? Нет. Мы стали бы чудаками — а из всех животных англичанин меньше всего создан для жизни в одиночестве. Что касается меня, я осознаю столько недостатков, что думаю, что становлюсь лучше, чем больше плохого вижу в своих соседях; и есть так много тех, на кого я не хотел бы походить, что это заставляет меня следить за собой. Вы, мой лорд, у которого на сорок хороших качеств больше, чем у меня, не должны уединяться. Я не удивляюсь, что вы презираете плутов и глупцов: но помните, им нужны лучшие примеры; они никогда не устыдятся, общаясь друг с другом.

Я приехал поселиться здесь в пятницу, будучи вытесненным из Туикенема. Я нахожу город пустынным, и в нем нет новостей, кроме того, что министерство отказывается от ирландского налога — одни говорят, потому что он не пройдет в Ирландии; другие — потому что город Лондон подал бы петицию против него; а некоторые — потому что в совете были фракции — что не самое невероятное из всего. Я рад, ради некоторых моих друзей, которые пострадали бы от этого, что с этим покончено (104). В остальном у меня слишком много собственных частных дел, чтобы думать о публичных, которые достаточно велики, чтобы позаботиться о себе сами.

Я слышал о некоторых унижениях леди Мэри Коук. Я уважаю и ценю ее хорошие качества, которых много; но сомневаюсь, что ее гений когда-либо позволит ей быть вполне счастливой. Поскольку она не последует совету псалмопевца не полагаться на доверие, я уверен, что она не последует и моему; ибо, при всем ее благочестии, царь Давид — единственная королевская особа, которую она не слушает, и поэтому я воздерживаюсь от своего сладкого совета. Когда она и лорд Хантингдон встретятся, не напомнят ли они вам графа Гейджа и леди Мэри Герберт, которые встретились в шахтах Астурии после того, как не смогли получить корону Польши? (105) Прощайте, мой дорогой лорд! Приезжайте вы и моя леди к нам. У вас есть друзья, которые не отвратительны и которые будут рады видеть вас обоих — свидетель тому, один из них, ваш самый преданный.

(104) Налог на отсутствующих. Мистер Харди в своих «Мемуарах лорда Шарлемонта» говорит, что влияние лидеров вигов преобладало настолько, что вынудило министров отказаться от этой меры. — Ред.

(105) «Корона Польши, продажная дважды в век, / Ограничена тремя миллионами, скромный Гейдж».

Поуп в примечании к вышеприведенному двустишию заявляет, что мистер Гейдж и леди Мэри Герберт «каждый из них в схеме Миссисипи пренебрег реализовать более трехсот тысяч фунтов: джентльмен с целью покупки короны Польши, леди — в видении подобного королевского характера: с тех пор они удалились в Испанию, где все еще ищут золото в шахтах Астурии». — Ред.

Письмо 63 Леди Мэри Коук (106). (стр. 87)

Иллюстративные подвиги вашего ледишества — постоянная тема моих размышлений. Ваши экспедиции настолько стремительны и в такие отдаленные регионы, что я не могу не думать, что вы обладаете сапогами великана, которые делали семь лиг за шаг, как нас уверяет тот точный историк Матушка Гусыня. Вы, я знаю, мадам, отличный ходок, но все же семь лиг за раз — это чудовищный шаг для прекрасной леди. Но какова бы ни была ваша манера путешествовать, немногие героини, древние или современные, могут сравниться с вами по длине путешествий. Фалестрида, королева амазонок, и М. М. или Н. Н., царица Савская, каждая из них прошла Бог знает сколько, чтобы встретить Александра Великого и Соломона Мудрого; одна — чтобы вымолить милость иметь дочь (я полагаю) и наследницу от него; а другая, говорит молва, — чтобы даровать подобную милость еврейскому монарху. Ваше ледишество, у которого больше настоящих амазонских принципов, никогда не делает визитов, кроме как к императрицам, королевам и принцессам; и ваша страна обогащается максимами мудрости и добродетели, которые вы собираете в своих путешествиях. Ради таких великих целей Геродот, Пифагор и другие мудрецы совершали путешествия в Египет и каждое отдаленное королевство; и удивительно, насколько их собственные страны получили пользу от того, что эти философы узнали в своих странствиях. Если бы не то, что вашим ледишеством движет такой общественный дух, я мог бы напомнить ВАМ, мадам, старую историю, которая могла бы избавить вас от большого количества усталости и опасности — и теперь, когда я думаю об этом, поскольку у меня нет ничего лучшего, чтобы заполнить мое письмо, я расскажу ее вам.

Пирр, воинственный и великодушный царь Эпира (как назвал бы его мой лорд Литтлтон), будучи, как я слышал или видел, как говорит добрый Плутарх, поглощенный подготовкой к вторжению в Италию, Киней, один из камергеров его спальни, взял на себя смелость спросить его величество, какую выгоду он ожидает получить, если преуспеет в завоевании римлян? — Иисус! — сказал царь раздраженно, — почему вопрос отвечает сам за себя. Когда мы победим римлян, ни одна провинция, ни один город, будь то греческий или варварский, не сможет сопротивляться нам: мы сразу станем хозяевами всей Италии. Киней после короткой паузы ответил: «А покорив Италию, что мы будем делать дальше?» — «Делать дальше?» — ответил Пирр, — «почему, захватим Сицилию». — «Очень вероятно», — сказал Киней, — «но положит ли это конец войне?» — «Боги упаси!» — воскликнул его величество: «когда Сицилия будет покорена, Ливия и Карфаген будут в пределах нашей досягаемости». И затем, не давая Кинею возможности вставить слово, героический принц пробежался по Африке, Греции, Азии, Персии и каждой другой стране, о которой он когда-либо слышал на лице Божьей земли; ни одна из которых, как он намеревался, не должна была избежать его победоносного меча. Наконец, когда он был в конце своей географии и немного запыхался, Киней улучил момент и сказал тихо: «Что ж, сир, а когда мы покорим весь мир, что мы будем делать тогда?» — «Почему, тогда», — сказал его величество, чрезвычайно довольный своей доблестью, — «мы будем жить в свое удовольствие; мы будем проводить целые дни в пирах и кутежах и не будем думать ни о чем, кроме наших удовольствий».

Теперь, мадам, о применении. Если бы я имел честь несколько лет назад быть вашей доверенной горничной, когда вы обдумывали визит к принцессе Эстерхази, я бы рискнул спросить ваше ледишество, какая польза от ее знакомства была бы вам? Вероятно, вы сказали бы мне, что она представит вас нескольким курфюрстиням и маркграфиням, чьи дворы вы посетите. Что, покорив все их сердца, в чем я убежден, вы бы сделали, ваш следующий вояж был бы в Гессен; откуда это был бы лишь прыжок в Экс, где живет мадам де Рошуар. Взлетев оттуда, ВЫ отправились бы к Императорскому двору в Вену, где проживает самая августейшая, самая добродетельная и самая пухлая из императриц и королев — нет, я ошибаюсь — я должен был сказать только императриц; ибо ее величество Дании, да благословит ее Бог, как говорят, столь же добродетельна и на три стоуна тяжелее. Не заедете ли вы в Копенгаген, мадам? Если вы это сделаете, вы будете по соседству с царицей, которая является квинтэссенцией дружбы, как говорит принцесса Дашкова, которую, после покойного царя, ее московитское величество любит больше всего на свете. Азия, я полагаю, не вошла бы в систему завоеваний вашего ледишества; ибо, хотя она содержит множество королев и султанш, бедные дамы заперты в отвратительных местах, в которые, я уверен, дружба вашего ледишества никогда бы вас не привела — я думаю, их называют сералями. В Африке нет ничего, кроме императриц, совершенно нагих; и с цветом лица, прямо противоположным вашему алебастровому. Они не правят по своему собственному праву; и что хуже, императоры тех варварских регионов носят не больше одежд, чем владыки их сердец. А что такое принцы и принцессы без бархата и горностая? Поскольку я ни на йоту не лучший географ, чем царь Пирр, я могу в настоящее время вспомнить только одну леди, которая правит одна, и это ее величество Отаити, недавно открытая мистером Бэнксом и доктором Соландером; и к которой сердце вашего ледишества, полное сострадания, должно испытывать самые нежные эмоции, так как она была жестоко лишена своего верного министра и любовника Тобиу, который с тех пор умер в Батавии.

Что ж, мадам, после того как вы представили бы мне план ваших намеченных экспедиций и не оставили бы ни одной королевы-регента на лице земного шара непосещенной, — я бы спросил, что мы будем делать дальше? — Почему тогда, дорогая горничная, сказали бы вы, мы удалимся в Ноттинг-хилл, мы будем сажать кустарники все утро, читать «Королевские генеалогии» Андерсона весь вечер; и раз или два в неделю я буду ездить в Ганнерсбери и выпивать бутылку с принцессой Амелией. Увы, дорогая леди! И разве вы не можете делать все это, не мотаясь из одного конца света в другой? — Это был итог всей любознательности Кинея: и это суть этого утомительного письма от, мадам, вашего ледишества самого верного придворного советника и покорного поклонника.

(106) См. два предыдущих письма. Напомним, что леди Мэри Коук была невесткой графа Страффорда и вдовой виконта Коука, наследника Томаса, графа Лестера, который умер бездетным от нее при жизни своего отца. Леди Мэри умерла в преклонном возрасте в 1811 году. — Ред.

Письмо 64 Достопочтенной миссис Грей (107). 9 декабря 1773 г. (стр. 89)

ДОРОГАЯ МАДАМ, поскольку я слышу, что у леди Блэндфорд вернулась подагра — как я предсказал вчера вечером, так как красное пятно не прошло, я прошу вас быть столь любезной сказать ей, что если она не будет способствовать опуханию, держа ногу завернутой как можно горячее в фланель, она будет мучить себя и принесет больше боли. Я ручаюсь, что если она позволит ей опухнуть и позволит опухоли сойти самой по себе, у нее больше не будет боли; и она должна помнить, что подагра не терпит противоречий, как и она сама (108). Пожалуйста, прочитайте это ей, и то, что я скажу дальше — что, хотя я знаю, что она не будет терпеть боль ради себя, я уверен, что она будет ради своих друзей. Ее несчастье принесло величайшее удовлетворение, которое может получить добрый ум, — опыт того, что эта доброта дала ей много искренних друзей, которые проявили столько беспокойства, сколько когда-либо было известно, и самого бескорыстного; поскольку мы знаем, что ее щедрость не оставила ей ничего, что можно было бы дать. Мы хотим сохранить ее ради нее самой и ради нас, а бедные умоляют ее потерпеть немного боли ради них.

Я уезжаю из города до понедельника, иначе привез бы свой рецепт сам. Ей не нужно ничего, кроме терпения, а терпение очень обижается, когда его лишают столь приятной компании. Искренне ваш, дорогой сударь, ваш покорный слуга, доктор УОЛПОЛ.

(107) Впервые напечатано сейчас.

(108) Уже упоминалось, что леди Блэндфорд отличалась некоторым нетерпением в характере. — Ред.

Письмо 65 Сэру Дэвиду Дэлримплу.(109) Арлингтон-стрит, 14 декабря 1773 г. (стр. 90)

Сэр, я получил от мистера Додсли и с удовольствием прочел ваши «Замечания по истории Шотландии», хотя я не вполне сведущ в некоторых из этих предметов. В самом деле, на меня свалился такой груз трудных и досадных дел из-за печального положения моего племянника, лорда Орфорда, чьими делами я был вынужден заняться, будучи к тому совершенно не приспособлен, что я обязан распрощаться со всеми литературными развлечениями и занятиями; и должен посвятить остаток жизни, почти изношенной, а в последнее время истощенной и подорванной долгой болезнью, долгу перед своей семьей. Надеюсь, сэр, что у вас не будет подобных неприятных забот. Ваш покорный слуга.

(109) Впервые собрано сейчас.

Письмо 66 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 4 мая 1774 г. (стр. 90)

Дорогой сэр, мы перестали общаться, словно мы не антиквары, а люди мира сего — или вы отрекаетесь от меня, потому что я покинул Общество? Я мог бы привести вам слишком печальные причины своего молчания. Подагра не отпускала меня шесть месяцев, а прежде чем она меня освободила, болезнь и дела лорда Орфорда поглотили меня целиком. С тех пор как вы в последний раз получали от меня известия, я дважды был в Норфолке. Теперь я снова свободен. Что слышно о вас? Просить вас выбраться на свет божий, хотя бы чтобы повидаться со мной, я знаю, бесполезно, иначе я бы непременно попросил. Вы налагаете на себя картезианские оковы, не хотите покидать свою келью и не желаете говорить чаще раза в неделю. Я рад слышать о вас и видеть ваш почерк, хотя вы и стараетесь сделать его как можно более похожим на печатный. Если бы вас можно было выманить из дома, это было бы паломничество, и я могу завлечь вас даже им. Моя часовня закончена, и святыня будет установлена менее чем через две недели. Говорят, мой отец утверждал, что у каждого человека есть своя цена. Вы, право, блаженный, если противитесь святыне. Почему бы вам не добавить к своим монастырским добродетелям еще и паломничество в Строуберри? В июле вы застанете меня совсем одного. Подумайте, Строуберри — едва ли не последний монастырь, оставшийся, по крайней мере, в Англии. Бедный мистер Бейтман разорен. Лорд Бейтман обобрал и разграбил его: секвестрировал лучшие вещи, выставил место на продажу и по дешевке распродает с аукциона то, что не хотел хранить и не может продать за стоящую сумму. Мне было больно видеть, как половина украшений часовни, реликварии и, короче говоря, тысяча мелочей выставлены на посмешище. Я покупаю кое-что, чтобы сохранить ради основателя. Поистине, очень непристойно для богатого любимого родственника проявлять так мало памяти и привязанности. Полагаю, Строуберри ждет та же участь! Это уже случилось с двумя моими друзьями. Лорд Бристоль получил дом своей матери от брата, убедив ее, что влюблен в него. Он сдал его внаем через месяц после ее смерти, и все ее любимые картины и украшения, которые она приказала не трогать, гниют на чердаке! Вы правы, что так мало заботитесь о мире, где нет иной меры, кроме веса. Прощайте! Искренне ваш.

Письмо 67 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 28 мая 1774 г. (стр. 91)

Ничто не будет для меня приятнее, дорогой сэр, чем ваш визит в июле. Я постараюсь убедить мистера Грейнджера встретиться с вами; и если бы у вас на болотах было что-то вроде лета, я бы попросил вас привезти с собой мешок. Мы здесь почти замерзаем посреди прекрасной зелени, с обилием цветов и бутонов; но я поддерживаю хороший огонь и мне кажется, что я чувствую тепло, глядя в окно; ибо способ обеспечить себе лето в Англии — это заключить его в раму и застеклить в уютной комнате.

Я буду еще больше рад услышать, что вы обосновались на своем приходе. Бернем почти по соседству со мной; и то, что он находится рядом с Итоном и Виндзором, надеюсь, более чем утешит вас после ухода из Или и Кембриджа. Пожалуйста, дайте мне знать, как только будете уверены. Теперь это было бы разочарованием и для меня, и для вас. Вы будете инаугурированы в моей часовне, которая гораздо почтеннее вашей приходской церкви и имеет подлинный дух древности. Я купил очень мало у бедного мистера Бейтмана. Его племянник мало что оставил стоящего, чтобы занимать место в доме, и все же разнес все в щепки.

Мистер Пеннант опубликовал новый «Тур по Шотландии и Гебридам»: и хотя он пытался расписать их мрачные острова и скалы в ярких красках, они не будут удовлетворены; ибо он не кажется фанатиком Оссиана, по крайней мере в некоторых местах; и откровенен в других, что их нетерпимый дух встретит в штыки. Не могу сказать, что книга очень развлекает меня, и это скорее книга тарифов, чем древностей. Самую забавную часть сообщил ему мистер Бэнкс, который нашел целые острова, где нет ничего, кроме колонн, как в других местах — травы и ячменя. Есть красивая пещера под названием Фингалова; которая доказывает, что природа любит готическую архитектуру.

Мистер Пеннант выпустил новое издание своего прежнего «Тура» с большим количеством гравюр. Среди прочих — вульгарная голова, называемая графиней Десмонд. Я сказал ему, что обнаружил и доказал вне всяких сомнений, что это мать Рембрандта. Он признал это и сказал, что исправит примечанием, но не сделал этого. Это смелый способ быть антикваром! Как будто может быть какая-то заслуга в том, чтобы выдавать за подлинное то, что заведомо является подделкой. Он, действительно, поверхностный человек и мало знает об истории или древностях, но у него неистовая страсть быть автором. Он начал с орнитологии и немного с естественной истории, и собирает свои знания на ходу. У меня еще более низкое мнение о мистере Гофе; ибо мистер Пеннант, по крайней мере, очень вежлив: другой — свинья. Мистер Фенн(110), еще один дилетант в древностях, но очень добрый человек, сказал мне, что мистер Гоф хотел бы быть представленным мне, но так как он был таким медведем с вами(111), он не придет. Общество антикваров напоминает мне то, что старый лорд Пембрук сказал Анстису, герольду: «Ты глупый малый! Ты не знаешь своего собственного глупого дела». Если бы они заходили дальше вкуса, копаясь в варварских веках, когда вкуса не было, их можно было бы простить, но они хватаются за первую попавшуюся уродливую вещь и принимают ее за старинную, потому что она для них нова, а затем помпезно представляют ее миру, как будто сделали открытие; хотя они еще не прояснили ни одного пункта, который имел бы хоть малейшее значение или способствовал бы урегулированию какого-либо темного места в истории.

Я не буду соболезновать вам по поводу подагры, раз вы находите, что она избавила вас от других недугов. К тому же, поскольку она начинается поздно, вряд ли она будет у вас в тяжелой форме. Я буду в ужасе через два-три месяца, так как последние четыре приступа были периодическими и случались раз в два года. В самом деле, два последних были такими долгими и тяжелыми, что мои оставшиеся и разбитые силы едва могли их выдержать.

Должен повторить, как я буду рад видеть вас в Бернеме. Когда люди стареют, как вы и я, им следует держаться вместе. Другим нет до нас дела, но мы кажемся друг другу мудрее, порицая их. Не то чтобы я был склонен не любить молодых людей, которым, по-моему, все к лицу, но это своего рода самозащита — жить сообща. Осмелюсь сказать, что монахи никогда не замечают, что становятся старыми дураками. Их возраст дает им авторитет, и никто им не противоречит. В миру невозможно не заметить, что ты вышел из моды. Женщины играют в карты с женщинами своего круга и осуждают других между сдачами, и оттого считают себя Гамалиилами. Я, видя многих молодых людей с лучшими способностями, чем у меня, подчиняюсь с изяществом или отступаю сюда, в свой замок, где я доволен тем, что сделал, и всегда в хорошем настроении. Но я люблю иметь при себе одного или двух старых друзей. Я не очень-то приглашаю молодежь, которая считает мой замок и меня одинаково древними: неудивительно, если они полагают, что Георг I жил во времена крестовых походов.

Прощайте! Мой добрый сэр, и пусть Бернемский лес и Дунсинан будут добрыми соседями. Ваш навсегда.

(110) Сэр Джон Фенн, который редактировал «Оригинальные письма, написанные во время правления Генриха VI, Эдуарда IV, Ричарда III и Генриха VII различными лицами высокого ранга и положения, расположенные в хронологическом порядке — с примечаниями историческими и пояснительными», которые были опубликованы в четырех томах кварто в период между 1787 и 1789 годами. Письма принадлежат главным образом членам семьи Пастон и другим лицам, имевшим большое значение в Норфолке в то время. Сэр Джон, уроженец Нориджа, умер в 1794 году. Пятый том был опубликован в 1823 году. — Ред.

(111) Намек на то, что он не отвечал на письмо мистера Коула почти двенадцать месяцев.

Письмо 68 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 21 июня 1774 г. (стр. 93)

Ваша болезнь, дорогой сэр, — худшее оправдание, которое вы могли мне придумать; и тем хуже, что вы могли бы быть здоровы за одну ночь, если бы захотели, приняв шесть гран порошка Джеймса. Он не может вылечить смерть, но может излечить большинство недугов, которые не являются смертельными или хроническими. Он мог бы так быстро вылечить вас от простуды, что вылечил бы и от другого недуга, к которому, боюсь, вы немного склонны — от страха перед ними. Надеюсь, вы были уверены, что болезнь — законный повод для пропуска инаугурации, иначе вы слишком нежно нянчили свой кашель и охриплость, так как они определенно могли выдержать путешествие. Никогда не показывайтесь мне на глаза, если не станете ректором Бернема. Как вы можете быть таким фанатиком Мильтона? Я бы подумал, что само имя настроило бы вас против этого места, так как имя — это все, что могло бы приблизить меня к примирению с болотами. Я буду очень рад видеть вас здесь, когда у вас хватит решимости покинуть свою келью. Но раз Бернем и окрестности Виндзора и Итона не имеют для вас прелести, могу ли я ожидать, что она будет у Строуберри-Хилл? Мне кажется, что когда человек стареет, его друзья-современники должны быть лучшим развлечением: ибо молодые люди быстро устают от нас и наших старых историй, но я нашел обратное у некоторых из моих. Что касается вас, то вы не заботитесь о том, чтобы беседовать ни с кем, кроме мертвых: ибо я считаю нерожденных, для которых вы пишете, такими же мертвыми, как и тех, из кого вы собираете.

Вы, конечно, не просите об одолжении, дорогой сэр, когда хотите получить мои гравюры. Они к услугам любого, кто считает их стоящими. Владелец придает им очень мало значения, так как придает очень мало значения самому себе: как человек — очень порочный, а как автор — весьма посредственный; и кто считает это завидным положением, тот совсем не разделяет моего мнения. Пожалуйста, убедите меня, что вы считаете, что я говорю искренне, не отвечая мне комплиментом. Очень слабо быть довольным лестью; самая глупая из всех иллюзий — выпрашивать ее. От вас я бы принял это плохо. Мы знаем друг друга почти пятьдесят лет — и совсем не к добру, если необходима какая-либо церемония или если между нами не установлена прямая искренность. Скажите мне, что вы поправились и что я увижу вас когда-нибудь. Я закончил каталог своей коллекции, но вы никогда не получите его, не приехав за ним, как и гравюры, которые вы желаете, хотя это и меньшее наказание. Я планирую со временем добавить к каталогу гравюры моего дома, но не могу позволить их себе, разве что постепенно. Граверы стали намного дороже, а я не стал богаче, так что мне нужно терпение! Качество, которое у меня редко бывает, но когда приходится — бывает. Прощайте! Ваш навсегда.

P. S. Я недавно был в Амптхилле и видел крест королевы Екатерины. Он совсем не велик для этого места и больше подошел бы для сада, чем для парка, но выполнен в самом верном и лучшем вкусе. Лорд Оссори вполне доволен, как и я, и планирует подарить мистеру Эссексу несколько гиней. Если я когда-нибудь стану богаче, я посоветуюсь с тем же честным человеком о строительстве моих служебных помещений, для которых у меня есть план, но если у меня больше никогда не будет денег, я не буду влезать в долги и обременять себя, а потому доверюсь случаю и небольшой экономии.

Письмо 69 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 23 июня 1774 г. (стр. 94)

Мне нечего сказать — что является лучшей в мире причиной для письма; ибо нужно иметь большое уважение к кому-либо, кому пишешь, когда начинаешь письмо не с церемоний и не по делу. Вы видите армии(112), которые всегда в прекрасном порядке — и в отличном духе, когда они хладнокровны: мне жаль, что вы сочли стоящим делом воплотить в жизнь то, что, как я думал, вы могли видеть своим мысленным взором. Однако надеюсь, вы будете развлечены и довольны, наблюдая героев, как в их осеннюю пору, так и в пору расцвета. Вена будет новым зрелищем; как и австрийский орел с двумя головами, я бы тоже хотел посмотреть, если бы какая-нибудь фея подарила мне сундук, который взлетал бы в воздух от прикосновения к колышку и переносил бы меня куда угодно в одно мгновение: но дороги, гостиницы и грязь — ужасные помехи для моего любопытства. Я становлюсь таким старым и таким ленивым, что почти не выхожу отсюда; и страх перед подагрой делает меня почти таким же узником, как и ее приступ. Новостей не знаю, если они вообще есть. Газеты сообщают мне, что город должен был представить королю петицию против Квебекского билля вчера; и я полагаю, завтра они сообщат мне, была ли она представлена. Речь короля говорит мне, что ничего не произошло между русскими и турками(113). Леди Бэрримор сказала мне на днях, что ничего не должно произойти между ней и лордом Эгремонтом. Я так же доволен этими отрицательными результатами, как был бы доволен противоположными. Меня гораздо больше интересует дождь, ибо он губит все мои розы и цветы апельсина, которых у меня в избытке; а сено скошено, и его нельзя убрать. Однако восхитительно не иметь других бед. Когда я сравниваю свое нынешнее спокойствие и безразличие со всем, что я перенес в прошлом году(114), я благодарен за свое счастье и наслаждаюсь им — если только колокольчик не звонит рано утром, тогда я дрожу и думаю, что это экспресс из Норфолка.

Досадно, что когда не о чем говорить, кроме как о себе, нечего сказать и о себе. Стыдно также посылать такой клочок по почте. Думаю, я приберегу его до вторника. Если мне тогда нечего будет добавить, что вероятно, вы должны довольствоваться моими добрыми намерениями, как вы, надеюсь, довольствуетесь этой умозрительной кампанией. Пожалуйста, в будущем оставайтесь дома и стройте мосты: хотел бы я, чтобы вы были здесь, чтобы ускорить наш мост в Ричмонд, который, как мне говорят, будет непроходим еще два года. Я перестал заглядывать так далеко вперед. Прощайте!

(112) Мистер Конуэй совершал поездку с целью военного любопытства через Фландрию, Германию, Пруссию и часть Венгрии.

(113) Мир между Россией и Турцией был провозглашен в Санкт-Петербурге 14 августа 1774 года. — Ред.

(114) Во время болезни его племянника, лорда Орфорда.

Письмо 70 Преподобному мистеру Коулу. Мэтсон, близ Глостера, 15 августа 1774 г. (стр. 95)

Дорогой сэр, поскольку я ваш ученик в древностях (ибо вы изучали их, когда я был лишь насмешником), я считаю своим долгом дать вам некоторый отчет о моих странствиях во благо этого дела. Вам не не понравится моя дата. Я нахожусь в том самом особняке, где король Карл I и два его старших сына останавливались во время осады; и есть следы того, как последний рубил своим тесаком оконную раму, о чем он позже рассказал деду мистера Селвина. Нынешний хозяин отдал должное королевской резиденции и установил хороший мраморный бюст Мученика в небольшой галерее. В окне есть щит из расписного стекла с гербами этого короля и его королевы, который я подарил ему. Так что видите, я не бунтовщик, когда alma mater древность выступает крестной матерью.

Я снова пошел в собор и, увидев памятник Эдуарду II, столкнулся с новым историческим сомнением, которое прошу вас разрешить. У Его Величества довольно длинная борода — и такие определенно носили в то время. Кто первый историк, который рассказывает историю о том, как его брили холодной водой из канавы и он плакал, чтобы добавить теплой, когда его везли в замок Беркли? Не апокриф ли это? Дом, откуда епископа Хупера(115) повели на костер, все еще стоит, tale quale. Я нанес визит его нынешнему преемнику, Уорбертону, который очень немощен, говорит с большим запинанием и, говорят, начинает терять память. Они разрушили красивый крест; две разбитые головы Генриха III и Эдуарда III находятся в саду почтмейстера.

Вчера я совершил прогулку в четырех милях отсюда, которая доставила мне огромное удовольствие, в Принкнэш, личную виллу аббатов Глостера. Я хотел, чтобы вы были там в их митре. Она стоит на славном, но труднодоступном холме, посреди небольшого букового леса, и открывает вид на Элизиум. Дом невелик, но имеет хорошие комнаты, и хотя кое-где модернизирован, но не чрезмерно. На потолке зала — веселое устройство Эдуарда IV, fau-con serrure. Часовня низкая и маленькая, но антикварная, с расписным стеклом, со множеством ангелов в коронационных мантиях, т. е. крыльях и коронах. Генрих VIII и Джейн Сеймур останавливались здесь: в столовой есть их гербы на стекле, а также Екатерины Арагонской, Брэев и Бриджей. Под окном — варварская барельефная голова Гарри, молодого: как она до сих пор есть на вывеске кабака на спуске с холма. Подумайте о моем изумлении, когда мне показали церковную утварь, и я обнаружил на ней, на четырех предметах, свои собственные гербы, с квартами моей невестки Скеррет, и на щите притязания — гербы Фортескью, безусловно, по ошибке, вместо гербов моей невестки, так как баронство Клинтон находилось в состоянии ожидания между ней и Фортескью, лордом Клинтоном. Все это современное и с ошибками: ибо Скеррет должен быть рассечен, а не в квартах, и вместо нашего гребня — два копья, связанные вместе в герцогской короне, и никакой короны для моего брата, в чье время эта утварь, должно быть, была сделана и на чьей распродаже, вероятно, была куплена; так как он закончил ремонт церкви в Хоутоне, для чего, полагаю, это украшение и предназначалось. Но серебряных дел мастер, видите ли, не был герольдом.

Спускаясь с холма, я нашел в жалкой лачуге ребенка в старинной дубовой колыбели, точно такой же формы, как та, что недавно была опубликована как колыбель Эдуарда II. Я купил ее за пять шиллингов; но не знаю, хватит ли у меня твердости перевезти ее в Строуберри-Хилл. Люди решат, что я впал в свое второе детство.

Сегодня я был в замках Беркли и Торнбери. Первый разочаровал меня, хотя он очень цел. Он намного меньше, чем я ожидал, но очень цел, за исключением небольшой части, сгоревшей два года назад, пока нынешний граф был в доме. Пожар начался в комнате экономки, которая больше не появлялась; но так как она была строга к слугам, а от нее не нашли ни косточки, предполагали, что она была убита, а тело вывезено. Местоположение не возвышенное и не красивое, и в последнее время сделано мало улучшений, но некоторые глупые, a la Chinoise, нынешней вдовствующей графиней. По правде говоря, я могу дать вам лишь очень несовершенный отчет; ибо вместо того, чтобы лорд уехал обедать с мэром Глостера, как я ожидал, я застал его посреди всех его капитанов ополчения. Я так глупо стесняюсь незнакомцев и молодежи, что промчался через покои; и не искал ничего, кроме выхода из каждой комнаты. Я только заметил, что там было много плохих портретов семьи, но ни одного древнего; как будто Беркли были комиссарами и разбогатели на последней войне. Есть обильное дополнение портретов моего лорда Беркли из Страттона, но нет рыцарей-тамплиеров или баронов таких же старых, как Эдуард I; однако есть три кровати, на которых три века назад могли происходить такие же резвые дела, как, вероятно, происходили в течение последних десяти лет. Комната, которую показывают как место убийства Эдуарда II, и крики агонизирующего короля, я истинно верю, подлинные. Это мрачная комната, почти на самом верху дома, совершенно отделенная, и к ней можно подойти только по своего рода пешеходному мостику, и оттуда спускается большая лестница, которая заканчивается у прочных ворот; в точности ситуация для corps de garde. В этой комнате вам показывают слепок лица из гипса и говорят, что он был снят с Эдуарда. Я не был так легковерен насчет этого; ибо это явно лицо Карла I.

Шпиль церкви, недавно красиво перестроенный, стоит в нескольких шагах от основного здания; в последнем есть три гробницы старых Беркли с лежачими фигурами. Жена лорда Беркли(116), которая, как предполагалось, была причастна к убийству, имеет любопытный головной убор; он похож на длинную подкову, простеганную в квадрифолии; и, подобно парику лорда Фоппингтона, позволяет видеть лицо не шире полукроны. Постойте, кажется, я ошибаюсь; муж был заговорщиком против Ричарда II, а не Эдуарда. Но в те дни лояльность не была так распространена, как сейчас.

Из замка Беркли я отправился в Торнбери, руины которого наполовину разрушены. Он был бы великолепен, если бы был закончен(117). Хотел бы я, чтобы лорды Беркли сохранили дух низложения до времен Генриха VIII! Местоположение прекрасное, хотя это было не в моде; ибо все окна больших апартаментов выходят во внутренний двор. Вид был оставлен слугам. Здесь у меня было два приключения. Я не мог найти никого, кто показал бы мне окрестности. Я увидел жалкий дом, который принял за дом церковного сторожа, на углу церковной ограды, и велел своему слуге позвонить и спросить, кто может показать мне замок. Голос в ярости вылетел из окна и исходил от священника. «Что! Это его дело — показывать замок? Иди поищи кого-нибудь другого! Чего этот малый звонит, как будто дом горит?» Бедный швейцарец вернулся в испуге и сказал, что доктор ругался на него. Что ж, мы перелезли через каменную лестницу, увидели пару застекленных комнат возле ворот и позвонили в них. Вышла девица и удовлетворила наше любопытство. Когда мы закончили осмотр, я сказал: «Дитя, мы не знаем дороги и хотим, чтобы нас направили на лондонскую дорогу; я вижу управляющего герцога вон там в окне, пожалуйста, попроси его подойти ко мне, чтобы я мог посоветоваться с ним». Она пошла — он стоял, глядя на нас в окно, и послал своего лакея. Не думаю, что вежливость живет в Торнбери. Когда я возвращался через ограду, священник прибежал, запыхавшись, без шляпы и воротника, и кричит: «Сэр, я пришел оправдаться: ваш слуга говорит, что я ругался на него: я не ругаюсь — Господи помилуй! (понизив голос) это мистер Уолпол!» — «Да, сэр, и я думаю, вы были наставником лорда Бошана в Оксфорде, но я забыл ваше имя». — «Холуэлл, сэр». — «О! Да». И тогда я утешил его и свалил невоспитанность на то, что мой лакей иностранец; но не мог не сказать, что действительно принял его дом за дом сторожа. — «Да, сэр, снаружи он не очень хорош, не хотите ли войти!» Я вошел и нашел внутри в десять раз хуже, и он составлял указатель к Гомеру, худая жена, кормящая ребенка. Он собирается опубликовать главные красоты, и я полагаю, только что читал некоторые из тех деликатных любезностей, которые проходят между Агамемноном и Ахиллом, и что то, что мой слуга принял за ругательства, были лишь греческие комплименты(118). Прощайте! Ваш навсегда.

Видите, у меня не осталось ни строчки бумаги.

(115) Джон Хупер, епископ Глостера, который, отказавшись отречься от своих мнений, был сожжен заживо перед собором Глостера в 1554 году. — Ред.

(116) Томас, третий лорд Беркли, был назначен хранителем Эдуарда II; но из-за человечности, с которой он относился к пленному монарху, он был вынужден уступить своего пленника и свой замок лорду Малтреверсу и сэру Томасу Гурнею. После убийства Эдуарда лорд Беркли был привлечен к суду как соучастник преступления, но почетно оправдан. Леди Беркли, на которую намекает Уолпол, была его первой женой, Маргарет, дочерью Роджера де Мортимера, графа Марча, и вдовой Роберта Вера, графа Оксфорда. — Ред.

(117) Замок Торнбери был спроектирован, но так и не закончен герцогом Бекингемом во времена Генриха VIII. — Ред.

(118) Преподобный Уильям Холуэлл, викарий Торнбери, пребендарий Эксетера и некоторое время капеллан короля. Он отличался выдающимися талантами ученого и критическим знанием греческого языка. Его «Отрывки из перевода мистера Поупа, соответствующие красотам Гомера, выбранным из Илиады», были опубликованы в 1776 году. — Ред.

Письмо 71 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 18 августа 1774 г. (стр. 98)

Очень несправедливо, что из-за того, что вы не получаете моих писем, вы не даете мне получать ваши, которые вы получаете. Я не получал от вас ни строчки уже пять недель. О ваших почестях и славе мне рассказала молва(119); и, насколько я знаю, вы можете быть фельдмаршалом к этому времени и презирать такого бедного жителя коттеджа, как я. Заметьте, я отрекусь от вас в свою очередь, если вас отправят командовать против Данцига или узурпировать новый округ в Польше(120).

Я не видел армий, королей или императриц и не могу прислать вам такие августейшие газеты; да и не о них я хочу слышать. Мне нравится слышать, что вы здоровы и развлекаетесь; более того, я поспособствовал последнему, попросив леди Эйлсбери прислать вам приглашение месье де Гин на военный праздник в Меце(121). Что касается меня, я хотел бы, чтобы вы вернулись к своему плугу. Ваша Сабинская ферма в полном расцвете. Я останавливался там дважды за эту неделю, по пути туда и обратно, навещая Джорджа Селвина близ Глостера; тур, который так же по моему вкусу, как ваш — по вашему. Вместо укрепленных городов я видел разрушенные замки. К несчастью, в замке Беркли я обнаружил целый полк ополчения в гарнизоне и столько молодых офицеров, как будто графиня была во владении и готова сдаться без всяких условий. Я пытался утешить себя, воображая, что они охраняют Эдуарда II. Я видел много других древних достопримечательностей, не спрашивая разрешения у короля Пруссии: мне было бы не так приятно писать ему, как когда-то писать за него(122).

Они нашли по меньшей мере семьдесят тысяч фунтов лорда Томонда(123). Джордж Говард украсил себя красной лентой, деньгами и почестями! Очаровательные вещи! И все же можно быть счастливым и без них.

Молодой мистер Коук вернулся из своих путешествий влюбленным в королеву Претендента(124), которая позволила ему иметь ее портрет. Что я могу сказать вам еще? Ничего. В самом деле, если я пишу только почтмейстерам, мое письмо достаточно длинное. У всех, кроме меня, голова полна выборов. Я имел удовольствие в Глостере, где Джордж Селвин ведет агитацию, поразмышлять о своей собственной мудрости. «Suave mari magno turbantibus aequora ventis» и т. д. Я, безусловно, величайший философ в мире, даже не помышлявший быть таковым: всегда занят, но никогда не суетлив; жаден до пустяков и безразличен ко всему серьезному. Что ж, если это не философия, то, по крайней мере, довольство. Я так же доволен здесь своей скорлупкой, как любой монарх, которого вы видели эти два месяца верхом на своем орле — не то чтобы я не был недоволен, когда разминулся с вами в Парк-Плейс, и был раздражен тем, что вы находились в придворной камере. Прощайте! Ваш навсегда.

P. S. Нам сообщают из Вены, что мир заключен между Тисифоной и турком: правда ли это?

(119) Намек на особое внимание, оказанное генералу Конуэю королем Пруссии.

(120) Первый раздел Польши произошел в предыдущем году, в результате чего треть ее территории была уступлена России, Австрии и Пруссии. — Ред.

(121) Чтобы увидеть смотр французского полка карабинеров, которым тогда командовал месье де Гин.

(122) Намек на письмо Руссо от имени короля Пруссии.

(123) Перси Уиндем О'Брайен. Он был вторым сыном сэра Чарльза Уиндема, канцлера казначейства при королеве Анне; и принял имя О'Брайен в соответствии с волей графа Томонда в Ирландии.

(124) Графиня Олбани. — Ред.

Письмо 72 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 7 сентября 1774 г. (стр. 99)

Я не думал, что вы так похожи на остальной мир, чтобы, притворяясь, что посещаете армии, отправиться на поиски золотых и серебряных рудников!(125) Милости дворов и улыбки императоров и королей, я вижу, развратили даже вас и превратили в набоба. Вы привезли слиток в икре своей ноги? Какую мерзость вы совершили? Все газеты Европы отправляли вас на разные переговоры: вместо того чтобы вернуться с договором в кармане, вы вернетесь только с переводными векселями. Я не завидую вашим подземным путешествиям, ни гостеприимству венгров. Где вы нашли хоть ложку латыни при себе? Я не пытался говорить по-латыни последние тридцать лет, не замечая, что говорю по-итальянски, сгущенном окончаниями на «us» и «orum». Я бы так же мало ожидал найти Овидия в тех краях; но полагаю, дворянство Пресбурга читает его как модного автора, как наши сквайры и их жены — последние сборники баллад, которые пели в Воксхолле и Мэрибоне. Надеюсь, вы привезли с собой несколько эскизов архитектуры герцога Альберта. Вы знаете, я занимаюсь работами королевских авторов, хотя никогда не восхищался ни одним из их собственных зданий, не исключая храма царя Соломона. Стэнли(126) и Эдмондсон в Венгрии! Что занесло их туда? Тоже погоня за рудниками? Первый, возможно, переваливался туда по диагонали, как сделал бы попугай, чье направление было на Неаполь.

Что ж, я рад, что вы развлеклись и увидели такое разнообразие зрелищ. Вы не обращаете внимания на усталость, лишения и гостеприимство — две крайности, которые для меня отравляют путешествия. Я никогда больше ничего не увижу, если не найду кольцо, которое делает человека невидимым. Только на днях, будучи с Джорджем Селвином в Глостере, я отправился осмотреть замок Беркли, зная, что граф должен обедать с мэром Глостера. Увы! Когда я прибыл, он отложил вечеринку, чтобы насладиться своим ополчением еще на день, и дом был полон офицеров. Они могли быть в венгерском платье, насколько я знал; ибо я был так обескуражен, что хотел убедить экономку, что она не может показать мне апартаменты; и когда она открыла зал, и я увидел, что он полон капитанов, я спрятался в темном проходе, и ничто не могло убедить меня войти, пока они не проявили любезность покинуть это место. Когда я был вынужден наконец осмотреть замок, я пробежал через него, ничего не видя, как будто боялся быть задержанным в качестве пленника.

У меня нет новостей, чтобы послать вам: если бы они были, я бы не стал заключать, как делают все корреспонденты, что леди Эйлсбери не оставила ничего нерассказанным. Леди Поуис уехала усмирять толпы в Ладлоу, где идет настоящая война и где рыцаря, забыл его имя, одного из их друзей, чуть не разрубили пополам косой. Когда вы увидите все армии в Европе, вы как раз успеете к многочисленным избирательным битвам — возможно, к войне в Америке, куда отправляется больше войск. Многие из тех, что уже отправлены, дезертировали; и, конечно, перспектива там не радужная. Кстати, лорд Махон(127), которому лорд Стэнхоуп, его отец, не позволяет носить пудру, потому что пшеница такая дорогая, был представлен на днях с угольно-черными волосами и белым пером: говорили, «его дегтем вымазали и перьями обваляли».

Во Франции вы найдете новую сцену(128). Канцлер отправлен, немного раньше своего времени, к черту. Ожидается возвращение старого парламента. Мне жаль говорить, что я не встречусь с вами там. Будет слишком поздно в году, чтобы я рискнул, особенно потому, что теперь я живу в страхе перед своей двухгодичной подагрой и умер бы от нее в hotel garni, будучи вынужден принимать всех приходящих — я, который, как вы знаете, запираюсь, когда болен, как будто у меня чума.

Я хотел бы заполнить свой лист в ответ на ваши пять страниц. Единственное, что вам будет интересно узнать, это то, что я никогда не видел миссис Дамер лучше, чем сейчас, и она никогда не выглядела так хорошо. Вы можете верить мне, кто так склонен пугаться за нее.

(125) Мистер Конуэй ездил смотреть золотые и серебряные рудники Кремницы, в окрестностях Грау, в Венгрии.

(126) Мистер Ганс Стэнли.

(127) Чарльз, виконт Махон, родился 3 августа 1753 года. В следующем декабре он женился на леди Эстер Питт, старшей дочери графа Чатема. Он наследовал своему отцу как третий граф Стэнхоуп в марте 1786 года и умер в 1816 году. — Ред.

(128) Вследствие смерти Людовика XV 10 мая. — Ред.

Письмо 73 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 27 сентября 1774 г. (стр. 101)

Я был бы очень неблагодарен, если бы думал жаловаться на вас, кто сама доброта ко мне: и когда я не получал от вас писем, я заключал, что это происходит из-за ваших эксцентричных положений. Я поражен, что, будучи в такой спешке, как вы, и с глазами и мыслями, переполненными объектами, вы смогли найти время написать мне так много и таких длинных писем, сверх всех тех, что леди Эйлсбери, вашей дочери, брату и другим друзьям. Даже лорд Страффорд хвастается вашим частым вниманием. Что ваш избыток королевских лучей ослепит вас, я никогда не подозревал. Даже я наслаждаюсь за вас теми знаками отличия, которые вы получили — хотя я ненавидел бы такие вещи для себя, так как они особенно обременительны для меня, и я особенно неловок под ними, и так как я ненавижу короля Пруссии, и если бы проезжал через Берлин, не имел бы большей радости, чем избежать его — как один из наших соотечественников, который менял лошадей в Париже и спрашивал, как называется этот город? Все остальные любезности, которые вы получили, я принимаю с совершенным счастьем. Немцы, безусловно, вежливый, благонамеренный народ, и, я полагаю, одна из наименее развращенных наций в Европе. Не думаю, что они очень приятны; но кого я считаю таковыми? Очень многих французских женщин, некоторых английских мужчин и немногих английских женщин; чрезвычайно немногих французских мужчин. Итальянские женщины — самые грубые, самые вульгарные из своего пола. Если у итальянского мужчины есть хоть крупица здравого смысла, он шут. Вот и все об Европе!

Я уже сказал вам, и леди Эйлсбери тоже, что мужество покидает меня, и я не смею встретиться с вами в Париже. Поскольку наступил период, когда обычно приходила подагра, она ни на мгновение не выходит у меня из головы. Такое страдание, такое беспомощное состояние, в котором я был пять с половиной месяцев два года назад, заставляет меня дрожать с головы до ног. Я бы умер на месте, если бы меня схватило во французской гостинице; или, что, возможно, было бы хуже, в Париже, где я должен принимать всех. Я, который, как вы знаете, едва могу выносить даже вас, когда я болен, и который запираюсь здесь и не позволяю лорду и леди Хертфорд приближаться ко мне — я, который мою свою комнату, даже лежа в постели, как я мог бы вынести французскую грязь! Короче говоря, я, такой капризный, которого вы изволите называть философом, полагаю, потому что я отказался от всего, кроме собственной воли — как я мог бы сохранить самообладание, если у меня нет иного способа сохранить его, кроме как держаться подальше от всех! Нет, я должен отказаться от удовольствия быть с вами в Париже. Я только что научился отказываться от своих удовольствий, но не могу отказаться от своих болей, которые такие эгоистичные люди, как я, много страдавшие, склонны превращать в систему, к которой они пристрастны, потому что она их собственная. Я должен буду вознаградить себя, когда вы вернетесь: вы будете более оседлы, надеюсь, в будущем; и если я буду жить, у меня будут интервалы здоровья. Вместо меня у вас будет очаровательный суррогат, леди Харриет Стэнхоуп(129). Ее отец, который более герой, чем я, пакует свои старые дряхлые кости и тоже едет. Боюсь, ей придется нянчить его, вместо того чтобы развлекаться.

Нынешнее состояние вашей страны таково, что она утонула и мертвецки пьяна; вся в воде снаружи и в вине внутри. Оппозиция на следующих выборах повсюду, даже в Шотландии; не из-за партии, а как выгодное вложение денег. В штаб-квартире, действительно, партия не исключена: послезавтра будет большая суматоха в городе из-за лорд-мэра(130), и всю зиму в Вестминстере, где лорд Махон и Хамфри Коутс противостоят двору. Леди Поуис экономит свои деньги в замках Ладлоу и Поуис, держа открытый дом день и ночь против сэра Уоткина Уильямса, и боится, что ее продержат там до всеобщих выборов. Дождь шел весь этот месяц, и у нас очередное наводнение. Темза такая же широкая, как ваш Дунай, и все мои луга под водой. Леди Браун и я, возвращаясь в прошлое воскресенье вечером от леди Блэндфорд, были в жалком положении. Паром был развернут течением и унесен в Айлворт. Затем мы наткнулись на опоры нашего нового моста, и лошади испугались. К счастью, мой чичисбей был католиком и кричал стольким святым, что некоторые из них в ближайшем кабаке пришли и спасли нас, иначе у меня не было бы больше подагры, или того, чего я боялся; ибо я заключил, что нас вынесет на берег где-нибудь, и придется брести через грязь по пояс. Так что видите, можно завернуться в фланель и подвергнуться опасности, не посещая все армии на лице земного шара и не подвергая бессмертие своей кареты испытанию.

Мне стыдно посылать вам три стороны меньшей бумаги в ответ на семь больших — но что я могу поделать? Я ничего не вижу, ничего не знаю, ничего не делаю. Мой замок закончен, мне нечего читать, я устал писать, у меня нет ни нового, ни старого куска для моего печатника. Вокруг меня только черные капюшоны; или, если я еду в город, семейная вечеринка на Гросвенор-стрит. Одна черта даст вам образец того, как я проводил время, и заставила меня рассмеяться, так как напомнила мне о вас; по крайней мере, это был приступ рассеянности, гораздо более вероятный для вас, чем для меня. Я играл в восемнадцатипенсовый тредриль с герцогиней Ньюкасл(131) и леди Браун и, конечно, не очень интересовался игрой. Не могу вспомнить или представить, о чем я думал, но я очень серьезно пододвинул карты герцогине и сказал: «Доктор, ваша очередь сдавать». Вы можете догадаться об их изумлении и о том, как сильно это заставило нас всех смеяться. Хотел бы я, чтобы это заставило вас улыбнуться хоть на мгновение, или чтобы у меня было что-то получше, чтобы послать вам. Прощайте, с самой нежной привязанностью. Ваш навсегда.

(129) Дочь графа Харрингтона. Ее светлость вышла замуж в 1776 году за Томаса, второго лорда Фоли. — Ред.

(130) Когда был избран мистер Уилкс.

(131) Кэтрин, старшая дочь и наследница достопочтенного Генри Пелэма, вышедшая замуж за Генри, девятого графа Линкольна; который вследствие своего брака с ней унаследовал в 1768 году герцогство Ньюкасл-андер-Лайн после кончины дяди графини, Томаса Пелэма Холлса, который был возведен в достоинство герцога Ньюкасл-андер-Лайн с особым правом наследования графом Линкольном в 1756 году. — Ред.

Письмо 74. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 28 сентября 1774 г. (стр. 103)

Леди Эйлсбери привезет вам это письмо, которое является не столько посланием, сколько инструкцией, и дополнением к тому, что я написал мадам дю Деффан. Я серьезно прошу вас уделить много внимания этой моей дорогой старой подруге. Возможно, она будет ожидать от вас, как от моего друга, больше внимания, чем вам будет удобно, да и по натуре она немного такова, но у вас бесконечное терпение и добродушие, и вы извините ее. Я опасался, что она станет докучать леди Эйлсбери, которой предстоит столько всего увидеть и сделать, поэтому я подготовил мадам дю Деффан, сказав ей, что леди Эйлсбери любит развлечения и, поскольку она никогда прежде не была в Париже, ее не следует ограничивать: так что вам придется отдуваться за двоих — и это сработает. Признаюсь, я прошу об этом не только ради мадам дю Деффан, но и ради себя, и немного ради вас. После смерти покойного короля она не осмеливается писать мне откровенно, а я хочу знать точное положение дел во Франции — как для удовлетворения собственного любопытства, так и ради нее, поскольку желаю знать, не грозит ли ее пенсии и прочему опасность со стороны нынешнего министерства, некоторые члены которого ей не друзья. Она может рассказать вам очень многое, если захочет — я не имею в виду, что она скрытна или предвзята к своей стране в ущерб нашей, совсем наоборот; она любит меня больше, чем всю Францию вместе взятую, но она ненавидит политику. Поэтому, чтобы заставить ее говорить об этом, вы должны сказать ей, что это нужно для меня, и что я хочу знать, хорошо ли она принята при дворе, есть ли у нее опасения насчет правительства, в частности Морепа и Ниверне, и что я жажду возвращения к власти господина де Шуазеля и моей «бабушки», герцогини. Если вы подойдете к этому легко, она будет говорить с вами с предельной откровенностью и удивительной проницательностью. Я сказал ей, что вы ужасно рассеянны, и что если она не будет повторять все снова и снова, вы забудете каждый слог, так что я подготовил ее к тому, чтобы она шутила и сразу вела себя с вами совершенно непринужденно. Она знает о характерах людей больше и описывает их лучше, чем кто-либо другой, но пусть это останется между нами, ибо я не хочу, чтобы хоть одна живая душа заподозрила, что я получаю от нее какие-либо сведения, — это может ей навредить. Поэтому я умоляю вас не сообщать об этом письме и о ваших беседах с ней ни единому человеку, ни англичанину, ни французу.

Мадам дю Деффан ненавидит «философов», так что вам придется оставить их ей. Они с мадам Жоффрен не дружат, поэтому, если вы туда пойдете, не говорите ей об этом. Впрочем, вам было бы тошно в том доме, куда ходят все мнимые «изящные умы» и «лжеученые», где они ведут себя крайне дерзко и догматично.

Позвольте дать вам еще один совет, который я дам и леди Эйлсбери. Берегите свои бумаги в Париже и поставьте очень надежный замок на свой портфель. В меблированных комнатах у них есть дубликаты ключей ко всем замкам, и они проверяют каждый ящик и каждую бумагу англичан, до которых могут добраться. Они также воруют все, что могут. В первый раз меня там обокрали, забрав половину одежды, и они хотели повесить бедного Луи, чтобы спасти людей из дома, которые украли вещи.

Вот еще что я должен сказать. Мадам дю Деффан хранит очень много моих писем, и, поскольку она очень стара, я беспокоюсь о них. Я написал ей с просьбой передать их вам, чтобы вы привезли их мне, и я верю, что она это сделает. Если она не упомянет о них, скажите ей перед отъездом, что я просил вас их забрать; а если она будет колебаться, убедите ее, как сильно мне повредит, если письма, написанные на очень плохом французском и упоминающие многих людей, как французов, так и англичан, попадут в дурные руки и, возможно, будут напечатаны.

Позвольте попросить вас прочитать это письмо не один раз, чтобы вы не забыли мои просьбы, которые очень важны для меня; и я должен дать вам еще одно предостережение, без которого все остальное будет бесполезно.

В Париже есть мадемуазель де Леспинас, мнимый «изящный ум», которая раньше была скромной компаньонкой мадам дю Деффан, но предала ее и очень дурно с ней обошлась. Умоляю вас, не позволяйте никому водить вас туда. Это больше всего на свете расстроило бы мою подругу, и она не сказала бы вам ни слова; признаюсь, это задело бы и меня, ведь я обязан ей бесконечно многим, и был бы очень несчастен, если бы мой близкий друг проявил к ней такое пренебрежение. Она сделала все возможное на свете, чтобы порадовать и услужить мне, и я обязан ей тем, что настаиваю на этом внимании. Пожалуйста, не упоминайте об этом; это могло бы показаться с моей стороны странным, и все же я обязан ей этим, так как знаю, что это причинило бы ей боль, а в ее возрасте, с ее несчастьями и при моих бесконечных обязательствах перед ней, могу ли я сделать слишком много, чтобы показать свою благодарность или предотвратить для нее новое унижение? Я останавливаюсь на этом, потому что у нее есть враги, настолько злобные, что они пытаются водить всех англичан к мадемуазель де Леспинас.

Я хотел бы, чтобы герцогиня де Шуазель приехала в Париж, пока вы там, но боюсь, что нет; она бы вам очень понравилась. У нее больше здравого смысла и добродетелей, чем почти у любого другого человека. Если вы захотите увидеть кого-то из ученых, позвольте порекомендовать господина Бюффона. У него не только гораздо больше здравого смысла, чем у всех остальных, но он еще и превосходный старик, гуманный, мягкий, воспитанный и лишенный высокомерной дерзости всех остальных. Если он будет в Париже, вы часто будете видеть графа де Брольи у мадам дю Деффан. Он не гений первой величины, но живой и иногда приятный. Двор, боюсь, будет в Фонтенбло, что помешает вам многих увидеть, если только вы не поедете туда. Прощайте! В Париже! Я оставлю остаток бумаги для Англии, если у меня случится что-то особенное, что нужно вам сообщить.

(132) Мистер Конуэй завершил свое военное турне в Париже; куда леди Эйлсбери и миссис Дамер отправились, чтобы встретиться с ним, и где они вместе провели зиму.

(133) В своем письме к Уолполу от 28 октября мадам дю Деффан рисует следующий портрет генерала Конуэя: «Согласно тому представлению, которое вы мне о нем дали, я считала его серьезным, суровым, холодным, внушительным; это самый приятный, самый простой, самый мягкий, самый любезный и самый бесхитростный человек, которого я знаю. У него нет тех порывов чувствительности, которые есть у вас, но зато у него нет и вашего нрава». — Ред.

(134) На эту просьбу мадам дю Деффан ответила: «Я вовсе не льщу себя надеждой увидеть вас в будущем году, и возврат, который вы хотите, чтобы я сделала ваших писем, — это то, что заставляет меня в этом сомневаться. Не было бы естественнее, если бы вы должны были приехать, чтобы я вернула их вам лично? Ибо вы не думаете, что я не смогу прожить еще год. Своим недоверием вы заставляете меня думать, что вы стремитесь стереть всякий след вашей связи со мной». — Ред.

(135) Мадемуазель де Леспинас, подруга Д’Аламбера, родившаяся в Лионе в 1732 году, была внебрачным ребенком мадемуазель д’Альбон, чья законная дочь была замужем за маркизом де Виши. После смерти матери она жила у господина и мадам де Виши; но из-за некоторых разногласий покинула их и в мае 1754 года переехала к мадам дю Деффан, с которой оставалась до 1764 года. Письма мадемуазель де Леспинас были опубликованы несколько лет назад. — Ред.

Письмо 75. Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 11 октября 1774 г. (стр. 105)

Дорогой сэр, отвечаю на ваше письмо немедленно; как платят шиллинг, чтобы скрепить сделку, когда подозревают продавца. Я принимаю ваш визит в последнюю неделю этого месяца и буду преследовать вас, если вы его не исполните. Мне нечего сказать о выборах, кроме того, что я поздравляю себя каждый раз, когда чувствую, что не имею к ним никакого отношения. Судя по странному поведению моего племянника в отношении его избирательных округов и по многим другим причинам, я сомневаюсь, что он так здоров, как казался доктору Барнардистону. Это тема, о которой я не люблю говорить; но я знаю, что дрожу каждый раз, когда звонят в ворота в неурочный час.

Вы видели дополнение мистера Грейнджера? Мне кажется, оно становится слишком пространным. Я намекнул ему, что меньшее количество панегириков из надгробных речей ему не повредит. Прощайте!

Письмо 76. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, воскресенье, 16 октября 1774 г. (стр. 106)

Сегодня утром я получил ваше письмо от 6-го числа из Страсбурга; и прежде чем вы получите это, у вас уже будет три моих, переданных с леди Эйлсбери. Одно из них должно было дойти до вас гораздо раньше, но леди Эйлсбери придержала его, не будучи уверенной, где вы находитесь. Оно было ответом на то, в котором вы рассказали мне анекдот, о получении которого вы спрашиваете в этом последнем.

Ваши письма всегда так желанны для меня, что у вас, конечно, нет повода извиняться за то, что вы говорите или не говорите. Ваши подробности меня забавляют, как забавляло бы и то, что вы опускаете; ибо, хотя у меня нет военного гения или любопытства, все, что касается вас, должно меня интересовать. Почести, которые вы получили, хотя у меня самого так мало вкуса к таким вещам, доставили мне огромное удовлетворение; и я не знаю, нет ли большего удовольствия в том, чтобы не быть пророком в своем отечестве, когда в любом другом тебя почти принимают как Магомета. Быть идолом дома — не верный пробный камень достоинства. Деревья и камни обожествляли в пятидесяти регионах, но они не выносят пересадки. Аполлон Бельведерский и Геркулес Фарнезский могут потерять свои храмы, но никогда не теряют своей оценки от путешествий.

Выборы, можете быть уверены, — единственная тема здесь в настоящее время, я имею в виду в Англии, а не на этом тихом холме, где я думаю о них так же мало, как о месте, где была выиграна битва при Бленхейме. Говорят, больших перемен не будет, но феникс восстанет из пепла с большинством своих старых перьев, или такими же яркими. Уилкс поначалу, казалось, взял верх, к тому же наконец добившись поста мэра Лондона. Леди Хартфорд сказала мне в прошлое воскресенье, что он проведет двенадцать членов. С тех пор я не был в городе и не знаю ничего, кроме того, что собираю из газет; так что, если мое письмо вскроют, господин де Верженн не почерпнет из моих депеш никаких достоверных сведений.

Что я заметил, так это следующее: в Сити Уилкс проведет только трех членов: он потеряет Кросби, а Таунсенд проведет Оливера. В Вестминстере у Уилкса не будет ни одного; его Хамфри Коутс — самый последний по результатам голосования; лорд Перси и лорд Т. Клинтон там торжествуют. Ее светлость Нортумберленд сидит у окна в Ковент-Гардене, произносит речи перед толпой и кричит: «Привет, приятель, хорошо встретились!» В Дувре Уилкс провел одного и, вероятно, сам пройдет в Миддлсексе вместе с Глинном. Были большие попытки противостоять ему, но безрезультатно. Этому я рад, ибо не люблю толпу так близко, как Брентфорд, особенно потому, что моя дорога лежит через него. Где у него есть еще какой-то интерес, я слишком невежествен в этих делах, чтобы сказать вам. Лорду Джону Кавендишу противостоят в Йорке, и в начале голосования у него было меньше всего голосов. Чарльз Фокс, как призрак в «Гамлете», перемещался во многие места, но в большинстве из них пропел петух, и он ушел. В Саутурке были возмутительные беспорядки, но я не знаю ни кандидатов, ни их связей, ни успеха. Это, возможно, покажется большой новостью в Париже: здесь, смею сказать, мой мясник знает больше.

Об Америке я могу сказать еще меньше. Туда отправляются еще два или три корабля с войсками, а сэр Уильям Дрейпер — вторым в командовании.

Из частных новостей, кроме того, что у Дайсона случился апоплексический удар и он умрет, точно ничего нет; ибо я видел эту визгливую «Утреннюю почту», леди Гринвич, два часа назад, и она не знала ни одной заметки.

Я забыл упомянуть вам господина де Морепа. Он был, безусловно, самым способным и приятным человеком, которого я знал в Париже: и если вы останетесь, я думаю, я мог бы взять на себя смелость дать вам письмо к нему; хотя, поскольку он теперь такой великий человек, а я остаюсь таким маленьким, я не знаю, было бы это вполне уместно, хотя он был чрезвычайно добр ко мне и часто настаивал, чтобы я навестил его в деревне. Но лорд Стормонт, безусловно, может представить вас ему — это лучший паспорт.

Было одно из моих писем, о котором я хочу услышать от вас. Всегда есть англичане, приезжающие из Парижа, которые могли бы привезти такой пакет: по крайней мере, вы могли бы прислать мне по одному тому за раз, а остальные потом: но я не хотел бы, чтобы их доверяли обычной почте. Мадам дю Деффан ведет переговоры о эмалевой картине для меня; но если она ее получит, я предпочел бы подождать ее до вашего приезда. Книги, которые я имею в виду, — это те, о которых я говорил вам, что леди Эйлсбери и миссис Дамер дадут вам подробный отчет, ибо они знают мои мысли в точности. Не упрекайте меня за то, что я не встретился с вами в Париже. Вспомните, что я перенес два года назад в это время; и если вы можете иметь хоть какое-то понятие о страхе, представьте мой ужас перед пыткой в течение пяти с половиной месяцев! Когда весь покой Строуберри едва позволил мне пережить это, мог ли я вынести это в шуме французского отеля! И, что было бы еще хуже, будучи вынужденным принимать все визиты? Ибо французы, вы знаете, никогда не бывают более на публике, чем в момент смерти. Я похож на животных и люблю прятаться, когда умираю. Слава Богу, я уже два дня как миновал кризис, когда ожидал своего ужасного периодического гостя, и начинаю питать большие надежды на силу бутикинов. У меня хватит мужества даже поехать завтра в Чалфонт на два дня, так как это всего лишь двухчасовая поездка. Я бы не уехал отсюда на день пути за все алмазы лорда Клайва. Это вас удовлетворит. Сомневаюсь, что мадам дю Деффан так легко убедить, поэтому, пожалуйста, не оброните перед ней ни намека с обвинением меня в том, что я не встретился с вами, лучше заверьте ее, что вы убеждены, что для меня в это время года это было бы слишком большим риском. Я хочу, чтобы она была полностью уверена в моей привязанности к ней, но это не всегда легко. Вы, я уверен, найдете ее полной рвения и внимания к вам и вашим близким. Прощайте! Ваш навсегда.

(136) Мистер Фокс был избран от Малмсбери. — Ред.

Письмо 77. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 29 октября 1774 г. (стр. 108)

Я получил ваше письмо от 23-го числа, и оно, безусловно, переплачивает мне, когда вы благодарите вместо того, чтобы ругать меня, как я боялся. У вспыльчивого человека мало заслуг в том, чтобы быть в ярости, и он обязательно скажет много вещей, о которых пожалеет, как я. Я только надеюсь, что вы думаете, что я не мог быть так сильно неправ по отношению ко всем; и, возможно, не был бы даже по отношению к вам, если бы не был уверен, что в тот момент я был единственным человеком, который мог существенно вам помочь: и в такой кризис я уверен, что снова поступил бы точно так же, за исключением того, что сказал некоторые вещи, которых я стыжусь! (137) Я больше не буду говорить на эту тему, ни о чем с ней связанном, потому что я очень подробно изложил свои мысли, и вы скоро их узнаете. Я могу только сказать вам сейчас, что я чрезвычайно одобряю ваш образ мыслей и надеюсь, что вы не измените его, прежде чем услышите от меня и узнаете некоторые существенные обстоятельства. Вы, леди Эйлсбери и я, полностью согласны, и она, и я, конечно, думаем только о вас. Я не отвечаю на ее последнее письмо, потому что не мог не сказать вам, как очень любезно я принимаю ваше письмо. Все, о чем я прошу, — это чтобы у вас не было никакой деликатности по поводу того, что я вам помогаю любым способом. Вы знаете, что это удовольствие для меня: у кого-то другого могут быть виды, которые смутили бы вас; и поэтому, пока вы не на месте и не можете судить сами (на чем я всегда настаиваю, потому что вы спокойнее меня, и потому что, хотя у меня нет интересов, которые нужно обслуживать, у меня есть страсти, которые одинаково вводят в заблуждение), будет мудрее отклонять всякого рода предложения. Вы избежите чумы оспариваемых выборов и домогательств: и я не вижу причин, в настоящее время, которые могли бы соблазнить вас спешить. (138)

Вы не должны ожидать, что будете первым фаворитом мадам дю Деффан. Леди Эйлсбери добилась там такого прогресса, что вы нелегко вытесните ее. Я получил тома в ее похвалу. (139) У вас больше шансов с мадам де Камбис, которая очень приятна; и я надеюсь, что вы не такой английский муж, чтобы не приспособиться к манерам Парижа, пока вы там.

Я забыл упомянуть один или два моих любимых объекта леди Эйлсбери, нет, я не уверен, что она оценит один из них, церковь Селестинцев. Она переполнена красивыми старыми гробницами; одна из них — Франциска II, чье блаженство предполагается из того, что он был мужем мученицы Марии Стюарт. Другая — первой жены Джона, герцога Бедфорда, регента Франции. Думаю, вы были там со мной когда-то давно. Другая — гробница Ришелье в Сорбонне, но туда возят всех. Отель Карнавале (140), недалеко от Королевской площади, стоит посмотреть, хотя бы ради фасада, когда проезжаете мимо. Но из всех земных вещей больше всего стоит увидеть дом в Версале, где хранятся картины короля, которые не развешаны. Там сокровище, превосходящее всякое вероятие, хотя и в печальном порядке, сложенные одна к другой. Господин де Герши однажды возил меня туда; и вы, безусловно, можете получить разрешение. В Люксембурге некоторые развешаны, и одна, в частности, стоит того, чтобы пойти посмотреть ее отдельно: это «Потоп» Николо Пуссена, как зима. Три других времени года никуда не годятся: но «Потоп» — первая картина в мире в своем роде. Вы будете шокированы, увидев славные картины в Пале-Рояле, перенесенные на новые холсты, заново расписанные и покрытые лаком, как будто они должны быть сценами в Опере — по крайней мере, так они поступили с полудюжиной лучших три года назад и продолжали в том же духе. У принца Монако есть несколько прекрасных, но с ними обошлись еще хуже; одна из них блестит больше, чем зеркало. Боюсь, выставка картин в этом году закончилась; она обычно очень забавная. (141) Я, который заходил в каждую церковь Парижа, могу заверить вас, что немногие стоят того, кроме Инвалидов — за исключением декораций в Сен-Рош, около часа или двух дня, когда светит солнце; Кармелиток, ради Гвидо и портрета мадам де Лавальер в образе Магдалины; Валь-де-Грас, на мгновение; сокровищницы Нотр-Дам; Сент-Шапель, где в притворе находятся два очень больших эмалевых портрета; гробницы Конде у Великих Иезуитов на улице Сент-Антуан, если она не закрыта; и маленькой церкви Сен-Луи в Лувре, где есть прекрасная гробница кардинала Флёри, но достаточно большая, чтобы стоять на Солсберийской равнине. Об одном некоторые из вас должны помнить, когда будете возвращаться; нет, лучше поскорее поехать в Сен-Дени, и мадам дю Деффан должна получить для вас специальный приказ, чтобы вам показали (чего никогда не показывают без него) изображения королей. (142) Они находятся в шкафах над сокровищницей, которую показывают, и где находится славная античная камея-кубок; но выражение лица Карла IX настолько ужасно и примечательно, что вы подумали бы, что он умер на следующий день после Варфоломеевской ночи и проснулся, полный воспоминаний. Если вы любите эмали и изысканные медали, постарайтесь увидеть коллекцию господина д’Энри, который живет на углу улицы, где живет сэр Джон Ламберт — я забыл ее название. Есть старик за улицей Коломбье, у которого большая, но плохая коллекция старых французских портретов; я наслаждался ими, но, возможно, вы бы не стали. Я, вы можете быть уверены, выискивал все в этом роде. Монастырь и коллекция Сен-Жермен, я имею в виду тот, что напротив отеля дю Парк Рояль, стоят того, чтобы их увидеть — но я странно забываю имена — О! восхитительно! — Лорд Чолмондели присылает мне весть, что едет в Париж в понедельник: я отправлю это и мое другое письмо с ним. Это его я имел в виду; я знал, что он едет, и подготовил его.

Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы запереть свои бумаги в прочный ящик, который никто не сможет открыть. Они воображают, что вы в Париже по какому-то поручению, и французским отелям или слугам доверять нельзя. Америка в отчаянном положении. Отчетов от Конгресса не ожидают раньше 10-го числа, и ожидают их очень горячими. У меня нет времени рассказать вам о некоторых маневрах против них, от которых у вас кровь застынет. Пишите мне, когда сможете, с частными лицами, как и я вам. Всегда есть англичане, проезжающие туда и обратно.

(140) Где жила мадам де Севинье.

(141) Он имеет в виду их крайне дурной вкус.

(142) Аббатство Сен-Дени было лишено своих слав во время Революции. 16 октября 1793 года гроб Людовика XV был вынесен из склепов; и после бурных дебатов было решено выбросить останки всех королей, даже Генриха IV и Людовика XIV, которые еще в значительной степени сохранились в целости, в яму, переплавить их свинцовые гробы на месте и забрать и перелить в пули весь свинец, оставшийся в церкви; не исключая даже крыши. — Ред.

Письмо 78. Графине Эйлсбери. Строуберри-Хилл, 7 ноября 1774 г. (стр. 110)

Я написал такие тома мистеру Конуэю, мадам, и мне так нечего писать нового, что я мог бы, мне кажется, начать и как та дама своему мужу: «Я пишу вам, потому что мне нечего делать: я заканчиваю, потому что мне нечего вам сказать». Да, у меня есть две жалобы: одна на вашу светлость, другая на себя. Вы ничего не говорите мне о леди Харриет; у вас нет языка, или у французов нет глаз? Или ее глаза заняты ничем иным, кроме как смотрением? Какое вульгарное занятие для глаз прекрасной женщины, после того как она встала со своего туалета! Заявляю, я больше не буду задавать вопросов — что мне до того, восхищаются ею или нет? Я бы знал, как она очаровательна, даже если бы вся Европа была слепа. Надеюсь, мне не будет указывать ни одна варварская нация на земле, что такое красота и грация.

Что касается меня, я виновен в подагре в локте; левой — свидетель мой почерк. Подхватил ли я простуду от потопа ночью, или бутикины, подобно водам Стикса, могут защитить только те части, которые они окружают, я сомневаюсь, что они спасли меня дольше чем на три недели, ибо столько времени мой расчет был окончен. Однако, поскольку я ничего не чувствую в ногах, я льщу себя надеждой, что этот пиндарический переход не будет регулярной одой, а фрагментом, тем более ценным, что он несовершенен.

Теперь моя газета. Браки — ничего не сделано. Интриги — больше в политическом, чем в гражданском плане. Рождения — ниже среднего с тех пор, как леди Беркли перестала рожать. Азартные игры — низкий уровень. Смерти — лорд Мортон, лорд Вентворт, герцогиня Дуглас. Акции выборов — больше покупателей, чем продавцов. Продвижения — мистер Уилкс так высоко, как только может подняться. — Кстати, ему сказали, что лорд-канцлер намерен дать ему понять, что король не одобряет выбор Сити: он ответил: «Тогда я дам понять его светлости, что я по крайней мере так же гожусь в лорд-мэры, как он в лорд-канцлеры». Поскольку это было более евангельски, чем все, что говорит мистер Уилкс, формальное одобрение было дано.

Мистер Берк преуспел в Бристоле, а сэр Джеймс Пичи потерпит неудачу в Сассексе. Но что вам, мадам, до нашего парламента? Вы увидите возвращение старого, с песнями и эпиграммами в придачу. Мы не меняем наши парламенты с такой веселостью. Деньги в одной руке, а оскорбления в другой — вот все искусства, которые мы знаем. Остроумие и гамма, я не верю, чтобы когда-либо означали парламент, (143) что бы ни говорили глоссарии; ибо они никогда не производят шутливости и гармонии. Возможно, вы не оцените этот саксонский каламбур, но я знаю, что он заставит Антикварное общество умереть со смеху.

Ожидание висит над Америкой. Результат генеральной ассамблеи ожидается через четыре или пять дней. Если можно верить газетам, которым верить не следует, то жители той стороны воды не «мягкие, как овцы», и все же мы намерены их съесть. Я был в городе в понедельник; герцогиня Бофорт почтила наше лу, и сделала его таким шумным, как собрание квакеров. Людовик XV, (144) я полагаю, прибыл к этому времени, но боюсь, без пятнадцати луидоров.

Ваш травяной нюхательный табак и четыре стакана лежат на моем складе, но я не могу услышать ни о каком корабле, идущем в Париж. Вы сейчас в Фонтенбло, но не думаете о Франциске I, королеве Швеции и Мональдески. Ужасно, что нельзя поехать ко дворам, которые ушли! Вы ужинали с шевалье де Буффлером: он разыгрывал все на свете, и пел все на свете, и смеялся над всем на свете? Пела ли вам мадам де Камбис «Sans dépit, sans légèreté»? (145) Доставил ли лорд Чолмондели мой пакет? Я слышу, у меня есть надежды на мадам д’Олонн. (146) Подагра или нет, я буду мало в городе до Рождества. Мой локоть заставляет меня благословлять себя за то, что я не в Париже. Старость — не такая уж неудобная вещь, если отдаешься ей с изяществом и не таскаешь ее повсюду

«На полуночные танцы и публичное зрелище».

Если сидишь тихо в собственном доме в деревне и не заботишься ни о чем, кроме себя, ругаешь своих слуг, осуждаешь все, что ново, и вспоминаешь, как очаровательны были раньше тысячи вещей, которые были очень неприятны, то зимы переживаются очень хорошо, а лета проходят сами собой.

(143) Витенагемот.

(144) Это было прозвище, данное леди Поуис, которая была очень увлечена игрой в лу и проиграла много денег в эту игру.

(145) Первые слова любимой французской арии.

(146) Портрет мадам д’Олонн в эмали работы Петито, который Уолпол впоследствии приобрел. — Ред.

Письмо 79. Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 11 ноября 1774 г. (стр. 112)

Мне жаль, что еще есть время, мой дорогой лорд, написать вам снова; и что, хотя оно есть, у меня так мало чем вас развлечь. Человек не становится ближе к новостям от того, что находится в десяти милях от Лондона, чем если бы он был в Йоркшире; и к тому же, все, что доходит до нас, леди Гринвич ловит на отскоке раньше меня и посылает вам, прежде чем я успеваю. Наш собственный круг дает очень мало. Вдовы хороши для распространения новостей, когда они посажены, но они перестали пускать побеги. Кофейня леди Блэндфорд переехала в город, а кофейню герцогини Ньюкасл мало кто посещает, кроме вашей сестры Энн, леди Браун и меня. Сегодня утром, действительно, я был на очень прекрасном концерте у старого Фрэнкса в Айлворте и слышал Леони, (147) который понравился мне больше, чем все, что я слышал за эти сто лет. В его голосе есть полная меланхолическая мелодия, хотя это фальцет, которую может охватить только естественный голос. Затем он пел песни Генделя в подлинном простом стиле и не заставлял страдать, как канатоходцы. Об Опере я слышу мрачный отчет; ибо я не ходил туда, чтобы сидеть в нашей ложе, как старый король-вдова, один. Гаррик угощает город, как он того заслуживает и любит, сценами, фейерверками и своими собственными сочинениями. Хорошую новую пьесу я больше не ожидаю увидеть, и не видел со времен «Провоцированного мужа», который вышел, когда я был в школе.

Брэдшоу мертв, говорят, от собственной руки: я не знаю почему. Мне сказали, что это большое политическое событие. Если это так, наша политика так же низка, как наши пьесы. Из города я слышал, что лорд Бристоль был поражен апоплексическим ударом и лишился дара речи. Если он умрет, мадам Чадли (148) должна быть судима своими пэрами, так как она, безусловно, либо герцогиня, либо графиня. Мистер Конуэй и его компания так довольны Парижем, что говорят о том, чтобы остаться до Рождества. Я рад; ибо они, безусловно, будут лучше развлечены там, чем здесь. Самый верный слуга вашей светлости.

(147) Леони, знаменитый певец того времени, считавшийся одним из лучших в Англии. Он был евреем и был нанят в синагогах, откуда, как говорят, был уволен за пение в «Мессии» Генделя. — Ред.

(148) Герцогиня Кингстон; против которой 8 декабря было выдвинуто обвинение в двоеженстве, так как она вышла замуж за герцога Кингстона, будучи ранее замужем за достопочтенным Огастесом Джоном Херви, который был тогда жив и который, после смерти своего брата в марте 1775 года, стал графом Бристолем. — Ред.

Письмо 80. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 12 ноября 1774 г. (стр. 112)

Я получил от вас восхитительное письмо на четырех листах и еще одно с тех пор. Я не буду отвечать на часть о кампании (хотя очень благодарен вам за нее), потому что у меня есть двадцать других тем, более насущных для разговора. Первая — поблагодарить вас за вашу чрезмерную доброту к моей дорогой старой подруге — у нее есть некоторые неблагоразумия, и вы не должны иметь никаких к ней; но у нее самое доброе сердце в мире, и я счастлив, в ее преклонном возрасте, что у нее достаточно бодрости духа, чтобы не быть всегда начеку. Дурное сердце, особенно после долгого опыта, слишком склонно переполняться внутри благоразумием. По крайней мере, поскольку я слишком похож на нее и исправил слишком мало своих недостатков, я хотел бы убедить себя, что некоторые из них проистекают из доброго принципа — но у меня нет времени говорить о себе, хотя вы слишком пристрастны ко мне и даете мне возможность; все же я не воспользуюсь ею.

Теперь об английских новостях, а затем снова о вашем письме. Здесь была большая смертность; хотя Смерть была скорее призвана, чем доброволец. Брэдшоу, как я сказал леди Эйлсбери в прошлую почту, застрелился. Он мертв, полностью разорен. Было ли это единственной причиной, или он сделал что-то худшее, я сомневаюсь. Я не могу представить, что с его ресурсами он должен был быть безнадежен — а подозревать его в деликатности невозможно!

Прибыл корабль из Америки, и я сомневаюсь, что с очень плохими новостями; ибо пока были выданы только пустяковые письма — но я здесь, никого не вижу, кто что-то знает, и слышу только случайно от людей, которые заходят. Шлюп, который должен привезти результат генеральной ассамблеи, еще не пришел. Действительно, ходят слухи, что были декретированы как запрет на импорт, так и даже на экспорт, и что пламя всеобщее. Надеюсь, это преувеличено! И все же мне говорят, что акции сильно упадут через день или два.

Мне нечего сказать леди Эйлсбери, кроме того, что я слышу плачевный отчет об Опере. В Друри-Лейн есть новое кукольное шоу, такое же прекрасное, как могут сделать сцены, под названием «Дева дубов» (149), и такое же скучное, как автор не мог не сделать его.

За исключением господина д’Эрувиля, я знаю всех людей, которых вы называете. К., я сомневаюсь, по вещам, которые я слышал раньше, мог быть концессионером. Герцог, ваш покровитель (150), довольно посредственен; вы были бы больше довольны его женой. Острота шевалье (151) превосходна, как и он сам. У него столько же шутовства, как у итальянцев, с большим остроумием и новизной. Его экспромтные стихи часто восхитительны. Заставьте мадам дю Деффан показать вам его посольство к принцессе Кристине и его стихи о его старшем дяде, начинающиеся «Si Monsieur de Veau». У его второго дяди есть способности, но они не такие естественные. Мадам де Караман — очень добрая женщина, но у нее нет и четверти способностей ее сестры. (152) Мадам де Мирепуа — приятная женщина в мире, когда ей угодно — но в комнате не должно быть карт. Лорд **** поступил как он сам; то есть, не как кто-либо другой. Вы знаете, я полагаю, что я считаю его очень хорошим спектором; но у меня мало мнения о его суждении и знании мира, и большое мнение о его жеманстве и неискренности. Аббат Рейналь, хотя он написал ту прекрасную работу о «Коммерции двух Индий», — самое утомительное существо в мире. Первый раз я встретил его у скучного барона д’Ольбаха: нас было двенадцать за столом: я боялся открыть рот по-французски перед таким количеством людей и таким количеством слуг: он начал расспрашивать меня через стол о наших колониях, в которых я понимаю так же мало, как в коптском. Я делал ему знаки, что я глухой. После обеда он обнаружил, что это не так, и никогда не простил меня. Мадемуазель де Року я никогда не видел, пока вы не сказали мне, что мадам дю Деффан сказала, что она «демоническая без тепла»! Какая живопись! Я вижу ее сейчас. Лё Кен иногда нравился мне, чаще нет. Моле очарователен в светской или в патетической комедии, и был бы прекрасен в трагедии, если бы был сильнее. Превиль — всегда совершенство. Мне нравится его жена в аффектированных ролях, хотя недостаточно оживленная. Была восхитительная женщина, которая играла леди Уишфорт, не знаю, есть ли она там до сих пор, думаю, ее зовут мадемуазель Друэн; и толстая женщина, скорее пожилая, которая иногда играла субретку. Но вы пропустили Дюмениль и Кайо! Какие невосполнимые потери! Мадам дю Деффан, возможно — я не знаю — могла бы добиться, чтобы вы услышали Клерон, хотя Дюмениль была бесконечно предпочтительнее.

Я мог бы сейчас почти найти в своем сердце посмеяться над вами за то, что вам нравится сад Бутена. (153) Знаете ли вы, что я нарисовал его план как самую полную нелепость, которую я когда-либо видел. Что! река, которая извивается под прямым углом через каменный желоб, с двумя пирогами из пижмы, которые были выкопаны из него, и тремя или четырьмя грядками в ряд, у угла стены, с образцами травы, зерна и «en friche», как у портного папка с образцами! И вам это нравится! Я скажу Парк-плейс — О! я забыл ваше представление в немой сцене — Ну, как сказала мадам де Севинье: «Le Roi de Prusse, c’est le plus grand Roi du monde still». (154) Моя любовь старому Парламенту; я не люблю новые.

Я несколько раз ходил к мадам де Монконсей, которая как раз такая, как вы говорите. Мадам де Тингри и де ла Вогийон я никогда не видел: мадам де Ноай один или два раза, и достаточно. Вы говорите что-то о мадам де Малле, чего я не мог прочитать; ибо, кстати, ваш брат и я согласны, что вы выросли так, что пишете неразборчиво: эта дама существует? Я знал ее раньше. Мадам де Бло (155) я знаю, и господина де Польми я знаю; но ради всего святого, кто такой полковник Конуэй? (156) Мадемуазель Санадон — это «la sana donna», а не мадемуазель Селадон (157), как вы ее называете. Пожалуйста, заверьте моего доброго господина Шувалова (158) в моем большом уважении: он один из лучших существ.

Я сказал все, что мог, по крайней мере все, что должен был. Я оставляю остаток моей бумаги для постскриптума; ибо это только суббота, и мое письмо не может отправиться до вторника: но я не мог ни на минуту отложить ответ на ваши очаровательные тома, которые так меня интересуют. Я скорблю об опухшем лице леди Харриет и желаю, ради них обоих, чтобы она могла перенести его на своего отца. Уверяю ее, что я ничего не имел в виду, желая, чтобы вы увидели стихи к принцессе Кристине (159), в которых есть очень кощунственное упоминание о паре опухших щек. Я ничего не слышу о мадам д’Олонн. О! заставьте мадам дю Деффан показать вам милый портрет мадам де При, любовницы герцога Бурбонского. Вы видели мадам де Монако и остатки мадам де Брион? Если вы хотите увидеть миссис А***, спросите принцессу де Линь. Если вы видели господина де Морепа, вы видели покойного лорда Хардвика. (160) По тому, что вы не называете его, я полагаю, герцог де Ниверне не в Париже. Скажите много хорошего от меня господину де Гин. Вы не увидите мою страсть, герцогиню де Шатийон. Если вы увидите мадам де Ниверне, вы подумаете, что герцог Ньюкасл ожил снова. Увы! где мой постскриптум? Прощайте. Ваш навсегда.

(149) Написано генералом Бергойном. Мнение Уолпола о способностях генерала как писателя полностью изменилось после появления «Наследницы», которую он всегда называл величайшей комедией на английском языке. — Ред.

(150) Герцог де Лавальер: о котором мистер Конуэй сказал, что, когда его представили ему, «его прием был тем, что можно назвать хорошим, но скорее de protection».

(151) Шевалье де Буффлер; хорошо известный своими «Письмами из Швейцарии», адресованными матери; своей «Королевой Голконды», сказкой; и рядом очень милых «vers de société». — Ред.

(152) Мадам де Камбис. — Ред.

(153) См. другое комичное описание этого сада в письме к мистеру Чуту; выше, стр. 55, письмо 31. — Ред.

(154) Это намекает на представление мистера Конуэя королю Франции Людовику XVI в Фонтенбло, о чем в своем письме к мистеру Уолполу он дает следующий отчет: — «В день святого Губерта утром я имел честь быть представленным королю: это был хороший день и отличное дело. Вы можете быть уверены, что я был хорошо принят! французы так вежливы! и их двор так отполирован! Император, действительно, разговаривал со мной каждый день; так же делал король Пруссии, регулярно и много; но это нельзя было сравнить с необычайным приемом его христианнейшего величества, который, когда меня представляли, не остановился и не посмотрел, чтобы увидеть, что за животное предложено его вниманию, но держал голову, как казалось, несколько выше, и проследовал своей дорогой».

(155) Жена господина Шавиньи де Бло, прикомандированного к службе герцога Орлеанского: она была сестрой графа д’Энри, который умер в Сан-Доминго, где он был главнокомандующим.

(156) Офицер на французской службе.

(157) Мадемуазель Санадон, дама, которая жила с мадам дю Деффан. Она была племянницей отца Санадона, хорошо известного своим переводом Горация, сопровождаемым ценными примечаниями, и своими элегантными стихами и речами на латинском языке. — Ред.

(158) Русский министр в Париже. См. том III, Письмо графу Хартфорду, 26 марта 1765 г., письмо 245. Мадам дю Деффан так описывает графа в письме к Уолполу: — «Я нахожу нашего доброго друга немного скучным; у него нет интонации в речи, нет движения в душе; то, что он говорит, — это чтение без проникновения». — Ред.

(159) Шевалье де Буффлера.

(160) Он имеет в виду их внешнее сходство.

Письмо 81. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 27 ноября 1774 г. (стр. 115)

Я получил ваш восхитительный увесистый пакет с письмом на шести страницах, одно от мадам дю Деффан, «Похвалы» (161) и «Lit de Justice». Теперь заметьте мою благодарность: я назначаю вас своим резидентом в Париже, но вы не должны походить на всех наших министров за границей и ожидать жить дома, что разрушило бы виды моего лорда Каслкомера (162) на ваше пребывание в Париже. Однако, чтобы доказать вам, что у меня есть некоторая благодарность, которая не является полностью эгоистичной, я расскажу вам немного новостей, которые знаю, прежде чем отвечу на ваше письмо; ибо английские новости, безусловно, являются самым приятным обстоятельством в письме из Англии.

Когда я вчера приехал в город, не было слышно ничего, кроме новых смертей — не кажется ли вам, что у нас чума? Епископ Вустерский(163), лорд Бредалбейн, лорд Стратмор. Первый упал с лошади или вместе с лошадью в Бате, и епископство было немедленно передано епископу Норту.

Америка ведет себя еще более строптиво, и я сомневаюсь, что она не переголосует министерство. Они вытащили из кармана генерала Гейджа три пушки(164) и перехватили несколько отрядов, направлявшихся к нему. Сэр Уильям Дрейпер пишет в наших газетах планы умиротворения, а лорд Чатем тешит себя надеждой, что его призовут, когда пациента признают безнадежным; что, на мой взгляд, вполне может случиться. Мой бедный племянник тоже очень увлечен политикой: так что в безумных докторах у нас недостатка не будет. Кстати, я слышал, Уилкс говорит, что предложит Макрета на пост спикера.

Церковный суд пришел к решению, что герцогиня Кингстон — миссис Херви; приговор будет оглашен через две недели. Не так уж уверенно, что она лишится поместья. Огастес(165) находится в положении не намного более приятном, чем она. Я видел лорда Бристоля вчера вечером: он выглядит совершенно здоровым, но его речь сильно затруднена, как и правая рука.

Леди Литтелтон, которая, как вы знаете, никогда не слышит о том, что произошло, написала мне два дня назад, спрашивая, не нужно ли вам приехать к открытию парламента. Я ответил, весьма серьезно, что, конечно, нужно: но хотя сэр Джеймс Морган громко угрожал вам петицией, однако, поскольку ее не могли рассмотреть до Рождества, я боялся, что вас не удастся убедить приехать раньше. Надеюсь, она поинтересуется, кто такой сэр Джеймс Морган, и люди убедят ее, что она перепутала его с сэром Джеймсом Пичи. А теперь к вашему письму.

Я был в Палате парламента, кажется, ее называют Большой палатой; мне показали угол, в котором сидят монархи, и я не удивлен, что вы не догадались, где именно они сидели. Это точь-в-точь как темный угол под окном, где я всегда сидел в Палате общин. То, что произошло, случилось в точности согласно моим представлениям. Когда один король распускает один парламент, а другой — другой, каким может быть результат, кроме деспотизма? Или доказательством чего еще это является? Если король-тори смещает вигского лорда-камергера своего отца, ни у того, ни у другого лорда-камергера не становится больше или меньше власти над театрами, придворным трауром и балами в честь дня рождения. Все, к чему это может привести, — это то, что народ станет еще более привязан к старому парламенту из-за этого мнимого восстановления права, но народ должен обладать хоть какой-то властью, прежде чем его привязанность будет стоить хоть гроша. Старый парламент тоже может когда-нибудь начать важничать из-за этого признания права; но и это может произойти только в меньшинстве, когда власть короны ослабевает по причинам, не имеющим ничего общего с парламентом. Ручаюсь, они будут слишком благодарны, чтобы вызывать недовольство своего восстановителя. Действительно, я не думал, что народ окажется настолько прозорливым, чтобы сразу увидеть, что различие между старым и новым было без разницы. Мне кажется, Франция и Англия подобны суше и морю; один обретает немного здравого смысла, когда другой его теряет.

Я вполне удовлетворен всем, что вы мне рассказываете о моей подруге. Мое намерение, безусловно, состоит в том, чтобы увидеть ее снова, если смогу; но я слишком стар, чтобы строить планы, особенно когда их регистрация или отмена зависит от деспота-подагры. Даже печально видеть ее, когда это, вероятно, будет лишь в последний раз; и еще печальнее, когда мы должны сказать друг другу, в ином смысле, нежели обычно, au revoir! Однако, поскольку моя философия довольно жизнерадостна, я считаю, что лучший способ — это думать о смерти, но говорить и действовать так, будто не собираешься умирать; иначе утомляешь других и умираешь раньше своего времени. Я искренне питаю к ней всю ту привязанность и нежность, которых она заслуживает от меня, иначе я не был бы так очень благодарен, как я есть, за вашу доброту к ней. Шуазели, безусловно, вернутся на Рождество и сделают ее жизнь гораздо приятнее. Герцогиня уделяет ей столько внимания, сколько мог бы я; но это не помешает мне нанести ей визит.

Я только видел, но не был знаком с младшей мадам де Буффлер. Что касается ее музыкальных талантов, я мало их достоин — но я как раз собираюсь к леди Бингем послушать Бастарделлу, с которой, хотя она и является первой певицей в Италии, миссис Йейтс не смогла или не захотела договориться(166), и она должна получить двенадцать сотен фунтов за двенадцать выступлений в Пантеоне, где, даже если бы у нее был голос такой же громкий, как у лорда Клэра, ее нельзя было бы услышать. Два бонмо, которые вы мне прислали, превосходны; но, увы! Я слышал их оба раньше; следовательно, ваше собственное, которое тоже очень хорошее, доставило мне гораздо больше удовольствия. М. де Стенвиль, думаю, вам не понравится: он неглуп, но обладает сухой военной жесткостью, которая, по крайней мере, мне не подошла — и к тому же я ненавижу его варварство по отношению к жене(167).

Вам действительно очень повезло получить один из шестидесяти билетов(168). В целом, ваши путешествия были очень удачными, а немногие огорчения были с лихвой компенсированы. Если герцог(169) был злобен, когда вы поворачивались спиной, то король-герой был сама любезность. Если другой король молчал, то император был исключительно милостив — хмурые взгляды или молчание могут случиться с кем угодно: улыбки же были адресованы именно вам. Впрочем, герцогский хмурый взгляд тоже — но стали бы вы зарабатывать улыбку ценой, назначенной за нее? Нельзя поступать правильно и всегда быть обласканным — но разве в таких случаях хмурые взгляды не равноценны?

Поскольку мое письмо отправится не раньше послезавтра, я приберегу остальное для своих дополнительных новостей, и в этот раз приберегу их.

День св. Парламента, 29-е, после завтрака.

Говорят, речь была твердой и в ней упоминался мятеж(170) в нашей провинции Массачусетс. Никакой шлюп еще не прибыл, чтобы сказать нам, как называть остальных. Мистер Ван(171) собирается внести предложение об исключении Уилкса; это создаст затруднения и может привести к странной сцене. Лорд Холланд определенно умер; газеты пишут, что и Робинсон тоже, но этого я не знаю — так много смертей в последнее время, что слухи убивают направо и налево.

(161) Два соперничающих панегирика Фонтенелю, написанные Шамфором и Лагарпом. — Ред.

(162) Крылатая фраза мистера Уолпола, которая возникла из следующей истории: наставник юного лорда Каслкомера, жившего в Туикенеме со своей матерью, сломал ногу, и когда кто-то выразил сочувствие бедняге леди Каслкомер, она ответила: «Да, действительно, это очень неудобно для моего лорда Каслкомера». — Ред.

(163) Д-р Джеймс Джонсон. — Ред.

(164) Захват форта Уильям и Мэри близ Портсмута в Нью-Гэмпшире провинциальным ополчением, в котором они нашли много бочонков с порохом, несколько пушек и т. д. — Ред.

(165) Огастес Херви, за которого она вышла замуж первой.

(166) Миссис Йейтс в то время была соуправляющей Оперой вместе с миссис Брук. В ноябре 1773 года она произнесла поэтическое вступление, из которого следовало, что она намеревалась смешивать пьесы с операми и развлекать публику, чередуя пение и декламацию; но получить разрешение от лорда-камергера на осуществление этого плана не удалось. — Ред.

(167) Из-за подозрения в любовной связи с Клервалем, актером, она была пожизненно заключена в монастырь les filles de Sainte Marie в Нанси. — Ред.

(168) Чтобы увидеть Lit de Justice, проведенный Людовиком XVI, когда он отозвал Парижский парламент по настоянию канцлера Мопу и упразднил новый, созданный ими.

(169) Герцог де Шуазель.

(170) В тронной речи было объявлено, что «самый дерзкий дух сопротивления и неповиновения закону, к несчастью, все еще преобладает в провинции Массачусетс-Бэй», и выражена «твердая и непоколебимая решимость короля противостоять любой попытке ослабить или подорвать верховную власть этого законодательного органа над всеми владениями его короны: поддержание которой он считал существенным для достоинства, безопасности и благополучия Британской империи». — Ред.

(171) Чарльз Ван, эсквайр, член парламента от города Брекон. Никакого предложения об исключении Уилкса не последовало. — Ред.

Письмо 82 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 15 декабря 1774 г. (стр. 118)

Поскольку я писал леди Эйлсбери только во вторник, я не последовал бы за этим так скоро, если бы мне нечего было сказать, кроме как о себе. Моя подагра никогда не бывает опасной, а ее оттенки не важны. Однако, чтобы сразу покончить с этим пунктом, скажу вам, что боль, которую я вчера почувствовал в локте, заставила меня думать, что вся прежняя боль не заслуживала этого названия. К счастью, пытка длилась не более двух часов; и, что еще более удивительно, это вся реальная боль, которую я почувствовал; ибо хотя моя рука была такой воспаленной, будто с нее содрали кожу, и обе ноги хромают, бутикины доказанно предотвращают или извлекают ее жало, и я не вижу причин не ожидать, что смогу выйти через две недели. Конечно, если я прикован к постели всего один месяц за два года, вместо пяти или шести, у меня есть основания считать бутикины посланными с небес.

Долгожданный шлюп наконец прибыл, и это действительно военный корабль! Генеральный конгресс проголосовал за запрет на импорт, экспорт и потребление; что в случае враждебных действий, совершенных войсками в Бостоне, различные провинции выступят на помощь своим соотечественникам; что грузы кораблей, находящихся сейчас в море, должны быть проданы по прибытии, а вырученные деньги переданы беднякам Бостона; что письмо в виде петиции о правах должно быть отправлено королю; другое — в Палату общин; третье — народу Англии; требование отмены всех актов парламента, касающихся Северной Америки, принятых в течение этого правления, а также Квебекского билля: и эти резолюции не должны быть изменены до тех пор, пока такая отмена не будет получена.

Что ж, полагаю, вы не жалеете, что не в парламенте и не в администрации! Поскольку вы человек праздный и вам больше нечего делать, вы можете сесть и подсказать средство от всего этого. Возможно, вы напустите на себя важность и скажете, что были пророком и что пророков не почитают в своем отечестве. И все же, если у вас есть хоть какое-то вдохновение, уверяю вас, оно будет очень полезно — мы в тупике, что было не таким уж долгим путем. О! Вы заключаете, что костыль лорда Чатема сочтут волшебной палочкой и пришлют за ним. Они могли бы так же хорошо прислать за моим костылем; но они его не получат; стиль слишком высок, чтобы помочь им перебраться через него. Его светлость немного больше подходит для того, чтобы поднять бурю, чем для того, чтобы утихомирить ее, и в последнее время, кажется, утратил обе добродетели. Американцы, по крайней мере, действовали как мужчины(172), сразу пошли ко дну и поставили все на кон. Наше поведение было поведением дерзких детей: мы бросили камешек в мастифа и удивлены, что он не испугался. Теперь мы должны убить стража дома, который будет разграблен в тот момент, когда у маленького хозяина не будет никого, кроме старой няньки, чтобы защитить его. Но я покончил с размышлениями; вы будете полны ими больше, чем я.

(172) «У меня нет слов, чтобы выразить свое удовлетворение, — говорит лорд Чатем в письме от 24-го, — что Конгресс провел это самое трудное и деликатное дело с такой мужественной мудростью и спокойной решимостью, которые делают величайшую честь их обсуждениям. Очень мало вещей содержится в их решениях, которые я хотел бы видеть иначе». Переписка, том II, стр. 368. — Ред.

Письмо 83 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 26 декабря 1774 г. (стр. 119)

Я начинаю свое письмо сегодня, чтобы избежать усталости от диктовки двух завтра. Во-первых и в лучших, я почти выздоровел; то есть, хотя я все еще мумия, у меня не осталось боли, и почти нет ощущения подагры, кроме как в правой руке, которая все еще по цвету и форме напоминает клешню омара. Теперь, если кто-нибудь не сможет доказать мне, что три недели длиннее, чем пять с половиной месяцев, они вряд ли убедят меня, что бутикины не являются лекарством от приступов подагры, и очень коротким лекарством, хотя они не могут предотвратить ее: да и, возможно, не стоит желать, чтобы они это делали; ибо, если подагра предотвращает все остальное, не хотел бы кто-нибудь иметь что-то, что делает это? У меня осталось только одно сомнение по поводу бутикинов, а именно, не ослабляют ли они мою грудь: но поскольку я чувствую, что мой собственный дух делает половину вреда, и что, если бы я мог держать язык за зубами и воздерживаться от разговоров и диктовки писем, я был бы не вдвое хуже, чем был, на долю бутикинов приходится лишь половина баланса: и, конечно, опустошения последнего долгого приступа и еще два года возраста должны сделать еще одно вычитание. Действительно, то, что я заставил себя продиктовать вам свое последнее письмо, почти убило меня; и поскольку подагра не опасна для меня, если меня держать в полном покое, мой добрый старый друг должен набраться терпения и не настаивать на письмах от меня, кроме как тогда, когда мне совсем легко их отправить. Довольно обо мне и моей подагре. Теперь я постараюсь ответить на те части ваших последних писем, на которые смогу таким образом, учитывая, как трудно читать ваш почерк в темной комнате.

Я еще не смог заглянуть в присланные вами французские речи. Стихи Вольтера к Роберу Ковелю не только очень плохи, но и очень презренны.

Я в восторге от всех почестей, которые вы получаете, и от всех развлечений, которые они вам доставляют, что является лучшей частью почестей. Что касается славной части, я всегда подобен человеку из «Донна» Поупа,

«Тогда счастлив тот, кто показывает гробницы, сказал я».

То есть, они там наименее обременительны. Serenissime(173), которого вы встретили в Монморанси, один из наименее приятных моему вкусу; мы поссорились из-за Руссо, и я никогда не приближался к нему после своей первой поездки. Мадам дю Деффан расскажет вам эту историю, если не забыла ее.

Здесь предполагают, что новые действия французского парламента произведут большие эффекты: я ничего подобного не предполагаю. Что произведет Америка, я знаю еще меньше; но, безусловно, что-то очень серьезное. Купцы созвали собрание на второе число следующего месяца, и петиция от Конгресса к королю прибыла. Главы были показаны лорду Дартмуту; но я слышу, что один из агентов снова представляет ее; все же считается, что она будет доставлена, а затем приказано представить ее парламенту. Все это дело уже обсуждалось там в дни армии и флота; и Берк, говорят, блистал удивительным остроумием и насмешками по поводу недавней бездеятельности Гейджа и потери им пушек и соломы; по поводу того, что он окопался в городе с наблюдательной армией; с этой армией, будучи, как сказал сэр Уильям Мередит, убежищем для магистратов, и для охраны порта. Берк сказал, что слышал об убежище для должников и шлюх, но никогда для магистратов; и о кораблях, но никогда об армиях, охраняющих порт. Это все, что было в парламенте, кроме выборов. Место Чарльза Фокса не подвергалось сомнению. Мистер * * *, который является одним из новых избранников, открыл, но без успеха. Есть моряк, Латтрелл(174), который обещает гораздо больше.

Я рад, что вам нравится герцогиня де Лозен(175): она одна из моих любимиц. Отель дю Шателе обещал быть очень красивым, но не был закончен, когда я в последний раз был в Париже. Я был очень доволен человеком, который спал во время поэмы Сен-Ламбера: жаль, что я не подумал о средстве, когда мистер Сьюард, тысячу лет назад в Лионе, хотел прочитать мне эпическую поэму как раз тогда, когда я получил дюжину писем из Англии. Сен-Ламбер — большой нахал и крошечный гений: полагаю, поэма была «Времена года», которая представляет собой четыре веера, растянутые в Георгики. Если бы я не был так болен, я бы подумал о том, чтобы предложить вам послушать полуночную мессу в канун Рождества на трибуне мадам дю Деффан, как я обычно делал. Конечно, вы знаете, что ее квартира была частью квартиры мадам де Монтеспан, чей герб находится на спинке решетки в собственной спальне мадам дю Деффан. Кстати, попросите ее показать вам картину мадам де При, любовницы м. ле Дюка — я очень люблю ее — и заставьте ее рассказать вам ее историю(176).

У меня есть только два или три слова. Помните мою посылку писем от мадам дю Деффан(177), и, пожалуйста, помните это предписание не разорять себя, привозя подарки. Очень легкий сувенир за гинею или две обязывает так же, гораздо более моден и забывается не на минуту раньше, чем великолепный; и тогда вы можете очень дешево обязать большее число людей; но, как говорит больной лис в «Баснях» Гея (ибо всегда делаешь исключение для себя),

«Цыпленок тоже мог бы мне помочь».

Я разрешаю вам дойти до трех или даже пяти гиней за табакерку для меня; и тогда, как сказал ***** королю, когда он попросил о реверсии маяка на две жизни, а король упрекнул его в том, что он всегда советовал ему не предоставлять реверсии; он ответил: «О! Сэр, но если ваше величество даст мне это, я позабочусь о том, чтобы вы никогда больше ничего не отдавали». Прощайте, моей собственной левой рукой.

(173) Принц де Конти.

(174) Достопочтенный Джеймс Латтрелл, четвертый сын лорда Ирнема, лейтенант флота. — Ред.

(175) Она стала герцогиней де Бирон после смерти дяди своего мужа, маршала герцога де Бирона. См. том III, письмо Джону Монтегю, 4 февраля 1766 г., письмо 294. Ее внешность описана Руссо так: «Амели де Буффлер обладает лицом, мягкостью, девичьей застенчивостью: нет ничего более милого и интересного, чем ее лицо; нет ничего более нежного и целомудренного, чем чувства, которые она внушает». — Ред.

(176) Мадам де При была любовницей регента герцога Орлеанского. Полный отчет о ее семье, характере и т. д. можно найти в «Мемуарах» Дюкло. — Ред.

(177) По настоятельной просьбе Уолпола мадам дю Деффан вернула через генерала Конуэя все письма, которые она получила от него. При этом она написала ему: «У вас долго будет чем разжечь огонь, особенно если вы добавите к тому, что у меня было от вас, то, что есть у вас от меня, и ничего не было бы справедливее: но я полагаюсь на вашу благоразумность; я не последую примеру недоверия, который вы мне подаете». — Ред.

Письмо 84 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 31 декабря 1774 г. (стр. 121)

Ни один ребенок не был так рад надеть бриджи, как я сегодня утром — надеть пару суконных туфель размером с туфли Джека Харриса: эта радость может быть духом слабоумия — но что значит, откуда человек счастлив? Заметьте также, что это написано моей собственной правой рукой, с бутикином, надетым на нее, у которого нет разделения на пальцы: так что я больше не вижу никакого чуда в Букингере, который был знаменит тем, что писал без рук и ног; так как безразлично, что использовать, если есть пара того или другого. Заметьте, я пишу гораздо лучше без пальцев, чем с ними, поэтому советую вам попробовать бутикин. Конечно, операция немного медленнее; но для заключенного продолжительность его развлечения гораздо важнее, чем его живость.

Вчера вечером я получил ваше очень доброе, я мог бы сказать, ваше письмо tout court, от Рождества. К этому времени, я надеюсь, вы уже совсем не беспокоитесь обо мне. Мой приступ был настолько регулярным, насколько это возможно; только, как будто бутикины были почтовыми лошадьми, он совершил гранд-тур по всем моим конечностям за три недели. Если он всегда будет проявлять такую же быстроту, я доволен, что он совершает путешествие раз в два года. Вы не должны обращать внимание на мою грудь: она всегда была самой слабой частью очень слабой системы; однако сейчас она не страдала от подагры, а вследствие нее; и не была бы наполовину такой плохой, если бы я мог воздержаться от разговоров и диктовки писем. В тот момент, когда у меня проходит боль, я в приподнятом настроении; и хотя я никогда не принимаю никаких лекарств, есть одна вещь, которую абсолютно необходимо положить мне в рот — кляп. В настоящее время город настолько пуст, что мой язык — синекура.

Я хорошо знаком с Королевской библиотекой, медалями и гравюрами. Я провел целый день, просматривая английские портреты, и держал библиотекаря без обеда до темной ночи, пока не был удовлетворен. Хотя Шуазели(178) не будут знакомиться с вами, я надеюсь, что их аббат Бартелеми(179) не помещен на тот же карантин. Помимо больших знаний, он обладает бесконечным остроумием и озорством и является одним из лучших людей в мире. Что касается дедушки(180), il ne nous aime pas nous autres, и никогда не прощал лорда Чатема. Хотя он сам чрезвычайно приятен, я не думаю, что его вкус изыскан. Возможно, я был задет; но он, казалось, любил Вуда больше, чем любого из нас. Действительно, я немного боюсь, что порывистое рвение моего дорогого друга могло быть немного слишком быстрым в том, чтобы навязывать вас им d'abord: — но не говорите об этом ни слова — это ее великая доброта. — Я благодарю вас миллион раз за все ваше к ней: — она совершенно благодарна за это. Стихи шевалье(181) довольно милы. Признаюсь, мне нравятся стихи Сорена(182) гораздо больше, чем вам кажется. Возможно, я предвзят из-за проклятия канцлеру в конце.

Здесь ни слова новостей. В больной комнате слышишь все, что есть, но у меня нет даже лжи; но поскольку это не отправится в ближайшие три дня, остается надеяться, что какой-нибудь милосердный христианин расскажет мне одну. Недавно, правда, мы слышали, что король Испании отрекся от престола; но я полагаю, это какой-то биржевой спекулянт низложил его.

Лорд Джордж Кавендиш, для моего утешения в уединении, дал мне книгу, «Историю его собственного аббатства Фернесс», написанную шотландским экс-иезуитом(183). Не могу сказать, что этот неестественный союз Кавендиша и иезуита произвел на свет живого жеребенка; но я нашел один отрывок, стоящий любых денег. Это выдержка из дневника констебля, который велся во время гражданской войны; и заканчивается так: «И никогда не слышали о таких беспокойных и отвлекающих временах, как эти пять лет, но особенно для констеблей». Это так естественно, что «неудобно для моего лорда Каслкомера» — едва ли лучшая пословица.

Пожалуйста, скажите леди Эйлсбери, что, хотя она была так добра ко мне, я адресую свои письма вам, а не ей, потому что мое перо не всегда начеку, но склонно говорить все, что приходит ему на кончик; и тогда, если она заглянет через ваше плечо, я как бы не должен этого знать. Пожелания леди Харриет принесли мне много пользы: ничто, кроме отцовской подагры, не могло быть достаточно упорным, чтобы сопротивляться им. Моя миссис Дамер ничего мне не говорит; но я верю в ее намерения и списываю ее молчание на вас.

1 января 1775 г. Счастливого нового года!

Я хожу! Я хожу! Хожу один! — Я сегодня пять раз обошел свои комнаты, а мой месяц еще не истек! Послезавтра я спущусь в столовую; на следующей неделе — подышать воздухом: а потом, если миссис * * * * будет очень настаивать, ну, я не знаю, что может случиться. Ну! Но вы хотите новостей, их нет. Они думают, что потерялся корабль с депешами Гейджа. Леди Темпл отдает все свои бриллианты мисс Ньюджент(184). Лорд Пигот проиграл 400 фунтов на днях у принцессы Амелии. Мисс Дэвис(185) выиграла свое дело против миссис Йейтс и снова будет петь в Опере. Это все, чем снабдила меня кофейня сегодня утром.

(178) Мистер Конуэй и дамы из его окружения были встречены в Париже самым лестным и выдающимся образом всеми, кроме герцога и герцогини де Шуазель, которые скорее, казалось, уклонялись от знакомства с ними.

(179) Автор «Путешествия молодого Анахарсиса».

(180) Имя, данное герцогу де Шуазелю мадам дю Деффан.

(181) Стихи, написанные шевалье де Буффлером, чтобы быть представленными мадам дю Деффан герцогу и герцогине де Шуазель.

(182) Они были адресованы м. де Мальзербу, тогдашнему первому президенту Cour des Aides; впоследствии еще более прославившемуся тем, что был бесстрашным адвокатом, выбранным несчастным Людовиком XVI на его суде. Вскоре после этого он погиб на той же гильотине, от которой не смог спасти своего злополучного господина. — Ред.

(183) «Древности Фернесса; или отчет о Королевском аббатстве Св. Марии в долине Найтшейд, близ Далтона, в Фернессе». Лондон, 1774, 4to. Этот том, посвященный лорду Джорджу Кавендишу, был написан Томасом Уэстом, антикваром, который также был автором «Путеводителя по озерам в Камберленде, Уэстморленде и Ланкашире». — Ред.

(184) Мэри, единственная дочь и наследница Роберта, графа Ньюджента, из королевства Ирландия. Она вышла замуж 16 мая 1775 года за Джорджа Гренвиля, второго графа Темпла, который затем принял, с королевского разрешения, фамилии Ньюджент и Темпл перед фамилией Гренвиль, и привилегию подписываться Ньюджент перед всеми титулами вообще. В 1784 году он был возведен в достоинство маркиза Бекингема. — Ред.

(185) Сесилия Дэвис, известная в Италии под именем L'Inglesina, впервые появилась в Опере в 1773 году. На Континенте ее считали второй после Габриэлли, а в Англии, говорят, ее превосходила только миссис Биллингтон. Она была ученицей знаменитого Хассе и, обучив нескольких коронованных особ, умерла в преклонном возрасте и в очень тяжелых обстоятельствах в 1836 году. — Ред.

Письмо 85 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 9 января 1775 г. (стр. 124)

Я каждый день собирался поблагодарить вас за копию письма Нелл Гвин, пока не стало слишком поздно; пришла подагра и заставила меня сбросить гусиное перо. Письмо очень любопытное, и я доволен им так же, как и оригиналом. К счастью, вас не интересуют новости, более свежие, чем Реформация. У меня не было бы никаких новостей, чтобы рассказать вам; нет, и более ранних тоже. Второй том мистера Стратта(186), полагаю, вы видели. Он показал мне два или три гораздо лучших рисунка с картин, находящихся во владении мистера Айвса. Один из них сделал меня очень счастливым; это подлинный портрет Хамфри, герцога Глостерского, и это то самое лицо, которое я угадал как его в своем «Браке Генриха VI». Они бесконечно больше похожи друг на друга, чем любые два современных портрета одного человека, написанные разными художниками. Надо мной смеялись за то, что я думал, будто череп герцога Хамфри в Сент-Олбансе подтверждает мою догадку; и все же это определенно так, и он тем более похож, что оба портрета изображают его очень лысым, только с кольцом волос, как у монахов. Мистер Стратт собирается гравировать свои рисунки. Искренне ваш.

(186) Его «Полные виды нравов, обычаев, оружия, привычек и т. д. жителей Англии от прибытия саксов до правления Генриха VIII; с кратким отчетом о британцах во время правления римлян». — Ред.

Письмо 86 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 15 января 1775 г. (стр. 124)

Вы сделали меня очень счастливым, сказав, что ваша поездка в Неаполь отложена. Возможно, она произвела на меня слишком большое впечатление; но вы должны подумать, что всю свою жизнь я довольствовался тем, что вы совершенны, вместо того чтобы пытаться стать таковым самому. Я не прошу вас вернуться, хотя и желаю этого: по правде говоря, нет ничего, что могло бы пригласить вас. Я не хочу, чтобы вы приехали и дышали огнем и мечом против бостонцев, как тот второй герцог Альба, непреклонный лорд Джордж Жермен; или анафематствовали двор и его дела, как неподкупный Берк, который презирает наживу, кроме тех случаев, когда он может купить сто тысяч акров у голых карибов за бесценок. Я не хочу, чтобы вы делали что-то подобное партийному человеку. Я верю, что вы думаете о каждой партии так же, как я, с презрением, от горчичницы лорда Чатема до нюхательной соли лорда Рокингема. Все, возможно, будут испытаны в свою очередь, и все же, если бы у них был гений, они могли бы не быть достаточно могущественными, чтобы спасти нас. От какой-нибудь руины, я думаю, никто не может, и что значит выбор бед? Пришло сообщение о том, что бостонцы проголосовали за армию из шестнадцати тысяч человек, которых будут называть минутными людьми, так как они должны быть готовы по минутному предупреждению. Назначены два директора или комиссара, не знаю, как они называются. Был также своего рода мятеж в пятом полку. Солдат был найден пьяным на посту. Гейдж, в свое время опасности, счел необходимым проявить энергию и отправил парня под трибунал. Они приговорили к двумстам ударам плетью. Генерал приказал им улучшить приговор. На следующий день это было опубликовано в «Бостон Газетт». Он вызвал их перед собой и потребовал под присягой отречься от сообщения, трое офицеров отказались. Бедный Гейдж должен быть козлом отпущения, не за это, а за то, что было причиной против его найма, неспособность. Я удивляюсь прецеденту! Хау говорят как его преемника. Ну, я покончил с вами! — Теперь я пойду посплетничать с леди Эйлсбери.

Вы должны знать, мадам, что недалеко от Бата воздвигнут новый Парнас, состоящий из трех лавров, миртового дерева, плакучей ивы и вида на Эйвон, который был перекрещен в Геликон. Десять лет назад там жила мадам Риггс, старая грубоватая юмористка, которая слыла остроумной; ее дочь, которая ни за что не слыла, вышла замуж за капитана Миллера, полного добродушной услужливости. Эти добрые люди были друзьями мисс Рич(187), которая отвезла меня пообедать с ними в Батистон, ныне Пинд. Они уловили немного того, что тогда называлось вкусом, строили и сажали, и рожали детей, пока весь караван не был вынужден уехать за границу, чтобы поправить дела. Увы! Миссис Миллер вернулась — красавица, гений, Сапфо, Муза, такая же романтичная, как мадемуазель Скюдери, и такая же утонченная, как миссис Вези. Пальцы капитана нагружены камеями, его язык переполнен virtù, и чтобы оба могли способствовать улучшению своей собственной страны, они ввели буриме как новое открытие. Они проводят Парнасскую ярмарку каждый четверг, раздают рифмы и темы, и весь поток знати в Бате соревнуется за призы. Римская ваза, украшенная розовыми лентами и миртами, принимает поэзию, которая вытягивается на каждом фестивале; шесть судей этих Олимпийских игр удаляются и выбирают самые яркие композиции, которые соответствующие победители признают, преклоняют колени перед миссис Каллиопой Миллер, целуют ее прекрасную руку и коронуются ею миртом, с — я не знаю чем. Вы можете подумать, что это вымысел или преувеличение. Будьте немы, неверующие! Коллекция напечатана, опубликована(188). Да, верой моей, есть буриме на масляный кекс, сделанные ее светлостью герцогиней Нортумберлендской(189); рецепты их приготовления от Коридона почтенного, он же Джордж Питт; другие очень милые, от лорда Палмерстона(190); некоторые от лорда Карлайла; многие от самой миссис Миллер, у которых нет недостатка, кроме отсутствия метра; и бессмертие, обещанное ей без конца и края. Короче говоря, с тех пор как безумие, которое никогда не созревает до сумасшествия, кроме как в этом жарком климате, сошло с ума, никогда не было ничего более занимательного или более скучного — ибо вы не можете читать так долго, как я рассказывал(191).

17 января.

Прежде чем я смог закончить это, я получил ваши депеши с сэром Томасом Кларджесом и очень занимательное письмо в трех томах. Это очень скучно — не иметь возможности предоставить и четверти того из вашей собственной страны — но что я могу поделать? Вы отправились в новый мир, а я живу на объедках старого, от которого я устал. Лучшее, что я могу сделать, — это ответить на ваше письмо, а не пытаться развлечь вас, когда мне нечего сказать. Я думаю, парламент встречается сегодня или через день-два — но я надеюсь, что вы едете. Ваш брат говорит так, и мадам дю Деффан говорит так; и, конечно, пора покинуть Париж, когда вы знаете девяносто жителей(192). Кажется, много притворства в тех, кто не хочет знать вас(193); и притворство — это всегда мелочность — это было даже грубо: но, конечно, грубость, которую чувствуешь меньше всего, была той, которая адресована тебе до того, как было какое-либо знакомство.

Нинон пришла(194), потому что, когда мадам дю Деффан упомянула об этом, я заключил, что это новая работа, и разочарован. Я могу сказать это наизусть. Картину мадам де При, которую вы, кажется, не цените, и так говорит мадам дю Деффан, я думаю, я буду оспаривать с вами; я думаю, она очаровательна, но когда ее предлагали мне много лет назад, я не взял ее — теперь она была дана вам a little a mon intention.

Мне жаль, что среди всех стихов, которые вы мне прислали, вы забыли то, что хвалите больше всего, Les trois exclamations. Надеюсь, вы привезете их с собой. Стихи Вольтера невыносимо глупы и не выше уровня офицеров в гарнизоне. Некоторые из стихов м. де Пезе очень милы, хотя их слишком много; и, по правде говоря, я видел их раньше. Те, что о мадам де ла Вальер, тоже милы, но немного устаешь от Венеры и Граций. Я больше всего доволен вашими — и если вы хотите, чтобы они понравились вам еще больше, заставьте мадам дю Деффан показать вам мои, которые не являются ни французскими, ни размером, ни метром. Она не хочет говорить мне об этом, что меня забавляет. Ваши действительно благородны и новы.

Я завидую вам из-за «Русских анекдотов»(195) больше, чем из-за «Басен» м. де Шамфора, о которых я ничего не знаю; и поскольку вы больше ничего не говорите, я заключаю, что теряю немного. Истории о сэре Чарльзе(196) настолько не новы для меня, что я слышал их о нем из-за границы после того, как он сошел с ума: но я полагаю, никто из его знакомых никогда не слышал их раньше; и они совсем не соответствовали его прежней жизни, его обращению с женой или его истории с миссис Уоффингтон, qui n'etait pas dupe. Я ничего не говорю о других историях, которые вы мне рассказываете о брошенных записках(197), et pour cause.

Я думаю, я коснулся всех ваших параграфов, и мне нечего нового прислать вам взамен. По правде говоря, я никуда не хожу, кроме как в частные комнаты; ибо я недостаточно выздоровел, чтобы снова окунуться в мир, когда у меня есть такое хорошее оправдание, чтобы избегать его. Бутикины сотворили чудеса; но даже две или три такие победы будут стоить слишком дорого. Я очень терпеливо подчиняюсь своей участи. Я стар и сломлен, и никогда не было моей системой обманывать себя, когда нельзя обмануть никого другого. У меня достаточно духа для моего использования, то есть среди моих друзей и современников: мне нравятся молодые люди и их счастье во всем, кроме того, чтобы жить с ними; но я не могу выучить их язык или рассказывать им старые истории, в которых я должен объяснять каждый шаг по ходу дела. Политику, надлежащий ресурс возраста, я ненавижу — я доволен, но вижу немногих, кто доволен — и я никогда не буду ведом чьим-либо личным интересом. Открывается великая сцена, конца которой я не могу ожидать увидеть! Я почти уверен, что не счастливого конца — так что, короче говоря, я решил считать остаток своей жизни лишь постскриптумом: и поскольку этот был слишком длинным, я пожелаю вам спокойной ночи, повторяя то, что вы уже знаете, что возвращение вас троих — самая приятная перспектива, которую я ожидаю увидеть реализованной. Прощайте!

(187) Дочь сэра Роберта Рича и сестра второй жены Джорджа, лорда Литтелтона.

(188) Они были опубликованы под названием «Поэтические развлечения на вилле близ Бата». Издание появилось в 1781 году в четырех томах. — Ред.

(189) «Перо, которое я сейчас беру и размахиваю, долго лежало бесполезным в моей чернильнице. Знайте, каждая дева, от той, что в патенах, до той, что сияет в глянцевом атласе, что если бы они могли сейчас приготовить оглио по лучшему рецепту из книги в фолио, как бы они ни пыхтели, я бы предпочел масляный кекс; кекс, которым мог бы пировать сам Юпитер, если съесть его с Миллером в Батистоне». — Ред.

(190) Ниже приведены заключительные строки поэмы о Красоте лорда Палмерстона: —

«Напрасно крадущая рука Времени может сорвать цветы их расцвета; Зависть может говорить об увядшем цветении, как лилии поникают и розы вянут; Но неизменная правда Постоянства, внимательная к клятвам юности, Привязанность, которая вспоминает прошлое и заставляет приятное влияние длиться, Все еще будет сохранять пламя любовника в каждой сцене жизни таким же; И все еще с нежными ласками смешивать жену, любовницу и друга!» — Ред.

(191) «Когда упомянули коллекцию стихов леди Миллер, написанных модными людьми, которые были положены в ее вазу в Батистоне в соревновании за почетные призы, д-р Джонсон счел их очень дешевыми: «Буриме, — сказал он, — это просто причуда, и старая причуда; я удивляюсь, как людей убедили писать таким образом для этой леди». Я назвал джентльмена из его знакомых, который писал для вазы. Джонсон: «Он был болваном за свои старания!» Босуэлл: «Герцогиня Нортумберлендская писала». Джонсон: «Сэр, герцогиня Нортумберлендская может делать что хочет; никто ничего не скажет леди ее высокого ранга: но я был бы склонен бросить стихи * * * * ему в лицо». Босуэлл, том V, стр. 227. — Ред.

(192) Мадам дю Деффан, писавшая о генерале Конуэе Уолполу, сказала: — «Знаете ли вы, сколько человек он уже знает в Париже? Девяносто. Он вовсе не дикарь». — Ред.

(193) Герцог де Шуазель.

(194) «Жизнь Нинон де Ланкло».

(195) Отчет о революции в России, которая возвела Екатерину II на престол, написанный м. де ла Рюльером, впоследствии опубликованный. Мистер Конуэй слышал, как его читали в рукописи в частном обществе.

(196) Сэр Чарльз Хэнбери Уильямс.

(197) Это намекает на обстоятельства, которые мистер Конуэй упоминает как имевшие место на балу в Версале.

Письмо 87 Достопочтенному Г. С. Конуэю(198). 22 января 1775 г. (стр. 128)

После великолепной увертюры к миру от лорда Чатема, о которой я объявил мадам дю Деффан, вы будете очень нетерпеливы получить мое письмо. Ohine! Вы будете сильно разочарованы. Вместо того чтобы начертить своей палочкой круг вокруг Палаты лордов и приказать им умиротворить Америку на условиях, которые он предписал, прежде чем они осмелились покинуть окружность его команд, он внес нелепое, несогласованное, неконсультированное предложение обратиться к королю с немедленным выводом войск из Бостона как залог снисходительных мер. Оппозиция таращилась и пожимала плечами; придворные таращились и смеялись. Его собственные два или три сторонника покинули его, за исключением лорда Кэмдена и лорда Шелбурна, и за исключением лорда Темпла, который не является его сторонником и которого там не было. Сам он был не очень оживлен, но очень враждебен; особенно к лорду Мэнсфилду, который позаботился о том, чтобы его там не было. Он говорил о трех миллионах вигов в Америке и сказал министрам, что они поставлены в мат и у них не осталось ни одного хода. Лорд Кэмден был так же силен. Лорд Саффолк, как считалось, выступил лучше, чем когда-либо, а декламацию лорда Литтелтона хвалили, как обычно. Наконец, лорд Рокингем, очень слабо, и герцог Ричмонд присоединились и поддержали предложение; но в восемь вечера оно было отклонено 68 голосами против 18, хотя герцог Камберленд проголосовал за него(199).

Этот антракт был бы лишь забавным, если бы обстановка не была столь мрачной. Кабинет министров принял решение о гражданской войне, и полки отправляются из Ирландии и наших островов Вест-Индии. В четверг план войны будет представлен обеим палатам. Завтра купцы подадут свою петицию, которая, полагаю, будет встречена холодно, поскольку, если я правильно слышал, система сейчас заключается в том, чтобы прекратить всякое сообщение с Америкой — ведь, как вы знаете, мы можем возобновить его, когда пожелаем. Вот так! Есть над чем поразмыслить! Ваши размышления, поскольку вы разбираетесь в предмете лучше меня, пойдут дальше моих. Будут ли французы, с которыми вы беседуете, вежливы и сохранят ли невозмутимость?

Джордж Дамер на днях объявил о вашем отъезде 25-го числа, но герцогиня Ричмонд в пятницу вечером получила целый груз писем от вас всех, в которых говорится о двух или трех неделях задержки. Умоляю, помните, что неприлично танцевать в Париже, когда в вашей собственной стране идет гражданская война. Вы будете похожи на сельского сквайра, который проезжал мимо со своими гончими, когда началась битва при Эджхилле.

24 января.

С глубоким прискорбием сообщаю вам, что герцог Глостер умирает. Около трех недель назад врачи заявили, что ему абсолютно необходимо немедленно отправиться за границу. Он медлил, но уже начал приготовления. Теперь он не может уехать и, вероятно, не проживет и нескольких дней, так как у него было два приступа озноба, и врачи не дают герцогине никакой надежды. Ее горе и мужество невозможно описать; они сменяют друг друга в зависимости от того, находится ли она в комнате с ним или нет. Его страдания еще сильнее. Его сердце разбито, и все же его твердость и хладнокровие поразительны. Я жалею ее безмерно; и сейчас не время винить ее в том, что она приняла почести, перед которыми так мало женщин могли бы устоять, и едва ли хоть одна когда-либо устояла.

Лондонские и бристольские купцы вчера внесли свои петиции в Палату общин. Оппозиция настаивала на том, чтобы их выслушал комитет всей Палаты, который должен рассмотреть американские бумаги, но суд после дебатов, длившихся до девяти вечера, отправил их в комитет — без каких-либо примечательных событий, при голосовании 197 против 81 и 192 против 65. Лорд Стэнли выступил впервые; его голос и манера понравились, но содержание речи было не столь успешным. Даудсуэлл скончался, как и Том Херви. Последний призвал к себе жену и признал ее. Не забудьте сообщить мне, когда мои письма должны прекратиться. Прощайте! Всегда ваш.

(198) Печатается впервые.

(199) В переписке Чатема можно найти другой, совершенно иной отчет об этих дебатах в письме к леди Чатем от их сына Уильяма: «Ничто, — говорит он, — не помешало речи моего отца стать самой убедительной из всех, что можно вообразить, и администрация в полной мере это почувствовала. Содержание и манера были поразительны; гораздо выше того, что я могу выразить. Это было нечто превосходное; и хотя это не возымело желаемого эффекта на упрямую Палату лордов, это должно произвести бесконечный эффект вне ее стен, так как бар был переполнен американцами и т. д. Лорд Саффолк, не могу сказать, ответил ему, но говорил после него. Он был поистине жалким оратором, с ничтожным содержанием и плаксивой подачей. Лорд Шелберн говорил хорошо и горячо поддержал предложение. Лорд Кэмден был великолепен, лишь с одним исключением, и был настолько ревностен, насколько это возможно. Лорд Рокингем говорил кратко, но разумно; а герцог Ричмонд — хорошо и с большой откровенностью в отношении Декларативного акта. В целом, это были благородные дебаты. Министерство было настроено агрессивно сверх всяких ожиданий, почти до безумия. Вместо того чтобы отозвать войска, находящиеся там сейчас, они говорили об отправке новых. У моего отца нет болей, но он хромает на одну лодыжку в районе подъема из-за того, что так долго стоял. Неудивительно, что он хромает: его первая речь длилась более часа, а вторая — полчаса; безусловно, две самые прекрасные речи, которые когда-либо произносились, если не считать его собственных!» Доктор Франклин, также слушавший дебаты, говорит в отношении речи лорда Чатема: «Я преисполнен восхищения этим поистине великим человеком. В течение своей жизни я видел порой красноречие без мудрости и часто мудрость без красноречия: в данном случае я вижу и то, и другое, соединенное вместе, и, как мне кажется, в максимально возможной степени». Том IV, стр. 375, 385. — Ред.

(200) Впоследствии второй граф Дорчестер. — Ред.

(201) Его Королевское Высочество пережил эту болезнь более чем на тридцать лет. — Ред.

(202) Этот комитет был остроумно назван мистером Берком, а впоследствии стал широко известен как «комитет забвения». — Ред.

(203) Впоследствии граф Дерби. — Ред.

(204) Достопочтенный Уильям Даудсуэлл из Пул-Корта, член парламента от графства Вустершир. Он скончался в Ницце, куда отправился для поправки здоровья. — Ред.

(205) Достопочтенный Томас Херви, второй сын Джона, первого графа Бристоля. — Ред.

Письмо 88. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 11 апреля 1775 г. (стр. 129)

Благодарю вас, дорогой сэр, за ваше любезное письмо и за добрые вести о вас — и я не могу винить вас за то, что вы перешли от письма, то есть переписывания, к чтению; конечно, вам следует развлекать себя, а не других, хотя я не должен был бы этого говорить, если бы ваше перо не ограничивалось лишь переписыванием.

Я чувствую себя прекрасно и не обращаю внимания на погоду, хотя мне бы хотелось, чтобы времена года чаще приходили в свое время, а не на место друг друга. С ноября и до двух недель назад у нас было много тепла, которому я часто был бы рад летом, — а поскольку мы не уверены в нем тогда, я радовался, когда мог его получить. Что касается меня, то я своего рода хрупкий Геркулес; и хотя я сделан из бумаги, благодаря умеренности, употреблению как можно большего количества холодной воды внутрь и наружу, а также отсутствию каких-либо мер предосторожности против простуды и бесстрашию перед любой погодой, я стал способен не страдать ни от чего. Мой двухгодичный гость, подагра, уступил бутикинам и оставался со мной в этот последний раз всего пять недель вместо пяти месяцев. Более сильные люди, возможно, убили бы себя моей практикой, но она так долго помогала мне, что я буду ей доверять.

Я собирался написать вам о «Жизни» Грея, если бы вы меня не опередили. Я очарован ею и предпочитаю ее всей биографии, которую когда-либо видел. Стиль превосходный, простой, естественный; метод восхитительный, искусный и рассудительный. Он составил фрагменты, как сказал один человек, так хорошо, что они представляют собой прекрасные рисунки, если не законченные картины. Что касается меня, то я настолько заинтересован ею, что непременно буду перечитывать ее снова и снова. Я не нахожу, что это, вероятно, будет так для многих. Никогда еще книга, которую люди якобы ждали с таким нетерпением, не была менее поглощаема — по крайней мере, в Лондоне, где кварто нелегко перевариваются. Я слышал, в Итоне находят ошибки в латинских стихах из-за ложных количеств — неважно, они равны английским, а можно ли сказать больше?

В Кембридже, я думаю, книга будет и сильно оскорблять, и радовать; по крайней мере, если они так же чувствительны к юмору, как и к дурному настроению; а ортодоксии там достаточно, чтобы проглотить верблюда. Шотландцы и рецензенты будут еще более разгневаны, а у последних нет ни слога, чтобы их успокоить. Так что те, кто ждет их решений, вероятно, упустят возможность прочитать самую занимательную книгу в мире — наказание, которое заслуживают те, кто полагается на столь жалких судей; ибо кто может быть более презренным, чем такие судьи, кроме тех, кто основывает на них свою веру?

Отвечая вам, мой добрый сэр, я не подпишусь под вашей критикой мистера Мейсона, которого я люблю и которым восхищаюсь, и который проявил величайший вкус в исполнении этой работы. Конечно, он сказал достаточно в знак благодарности и сделал гораздо больше, чем могла бы потребовать благодарность. Кажется деликатным распространяться о наследстве; детализация большей благодарности уменьшила бы доказательство дружбы и заставила бы справедливость, возданную характеру Грея, выглядеть скорее как долг. Он говорит о нем как о человеке со скромными средствами, а не как о нуждающемся; и таким он был до смерти своих родителей и тетушек; и даже тогда, конечно, не был богат. Я думаю, он где-то говорит, что хотел быть похороненным вместе с матерью, и неуказание какого-либо другого места подтверждает это. Короче говоря, мистер Мейсон никогда не узнает о вашей критике; у него доброе сердце, и он бы почувствовал ее, хотя, конечно, не подозревал бы, что заслуживает ее. Человек, который так вызвал все добродетели своего друга, не мог не обладать ими сам.

Я буду очень обязан вам за гравюры, которые вы предназначаете для меня. Граф Камберленд у меня есть, и я не буду вас его лишать. Жаль, что вы не были так же успешны с мистером Г., как с мистером Т. Я имею в виду, если вам еще не заплатили — сейчас самое время, ибо он продал свой дом герцогу Мальборо — полагаю, он недолго будет хранить свои гравюры: он меняет свои увлечения постоянно и экстравагантно, а затем продает, чтобы предаться новым причудам.

Мне повезло за эти два дня. Я долго сокрушался, что у нас нет ни одного достоверного произведения, написанного братом Анны Болейн, лордом Рочфордом. Я нашел очень красивый сборник стихов его авторства в новом опубликованном томе «Nuge Antiquae», хотя по ошибке он назван графом, а не виконтом Рочфордом. Они взяты из рукописи, датированной двадцатью восемью годами после смерти автора, и очень напоминают манеру стихов лорда Суррея и сэра Т. Уайетта. Сначала я усомнился бы, не подделка ли это, читая моих «Благородных авторов», но тогда ошибка с графом вместо виконта вряд ли была бы допущена. Немного модернизированные и смягченные в каденции, они были бы очень красивы.

Я получил остальные картины Дигби, но по очень высокой цене. Есть одна очень большая, с сэром Кенелмом, его женой и двумя сыновьями, в изысканной сохранности, хотя головы его и жены не так высоко закончены, как те, что у меня есть, — но мальчики и драпировки таковы, что вместе с размером это, безусловно, самая капитальная миниатюра в мире: есть еще несколько, тоже очень хороших. Я буду счастлив показать их вам, когда вы будете в Бернеме — я имею в виду до августа, когда я собираюсь нанести визит моему дорогому старому слепому другу в Париже — ничто другое не заставило бы меня отправиться туда. Я слишком стар, чтобы искать развлечений, и слишком ленив, чтобы по выбору переезжать на расстояние, хотя и не так неподвижен, как вы, на гораздо меньшее расстояние. Прощайте! Умоляю, расскажите мне, что говорят о «Жизни» Грея в Кембридже.

(206) «Стихотворения мистера Грея: к которым приложены мемуары о его жизни и сочинениях; У. Мейсоном, магистром искусств, Йорк, 1775». В конце работы Мейсона мистер Коул написал следующую заметку: «Я отнюдь не удовлетворен этой «Жизнью»; в ней слишком много аффектации классической краткости, чтобы мне понравиться. Большее количество обстоятельств больше соответствовало бы моему вкусу; кроме того, я думаю, что биограф хотел отомстить за насмешки, которые мистер Грей отпускал в его адрес, хотя он оставил ему, полагаю, более тысячи фунтов, что лишь слегка намекнуто; однако мистер Уолпол был вполне удовлетворен работой, когда я высказал свое возражение». Копия завещания Грея приведена в очень ценном издании сочинений поэта преподобного Дж. Митфорда, опубликованном Пикерингом в четырех томах в 1836 году. — Ред.

Письмо 89. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 5 апреля 1775 г. (стр. 132)

Меньшее, что я могу сделать, дорогой сэр, в знак благодарности за груз гравюр, полученный мною сегодня от вас, — это послать вам лекарство. Пара бутикинов отправится завтра утром на машине, которая идет от «Головы королевы» в Грейс-Инн-Лейн. Чтобы быть уверенным, вам лучше послать за ними туда, где машина останавливается, чтобы они не забыли доставить их в Милтон. То, что я не теряю ни минуты, показывает мое рвение; но если вы можете вытерпеть немного боли, я не стал бы настаивать на их использовании. Я страдал так ужасно, что постоянно ношу их, чтобы уменьшить запас подагры в моем организме; но так как ваш приступ очень легкий и не продлится долго, и так как вы почти уверены, что из-за того, что он начался так поздно, у вас никогда не будет многого; и так как подагра, безусловно, излечивает другие недуги, не лучше ли вам немного потерпеть, когда это скорее лекарство, чем болезнь? Я не желаю быть полностью избавленным от подагры, ибо все реформы лишь освобождают место для новых неприятностей: и, по моему мнению, расстройство, которое не требует врача, предпочтительнее любого, которое его требует. Однако я дал вам возможность облегчить страдания, и вы сами будете судить. Вы должны завязать их так туго, как только можете вытерпеть, фланелью к телу; и когда вы их снимаете, это следует делать в постели: разотрите ноги теплой тканью и наденьте теплые чулки, чтобы не простудиться, пока поры открыты. Любого, кроме меня, кто сделан из адаманта, убило бы выйти в росу зимой в тапочках через полчаса после снятия бутикинов. Один врач добродушно прислал мне весть, что после бутикинов есть опасность простудиться, если не быть осторожным. Я поблагодарил его, но сказал, что моя предосторожность — никогда их не принимать. Всю зиму я провожу пять дней в неделю, не выходя на улицу, и часто сижу у камина до семи вечера. Когда я выхожу, какая бы ни была погода, я еду с опущенными стеклами кареты, и так же делаю в полночь, выходя из самой жаркой комнаты. У меня не было ни одной простуды, даже самой легкой, за эти два года.

Вы слишком откровенны, сразу соглашаясь с моей защитой мистера Мейсона. Это правда, я очарован его книгой больше, чем почти любой другой, когда-либо читанной. Я нахожу, что больше людей любят серьезные письма, чем те, что с юмором, и некоторые считают последние немного надуманными, что является столь же неверным суждением, какое они могли бы сделать; ибо Грей никогда не писал легко ничего, кроме вещей с юмором. Юмор был его естественным и оригинальным поворотом — и хотя с детства он был серьезен и сдержан, его гений побуждал его видеть вещи комично и сатирически; и хотя его здоровье и неудовлетворенность вызывали у него подавленное настроение, его меланхоличный склад был гораздо более надуманным, чем его остроумие в письме. Вы знали его достаточно, чтобы знать, что я прав, — но мир в целом всегда хочет, чтобы ему говорили, как думать, а также что думать. Гравюра, согласен с вами, хотя и похожа, является очень неприятным сходством и худшим его изображением. Она придает чопорность, которую он имел под давлением; и в лице есть чернота, которая была похожа на него только в последний раз, когда я его видел, когда я был очень поражен этим: и, хотя я не предполагал, что он в опасности, это оставило на мне впечатление, которое было тревожным и почти пророческим относительно того, что я услышал слишком скоро после расставания с ним. Уилсон нарисовал картину под таким впечатлением, и я не мог выносить ее в своей комнате; мистер Мейсон немного изменил ее, но все же она не хороша и не дает никакого представления о решительных добродетелях его сердца. Она просто служит для того, чтобы помочь читателю составить образ человека, чьим гением и честностью они должны восхищаться, если им посчастливилось иметь вкус к тому или другому.

«Взгляд в сады в Туикенеме» — это глупая маленькая книжка, несколько экземпляров которой были напечатаны несколько лет назад для подарков, а теперь выдает себя за продаваемую книгу. Это самый неточный, поверхностный, полный ошибок отчет о Туикенеме и других местах, составленный еврейкой, которая дважды выходила замуж и стала христианкой, поэтессой и писательницей. Она напечатала и свои стихи, и один мой комплиментарный экземпляр, который, из вежливости, я не мог не послать ей в ответ на бурные комплименты в стихах в мой адрес. Я не помню, чтобы ее стихи были хорошими; мои, я знаю, были очень плохими и, конечно, никогда не предназначались для печати.

Я купил первый том «Манчестера», но не смог его прочитать; он был слишком ученым для меня и казался скорее отчетом о Вавилоне, чем о Манчестере, я имею в виду в плане древности. Конечно, это очень любезно со стороны автора обещать историю провинциального города и в придачу дать обстоятельный отчет о допотопном мире. Но я прост и невежественен и не желаю большего, чем то, за что плачу. А что касается моих предков, Ноя и саксов, то у меня нет к ним любопытства. Епископ Литтелтон имел обыкновение донимать меня до смерти курганами, могильными холмами, римскими лагерями и всеми этими буграми на земле, которые не составляют даже самого несовершенного плана; но, по правде говоря, я довольствуюсь всеми искусствами, когда они доведены до совершенства, и не спрашиваю, как изобретательно люди умудряются обходиться без них — и меня еще меньше заботят остатки искусства, которые не сохраняют никаких следов искусства. Мистер Брайант, который возвышен в неизвестном знании, развлек меня больше, но я не закончил его работу, как и он сам. Есть большая изобретательность в открытии всей его истории [хотя она никогда не была написана] с помощью этимологий. Более того, он убедил меня, что греки полностью ошибались во всем, чему они пошли учиться в Египте и т. д., делая, как французы делают до сих пор, судя неверно на слух — но поскольку я пытался время от времени более сорока лет чему-то научиться, у меня нет времени разучиваться всему снова, хотя я допускаю, что это наш лучший вид знания. Если я умру, когда я не буду ясен в истории мира после его первых трех тысяч лет, я буду в печальном положении при встрече с Гомером и Гесиодом или любыми из этих современников на Елисейских полях, прежде чем я узнаю, что я должен о них думать. Умоляю, не выдавайте мое невежество: рецензенты и подобные литераторы называли меня ученым и изобретательным джентльменом. Мне жаль, что они когда-либо слышали мое имя, но не позволяйте им узнать, как непочтительно я отзываюсь об эрудитах, которыми, смею сказать, они восхищаются. Эти осы, полагаю, будут очень разгневаны тем справедливым презрением, которое мистер Грей питал к ним, и будут, как это делают насекомые, пытаться жалить, в надежде, что их читатели, покупающие за двенадцать пенсов, высосут немного яда из сиюминутной опухоли, которую они вызывают — но доброй ночи — и еще раз благодарю вас за гравюры. Всегда ваш.

(207) «История Манчестера», Джон Уитакер, бакалавр богословия. Лондон, 1771-3-5. 2 тома, кварто. «Мы говорили, — говорит Босуэлл, — об антикварных исследованиях. Джонсон: «Все, что действительно известно о древнем состоянии Британии, содержится на нескольких страницах. Мы не можем знать больше, чем то, что рассказали нам старые писатели; однако какие большие книги у нас есть об этом; все из которых, за исключением тех частей, которые взяты из этих старых писателей, — это сплошной сон, такой как «Манчестер» Уитакера». «Жизнь Джонсона», том VII, стр. 189. — Ред.

(208) Джейкоб Брайант, ученый автор «Новой системы, или анализа древней мифологии», кварто, 1774-6, 3 тома; и многих других работ. Его характер был так прекрасно описан в 1796 году мистером Маттиасом в «Поисках литературы»: «Ни один человек литературы не может пройти мимо имени мистера Брайанта без благодарности и почтения. Он джентльмен с достижениями, присущими только ему, и с классической эрудицией, не имеющей равных в Европе. Вся его жизнь была проведена в кропотливых исследованиях и самых любопытных изысканиях. У него юношеская фантазия и игривый ум; с умом, а иногда и с пером поэта; и с легкостью и простотой стиля, стремящегося только к ясности, и, как я думаю, достигающего ее. Он дожил до своей восьмидесятой зимы (и да будет он еще долго жить!) с уважением мудрых и добрых; в почетном уединении от забот жизни; с мягкостью манер и готовностью и желанием литературного общения, редко встречающимися. Им восхищаются и его ищут молодые люди, вступающие на путь обучения, и его почитают, и часто следуют за ним те, кто его завершил. Nomen in exemplum sero servabimus evo!» Мистер Брайант скончался в 1804 году на восемьдесят девятом году жизни вследствие раны на голени, вызванной тем, что его нога соскользнула со стула, на который он встал, чтобы достать книгу в своей библиотеке. — Ред.

Письмо 90. Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 5 июня 1775 г. (стр. 134)

Я чрезвычайно обеспокоен, дорогой сэр, услышав, что вы так долго были прикованы к постели подагрой. Покраска вашего дома могла, из-за сырости, вызвать у вас простуду — я не думаю, что краска может повлиять иначе, если она не вызывает тошноту, как она делает у меня от всего. Доктор Геберден (как и любой врач, чтобы о нем заговорили, выдвинет какую-нибудь новую гипотезу) утверждает, что сырой дом и даже сырые простыни, которые всегда считались фатальными, полезны: чтобы доказать свою веру, он въехал в свой собственный новый дом, совершенно не проветренный, и выжил. В Малверне они, безусловно, кладут пациентов в простыни, только что смоченные в источнике — однако я рад, что у вас есть лучшее доказательство того, что сырость не смертельна, и лучше быть слишком осторожным, чем слишком опрометчивым. Я чувствую себя прекрасно и ожидаю быть таким в течение полутора лет — я не желаю от бутикинов ничего, кроме сокращения моих приступов.

Спасибо за заметку из «Жизни» Норта, хотя, перепечатав моих «Художников», у меня никогда не будет возможности ее использовать. Я еще больше обязан вам за предложение составить указатель к моему каталогу, но, поскольку я сам точно знаю, где все в нем найти, и поскольку, смею сказать, никому другому он не понадобится, я, конечно, не буду доставлять вам таких хлопот.

Доктор Глинн, безусловно, будет очень желанным гостем, чтобы увидеть мой дом, и сможет, если меня не будет дома: все же я предпочел бы знать за несколько дней, потому что иначе он может случайно прийти, когда у меня гости, как это часто бывает в это время года, и тогда невозможно позволить его осмотреть, так как я не могу попросить своих гостей, которые, возможно, тоже пришли его увидеть, уйти, чтобы кто-то другой мог его увидеть, и я был бы очень огорчен, если бы доктор остался разочарован. Эти трудности, которые случались не раз, заставили меня выдавать каждый билет на конкретный день; поэтому, если доктор Глинн будет так добр, что уведомит меня о дне, когда он намерен приехать сюда, с указанием адреса, я пришлю ему ответ, в какой день он может его осмотреть.

Я только что просмотрел два огромных фолианта «Дорсетшира» Хатчинса. Он приложил бесконечные усилия; действительно, все, кроме тех, что сделали бы ее занимательной.

Умоляю, можете ли вы рассказать мне что-нибудь о моих родственниках, Бервеллах? Мой дед женился на дочери сэра Джеффри Бервелла из Ронгема в Саффолке. Мать сэра Джеффри, я полагаю, была дочерью Джеффри Питмана из Саффолка; по крайней мере, я знаю, что такой человек был в последнем, и что мы делим герб Питмана. Но я не могу найти, кем была леди Бервелл, жена сэра Джеффри. Эдмондсон тщетно искал в Геральдической палате; и я пережил всех древних членов моей семьи так долго, что не знаю, у кого спросить, кроме вас, из окрестностей. В парке в Хоутоне есть старая аллея, называемая «Аллея сэра Джеффри», где старый джентльмен имел обыкновение учить моего отца (сэра Роберта) его книге. Эти очень старые деревья побудили моего отца сажать в Хоутоне. Когда люди пытались убедить его, что там ничего не будет расти, он говорил: почему другие деревья не будут расти так же хорошо, как те в «Аллее сэра Джеффри»? — Другие деревья выросли с определенной целью! Говорил ли я вам когда-нибудь, что мой отец был потомком лорда Берли? Внучка последнего, от его сына Эксетера, вышла замуж за сэра Джайлса Аллингтона, чья дочь вышла замуж за сэра Роберта Крейна, отца жены сэра Эдварда Уолпола. Мне нужно только имя леди Бервелл, чтобы заставить мое генеалогическое древо пустить побеги во все стороны. Я восстановил баронство, которое не имеет недостатков, кроме того, что оно предшествует любому вызову в парламент, баронство Фиц-Осбертов: и со стороны моей матери оно поднялось, Бог знает куда, через Филиппсов к Генриху VIII и впитало Драйдена как двоюродного деда: и через мать леди Филиппс, Дарси, к Эдуарду III, и на этом я останавливаюсь ради краткости — особенно потому, что Эдуард III — это второй Адам; кто почти не происходит от Эдуарда I, как потомство будет от Карла II, и все принцы в Европе от Якова I. Я первый антиквар в своем роду. Люди не знают, насколько это занимательная наука. Кто кого породил — это самый забавный вид охоты; человек обретает деда вместо того, чтобы сломать собственную шею — и тогда становишься таким благочестивым к памяти тысячи людей, о которых никогда раньше не слышал. Обнаруживаешь, как христианские имена пришли в семью, с массой другой восхитительной эрудиции. Вы не можете себе представить, как я был раздосадован, что Блумфилд умер, не доехав до Хоутона — я обещал себе целый урожай знатных предков — но я думаю, что довольно хорошо выследил их сам. Прощайте! Всегда ваш.

P. S. Я нашел семью Уаплод в Линкольншире, которые используют наш герб, и убедил себя, что Уаплод — это искаженное Уолпол, и произошло от ветви, когда мы жили в Уолполе в Линкольншире.

(209) Доктор Уильям Геберден, выдающийся врач и медицинский писатель, скончавшийся 17 марта 1801 года в преклонном возрасте девяноста одного года. — Ред.

(210) «История и древности графства Дорсет». Лондон, 1774, в двух томах, фолио. Второе издание, исправленное, дополненное и улучшенное Ричардом Гофом и Джоном Боуером Николсом, в четырех томах, фолио, появилось в 1796-1815 годах. — Ред.

(211) Преподобный Фрэнсис Бломфилд, автор «Очерка топографической истории графства Норфолк», который был оставлен им незавершенным и продолжен преподобным Чарльзом Паркином. Впервые напечатан в пяти томах фолио: 1739-1773. Второе издание, в одиннадцати томах, октаво, появилось в 1805-1810 годах. — Ред.

Письмо 91. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 9 июля 1775 г. (стр. 136)

Все дело этого письма уместилось бы в полстроки. Будет ли у вас место для меня во вторник, 18-го? Я привожу себя в движение, чтобы отправиться дальше. Я сказал мадам дю Деффан, как вы отчитывали меня из-за нее, и она поручила мне поблагодарить вас и сказать, как сильно она тоже хочет вас видеть. Я бы отдал все, чтобы поехать — но сама поездка! — Однако я действительно думаю, что поеду, но я становлюсь ужасно подвержен maladie de famille, той, что заключается в пускании корней дома.

Я лишь сунул голову в Лондон в четверг, а там новые плохие новости из Америки. Интересно, когда их станет достаточно, чтобы заставить людей думать, что они плохие, не продолжая в том же духе! Акции, правда, начинают становиться немного нервными, и они склонны влиять на другие пульсы. Я слышал сегодня вечером здесь, что испанский флот отплыл и что мы не в курсе, куда — но я не отвечаю за туикенемские газеты, а у меня нет лучших. У меня огромное желание рассказать вам туикенемскую историю; и все же она ни на что не будет годна, так как я не могу передать вам акцент в письме. Вот она, и вы должны попытаться настроить ее на правильный акцент. Один из наших макарони умер, капитан Мохуд, сын торговца чаем. Он оставил армию, потому что товарищи называли его капитаном Хайсоном, и посвятил себя изучению классики и свободомыслию; и постоянно спорил с приходским священником о Дидоне и собственной душе. Он женился на складе мисс Полин, у которой было шестьсот фунтов в год; но, будучи очень недоволен собственной канистрой, не мог примириться с ее накидкой — так что они разошлись по разным постелям через три ночи. В последнее время он взялся писать комедии, которые каждый мог послушать в его чтении, так как он не мог найти никого, кто бы их поставил. У миссис Мохуд есть подруга, некая миссис В***, очень правдоподобная особа, которая сочувствует всем, а больше всего себе, определенного возраста, хорошо выглядит, имеет некоторые претензии, которые она до сих пор считает очень разумными, и мужа, страдающего подагрой. Что ж! Она разговаривала с мистером Рафтором о капитане Мохуде незадолго до его смерти. «Скажите, сэр, капитан когда-нибудь делится своими сочинениями с миссис Мохуд?» — «О, нет, мадам; он питает суверенное презрение к ее уму». — «Бедная женщина!» — «И скажите, сэр... позвольте мне спросить вас: мне кажется, я слышала, что они очень редко спят вместе!» — «О, никогда, мадам! Вы разве не знаете всего этого?» — «Бедная женщина!» Не знаю, будете ли вы смеяться; но мистер Рафтор, который рассказывает истории лучше всех, заставил меня смеяться два часа. Доброй ночи!

(212) О начале военных действий с американцами при Лексингтоне 19 апреля. — Ред.

(213) Мистер Рафтор, брат миссис Клайв. — Ред.

Письмо 92. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 9 августа 1775 г. (стр. 137)

Что ж, я еду tout de bon, и я искренне желаю, чтобы я уже вернулся. Это ужасный обмен: чистота, зелень и спокойствие Строуберри на мерзкий корабль, худшие гостиницы, мостовые дорог, окаймленные вечными рядами изуродованных деревьев, и шум отеля garni! Я никогда не обожаю месяцы август и сентябрь, оживляемые ничем, кроме рупора леди Гринвич, — но я не хочу развлекаться — по крайней мере, никогда ценой того, чтобы быть приведенным в движение. Мадам дю Деффан, я уверен, может быть удовлетворена жертвой, которую я приношу ей!

Вы, конечно, слышали о войне между вашим братом и Футом; но, вероятно, не знаете, как далеко зашла наглость последнего. На вопрос, почему лорд Хартфорд отказался лицензировать его пьесу, он ответил: «Ну, он просил меня сделать его младшего сына ложечником, а поскольку я не хотел, он остановил мою пьесу». Герцогиня Кингстон предлагала откупиться, но Фут не хотел брать ее деньги и клянется, что будет играть ее в леди Брамптон; что, конечно, очень применимо.

Мне жаль слышать, что лорд Вильерс собирается таскать мою леди по всем мерзким гостиницам Германии. Думаю, он мог бы поехать один.

Джордж Онслоу сказал мне вчера, что американский Конгресс прислал условия примирения и что ваш брат сказал ему об этом; но странная фатальность сопровождает новости Джорджа, которые редко бывают каноническими; и я сомневаюсь, что эта информация является таковой. Я буду знать больше завтра, когда поеду в город, чтобы подготовиться к моему путешествию во вторник. Умоляю, дайте мне знать от вас, вложив в письмо к М. Паншо.

Я с огромной радостью принимаю предложение леди Эйлсбери приехать сюда в октябре, что увеличит мою радость от возвращения домой. Я намерен отправиться в обратный путь 25-го числа следующего месяца. Сэр Грегори Пейдж оставил лорду Хоу восемь тысяч фунтов сейчас и двенадцать после смерти его тети, миссис Пейдж.

Четверг, 10-е.

Я не могу найти никаких оснований полагать, что от Конгресса поступили какие-либо предложения. Напротив, все выглядит настолько печально, насколько это возможно. Прощайте!

(214) Печатается впервые.

(215) В своем письме от 5 августа мадам дю Деффан, в качестве побуждения Уолпола к поездке, говорит: «Je vous jure que je ne me soucierai de rien pour vous; c'est a dire, de vous faire faire une chose Plutot qu'une autre: vous serez totalement libre de toutes vos pensees, paroles, et actions, vous ne me verrez pas un souhait un desir qui Puisse contredire vos pensees et Vos volontes: je saurai que M. Walpole est a Paris, il saura que je demeure a St. Joseph; il sera maitre d'y arriver, d'y rester, de s'en aller, comme il lui plaira». — Ред.

(216) Пьеса называлась «Поездка в Кале»; в которой автор, высмеяв под именем Китти Крокодил эксцентричную герцогиню Кингстон, она предложила ему сумму денег, чтобы вычеркнуть эту часть. Между сторонами произошла переписка, которая закончилась тем, что герцогиня обратилась к лорду Хартфорду, в то время лорду-камергеру, который запретил представление. Фут, однако, выпустил ее с некоторыми изменениями в следующем году под названием «Капуцин». — Ред.

Письмо 93. Графине Эйлсбери. С того берега воды, 17 августа 1775 г. (стр. 138)

Интерпретируя приказы вашей светлости в самом личном смысле, касающемся опасностей моря, я пишу в тот же миг, как высадился. Я, по правде говоря, не выезжал до вчерашнего утра в восемь часов; но, обнаружив, что дороги, лошади, почтальоны, приливы, ветры, луны и капитан Фектор в самом приятном настроении в мире, я сел на корабль почти сразу, как прибыл в Дувр, и достиг Кале до того, как солнце проснулось; — и вот я здесь в шестой раз в жизни, с ничтожным расстоянием в тридцать семь лет между моим первым путешествием и нынешним. Что ж! Я могу лишь сказать в оправдание, что попал в страну Струльдбругов, где никогда не поздно быть молодым, и где la bequille du pere Barnabas цветет, как жезл Аарона или Гластонберийский терновник. Теперь, конечно, я буду немного огорчен, если вашей светлости нужно было письмо с новостями, а вы совсем не беспокоились о моем плавании. Однако вы не скажете мне об этом; и поэтому я буду упорствовать в убеждении, что эта добрая весть будет встречена с восторгом в Парк-плейс и что колокола Хенли зазвонят. Остальные мои приключения должны быть отложены до тех пор, пока они не произойдут, что не всегда бывает в путешествиях. Я не посылаю вам комплиментов из Парижа, потому что я не добрался туда и не доставил посылку, которую прислал мне мистер Конуэй. Я сделал, как приказала ваша светлость: купил три красивых маленьких медальона в рамках из филиграни для нашего дорогого старого друга. Они не разорят вас, стоив не более полутора гиней; но это все, что я мог найти изящного и портативного; и поскольку она измеряет не гинеями, а вниманием, она будет так же довольна, как если бы вы прислали ей дюжину акров Парк-плейс. Поскольку они также в барельефе, их можно потрогать, а это существенное обстоятельство для нее. Я хотел бы, чтобы у Диомеда была хотя бы пара нанкиновых!

Прощайте, toute la chere famille! Я думаю об октябре с большим удовлетворением; это удвоит удовольствие от моего возвращения.

(217) Мистер Уолпол прибыл в Париж 19 августа и покинул его 19 октября. — Ред.

Письмо 94. Графине Эйлсбери. Париж, 20 августа 1775 г. (стр. 139)

Меня тошнило до смерти, меня отравили грязью и паразитами; меня душила жара, давила пыль и я голодал из-за отсутствия чего-либо, к чему мог бы прикоснуться: и все же, мадам, здесь я чувствую себя прекрасно, ничуть не утомлен; и, благодаря сморщенным пергаментам, ранее бывшим лицами, которые я видел сотнями, я чувствую себя почти таким же молодым, как когда приехал сюда впервые в прошлом веке. Несмотря на мои причуды, деликатность и лень, ни одно из моих страданий не было смертельным: я перенес их так же хорошо, как если бы я претендовал на роль философа, подобно мудрецам этого города. Действительно, я нашел мою дорогую старушку такой здоровой и выглядящей гораздо лучше, чем четыре года назад, что я переполнен удовольствием и благодарю вашу светлость и мистера Конуэя за то, что привезли меня сюда. Мадам дю Деффан пришла ко мне в тот же миг, как я прибыл, и сидела рядом, пока я раздевался и одевался; ибо, как она сказала, поскольку она не может видеть, не было никакого вреда в том, что я был наг. Она была очарована вашим подарком; но была так добра, что была гораздо больше очарована моим прибытием, что не думала о нем ни мгновения. Я сидел с ней до половины третьего утра и получил от нее письмо, прежде чем мои глаза снова открылись. Короче говоря, ее душа бессмертна и заставляет ее тело составлять ей компанию.

Это самый канун свадьбы мадам Клотильды — но месье Тюрго, к великому горю леди Мэри Коук, не допустит никаких расходов, кроме одного банкета, одного бала и пьесы в Версале. Граф Вири дает банкет, бал-маскарад и фейерверк. Думаю, я увижу мало что, кроме последнего, из которого я пришлю вашей светлости ракету в своем следующем письме. Леди Мэри, полагаю, имела частную аудиенцию у ноги посла, но en tout bien, et honneur, и только чтобы удовлетворить свое церемонное любопытство по поводу любой части королевской наготы. Я как раз собираюсь к ней, так как она едет в Версаль; и у меня нет времени добавить ни слова больше к клятвам вашей светлости самой преданной.

(218) Мадам дю Деффан только что исполнилось семьдесят восемь лет. — Ред.

(219) Мадам Клотильда, сестра Людовика XVI. Тюрго был новым министром финансов, который вместе со своими коллегами пытался всеми возможными средствами сократить огромные расходы страны. — Ред.

(220) Мистер Уолпол намекает на церемонию бракосочетания принцесс по доверенности. — Ред.

Письмо 95. Миссис Абингтон. Париж, сентябрь [1775 г.] (стр. 140)

Если бы я знал, мадам, о вашем пребывании в Париже до того, как услышал об этом от полковника Блэкьера, я бы, конечно, предупредил ваше лестное приглашение и предложил бы вам любые услуги, которые могли бы зависеть от моего знакомства здесь. Очевидно, я стар и живу с очень старыми людьми, раз не слышал о вашем прибытии. Однако, мадам, у меня нет того недостатка ветерана, как думать, что ничто не сравнится с тем, чем они восхищались в своей юности. Я беспристрастно воздаю должное вашим заслугам и справедливо признаю их не только равными заслугам любой актрисы, которую я видел, но и верю, что нынешний век не ошибется, если в будущем предпочтет их тем, кого им, возможно, доведется увидеть. То, что вы позволите мне нанести вам визит в Лондоне, мадам, возместит мне некоторую потерю, которую я понес здесь; и я воспользуюсь первой возможностью, чтобы заверить вас, как сильно я являюсь, мадам, вашим самым покорным слугой.

(221) Печатается впервые. Эта элегантная и модная актриса родилась в 1735 году, покинула сцену в 1799 году и скончалась в 1815 году. — Ред.

Письмо 96. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Париж, 8 сентября 1775 г. (стр. 140)

Задержки почты и ее отправление до прибытия избавили меня от нескольких дней тревоги за леди Эйлсбери и помешали мне сказать вам, как я обеспокоен ее несчастным случаем; хотя я верю, что к этому времени у нее не осталось даже боли. Я чувствую ужас, который вы, должно быть, испытали во время ее страданий в темноте и при виде ее руки; и хотя никто не восхищается ее рукоделием больше меня, все же я рад, что оно пострадает больше всего. Однако я очень нетерпелив в ожидании дальнейших известий. Мадам дю Деффан, которая, как вы знаете, никогда не любит своих друзей наполовину и чье нетерпение никогда не дает ей времени узнать что-либо, была вне себя, потому что я не мог точно объяснить, как произошел несчастный случай и где. Она хотела написать немедленно, хотя почта только что ушла; и, как только я смог успокоить ее по поводу несчастного случая, она впала в новое отчаяние из-за своих вееров для мадам де Марше и заключила, что они были перевернуты и тоже сломаны. Короче говоря, я никогда не видел ничего подобного. Она назначила мне встречи до следующего понедельника; в которые включено не знаю сколько поездок в деревню; и поскольку никто никогда не покидает ее, не договорившись о другом времени, все эти вечеринки будут подобны полипам, которые будут разрастаться в новые во все стороны. Мадам де Жонсак, мой большой друг, прибыла позавчера, и мадам дю Деффан пригвоздила ее к встрече со мной в своем доме четыре раза до следующего вторника, все это — скобки, которые не должны мешать нашим другим ужинам; а с этих ужинов я никогда не ложусь спать раньше двух или трех часов. Короче говоря, мне нужно иметь активность белки и силу Геркулеса, чтобы справиться со своими трудами — не считая того, сколько раздоров мне пришлось улаживать и сколько мемуаров представить против Тонтона, который становится тем большим любимцем, чем больше людей он пожирает. Поскольку я единственный человек, который осмеливается его исправлять, я уже настоял на том, чтобы его запирали в Бастилии каждый день до пяти часов. На днях он бросился на лицо леди Барримор, и я думал, что он вырвет ей глаз; но все закончилось укусом пальца. Она была в ужасе: она залилась слезами. Мадам дю Деффан, у которой слишком много ума, чтобы не видеть все в истинном свете, заметив, что она не побила Тонтона достаточно, немедленно рассказала нам историю о даме, чья собака, откусив кусок ноги джентльмена, нежная дама в большом испуге воскликнула: «Не станет ли моей собаке плохо?»

Леди Барримор(225) сняла дом. Она будет пресыщена победами: я никогда не видел, чтобы кем-то так восхищались. Боюсь, ее бедная головка совсем пойдет кругом.

Мадам де Марше(226) очаровательна: сама любезность и внимание. Я не могу сдвинуться с места из-за персиков, нектаринов, винограда и груш берре. Вы подумали бы, что Помона влюблена в меня. Я не в таком восторге от Н****, этого петуха с курицей. Они как бубен и дудка, которых я не понимаю. Он разевает рот, она пищит, и никто из них не членоразделен. М. д'Антрага я не видел. В целом, я доволен Парижем больше, чем когда-либо; и, возможно, останусь здесь немного дольше, чем намеревался. Гарри Гренвиллы(227) прибыли. Я обедал с ними у мадам де Вири(228), которая завершила завоевание Франции своим поведением на свадьбе мадам Клотильды и празднествами, которые она устроила. О других англичанах мне ничего не известно, но я скорблю, что Ричмонды не приехали. Я очарован доктором Бэлли; да что там, и королем Пруссии — насколько вообще могу быть очарован северным монархом. Что касается вашего «крагена», думаю, нам следует раздобыть самку и выдать ее замуж за Ирландию, чтобы мы могли развести несколько новых островов к тому времени, как потеряем Америку. Об этой самой Америке я ничего не знаю. Нет ни одного француза, который не считал бы нас сумасшедшими.

Я бывало ругал вас за ваш плохой почерк, а теперь вижу, что сам писал в такой спешке и так заляпал письмо, что вы не сможете его прочесть: но подумайте, как мало у меня свободных минут. Я вынужден затыкать уши ватой, чтобы хоть немного поспать. Однако поездка пошла мне на пользу. Я сбросил по меньшей мере пятнадцать лет. Вот письмо для моей дорогой миссис Дамер от мадам де Камбис, которая считает, что души в вас не чает. Прощайте!

P. S. Я привезу вам два «похвальных слова» маршалу Катина; не потому, что я ими восхищаюсь, а потому, что восхищаюсь им самим, ибо нахожу его очень похожим на вас.

(222) Леди Эйлсбери перевернулась в своей карете в Парк-плейс и вывихнула запястье.

(223) Графиня де Жонсак, сестра президента Эно.

(224) Любимая собака мадам дю Деффан.

(225) Третья дочь Уильяма, второго графа Харрингтона, и жена Ричарда, шестого графа Барримора, который, скончавшись в 1780 году, оставил потомство: Ричарда и Генри, каждый из которых последовательно становился графом Барримором; титул, который пресекся со смертью последнего в 1823 году. — Ред.

(226) Мадам де Марше, урожденная Лаборд, вышедшая замуж за камердинера Людовика XVI. Благодаря своей близости к М. д'Анживилье, директору королевских зданий, садов и т. д., она имела возможность получать лучшие фрукты и цветы. — Ред.

(227) Генри Гренвилл, брат графа Темпла. Он женился на мисс Маргарет Бэнкс. Умер в 1784 году. — Ред.

(228) Мисс Гарриет Спид. Она вышла замуж за графа де Вири, когда тот был посланником при лондонском дворе от Туринского двора. Она одна из дам, которым адресована «Длинная история» Грея. О ней см. том III, стр. 160, письмо 102. — Ред.

Письмо 97. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Париж, 6 октября 1775 г. (стр. 142)

Покажется, что прошел месяц с тех пор, как я писал вам; но я был в пути, и вот я здесь. Мадам дю Деффан была так больна, что в тот день, когда ее прихватило, я думал, она не доживет до ночи. Ее геркулесова слабость, которая не смогла устоять перед клубникой со сливками после ужина, преодолела все взлеты и падения, последовавшие за ее излишествами; но ее нетерпение всюду бывать и все делать привело к своего рода рецидиву и еще одному приступу головокружения: так что я не совсем спокоен за нее, поскольку ей не позволяют принимать никакой питательной пищи для восстановления сил, и она умрет от истощения, если не будет жить на ней. Она не может поднять голову с подушки без головокружений; и все же ее дух скачет быстрее, чем у кого-либо, как и ее остроты. Сегодня у нее большой ужин для герцога де Шуазеля, и вчера она была в такой ярости на своего повара по этому поводу, а это привело Тонтона в такую ярость, что наши дамы из Сен-Жозефа подумали, что дьявол или философы уносят их новообращенную! Поскольку я почти не покидал ее, мне нечего было вам рассказать. Если она поправится, на что я надеюсь, я выеду 12-го; но я не могу оставить ее в опасности — хотя сам подвергнусь многим, если останусь дольше. Я вел такой нездоровый образ жизни с этой больной, что у меня были признаки подагры; а плохая погода, худшие гостиницы и зимнее путешествие мне совсем не подходят. Веера прибыли в удачный момент, и она тут же велела открыть их на своей кровати, ощупала все узоры и попросила описать все бумаги. Она была полна удовлетворения и благодарности и взяла с меня клятву, что я воздам должное леди Эйлсбери и миссис Дамер. Лорд Харрингтон и леди Гарриет прибыли, но объявили и придерживаются строгой невидимости. Я ничего не знаю о своем «дорогом отечестве», кроме того, что узнаю из «Лондонской хроники»; а она сообщает мне, что торговые города испрашивают дворянские грамоты, то есть умоляют короля положить конец торговле, чтобы они все могли стать джентльменами. Здесь сельское хозяйство, экономия, реформы, философия — это bon-ton даже при дворе. Две нации, кажется, поменялись местами; но поскольку люди, которые копируют, берут плохое вместе с хорошим, как и хорошее вместе с плохим, два дня назад на Саблонском поле состоялись большие скачки между графом д'Артуа(229), герцогом де Шартром(230), месье де Конфланом и герцогом де Лозеном(231). Последний победил благодаря ловкости маленького английского форейтора, который вошел в такую моду, что я не знаю, не сделает ли его Академия предметом для похвального слова.

Герцог де Шуазель, как я уже сказал, здесь; и, поскольку он во второй раз отложил свой отъезд, cela fait beaucoup de bruit. Я нисколько не удивлюсь, если он снова возьмет бразды правления в свои руки, так как (простите мне каламбур) у него Reine (королева) наготове. Месье Тюрго и Мальзерб, безусловно, шатаются — но я не скажу вам больше, пока не увижусь с вами; ибо хотя это письмо идет с частным лицом, оно настолько частное, что я даже не знаю его в лицо, это английский купец, который остановился в этом отеле, и которого я не знаю; так что, возможно, я сам принесу вам весть об этом письме. Льщу себя надеждой, что рука леди Эйлсбери восстановила свою прямоту и свою ловкость.

Мадам дю Деффан говорит: «Я люблю вас больше всего на свете». Если это правда, надеюсь, у вас не меньше проницательности: если же у вас ее нет, или это неправда, что толку от заверений? Так что я оставляю этот вопрос в подвешенном состоянии. Прощайте!

7 октября.

Мадам дю Деффан вчера была совершенно здорова; и около часа ночи я оставил герцога де Шуазеля, герцогиню де Грамон, принца и принцессу де Бово, принцессу де Пуа(232), маршальшу де Люксембург, герцогиню де Лозен, герцогов де Гонто(233) и де Шабо, а также Караччоли вокруг ее шезлонга; и сама она не была молчаливым персонажем. Я еще не слышал, как она спала, и должен немедленно отправить свое письмо, так как мне нужно одеваться, чтобы идти обедать с месье де Мальзербом у мадам де Вильганнон. Мне нужно долго отдыхать после всей этой светской жизни; более того, я намерен снова очень мало выходить в свет, так как не восхищаюсь французским обычаем сжигать свою свечу до самого огарка на публике. Скажите миссис Дамер, что сейчас модно поднимать тупей в высокий отдельный хохолок волос, как гребень какаду; и этот тупей они называют la physionomie — не догадываюсь почему.

Мой лакей вернулся из Сен-Жозефа и говорит, что Мари(234) де Виши очень хорошо провела ночь и совершенно здорова. — Филипп!(235) пусть моя карета будет готова в четверг.(236)

(229) Впоследствии Карл X. — Ред.

(230) После смерти отца в 1785 году стал герцогом Орлеанским. В 1792 году был избран членом Национального конвента, где принял якобинский титул Луи-Филипп-Жозеф Эгалите; в ноябре 1793 года погиб на гильотине. — Ред.

(231) Герцог де Лозен, сын герцога де Гонто, племянник герцогини де Шуазель по материнской линии. — Ред.

(232) Жена принца де Пуа, старшего сына маршала де Муши, и дочь принца де Бово. Принц де Пуа эмигрировал в эту страну после начала Французской революции в сопровождении своего сына, графа Шарля де Ноая, который женился на дочери Лаборда, крупного банкира. — Ред.

(233) Герцог де Гонто, брат маршала герцога де Бирона и отец герцога де Лозена. Герцогиня де Гонто была сестрой герцогини де Шуазель. — Ред.

(234) Девичья фамилия мадам дю Деффан была Мари де Виши Шамрон. Она родилась в 1697 году в знатной семье в провинции Бургундия; и, поскольку ее состояние было небольшим, родители выдали ее замуж в 1718 году за маркиза дю Деффана; союз был заключен с таким же малым вниманием к ее чувствам, как это было принято во французских браках того времени. Вскоре последовало расставание; но Уолпол говорит, что они всегда оставались в хороших отношениях и что на смертном одре мужа, по его прямому желанию, она виделась с ним. — Ред.

(235) Камердинер мистера Уолпола.

(236) Уолпол покинул Париж 12-го числа; в этот день мадам дю Деффан написала ему: «Прощайте! Это слово так печально! Помните, что вы оставляете здесь человека, который любит вас больше всего на свете и чье счастье и несчастье зависят от того, что вы о нем думаете. Дайте мне знать о себе как можно скорее». — Ред.

Письмо 98. Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 10 декабря 1775 г. (стр. 144)

Мне было очень жаль, дорогой сэр, что я был здесь в тот день, когда вы заходили ко мне в городе. Так трудно выманить вас из вашей кельи, что я жалею, что не увидел вас, когда вы вне своего монастыря. Мне нечего сообщить вам нового, что было бы очень старым; но вы можете сообщить мне что-нибудь из вашего округа. Кто автор, Э. Б. Г., перевода латинских од мистера Грея на английский(237) и элегии на мою собаку, растерзанную волками, беднягу Тори? Имя, которому вы удивитесь у моей собаки; но его крестной матерью была вдова олдермена Парсонса, которая подарила его в Париже лорду Конуэю, а тот — мне. Автор — поэт; но он заставляет меня краснеть, ибо называет мистера Грея и меня «родственными душами». Увы! У меня нет гения; а если есть какой-то признак таланта, то настолько уступающий греевскому, что Мильтона и Куорлза можно было бы с таким же успехом поставить в один ряд. Мы ехали через Альпы в одной карете, но Пегас тянул с его стороны, а ломовая лошадь — с моей. Я слишком ревнив к его славе, чтобы позволить нас ставить в один ряд. Этот автор говорит, что недавно напечатал в Кембридже латинский перевод «Бардов»; я был бы вам очень обязан за него.

Я не спрашиваю вас, произвел ли Кембридж что-нибудь, ибо он никогда этого не делает. Сделали ли вы какие-нибудь открытия? Сделал ли мистер Лорт? Где он? Не гравирует ли больше мистер Тайсон? Мои пластины для Строуберри продвигаются неспешно. Я ничем не занят. Я становлюсь старым и ленивым, а нынешний мир не заботится ни о чем, кроме политики, и довольствуется писаниной в газетах. Если их не переплетать и не хранить в библиотеках, потомки подумают, что искусство книгопечатания вышло из употребления. Лорд Хардвик(238) действительно перепечатал свой тяжеловесный том депеш сэра Дадли Карлтона и говорит, что я был неправ, презирая его. Я никогда не встречал никого, кто думал бы иначе. Какой смысл так часто воскрешать мертвых, когда они умирают в следующую же минуту? Прощайте!

(237) Эдвард Бернаби Грин, ранее из Беннет-колледжа, но в то время пивовар в Вестминстере. Он также опубликовал переводы Пиндара, Персия, Аполлония Родосского, Анакреонта и др. — Ред.

(238) Филип Йорк, второй граф Хардвик, будучи лордом Ройстоном, опубликовал «Письма сэру Дадли Карлтону, рыцарю, и от него во время его посольства в Голландии с января 1615-16 по декабрь 1620 года», 4-е изд., 1727 г.; и в 1775 году — второе издание «с большими дополнениями к Историческому предисловию». — Ред.

Письмо 99. Графине Эйлсбери. Арлингтон-стрит, 11 декабря 1775 г. (стр. 145)

Вы слышали этот крик? — Не пугайтесь, мадам; это была всего лишь герцогиня Кингстон в прошлое воскресенье, неделю назад, в часовне: но лучше быть готовым; ибо она прислала известие в Палату лордов, что ее нервы так расшатаны, что она намерена кричать в течение этих двух месяцев, и поэтому они должны отложить ее суд. Они должны рассмотреть ее приступы сегодня; и чтобы было достаточно места для длины ее вуали, шлейфа и свиты, подумывают устроить ей прием в Вестминстер-холле. Надеюсь, так и будет, ибо я хотел бы увидеть эту comédie larmoyante; и, кроме того, я полагаю, это привело бы ваше сиятельство в город. Вы получите своевременное уведомление.

Есть еще одна комедия, которую бесконечно стоит посмотреть — месье Ле Тесье. Он — Превиль, и Кайяр, и Гаррик, и Уэстон, и миссис Клайв, все вместе взятые; и одинаково совершенен как в самой незначительной роли, так и в самой сложной.(239) Конечно, трудно отказаться от игры в лу в такую прекрасную погоду, когда можно играть с утра до ночи. В Лондоне Пэм едва может найти дом до десяти часов. Если вы увидите генерала, вашего мужа, передайте ему мои комплименты, мадам; его друг, король Пруссии, катится к черту и Александру Македонскому.

(239) М. Ле Тесье был уроженцем Лиона, где он был директором ферм. Следующий отчет о чтениях этого знаменитого француза взят из критики на «Жизнь Кембла» Боадена в «Квортерли Ревью», том xxxiv, стр. 241: «На одной из побочных тем автора мы должны остановиться на мгновение с восхитительным воспоминанием. Мы имеем в виду чтения Ле Тесье, который, сидя за столом и одетый в простую одежду, читает французские пьесы с такой модуляцией голоса и такой изысканной остротой диалога, что это доставляет удовольствие, отличное от театрального, но почти такое же большое, как то, которое мы испытываем, слушая первоклассного актера. Когда это начиналось, М. Ле Тесье зачитывал список действующих лиц с небольшим анализом характера, обычно прилагаемым к каждому имени, используя голос и манеру, с которыми он впоследствии читал роль: и так точно была задана тональность, что ему не нужно было впоследствии называть персонажа, который говорил; самый глупый из аудитории не мог не узнать его». Мадам дю Деффан в письме к Уолполу говорит о нем: «Будьте уверены, что он один — лучшая труппа, которая у нас есть»; и снова в письме к Вольтеру: «Сидя в кресле, с книгой в руке, он играет комедии, в которых семь, восемь, десять, двенадцать персонажей, так совершенно, что невозможно поверить, даже глядя на него, что это один и тот же человек говорит. Для меня иллюзия совершенна». — Ред.

Письмо 100. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 14 декабря 1775 г. (стр. 146)

Наши письма, вероятно, разминулись в дороге, ибо я писал вам во вторник и только что получил от вас письмо, на которое отвечаю немедленно, чтобы попросить прощения за свою невоспитанность, да что там, неблагодарность, за то, что не поблагодарил вас за ваш подарок — целую ветвь самых почтенных предков, Дерехо; да одни только Дерехо сделали бы джентльменами половину современных пэров, английских или ирландских. Боюсь, моя поездка во Францию засела у меня в голове и не оставила места для дополнительной четверти — но я отдал ее Эдмондсону и приказал ему позаботиться о том, чтобы я был рожден заново от Дерехо. У этого Эдмондсона в голове засела нелепая мысль, что другой, и гораздо более древний из моих предков, сэр Генри Уолпол, женился на своей жене Изабелле Фиц-Осберт, когда она была вдовой сэра Уолтера Джернегана; тогда как весь Ветхий Завет говорит, что сэр Уолтер женился на вдове сэра Генри. Прошу, пришлите мне ваше авторитетное мнение, чтобы опровергнуть этого спорщика, если вы знаете что-нибудь конкретное по этому вопросу.

Я не слышал о картине, о которой вы мне рассказываете. Поскольку эти болваны, Общество антикваров, завладели ею, я удивляюсь, что их благочестие не заставило их снова похоронить ее, как они сделали с одеждой Эдуарда I.(240) У меня есть некоторое представление, что в рукописях Вертью или где-то еще, не знаю где, я читал о какой-то древней картине в таверне «Роза». Это я вам скажу — но мистер Гоф такой медведь, что я не буду удовлетворять его любопытство по этому поводу. Это Общество, когда они в недоумении, прибегает ко мне; и это случалось бы так часто, что я не буду их поощрять. Пусть они ошибаются, как хотят, от своего тяжеловесного президента до дерзкого губернатора Пауналла, который объясняет все немедленно, до Сотворения мира или после. Скажите только мистеру Гофу, что я сказал, что у меня сейчас нет досуга изучать рукописи Вертью. Если я найду там что-нибудь, вы узнаете — но у меня больше нет рвения сообщать то, что я обнаруживаю. Когда было так мало вкуса к рукописям, которые мистер Грей считал достойными переписывания и которые были так ценны, стал бы кто-нибудь предлагать больше жемчуга?

Бойделл принес мне сегодня еще один номер гравюр с картин в Хоутоне. Две или три из них, в частности, выполнены наиболее восхитительно — но увы! пройдет двадцать лет, прежде чем серия будет завершена. Это слишком долгий срок, чтобы заглядывать вперед в любом возрасте! — а в моем! — Да и люди устанут через четверть этого времени. Бойделл, который знает эту страну, а еще больше этот город, думает так же. Возможно, появятся более новые или, по крайней мере, более модные способы гравирования, и старые будут презираться — или, что еще более вероятно, никто не сможет позволить себе такие расходы. Кто стал бы строить планы на что-либо в перенаселенном мегаполисе, спешащем к своему падению!

Я верну вам письмо мистера Гофа, когда получу франк. Прощайте!

(240) Общество антикваров, получив разрешение, 2 мая 1774 года вскрыло гробницу Эдуарда Первого в Вестминстере. Тело было найдено в идеальной сохранности и в великолепном облачении. Одежды были, разумеется, тщательно возвращены в гробницу. — Ред.

Письмо 101. Томасу Астлу, эсквайру. 19 декабря 1775 г. (стр. 147)

Сэр, я очень обязан вам и приношу свою благодарность за бумагу, которую вы мне прислали. Вы добавили к ней вопрос, на который, если я правильно его понял, вы сами, сэр, более способны ответить, чем кто-либо другой. Вы спрашиваете: «Вероятно ли, что этот документ был составлен Ричардом, герцогом Глостерским?» Если под «составлен» вы подразумеваете «написан», я бы подумал, что принцы крови в ту варварскую эпоху не были большими экспертами в составлении актов об опале, хотя эта отрасль права была тогда более в ходу, чем сейчас. Но поскольку я полагаю, что вы имеете в виду «подделан», вы, сэр, столь сведущий в писаниях той эпохи, можете судить лучше любого человека. Вы можете иметь в виду лишь «подделан по его приказу». Ваше чтение, гораздо более глубокое, чем мое, может снабдить вас прецедентами поддельных актов об опале: я никогда не слышал ни об одном; и мой простой разум не подсказывает мне пользы от такой подделки в неотложных случаях; потому что акт об опале, будучи делом общеизвестным, было бы противно здравому смыслу всех людей ссылаться на такой, если бы он не существовал на самом деле. Если бы его можно было привести в исполнение силой, сила помогла бы и без подделки, и была бы сразу преувеличена и ослаблена ею. Поэтому я не могу понять, зачем Ричарду прибегать к такой нелепой уловке, если только, имея так мало дел в столь короткое и бурное правление, он не развлекал себя тем, что хранил в Тауэре поддельный акт для удовлетворения тех, кто триста лет спустя будет рад обнаружить новые изъяны в его характере. Поскольку есть люди, столь фанатично преданные старым легендам, я убежден, сэр, что вы порадовали бы их, сообщив им свой вопрос. Они бы радовались, полагая, что Ричард был еще более преступен, чем даже ланкастерские историки представляют его; и в этот момент я не знаю, не поверили бы они, что миссис Радд помогала ему. Я, который, вероятно, такой же нелепый фанатик с другой стороны, не вижу в бумаге, которую вы мне прислали, ничего, кроме подтверждения невиновности Ричарда в смерти Кларенса. Поскольку герцог Бекингем был назначен руководить казнью, невероятно, чтобы он был утоплен в бочке мальвазии и чтобы Ричард был палачом. Когда сенешаль Англии, или, как мы его называем, лорд-верховный стюард, назначается для суда, по крайней мере для казни, со всеми своими офицерами, это очень похоже на то, что даже в ту эпоху разбирательства велись с чуть большей формальностью, чем позволяют нам думать небрежные писатели того времени. Назначение же герцога Бекингема на эту должность, кажется, добавляет еще одну невероятность [и работу сверх меры] к подделке Ричардом этого документа. Неужели Ричард действительно не делал ничего, кроме того, что способствовало увеличению его непопулярности, пресыщая человечество ложью, подделками, нелепостями, которые каждый живущий человек мог разоблачить? Пользуюсь случаем, сэр, чтобы сказать вам, как мне жаль, что я давно вас не видел, и как я буду рад возобновить наше знакомство, особенно если вам нравится обсуждать эту старую историю со мной, хотя признаю, что она малозначительна и довольно хорошо исчерпана.(241) Я, сэр, с большим уважением, ваш покорный слуга.

(241) К вышеприведенному письму предполагалось добавить следующие вопросы: —

«Если такого парламента не созывалось, осмелился бы Ричард подделать акт для него?

«Неужели Генрих VII никогда не упрекал его в столь нелепой подделке?

«Ни сэр Т. Мор, ни лорд Бэкон никогда не слышали об этой подделке?

«Поскольку Ричард объявил своего племянника, графа Уорика, своим преемником, сделал бы он это, если бы подделал акт об опале отца Уорика?

«Если предполагается, что он подделал акт, когда отстранил Уорика, мог ли он притворяться, что этот акт не был известен, когда объявил его своим наследником? Не доказало ли бы то, что столь недавний акт был неизвестен, его поддельность; и если бы не было такого парламента, как тот, который его подделал, не доказало ли бы это двойную подделку? Акт, следовательно, и парламент, который его принял, должны были быть подлинными и существовать, хотя никаких других записей не сохранилось. Беспорядки того времени, очевидная недостаточность или пристрастность историков той эпохи и заинтересованность Генриха VII в уничтожении всех записей, которые давали авторитет дому Йорков и их титулу, объясняют, почему нам не хватает доказательств существования того парламента».

Письмо 102. Преподобному мистеру Коулу. 26 января 1776 г. (стр. 148)

Я откладывал ответ на ваше последнее письмо, дорогой сэр, до тех пор, пока не смогу ответить собственной рукой. Я совершил паломничество на Рождество к Королевскому кресту в Амптхилле, был застигнут там снегом, заточен на две недели и отправлен домой связанным по рукам и ногам подагрой. Боль, полагаю, совсем замерзла, ибо у меня ее не было; только воспаление и отек, и они спадают. В действительности это благодаря бутикинам, которые, хотя и не лечат подагру, вытягивают из нее жало. Вы, который еще более склонны быть нездоровым, боюсь, чувствуете этот гиперборейский сезон; я был бы рад услышать, что это не так.

Я думал, что сразу наткнулся на открытие темы расписной комнаты в таверне «Роза», но не буду кичиться своей удачей, пока не увижу комнату, потому что отчет мистера Гофа, кажется, датирует стиль живописи более ранним временем, чем то, что послужит моей гипотезе. У меня не было данных, кроме того, что место принадлежало семье Тафтон (ибо я не думаю, что описание хоть сколько-нибудь соответствует взятию Франциска I, и совсем неправдоподобно, чтобы на картине были гербы, и при этом ни Франции, ни Австрии). Я немедленно обратился к родословной лорда Танета в «Пэрстве» Коллинза и сразу нашел героическое приключение, совершенное одним из членов семьи, которое удивительно согласуется с главным обстоятельством. Это спасение курфюрста Пфальцского, сына нашей королевы Богемской, из засады, устроенной для него герцогом Лотарингским. Гербы, золотой и красный, я думал, были гербами Лотарингии, которые, как я с тех пор обнаружил, серебряные и красные. Серебро, конечно, могло стать желтым от времени, как говорит мистер Гоф, он не знает, красный полумесяц или черный. Но главное препятствие в том, что этот подвиг Тафтона был совершен в правление Карла II. Теперь, в то правление, когда мы стали исключительно невежественны в рыцарстве, анахронизмы и ошибки могли легко быть допущены современным художником, однако я не буду придерживаться своего открытия, если не обнаружу, что картина соответствует стилю современного времени, к которому я хотел бы ее отнести; и я не буду смотреть глазами своей гипотезы, а буду судить беспристрастно.

Теперь я перейду к другой теме. Мистер Астл, который оставил меня с тех пор, как наступила роковая эра Ричарда III, по причинам, которые я не могу постичь, кроме того, что я принял его открытие, что, насколько я знаю, может быть причиной для антиквара, недавно прислал мне акт об опале Джорджа, герцога Кларенса, который он нашел в Тауэре и напечатал; и на нем, как бы радуясь опровергнуть меня и себя, а не найдя диковинку, он написал два или три вопроса, которые склонялись к обвинению Ричарда в подделке документа, хотя к самому документу добавлен другой, который подтверждает мое оправдание Ричарда в убийстве Кларенса — но, увы! страсть — это подзорная труба, которая лишь делает глаза глупости еще более слепыми.

Я отправил ему ответ, копию которого прилагаю. С тех пор я больше ничего о нем не слышал, и, полагаю, не услышу, пока не увижу, как это новое доказательство вины Ричарда будет принято в анналы Общества, против которого я приберег еще несколько клейм. Мистер Эдмондсон нашел подтверждение того, что Изабелла Фиц-Осберт вышла замуж за Джернегана после Уолпола. Я забыл, где нашел свои гербы Фиц-Осбертов. Хотя они отличаются от ваших гербов сэра Роджера, цвета те же, и они согласуются с вашими гербами Уильяма Фиц-Осборна. Не было никакой точности в написании имен даже до гораздо более поздних веков; и вы знаете, что разные ветви одной семьи делали небольшие вариации в своих гербах.

Мне очень жаль из-за смерти бедняги Хеншоу, о которой я не слышал. Искренне ваш.

P. S. Вопросы, добавленные к письму мистеру Астлу, не были отправлены с ним; и, поскольку я приберегаю их для будущего ответа, прошу вас никому их не показывать.

Письмо 103. Эдварду Гиббону, эсквайру.(242) [Февраль 1776 г.] (стр. 149)

Мистер Уолпол не может выразить, как он обязан мистеру Гиббону за ценный подарок, который он получил;(243) и какое это большое утешение для него в его нынешнем положении, в котором он мало ожидал получить исключительное удовольствие. Мистер Уолпол говорит это не наугад и не из простого доверия к способностям автора, ибо он уже (насколько позволяла его слабость) прочитал первую главу и находится в величайшем восхищении от стиля, манеры, метода, ясности и интеллекта. Нетерпение мистера Уолпола продолжать будет бороться с его недугом и придаст ему такой дух, что он льстит себя надеждой, что будет обязан частью своего выздоровления мистеру Гиббону; которого, как только это будет немного достигнуто, он будет просить об оказании чести увидеть его.

(242) Впервые собрано.

(243) Первый том кварто «Истории упадка и разрушения Римской империи». — Ред.

Письмо 104. Эдварду Гиббону, эсквайру.(244) 14 февраля 1776 г. (стр. 150)

После исключительного удовольствия от чтения вас, сэр, следующее удовлетворение — заявить о своем восхищении. Я прочитал большую часть вашего тома и не могу решить, какому из его различных достоинств отдать предпочтение, хотя у меня нет сомнений в том, чтобы приписать любую пристрастность одной добродетели автора, которая, как бы редко я ее ни встречал, всегда поражает меня превосходно. Ее качество естественно помешает вам угадать, что я имею в виду. Это ваша любезная скромность. Как вы можете так много знать, так хорошо судить, владеть своим предметом, и своими знаниями, и своей способностью к судительным размышлениям так основательно, и все же владеть собой и не выказывать никакой диктаторской надменности в суждениях? Как непохоже на очень древних и очень современных авторов! Вы неожиданно подарили миру классическую историю. Слава, которую она должна приобрести, будет с каждым днем оправдывать этот панегирик от лести.(245) Впечатления, которые она на меня произвела, очень многочисленны. Самое сильное — это жажда быть лучше знакомым с вами, но я размышляю, что был пустяковым автором и ни в каком свете не являюсь достаточно глубоким, чтобы заслужить вашу близость, кроме как признав ваше превосходство так откровенно, что я уверяю вас честно, я уже не чувствую никакой зависти, хотя на мгновение она была. Лучшее доказательство моей искренности, которое я могу вам дать, — это горячо и искренне призывать вас продолжать ваш благородный труд; самое сильное, хотя и самонадеянное проявление моей дружбы — это предупредить вас никогда не позволять вашей очаровательной скромности быть испорченной аплодисментами, которые получат ваши таланты. Природные качества человека никогда не должны приноситься в жертву качествам автора, какими бы блестящими они ни были. Я беру на себя эту свободу как человек старшего возраста, что напоминает мне, как мало я смею обещать себе, что увижу ваш труд завершенным! Но я люблю потомство достаточно, чтобы внести свой вклад, если смогу, в то, чтобы доставить им удовольствие через вас.

Я слишком слаб, чтобы сказать больше, хотя мог бы часами говорить о вашей истории. Но одно чувство я не могу подавить, хотя это ощущение тщеславия. Я думаю, нет, я уверен, что вижу, что ваши взгляды на правительство согласуются с моими собственными. Это единственный пункт, в котором я подозреваю себя в какой-либо пристрастности в своем восхищении. Это отражение гораздо менее значительного тщеславия, которое радует меня в том, что вы с таким отличием говорите об этом, увы! чудесном периоде, в котором мир видел пять хороших монархов, сменявших друг друга.(246) Я часто думал о том, чтобы описать ту элизийскую эру. К счастью, она попала в лучшие руки!

Я смог встать сегодня впервые и льщу себя надеждой, что если у меня не будет рецидива, вы через два или три дня позволите мне, сэр, просить об оказании чести увидеть вас. А пока будьте справедливы; и не подозревайте меня в лести вам. Вы всегда будете слышать, что я говорю то же самое о вас всем. Я с величайшим уважением, сэр, и т. д.

(244) Впервые собрано.

(245) «Я в затруднении», — говорит Гиббон в своих «Мемуарах», — «как описать успех работы, не выдав тщеславия писателя. Первый тираж был распродан за несколько дней; второе и третье издания едва удовлетворяли спрос; и собственность книготорговца дважды подвергалась вторжению дублинских пиратов. Моя книга была на каждом столе и почти на каждом туалетном столике; историк был увенчан вкусом или модой дня; и общий голос не был нарушен лаем ни одного нечестивого критика». — Ред.

(246) Уолпол в августе 1771 года сказал: «Мир больше не увидит Афины, Рим и Медичи, как и смену пяти хороших императоров, таких как Нерва, Траян, Адриан и два Антонина». См. выше, стр. 56. — Ред.

Письмо 105. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 1 марта 1776 г. (стр. 151)

Мне жаль сообщать вам, что любопытная старая картина в таверне на Флит-стрит испорчена тем, что сюжет оказался немного слишком старым. Увы! это не история Франциска I, а святого Павла. Все гербы, которые должны были быть французскими и австрийскими и которые я хотел превратить в пфальцские и лотарингские, являются знаками фарисейской знати. Короче говоря, доктор Перси был здесь вчера и говорит мне, что над воображаемой Павией мистера Гофа написано «Дамаск» заглавными буквами. О! наши антиквары!

Мистер Астл наконец заходил ко мне, но я был недостаточно здоров, чтобы принять его. Я нанесу ответный визит, когда смогу выходить. Надеюсь, это будет через неделю: у меня не осталось боли, но есть кодицил нервных лихорадок, от которых я принимаю кору. У меня нет для вас ничего нового в нашем старом духе, и поэтому я не буду без необходимости удлинять свое письмо, которое предназначалось только для того, чтобы списать со счетов старую картину, хотя я слышал, что антиквары все еще продолжают делать с нее рисунок. О! наши антиквары!

Letter 106 To Dr. Gem.(247)

Arlington Street, April 4, 1776 (page 151)

Справедливо, когда покидаешь свою партию, уведомить тех, кого оставляешь — по крайней мере, современные патриоты, которые часто впитывают свои принципы чести в Ньюмаркете, используют эту вежливость. Вы и я, дорогой сэр, часто сходились в наших политических взглядах; и вы, боюсь, умрете, не изменив своего мнения. Что касается меня, должен признаться, я полностью изменился; и вместо того, чтобы быть горячим сторонником свободы, теперь не восхищаюсь ничем, кроме деспотизма. Вы естественно спросите, какую должность я получил или какую взятку взял? Это критерии политических перемен в Англии — но, поскольку мое обращение имеет иностранное происхождение, я не стану от этого богаче. Одним словом, это relation du lit de justice(248), которое совершило чудо. Когда находятся два министра(249), столь гуманные, столь добродетельные, столь превосходные, что не изучают ничего, кроме благосостояния и избавления народа; когда король прислушивается к таким превосходным людям; и когда парламент, из самых низких, самых корыстных побуждений, вмешивается, чтобы перехватить благословение, разве я не должен изменить свои мнения и восхищаться произвольной властью? Или могу ли я сохранить свои чувства, не меняя объекта?

Да, сэр, я шокирован поведением Парламента — можно подумать, это английский парламент! Я скандализирован речами адвоката-генерала(250), который противопоставляет ненавистные интересы знати и духовенства крикам и стонам бедняков; и который использует свое порочное красноречие, чтобы искусить доброго молодого монарха личными взглядами, чтобы принести в жертву массу своих подданных привилегиям немногих. Но почему я называю это красноречием? Испарения корысти так затуманили его риторику, что он впадает в самый настоящий ирицизм. Он говорит королю, что предполагаемый налог на землевладельцев затронет собственность не только богатых, но и бедных. Я был бы рад узнать, что такое собственность бедных? Есть ли у бедных земельные владения? Являются ли те, у кого есть земельные владения, бедными? Являются ли бедные, которые пострадают от налога, несчастными рабочими, которых отрывают от их голодающих семей, чтобы работать на дорогах? Но это порочное красноречие, когда оно находит причину или дает причину для продолжения злоупотреблений. Адвокат говорит королю, что эти злоупотребления presque consacrées par l'ancienneté. Действительно, он говорит все, что можно сказать в пользу знати, это consacrée par l'ancienneté — и таким образом длина родословной злоупотреблений делает их респектабельными!

Его аргументы столь же презренны, когда он пытается ослепить короля великими именами Генриха Четвертого и Сюлли, Людовика XIV и Кольбера, двумя парами, которых никто, кроме наемного оратора, не поставил бы в один ряд. И даже если бы все четверо были одинаково почтенны, это ничего бы не доказало. Даже хорошие короли и хорошие министры, если таковые были, могли ошибаться; более того, могли делать все, что могли. Они не были бы хорошими, если бы желали, чтобы их ошибки сохранялись, как бы долго они ни длились.

Короче говоря, сэр, я думаю, что это сопротивление Парламента восхитительной реформе, запланированной месье Тюрго и Мальзербом, более флегматично скандально, чем самая дикая тирания деспотизма. Я забыл, что это была за нация, которая отказалась от свободы, когда она была предложена. Это противодействие столь благородному делу хуже. Целый народ может отказаться от своего собственного счастья; но эти распутные магистраты сопротивляются счастью для других, для миллионов, для потомства! Более того, не оправдывают ли они наполовину Мопу, который раздавил их? И вы, дорогой сэр, будете ли вы теперь упрекать мое отступничество? Не очистился ли я в ваших глазах? Я не вижу ни тени здравой логики во всем, что говорит месье Сегье, кроме его предложения, чтобы солдаты работали на дорогах и чтобы проезжающие вносили вклад в их строительство; хотя, поскольку Франция не так роскошно безумна, как Англия, я не верю, что проезжающие могли бы поддержать расходы на дороги. Этот аргумент, следовательно, подобен другому, который Адвокат предлагает королю и который, как он скромно признает, по его мнению, был бы невыполним.

Прошу прощения, сэр, за то, что доставил вам это долгое беспокойство; но я не мог не выплеснуть себя, когда был шокирован, обнаружив такое поведение ренегатов в Парламенте, восстановлению которого я радовался. Бедное человечество! неужели оно всегда должно порождать змей из собственных недр? В одной стране оно выбирает своих представителей, и они продают его и себя — в других оно возвеличивает деспотов — в третьей оно сопротивляется деспоту, когда он заботится о благе своего народа! Можем ли мы удивляться, что человечество несчастно, когда люди — такие существа? Парламенты сходят с ума от лояльности, когда Америку нужно поработить или вырезать. Они бунтуют, когда их страну нужно освободить! Я не удивлен идеей о том, что дьявол всегда у нас под локтем. Те, кто изобрел его, несомненно, не могли представить, как люди могут быть столь жестоки друг к другу без вмешательства дьявола. Не думаете ли вы, что если бы о нем никогда не слышали раньше, он был бы изобретен при недавнем разделе Польши! Прощайте, дорогой сэр. Искренне ваш.

(247) Английский врач, давно обосновавшийся в Париже, не менее уважаемый за свои профессиональные знания, чем за свое доброе внимание к бедным, которые обращались к нему за медицинской помощью.

(248) Первое lit de justice, проведенное Людовиком XVI.

(249) Месье де Мальзерб и Тюрго. Когда интриги, которые были начаты для свержения администрации Тюрго, достигли этой цели, событие, которое произошло вскоре после даты этого письма, Людовик XVI попросил Мальзерба остаться в должности; но когда он отказался сделать это, видя, что его друг Тюрго был уволен, Людовик, осознавая возросшие тревоги, в которые он будет вовлечен, воскликнул со вздохом: «Как вы счастливы! Почему я тоже не могу оставить свое место». — Ред.

(250) Месье де Сегье.

Письмо 107. Преподобному мистеру Коулу. 16 апреля 1776 г. (стр. 153)

Вы будете обеспокоены, мой добрый сэр, тем, что я только что услышал от его племянника, что бедняга мистер Грейнджер был схвачен у причастного стола в воскресенье апоплексическим ударом и скончался вчера утром в пять часов. Я ответил на письмо советом насчет его рукописей, чтобы они не попали в руки книготорговцев. Ему рассказывали праздные люди столько сплетен, что было бы больно ему и живым людям, если бы они были напечатаны; ибо, поскольку он был неспособен сам лгать, он никого другого не подозревал — слишком большая доброта для биографа.

P. S. Весь мир занят судом над герцогиней Кингстон.(251) Я не скажу вам об этом ни слова; ибо вам не будет дела до этого ближайшие двести лет.

(251) в Вестминстер-холле, перед Палатой пэров, за двоемужество с герцогом Кингстоном при жизни своего первого мужа. Она была признана виновной, но, сославшись на свои привилегии, была освобождена без какого-либо наказания. Ханна Мор дает следующее описание этой сцены: «Гаррик хотел, чтобы я взяла его билет и пошла на суд над герцогиней Кингстон; зрелище, которое по своей красоте и великолепию превосходило все, что могут себе представить те, кто никогда не присутствовал на коронации или суде пэров. Мы с миссис Гаррик были полностью одеты к семи часам. Вы можете себе представить суматоху пяти тысяч человек, пытающихся попасть в один зал! И все же, несмотря на всю эту спешку, мы вошли спокойно. Когда все расселись и герольдмейстер потребовал тишины под страхом тюремного заключения (что, впрочем, соблюдалось весьма плохо), джентльмену-черному жезлу было приказано привести заключенную. Элизабет, называющая себя вдовствующей герцогиней Кингстон, вошла в сопровождении Черного жезла и мистера Ла Роша, отвешивая глубокие поклоны своим судьям. Пэры слегка поклонились ей в ответ. Заключенная была в глубоком трауре: на голове черный капюшон; волосы скромно уложены и припудрены; черное шелковое платье с отделкой из крепа; черные кружева, широкие оборки и черные перчатки. Адвокаты говорили примерно по часу с четвертью каждый. Манера Даннинга невыносимо плоха: он кашляет и сплевывает через каждые три слова, но его смысл и выражение были точны до последней степени: он заставил ее светлость проливать горькие слезы. У прекрасной жертвы за барьером было четыре девственницы в белом. Она подражала своей великой предшественнице, миссис Радд, и делала вид, что очень часто пишет, хотя я ясно видела, что она лишь пишет, как это делают в любовных посланиях на сцене, не выводя ни буквы. У герцогини осталось мало следов той красоты, в которую когда-то были влюблены короли и принцы. Она была очень похожа на миссис Причард. Она крупная и нескладная; не было ничего белого, кроме ее лица, и, если бы не оно, она была бы похожа на тюк бомбазина. Было много церемоний, много блеска и много бессмыслицы: они откладывали заседание под самыми глупыми предлогами, какие только можно вообразить, и занимались делами с таким видом, что это было поистине смешно. Я забыла сказать вам, что герцогине стало плохо, но она плохо это сыграла». В последующем письме она говорит: «Имею большое удовольствие сообщить вам, что Элизабет, называющая себя вдовствующей герцогиней Кингстон, была сегодня днем лишена достоинства и герцогского титула, и едва избежала клеймения рукой. Если вы были хоть наполовину так же настроены против этой беспринципной, хитрой, распутной женщины, как я, вы будете радоваться этому так же, как и я. Лорд Камден завтракал с нами. Он очень зол, что ее не заклеймили рукой. Он говорит, что, поскольку когда-то был ее признанным любовником, он подумал, что было бы некрасиво и нерыцарственно предлагать это; но что он согласился бы на это от всей души, хотя, полагает, рекомендовал бы холодное железо». Мемуары, том I, стр. 82, 85. — Ред.

Письмо 108 Преподобному мистеру Коулу.

Строуберри-Хилл, 1 июня 1776 г. (стр. 154)

Бумаги мистера Грейнджера были приобретены лордом Маунт-Стюартом (252), который одержим портретами так же, как и я; и, хотя я стою во главе этой секты, у меня больше нет страсти к ее распространению, и я ни за что не стал бы брать на себя труд по пересмотру и публикации рукописей. Мистер Грейнджер утопил свой вкус к портретам в океане биографии; и, хотя он начал с разъяснения гравюр, в конце концов он искал гравюры только для того, чтобы написать биографии тех, кого они изображали. Его работа стала и продолжает становиться настолько объемной, что только сокращение могло бы сделать ее полезной для коллекционеров. Я не удивлен, что вы не хотите помогать Киппису (253); епископ Лод и Уильям Прин никогда не могли прийти к согласию. Вы совершенно справедливо испытываете еще большую неприязнь к мистеру Мастерсу, который является прагматичным малым и, в лучшем случае, докучливым.

Если агатовые ножи, которые вы так любезны рекомендовать мне, можно сносно аутентифицировать, если они имеют какие-либо королевские клейма или, по крайней мере, старинную оправу того времени и будут проданы за две гинеи, я бы не отказался их иметь — хотя у меня едва ли найдется место, чтобы воткнуть нож и вилку. Но если я побеспокою вас оплатой за них, вы должны сообщить мне все, что я уже должен вам, ибо я знаю, что в долгу перед вами за гравюры и памфлеты, и этот новый долг сделает общую сумму достаточно значительной, чтобы ее можно было перевести. Недавно я приобрел три ложки апостолов, чтобы добавить к той, которую вы были так добры мне подарить. Что стало с мистером Эссексом? Неужели он никогда не бывает в Лондоне? Я хотел бы заманить его туда или сюда. Я не только подумываю о строительстве своих служебных помещений в университетском стиле, для чего у меня есть хороший проект и я хотел бы проконсультироваться с ним, но мне действительно нужна помощь в данный момент с небольшой галереей, которую я хочу добавить этим летом; и которую, если бы мистер Эссекс был здесь, он должен был бы построить немедленно.

Вряд ли стоит просить его совершить поездку специально ради этого, хотя я бы оплатил его дорогу сюда и обратно и предоставил бы ему жилье на необходимое время. Я могу лишь просить вас упомянуть об этом ему как о праздной прогулке, предмет настолько пустяковый. Я больше хотел бы, чтобы ВЫ могли приехать с ним: неужели вы оставляете своих бедных прихожан и их души на произвол судьбы? Если да, то я надеюсь, что доктор Киппис соблазнит их. Всегда ваш.

(252) Джон, лорд Маунтстюарт; в марте 1796 года получил титул маркиза Бьюта. Он скончался в Женеве в ноябре 1814 года, когда маркизат перешел к его внуку. — Ред.

(253) Доктор Эндрю Киппис, хорошо известный активным участием в подготовке второго издания «Biographia Britannica», редактором и в значительной степени автором которого он был. Он обращался к мистеру Коулу за помощью; и удовлетворение Уолпола отказом Коула объясняется тем фактом, что Киппис угрожал разоблачить сэра Роберта Уолпола в ходе этой работы. Уолпол назвал «Biographia Britannica» апологией для всех. Киппис случайно услышал об этом; на что, как говорят, ответил: «что Жизнь сэра Роберта Уолпола докажет, что Biographia не была апологией для всех». — Ред.

Письмо 109 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 11 июня 1776 г. (стр. 155)

Я огорчен и сочувствую вашей подагре; я знаю, какие досады и разочарования она вызывает и как часто она возвращается, когда думаешь, что она проходит или прошла: она олицетворяет жизнь и ее превратности. Наконец, я знаю, что она делает меня довольным, когда не чувствуешь настоящей боли, — а то, что приносит довольство, можно назвать благословением; но это своего рода благословение, которое гасит надежды и виды и не настолько роскошно, чтобы от него нельзя было отказаться. Я ищу развлечений теперь, чтобы развлечься; раньше я бросался в них, потому что у меня был импульс и я желал того, к чему стремился. Моя потребность в мистере Эссексе имеет немного от обоих видов, так как это для пристройки к этому месту, к которому моя привязанность не угасла. Я буду очень рад видеть его здесь 20-го или 21-го числа этого месяца, и у меня не будет никаких обязательств до 23-го, и я с радостью оплачу его поездку. Мне жаль, что я не могу надеяться, что вы будете сопровождать его.

Письмо 110 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 30 июня 1776 г. (стр. 156)

Я был очень рад получить ваше письмо, не только потому, что всегда очень рад слышать о вас, но и потому, что хотел написать вам, а мне абсолютно нечего было сказать, пока не появилось, на что ответить. Я ночевал в городе всего две ночи с тех пор, как видел вас; в остальное время был постоянно здесь, очень занят, хотя делал, слышал и знал ровным счетом ничего. У меня был готический архитектор из Кембриджа, чтобы спроектировать мне галерею, которая закончится мышью, то есть шестиугольным чуланом диаметром семь футов. Я делал комнату красавиц, что было достигнуто покупкой двух дюжин маленьких копий сэра Питера Лели и развешиванием их; и я заготавливал сено, которое не заготовлено, потому что я откладывал это на три дня, так как хотел, чтобы оно украшало пейзаж, когда у меня будут гости; и вот пошел дождь и утопил его. Однако, поскольку я могу даже стать калькулятором, когда это утешает меня за то, что я не забочусь о своей выгоде, я обнаружил, что для меня в пять раз лучше, чтобы мое сено было испорчено, чем нет; ибо, поскольку коровы съедят его, если оно повреждено, чего не сделают лошади, а у меня пять коров и только одна лошадь, не очевидно ли, что чем хуже мое сено, тем лучше? Не ходите вы со своей утонченной головой и, из чрезмерной дружбы, не находите что-то, чтобы разрушить мою систему. Я предпочел бы быть философом, чем богатым человеком; и все же у меня так мало философии, что я гораздо больше предпочел бы быть довольным, чем быть правым.

Мистер Боклерк и леди Ди (254) были здесь четыре или пять дней — так что у меня было и довольство, и упражнение для моей философии. Хотел бы я, чтобы леди Эйлсбери была так же удачлива! Пемброки, Черчиллы, Ле Тексье, как вы, должно быть, слышали, и Гаррики были у нас. Возможно, если бы я был один, я мог бы приехать к вам — но вы все слишком здоровы и гармоничны. Я не могу ни ходить, ни петь — и, по правде говоря, не гожусь ни на что, кроме как развлекать себя сидячим пустяковым образом. Чего я точно не делал, так это не писал ничего: истина, которую я говорю вам, но не желаю, чтобы вы повторяли. Я едва ли удостаиваю кого-то еще. Тот, кто сообщил, что я что-то пишу, должен был быть настолько совершенно необоснован, что они либо ошиблись, гадая без причины, либо знали, что лгут — и это не могло быть с каким-либо добрым намерением; хотя говорить, что я собираюсь сделать то, чего не собираюсь, достаточно жалко. Что бы обо мне ни говорили без правды, любой желающий может верить в это. На самом деле, хотя у меня едва ли есть твердая цель относительно чего-либо, я думаю, что больше никогда не буду писать. Я написал слишком много, если только не писал лучше, а я знаю, что теперь писал бы только еще хуже. Талант, какой бы он ни был, не улучшается в шестьдесят — хотя, если бы мне это нравилось, смею сказать, веская причина не остановила бы мою склонность; — но я стал очень ленив в этом отношении и совершенно безразличен к любой цели тщеславия. И все же без тщеславия я стал еще более гордым и презрительным. Я испытываю презрение к своим соотечественникам, которое заставляет меня презирать их одобрение. Аплодисменты рабов и глупых безумцев ниже амбиций. Моя — это высокомерие древнего бритта, который не может написать то, что понравилось бы этому веку, и не стал бы, если бы мог. Что бы ни случилось в Америке, эта страна погибла. Я желаю, чтобы меня считали человеком прошлого века и думали, что я дожил до старческого маразма, сохранив свои чувства только для себя и для немногих, кого я ценю. Я не могу стремиться к тому, чтобы меня порочили, как Алджернона Сидни, и довольствуюсь тем, что приношу ему жертвы среди своих ларов. Неизменный в своих принципах, безразличный к большинству вещей ниже существенного, потакающий себе в пустяках по системе, уничтожающий себя по выбору, но страшащийся глупости в неподобающем возрасте, я умудряюсь проводить время достаточно приятно, но вижу, как приближается его конец, без тревоги. Это правдивая картина моего ума; и она должна быть правдивой, потому что нарисована для вас, кого я не хотел бы обманывать и не смог бы, если бы захотел. Ваш вопрос о том, пишу ли я, вызвал ее, хотя и с большей серьезностью, чем заслуживал этот слух — но разговор с самым дорогим другом не является ни неправильным, ни неуместным. Напротив, вы — мое лучшее оправдание. Я всегда довольствовался тем, что вы совершенны, или, если ваша скромность требует смягченного термина, я скажу, безупречны. Комично, конечно, всегда больше заботиться о добродетели своего друга, чем о своей собственной — и все же, повторяю, вы — мое оправдание, хотя я никогда не был настолько неразумен, чтобы заставлять вас отвечать за мои ошибки в ответ; я беру их полностью на себя. Но довольно об этом. Когда я узнаю свое собственное мнение, ибо до сих пор я не составил плана на лето, я приеду к вам. Прощайте!

(254) Леди Диана Спенсер, дочь Чарльза, герцога Мальборо; родилась в 1734 году; вышла замуж в 1757 году за виконта Болингброка; с которым развелась в 1768 году и сразу после этого вышла замуж за мистера Топхэма Боклерка. — Ред.

Письмо 111 Преподобному мистеру Коулу. 23 июля 1776 г. (стр. 157)

Вы так добры ко мне, мой дорогой сэр, что мне совсем стыдно. Я не должен возвращать ваш очаровательный подарок, но хотел бы, чтобы вы позволили мне заплатить за него, и я буду иметь то же обязательство перед вами, и даже большее. Он прекрасен по форме и цветам и доставляет мне огромное удовольствие. Тем временем я в большой спешке (ибо вернулся домой только в полдень, чтобы встретиться с мистером Эссексом) выбрал для вас несколько гравюр, таких, которые, как я думаю, вам понравятся, и прошу вас принять их: они не входят ни в один из моих наборов. Я искренне огорчен вашим рассказом о себе и не знаю иного утешения, кроме покорности. Я отсутствовал у генерала Конуэя, который далеко не здоров. Мы должны принимать свою судьбу такой, какая она есть! Радость и печаль перемешаны, пока сцена не закроется. Я не в духе и не поправлю ваши. Мистер Эссекс как раз собирается в путь, и я пишу в большой спешке, но остаюсь, как и так долго был, искренне ваш.

Письмо 112 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 24 июля 1776 г. (стр. 158)

Я писал вам вчера, дорогой сэр, не только в большой спешке, но и в большом смятении, и не сказал и половины того, что должен был сделать за прелестную вазу, которую вы мне прислали, и за ваше постоянное любезное внимание ко мне. Все, что я могу сказать, это то, что благодарность пыталась даже в моей спешке и беспокойстве вставить свое слово: и я не имел в виду платить вам (что, надеюсь, вы действительно позволите мне сделать), а выразить свою чувствительность к вашей доброте. Дело было в том, что, чтобы не разочаровать мистера Эссекса, когда я притащил его сюда из Кембриджа, я вернулся сюда поспешно, и все же поздно, из Парк-плейс, куда ездил накануне, чтобы навестить генерала Конуэя, у которого был небольшой приступ паралитического характера. Вы, кто можете помнить, как очень долго и нежно я любил столь близкого родственника и особого друга, и кто полны не чем иным, как дружескими чувствами, можете судить, как я был потрясен, обнаружив его более изменившимся, чем я ожидал. Я так много страдал, сдерживая и командуя собой, что не был огорчен, так как дом был полон родственников, иметь предлог мистера Эссекса, чтобы уйти, и пришел вздыхать здесь в одиночестве. Возможно, чтобы предотвратить мое беспокойство, я пишу сейчас. Мистер Конуэй вне опасности, ему лучше, его голова и речь не затронуты, и врачи, которые едва допускают, что приступ носит паралитический характер, уверены, что он локальный, в мышцах лица. Все же это произвело такую революцию в моем уме, какую никакое время, в моем возрасте, не может изгладить. Это сразу подавило всякое стремление, от которого мои духи даже сейчас не давали мне отвыкнуть, я имею в виду Virtu. Это как смертельная болезнь во мне; ибо могут ли развлечения развлекать, если есть хоть проблеск, видение того, что переживешь своих друзей? У меня были сны, в которых я думал, что желаю славы — это была, конечно, не посмертная слава на каком-либо расстоянии: я чувствую, я чувствую, она ограничивалась памятью тех, кого я люблю. Мне кажется невозможным для человека, у которого нет друзей, сделать что-либо ради славы — и для меня первая позиция в дружбе — это намерение, чтобы друзья пережили тебя — но неразумно обременять вас, страдающего подагрой, моими меланхоличными идеями. Дайте знать, как вы поправляетесь. То, что я сказал, скажет вам, что, надеюсь, так много лет говорили вам, что я очень постоянен и искренен к друзьям более сорока лет. Я сомневаюсь, что мистер Эссекс заметил, что мой ум был сильно сбит с толку. Он дал мне адрес мистера Пентикросса, который, как я припоминаю, мистер Грей, а не вы, сказал мне, стал методистским проповедником. Он был воспитанником сиротского приюта и пришел сюда тогда к некоторым из моих слуг, имея в том возрасте поэтический склад. Поскольку он вернулся к нему, я надеюсь, что энтузиазм примет более приятный оборот. Я не слышал о нем много лет и думал, что он обосновался где-то недалеко от Кембриджа: я обнаружил, что это в Уоллингфорде. Я удивляюсь, почему эти безумцы и мошенники не начинают изнашиваться, так как их глупость больше не нова, и так как мошенничество может приложить руку к любому ремеслу в соответствии с настроением века, которое в таких странах, как эта, редко бывает постоянным. Искренне ваш.

Письмо 113 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 19 августа 1776 г. (стр. 159)

У меня есть время написать вам только строчку, и это, как обычно, просьба о вашей помощи в своего рода литературной трудности. Я получил письмо, датированное «Кэтрин-холл» от «Кен. Прескота», которого, боюсь, я забыл; ибо он начинает «Дорогой сэр», а я клянусь, что не могу вспомнить его, хотя должен был бы. Он говорит, что хочет прислать мне несколько классических дискурсов, и говорит с уважением о моем отце, и, судя по его дрожащей руке, кажется стариком. Все это причины для того, чтобы я относился к нему с большим вниманием; и, боясь обидеть его, я написал короткий и очень вежливый ответ, адресованный «Преподобному доктору Прескоту». Бог знает, является ли он священником или доктором, и, возможно, я выдал свою забывчивость; но я подумал, что лучше ошибиться в сторону чрезмерной вежливости. Расскажите мне что-нибудь о нем; я боюсь его Дискурсов. Не тот ли это странный человек, который несколько лет назад прислал мне том необычной формы и еще более необычного содержания? Я подозреваю, что так. (255)

Вы обязательно получите две или три мои гравюры от мистера Эссекса, когда он вернется сюда и отсюда, и все, что вы прикажете. Я сейчас в большой тревоге из-за ужасной смерти зятя генерала Конуэя, мистера Дамера (256), о которой, возможно, вы в своем уединении не слышали. Вы счастливы, что не принимаете участия ни в чем, кроме прошлого мира, ибо mortui non mordent, и они не делают никаких экстравагантных и огорчительных вещей, которые, возможно, делали в своей жизни. Надеюсь, подагра, которая преследует даже в отшельничестве, покинула вас. Искренне ваш.

(255) Доктор Кенрик Прескот, магистр Кэтрин-холла и автор тома в четверть листа, опубликованного в Кембридже в 1773 году под названием «Письма о Гомере Спящем, у Горация; с дополнительными классическими развлечениями». — Ред.

(256) Джон, старший сын Джозефа Дамера, эсквайра, лорда Милтона; впоследствии граф Дорчестер. — Ред.

Письмо 114 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 9 сентября 1776 г. (стр. 160)

Могу ли я побеспокоить вас, дорогой сэр, когда увидите нашего друга мистера Эссекса, сказать ему, что башня покрыта, и что всякий раз, когда у него не будет дел после этой недели, я буду очень рад видеть его здесь, если он только пришлет мне строчку за два или три дня до этого. Я поднял эту маленькую башню выше круглой, и она имеет чрезвычайно красивый эффект, живописно разбивая длинную линию дома и выглядя очень древней. Я должен исправить небольшую ошибку в написании имени в родословной, которую вы были так добры составить для меня в прошлом году. Дерехо были не из Колтона, а из Кулстон-холла. Это я обнаружил только сегодня утром. Открыв шкатулку для пластырей, которая принадлежала моей матери и которую я не открывал много лет, я нашел чрезвычайно маленькое серебряное кольцо, примерно такого размера — O — но широкое и плоское. Я помню, оно было в старом атласном мешочке с монетами, который моя мать нашла в старом Хоутоне, когда только вышла замуж. Я называю его кольцом из-за ширины; ибо оно не было бы достаточно большим для болонки феи. Вероятно, оно было сделано для маленького пальчика младенца и должно было быть для кольца, а не для ошейника; ибо я полагаю, хотя она была наследницей, молодые леди не сбегали так рано в те дни. Я никогда не знал, как оно попало в семью, но теперь это ясно, ибо надпись снаружи гласит: «из Кулстонхолла, Сафф.» и это подтверждение вашей родословной. Я привязал его к листку бумаги с длинной надписью, и оно такое маленькое, что его не переплавят ради веса; и если оно не потеряется из-за своего миниатюрного размера, может остаться в семье надолго и сохраниться, когда какой-нибудь игрок может потратить каждую другую частицу серебра, которая у него есть в мире; по крайней мере, если кто-то хочет сделать фамильные ценности сейчас, нужно позаботиться, чтобы в них не было никакой ценности.

P.S. Я листал Эдмонсона сегодня вечером и заметил странное стечение обстоятельств у нынешнего лорда Кармартена (257). По матери он является представителем великого герцога Мальборо и старого казначея Годольфина (258); по отцу — лорда-казначея герцога Лидса (259); а по бабушке — происходит от лорда-казначея Оксфорда (260). Мало у кого из людей столь знатное происхождение за столь короткий промежуток времени.

(257) Фрэнсис Годольфин, маркиз Кармартен, единственный выживший сын Томаса, герцога Лидса; который после смерти отца в 1799 году унаследовал герцогство. — Ред.

(258) Мэри, герцогиня Лидс, жена Томаса, четвертого герцога, была второй дочерью и в конечном итоге единственной наследницей Фрэнсиса, графа Годольфина, от Генриетты, герцогини Мальборо, старшей дочери и сонаследницы великого герцога Мальборо. — Ред.

(259) Сэр Томас Осборн, лорд-верховный казначей Англии, первый герцог Лидс; который, будучи последовательно удостоен баронства Осборн, виконтства Латимер, графства Дэнби и маркизата Кармартен, был 4 мая 1694 года возведен в достоинство герцога Лидса. — Ред.

(260) Элизабет, первая жена Перегрина Хайда, третьего герцога Лидса, была младшей дочерью Роберта Харли, великого графа Оксфорда. — Ред.

Письмо 115 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, четверг, 31 октября 1776 г. (стр. 161)

Спасибо за ваше письмо. Я посылаю это с дилижансом. Вы обнаружите новую сцену (261), не неожиданную для вас и меня, хотя я не притворяюсь, что думал, что она так близка. Я скорее воображал, что Франция подстрекала или закрывала глаза на то, что Испания начнет с нами. Вот решение американцев объявить себя независимыми. О! глупость, безумие, вина того, что нас погрузили в эту бездну! Были ли мы и еще несколько человек наделены какой-то необычайной проницательностью? Нет: те, кто не видел так далеко, не хотели. Я нетерпелив услышать положение дел на сегодняшний день. Я полагаю, это будет со стороны администрации жалким фарсом страха, замазанным видом запугивания. Вы, я не сомневаюсь, действовали как вы сами, сочувствуя нашему положению, выше оскорблений и не спровоцированные ничем, кроме преступности, которая привела нас к этому положению. Идите своим путем, не склоняйтесь к суду, который могут оказывать вам с обеих сторон, так как я уверен, что вы не будете обращать внимание на их недовольство тем, что вы не заходите так далеко, как могут желать их корыстные взгляды. Если двор получит еще какие-либо новости, которые они называют хорошими, я думаю, война с Францией будет неизбежна. Именно победа на Лонг-Айленде (262) и неистовая самонадеянность, которую она вызвала, созрели меры Франции — А теперь мы должны внушать им трепет давлением — акт, который говорит о нашем бессилии! — чего Франция не хотела узнавать!

Я бы приехал в город, но я так много заявлял, что не приеду, что подумал, это выглядело бы так, будто я приехал насладиться бедственным положением министров — но я не наслаждаюсь бедственным положением своей страны. Я думаю, мы погибли; я всегда так думал — поработили ли мы Америку или потеряли ее полностью — так что мы, кто был против войны, не могли ожидать хорошего исхода. Если вы вернетесь в Парк-плейс завтра, вы очень обяжете меня, позавтракав здесь — вы знаете, это отнимает у вас очень мало времени.

Я рад, что не знал о боли в горле миссис Дамер, пока она почти не прошла. Пожалуйста, берегите себя и не подхватите ее.

Спасибо за вашу заботу обо мне: я не буду долго оставаться здесь, но в настоящее время я никогда не чувствовал себя лучше в своей жизни — и здесь у меня нет досадных моментов. Я ненавижу спорить; я презираю торжествовать сам, и очень трудно сохранять самообладание, когда другие это делают. Признаюсь, у меня есть еще одна причина для моего уединения, которая заключается в благоразумии. Я подумал об этом поздно, но, по крайней мере, я не буду пускаться в новые расходы. Мне стоило бы больше, чем я могу себе позволить, купить дом в городе, если только я не сделаю это, чтобы вынуть часть своих денег из акций, за что я немного дрожу. Моему брату семьдесят; и если я сам буду жить, я не должен слишком полагаться на его жизнь; и вы знаете, если он подведет, я потеряю самую надежную часть своего дохода. Я отказался от Голландии, а в прошлом году от лорда Норта, принять место на свою жизнь; и никогда не делая грязных дел, я не буду позорить себя в пятьдесят девять. Я хотел бы жить так же хорошо, как жил; но чего я желаю больше, так это обеспечить то, что я уже сэкономил для тех, о ком хотел бы позаботиться после себя. Это истинные причины моего отказа от всякой мысли о лучшем доме в городе и жизни так уединенно здесь. Я не буду жертвовать своим здоровьем ради благоразумия; но мой характер настолько вспыльчив, что я знаю, что спокойствие, которым я наслаждаюсь здесь в одиночестве, гораздо полезнее для моего здоровья, чем воздух города вреден для него. Вы видите, я могу быть разумным, когда у меня есть время поразмыслить; но у философии мало шансов со мной, когда мой пыл разжигается — и все же я знаю, что сердитый старик вне парламента, который не может ничего, кроме как злиться, — это нелепое животное.

(261) На открытии сессии.

(262) 17 августа 1776 года, когда английская армия под командованием генерала Хау нанесла поражение американцам при Флэт-Буше, на Лонг-Айленде. — Ред.

Письмо 116 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 2 ноября 1776 г. (стр. 162)

Хотя склонность и осознание того, что человеку моего возраста, который не в парламенте и не в делах, мало что нужно делать в мире, держат меня в значительной степени вне его, все же я не буду, мой дорогой лорд, поощрять вас в уединении; к которому, ради интересов ваших друзей, у вас слишком большая склонность. Нравы века не могут быть приятны тем, кто жил в более трезвые времена; и я не думаю, за исключением Франции, где старики никогда не выходят из моды, что разумно утомлять тех, чья молодость и дух могут оправдать некоторую рассеянность. Прежде всего, мое решение — никогда не исповедовать уединение, чтобы, когда я потеряю все свои настоящие зубы, воображаемый, называемый «жеребячьим», не погнал меня обратно и не сделал смешным. Но человек никогда не переживает всех своих современников; можно с ними ладить. Немногие англичане, также, я заметил, могут выносить одиночество, не будучи им уязвленными. Наш климат делает нас капризными, и мы должны стирать нашу грубость и причуды друг о друга. У нас также есть постоянно растущий ресурс, который заключается в том, что, хотя мы не идем к молодым, они должны приходить к нам: более молодые узурпаторы наступают им на пятки, как они наступали на наши, и мстят нам, которые были свергнуты. Они могут сохранять свои титулы, как королева Кристина, сэр М * * * Н * * * и лорд Риверс; но они обнаруживают, что у них нет подданных. Если бы мы могли прожить достаточно долго, мы бы услышали, как лорд Карлайл, мистер Сторер и т. д. жалуются на манеры и отвратительные часы молодежи века. Вы видите, мой дорогой лорд, моя легкая философия может развлекаться чем угодно, даже видениями; что, возможно, является лучшим способом обращения с великим видением самой жизни. Половину времени нужно смеяться с миром, другую половину — над ним — и тогда трудно, если нам не хватает развлечений.

Я искренне рад, ради вашего светлости и леди Энн Конолли, что генерал Хау (263) в безопасности. Я искренне интересуюсь всеми, за кого вы беспокоитесь. Я не буду больше говорить на тему, в которой, боюсь, мне так не повезло, что я сильно расхожусь с вашим светлостью, всегда фундаментально не одобряя наше поведение с Америкой. Действительно, нынешняя перспектива войны с Францией, когда мы так сильно ослабили себя и подверглись опасности на стольких фронтах, является темой для всеобщего сетования, а не для обсуждения мнений, которые каждый человек должен формировать для себя: и я сомневаюсь, что приближается момент, когда мы будем вынуждены думать одинаково, по крайней мере, о настоящем.

Я бываю в городе не более чем на ночь за раз — но буду рад встретиться с вашим светлостью и леди Страффорд там, когда пожелаете. Ваш верный покорный слуга.

(263) Генерал сэр Уильям Хау, брат адмирала, был тогда главнокомандующим британскими войсками в Америке. Он был женат на дочери леди Энн Конолли и, следовательно, на племяннице лорда Страффорда. — Ред.

Письмо 117 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 9 декабря 1776 г. (стр. 163)

Я знаю, что вы любите епископскую гравюру, и поэтому посылаю вам одну из двух, которые только что мне подарили. Поскольку у вас есть время и терпение, я рекомендую вам прочитать «Историю музыки» сэра Джона Хокинса (264). Правда, там пять огромных томов в четверть листа, и, возможно, вас не заботят расходы; но, безусловно, вы можете одолжить их в Университете, и, хотя вы, как и я, можете не восторгаться научным, там так много о соборной службе, хорах и других старых делах, что я уверен, вы будете развлечены многим, особенно двумя последними томами и факсимиле старинной музыки в первом. Я сомневаюсь, что это работа, которая будет быстро продаваться, но она должна занять место во всех великих библиотеках.

(264) Работа, полная развлечений и заслуживающая доброго слова Уолпола, несмотря на остроумную критику, которую доктор Калкотт высказал в ее адрес в своем хорошо известном кэтче «Есть ли у вас История сэра Джона Хокинса?», в котором он заставляет название конкурирующей работы «История Берни» выражать судьбу, которую заслуживали тома Хокинса. — Ред.

Письмо 118 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 20 февраля 1777 г. (стр. 163)

Дорогой сэр, Вы всегда мой оракул в любых антикварных трудностях. Я купил на распродаже мистера Айвса (265) (невероятно дорого) ставни алтаря в Эдмондсбери: мистер Айвс получил их от Тома Мартина (266), который женился на вдове Питера Ленева; так что вы видите, никакие ставни не могут иметь лучшего происхождения по материнской линии. После высокого рождения личная заслуга — это нечто: в этом отношении мои ставни далеко не дефектны: напротив, фигуры внутри настолько хороши, что поражают меня, кто мог написать их здесь в правление Генриха VI; они достойны болонской школы — но они пострадали в нескольких местах, хотя и не значительно. Боуз должен отремонтировать их, под клятвой только заполнить трещины и восстановить отслоения, но без перекрашивания или лакирования.

Обладание этими досками, бесценными для меня, было существенным. Они подтверждают проницательность моих догадок, талант антиквара, равный пророчеству святого. Снаружи — архиепископ, некрещеный последними владельцами, но очевидно архиепископ Кемп, или то же лицо, что и прелат в моем «Браке Генриха VI», и вы согласитесь из косвенных доказательств, что это должен быть Кемп, так как я так точно обнаружил другое лицо на своей картине. Другая внешняя сторона — кардинал, названный мистером Айвсом Бабингтоном; но я полагаю, кардинал Бофорт, ибо лев Англии стоит рядом с ним, что незаконнорожденный принц крови был более склонен принять, чем законный. Его лицо не очень похоже, но и не очень не похоже на лицо на моей картине; но это — выбрито. Но теперь наступает главный момент. Внутри — Хамфри, герцог Глостер, коленопреклоненный — не только максимально напоминающий мой, но и с той же почти лысой головой и точно такой же меховой мантией. Апостолоподобная фигура стоит позади него, держа золотую чашу как подношение его королевского высочества, и, что примечательно, бархатную государственную шапку герцога с его короной из земляничных листьев.

Я имел обыкновение говорить, чтобы подкрепить свою гипотезу, что череп герцога Хамфри в Сент-Олбансе был очень похож на форму головы на моей картине, что очень позабавило покойного лорда Холланда — но я верю теперь, что никто больше не будет оспаривать мое совершенное знакомство со всеми герцогами Глостерскими. — Кстати, говорил ли я вам когда-нибудь, что когда я опубликовал свои «Исторические сомнения о Ричарде III», брак моей племянницы еще не был признан, Джордж Селвин сказал, что не думал, что я буду сомневаться насчет герцога Глостерского? На внутренней стороне другой ставни — неизвестный человек: он в конюшне, как мог бы быть Иосиф, но над ним висит щит с гербом, который не является ни гербом Иосифа, ни Марии. Цвета либо черные и белые, либо настолько изменены, что их невозможно различить. * * * Я заключаю, что человек, который в красном и белом, был донором алтарной картины или благодетелем; и что я хочу от вас, так это обнаружить его и его герб; и сказать мне, были ли герцог Хамфри, Бофорт, Кемп и Бабингтон связаны с Сент-Эдмондсбери, или не был ли этот неизвестный человек вассалом герцога Хамфри, по крайней мере, королевской семьи.

На той же распродаже я купил любопытную пару, которая, я заключаю, пришла из Бликлинга, с гербом Хобарта, рассеченным Болейном, из семьи которого первый владел этим поместьем. Как эта третья зима сезона согласуется с вами? Ветер сегодня острее бритвы и задувает сосульки в глаза. Я был прикован к постели семь недель с подагрой, но так хорошо восстановился, что сегодня был на улице, хотя под полюсом так же мягко.

Можете ли вы сказать мне название книги, которую мистер Айвс посвятил мне? Я никогда ее не видел, ибо он был таким странным (я не могу назвать это скромностью, чтобы самому не показаться таким), что никогда не прислал ее мне, и я никогда не мог ее достать. Искренне ваш.

(265) Джон Айвс, антиквар, автор «Замечаний о Гарианонуме римлян, местоположение и остатки которого зафиксированы и описаны». — Ред.

(266) Том Мартин из Палгрейва, хорошо известный антиквар, чья «История Тетфорда» была опубликована в 1779 году Гофом, который предпослал ей биографический очерк автора. — Ред.

Письмо 119 Преподобному мистеру Коулу. 27 февраля 1777 г. (стр. 165)

Вы видите, дорогой сэр, что мы думали друг о друге в один и тот же момент; но, как обычно, вы думали о том, чтобы обязать меня, а я — о том, чтобы доставить ВАМ беспокойство. Вы полностью удовлетворили меня относительно связи между Ланкастерскими принцами и Сент-Эдмондсбери. Эдмонсон, я заключаю, сможет найти владельца герба, рассеченного Уолрондом.

Я хорошо знаком с сэром А. Уэлдоном (267) и Aulicus Coquinanae (268) и верну их вместе с трактатами мистера Айвса, которые я намерен купить на распродаже его книг. Скажите мне, как я могу передать их вам наиболее безопасно. Вы говорите: «Пока я не проявлю склонность одолжить еще ваших рукописей». Я надеюсь, вы не думаете, что мой аппетит к этому займу хоть немного уменьшился. Я был бы в любую минуту и всегда рад просмотреть их все — но я не был уверен, что вы желали прислать их мне, хотя вы ни в чем мне не отказываете — и мой собственный страх, что они могут попасть в какую-либо неприятность, сделал меня очень скромным в просьбах о них — но теперь, когда вы можете прислать мне любые из них с полной безопасностью, я жадно и нагло прошу увидеть их: вы не можете обязать меня больше, уверяю вас.

Мне жаль, что доктор Э * * н попал в такую грязную переделку. В настоящее время едва ли соблюдается какая-либо приличная середина между растратой состояний и их созданием — и то, и другое любым сомнительным способом; ибо, что касается сбережения денег путем разумной экономии, метод слишком медленный по сравнению с потреблением: даже подделка, увы! (269) кажется аналогом или восстановителем разрухи от азартных игр. Я надеюсь, по крайней мере, что грабеж на большой дороге выйдет из моды как слишком мелкая профессия для джентльменов.

Я прилагаю карточку для ваших друзей, но должен предупредить их, что март во всех отношениях неподходящий месяц для осмотра Строуберри. В это время ему не только не хватает листьев и красоты, но и большинство маленьких картин и диковинок, которые снимаются и упаковываются зимой, не возвращаются на свои места, пока погода не станет хорошей и я не буду там чаще. Если они не ограничены во времени, вашим друзьям гораздо лучше подождать до мая — но, однако, они будут очень желанными гостями, когда бы они ни пришли. Я более лично заинтересован в надежде увидеть вас там этим летом — вы должны посетить мою новую башню. Какой бы миниатюрной она ни была, она добавляет много к антикварному виду всего здания с обоих фасадов. Вы знаете, я буду сочувствовать вашей подагре, и вы всегда хозяин своего времени.

(267) Сэр Энтони Уэлдон был автором «Двора и характера короля Якова; написано и взято сэром А. У., будучи очевидцем и свидетелем». Лондон, 1650. Работа, которая была названа компетентным авторитетом «презренной тканью грязи и непристойности, лжи и злобы». — Ред.

(268) «Aulicus Coquinanae; или Ответ на Двор и характер короля Якова». Лондон, 1650. Эта работа приписывалась Уильяму Сандерсону и доктору Хейлину; и, как и работа Уэлдона, переиздана в «Тайной истории двора короля Якова». Эдинбург, 1811. — Ред.

(269) Намек на доктора Додда; чей суд за подделку состоялся 22-го числа в Олд-Бейли. — Ред.

Письмо 120 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 22 мая 1777 г. (стр. 166)

Это не из-за забывчивости, небрежности или лени — ни к чему из которых я не склонен, что вы не слышали от меня с тех пор, как я видел вас, дорогой сэр, а из-за моего жалкого занятия моим бедным племянником, который поглощает все мое внимание и, боюсь, разрушит мое здоровье, если он не поправится. Я с трудом доставил его в четырнадцати милях от города. Он скорее хуже, чем лучше, может поправиться в одно мгновение, как это было в прошлый раз, или остаться в своей нынешней угрюмости. Я далеко не ожидаю, что он когда-либо будет в здравом уме; чего, на мой взгляд, он почти никогда не был. Его интервалы подвергают его худшим людям; его рецидивы подавляют меня.

Я собрал несколько пустяков, которые обещал вам, и попрошу мистера Лорта быть их носителем, когда он поедет в Кембридж, если я буду знать об этом. В настоящее время у меня нет времени ни на что, что мне нравится. Мой возраст и склонность призывают к уединению: я завидовал вашему счастливому отшельничеству и досугу следовать своей склонности. Я всегда жил на почтовых и не умру, прежде чем смогу перекусить — и все же я не желаю быть безработным, если бы только мог выбирать свои занятия. Я хотел бы подумать о картинах, которые вы упоминаете, или иметь время увидеть доктора Глинна и магистра Эммануила. Я обожаю Кембридж и хотел бы часто там бывать. Красота часовни Королевского колледжа, теперь, когда она восстановлена, пронзила меня визионерской тоской быть монахом в ней; хотя моя жизнь прошла в бурных сценах, в удовольствиях — или, скорее, времяпрепровождениях, и в большой модной рассеянности, все же книги, древность и virtù удерживали уголок моего сердца, и с тех пор, как необходимость заставила меня в последние годы быть деловым человеком, мой характер склоняется к тому, чтобы быть затворником в том, что осталось — но это не будет моей судьбой: и хотя есть некоторое оправдание для молодых делать то, что им нравится, я сомневаюсь, что старик должен делать только то, что должен, и я надеюсь, что выполнение своего долга — лучшая подготовка к смерти. Сидеть со сложенными руками, думая об этом, — очень ленивый способ подготовки к ней. Если бы Карл V решил возместить ущерб за свое отвратительное честолюбие, делая добро, свой долг как короля, в этом было бы бесконечно больше заслуги, чем в том, чтобы идти дремать в монастырь (270). Можно избежать активной вины в уединенной жизни; но добродетель ее лишь отрицательна, хотя невинность прекрасна.

Я очень одобряю ВАШИ исправления к сэру Дж. Хокинсу и посылаю их в журнал. Мне нужен точный герб Уильяма Хэтсфилдского, его герб — я имею в виду принца, похороненного в Йорке. Мы с мистером Мейсоном собираемся восстановить его памятник, и у меня нет времени искать их — я знаю, вы будете так добры помочь. Искренне ваш.

(270) «Испанец, когда похоть власти
Потеряла свое оживляющее заклинание,
Отбросил короны ради четок,
Империю ради кельи!

Строгий счетовод своих бусин,
Тонкий спорщик о вероучениях,
Его старческое слабоумие забавлялось хорошо:
И все же лучше бы он не знал
Ни святыни фанатика, ни трона деспота». Байрон. — Ред.

«Строгий счетовод своих бусин,
Тонкий спорщик о вероучениях,
Его старческое слабоумие забавлялось хорошо:
И все же лучше бы он не знал
Ни святыни фанатика, ни трона деспота». Байрон. — Ред.

Письмо 121 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 19 июня 1777 г. (стр. 167)

Благодарю Вас за Ваши сведения, дорогой сэр, и буду помнить о принце Уильяме. Я действительно видел «Мансли ревью», но надеюсь, что человек не виновен в смерти каждого, кого он не сделал жертвой подделки. Полагаю, успех Макферсона с «Оссианом» стал для Чаттертона большей погибелью, чем я. Два года прошло между тем, как я усомнился в подлинности поэм Роули(271), и его смертью. Я даже не знал, что он был в Лондоне, до тех пор, пока не прошло некоторое время после того, как он там погубил и отравил себя. Поэмы, которые он прислал мне, были переписаны его собственной рукой, и даже в этом обстоятельстве он солгал: он сказал, что получил их от того самого человека в Бристоле, которому сам же их и отдал. Если бы кто-нибудь сказал Вам, что монашеские рифмы были выкопаны в Геркулануме, который был разрушен за несколько столетий до появления такой поэзии, поверили бы Вы этому? Ровно обратное происходит с мнимыми поэмами Роули. В них есть вся элегантность Уоллера и Прайора, и даже больше, чем у лорда Суррея, — но я не возражаю, если кто-то верит в то, что ему угодно. Я считаю беднягу Чаттертона поразительным гением, но не могу думать, что Роули предвидел метры, которые были изобретены спустя долгое время после его смерти, или что наш язык был более изысканным в Бристоле во времена Генриха V, чем при дворе Генриха VIII. Один из капелланов епископа Эксетерского нашел строку Роули в «Гудибрасе» — монах мог предвидеть и это! Однако преждевременность гения Чаттертона столь же удивительна, как и то, что о таком чуде, как Роули, не было слышно до восемнадцатого века. Юность и трудолюбие первого — тоже чудеса, но все же более правдоподобные. В поэмах нет ни одного признака, кроме архаичных слов, который указывал бы на эпоху Роули — замените старые слова на современные, и вся конструкция окажется вчерашней.

(271) См. в «Сочинениях» Уолпола, том IV, «Бумаги, относящиеся к Чаттертону»; см. также том I, стр. 61 настоящего собрания. — Ред.

Письмо 122 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 10 июля 1777 г. (стр. 168)

Не пугайтесь этого тысячного письма за неделю. Оно скорее для леди Гамильтон(272), чем для Вас. Прошу, передайте ей, что я видел месье ля Батай д'Ажанкура(273). Вчера он принес мне ее письмо, и я оставил его поужинать, переночевать — говоря современным языком — и позавтракать здесь сегодня утром; льщу себя надеждой, что он был, а она будет довольна тем вниманием, которое я уделил ее письму.

Погода сегодня немного теплее, и я занят, как пчелы во время сенокоса. Мои «гессенцы»(274) обошлись мне так же дорого, как если бы я нанял их у ландграфа(275).

Я рад, что Ваше вторжение(276) сошло на нет. Боюсь, мне придется пригласить эти плоскодонные суда сюда, поскольку швейцарка Неккер направила их в порт Туикенем. Мадам де Бло слишком изысканна, а месье Шомберг — один из самых неприятных, сварливых и презрительных дикарей, которых я когда-либо видел. Я часто ужинал с ним у герцогини де Шуазель и терпеть его не мог; а теперь я должен быть очарован, потрясен и польщен встречей с ним: и я буду играть эту роль очень плохо, как всегда, когда не делаю того, что мне нравится. Письмо мадам Неккер такое же жеманное и вычурное, как если бы Мармонтель написал его для перуанской доярки. Она говорит, что я философ и похож на мадам де Севинье, как две капли воды, — которая была так же далека от философа, как сковорода. Поскольку у меня нет природного легкого остроумия мадам де Севинье, я рад, что я также не похож на философа, и еще меньше — на «философа» (фр. philosophe); который есть существо, состоящее из Д'Юрфе и Диогена, пасторальный хлыщ и высокомерный грубиян.

(272) Первая жена сэра Уильяма Гамильтона, чрезвычайного посланника при неаполитанском дворе. Она была урожденная мисс Барлоу. — Ред.

(273) М. ле Шевалье д'Ажанкур, французский антиквар, долгое время живший в Италии. Ж.-Б.-Л. Серу д'Ажанкур, родился в Бове в 1730 году, умер в Риме в 1814 году, проработав тридцать шесть лет над созданием своего грандиозного труда «История искусства по памятникам от его упадка в IV веке до его возрождения в XVI веке». Об этой великолепной книге в шести томах фолио, которая была опубликована лишь в 1823 году, через девять лет после смерти автора, можно найти интересную рецензию в седьмом томе «Форин куортерли ревью». — Ред.

(274) Гессенцы.

(275) Намек на семнадцать тысяч солдат, которые были наняты для службы в Америке по договорам, заключенным в предыдущем году с ландграфиней Гессен-Кассельской, герцогом Брауншвейгским и наследным принцем Гессен-Кассельским. — Ред.

(276) Группа французской знати, находившаяся тогда в Англии, которая должна была нанести визит в Парк-плейс.

Письмо 123 Роберту Джефсону, эсквайру(277). Строуберри-Хилл, 13 июля 1777 г. (стр. 169)

Вы, возможно, сэр, придали слишком большое значение замечаниям, которые я позволил себе сделать по Вашему поручению к нескольким отрывкам в «Вителлии», и я должен надеяться, что они были сделаны также в результате Вашего собственного суждения. Я не сомневаюсь в успехе пьесы на сцене, если она будет хорошо сыграна, но признаюсь, я ни за что не поручусь с нынешним составом актеров, которые не способны воздать должное трагедии. Миссис Барри кажется мне совершенно не подходящей для главной роли, к которой подходит только миссис Йейтс. Будь я автором, мне было бы очень жаль, если бы мою трагедию загубили, а возможно, и провалили. Ваша репутация установлена; Вы никогда не уроните ее сами — а отдавать свои произведения недостойным исполнителям — это все равно что приносить дочь в жертву мужу с дурной репутацией. Что касается моего предложения передать ее мистеру Колмену, я мог быть лишь посредником. Я едва знаком с ним, не имею права просить его об одолжении, и надеюсь, Вы знаете меня достаточно, чтобы думать, что я слишком осознаю свою незначительность и частное положение, чтобы придавать себе вид покровителя, особенно в отношении Вашего произведения, сэр. Что я мог бы сказать, что имело бы больший вес, чем: «Эта пьеса написана автором «Браганцы»?»(278)

Трагедия никогда не пострадает от задержки: комедия может, поскольку аллюзии или нравы, представленные в ней, могут быть временными. Я настаиваю на этом не для того, чтобы отговорить Вас от постановки «Вителлии», а чтобы утешить Вас, если оба театра будут заняты следующей зимой. Мои собственные интересы, в силу моего возраста, заставляли бы меня с большим основанием, чем Вас, нетерпеливо ждать ее постановки, но я ревниво отношусь к чести Вашей поэзии, и мне было бы прискорбно видеть «Вителлию» в Ковент-Гардене — не то чтобы, за исключением миссис Йейтс, я питал пристрастие к трагическим актерам Друри-Лейн, хотя Смит не провалился в «Браганце», — но я говорю из опыта. Я присутствовал на «Каратаксе» прошлой зимой и был очень заинтересован, как из дружбы к мистеру Мейсону, так и из-за превосходства поэзии. Я потерял всякое терпение; ибо хотя молодой Льюис очень хорошо сыграл второстепенную роль, а миссис Хартли очаровательно выглядела в своей роли, друиды были так истерзаны, а Каратак — еще хуже, что я никогда не видел более варварского представления. Вместо того чтобы торопиться с «Законом Ломбардии»(279), которую, впрочем, я с удовольствием увижу завершенной, я снова желаю, чтобы Вы попробовали комедию. К моему великому изумлению, в «Школе злословия»(280) было больше ролей, исполненных восхитительно, чем я когда-либо видел в какой-либо пьесе. Миссис Абингтон была равна лучшим в своей профессии, Йейтс, муж, Парсонс, мисс Поуп и Палмер — все блистали. Это казалось чудесным воскрешением сцены. Действительно, пьеса имела столько же достоинств, сколько и актеры. Я не видел ни одной комедии, которая приблизилась бы к ней со времен «Провоцированного мужа».

Я сказал, что ревниво отношусь к Вашей славе поэта, и это действительно так. Чем стремительнее Ваш гений, тем больше труд его улучшит. Я очень откровенен, но уверен, что мое внимание к Вашей репутации извинит это. Ваша легкость в написании изысканной поэзии может быть недостатком, так как она может не оставить Вам времени на изучение других необходимых качеств трагедии. Ваши произведения заслуживают того, чтобы жить веками; но чтобы любое произведение просуществовало долго, оно должно быть доведено до совершенства во всех частях. У Вас есть первое необходимое условие для этого совершенства, ибо Вы можете пожертвовать очаровательными строками, когда они не способствуют улучшению целого. Я восхищаюсь этой самоотреченностью настолько, что хочу обратить ее Вам на пользу. Набрасывайте свои эскизы так быстро, как Вам угодно, но переделывайте и переделывайте их, чтобы лучшие судьи могли вечно ими восхищаться. Произведения, которые выдержали испытание временем и были медленно одобрены поначалу, — это не те, что ослепили современников и унесли их аплодисменты, а те, чьи внутренние и выстраданные достоинства сияли ярче при проверке. Я не стал бы ограничивать Ваш гений, сэр, если бы не верил, что он отпрянет с большей силой, встретив препятствия.

Вы простите мне, что я не прислал Вам «Мысли о комедии»(281), как обещал. У меня не было времени просмотреть их и придать им форму. Я был и остаюсь вовлеченным в крайне неприятные семейные дела, которые занимают все мои мысли и внимание. Печальное положение моего племянника, лорда Орфорда, занимает меня особенно, и я недостаточно молод, чтобы оправдать откладывание дел и обязанностей ради развлечений. По правде говоря, я действительно слишком стар, чтобы не отказаться от литературных удовольствий. Никто не скажет тебе, когда ты становишься скучным, но твой возраст должен говорить тебе об этом. Я давно решил держать в уме архиепископа из «Жиль Блаза», когда приближусь к его дряхлости; но поскольку слабоумие прокрадывается в большее количество дверей, чем одна, возможно, проповедь, которую я Вам читал, — это симптом. Вы должны судить об этом, сэр. Если мне кажется, что я был мудр, а был лишь раздражителен, бросьте мою лекцию в огонь. Я уверен, что вольности, которые я позволил себе с Вами, не заслуживают снисхождения, если Вы не разглядите в их основе истинную дружбу.

(277) Печатается впервые. Роберт Джефсон, эсквайр, родился в Ирландии в 1736 году. Он достиг звания капитана в 73-м полку, и когда он был сокращен после мира 1763 года, он ушел в отставку на половинное жалованье и получил, благодаря влиянию мистера Джерарда Гамильтона, пенсию на ирландском содержании. Помимо нескольких трагедий, он написал фарс «Две струны для твоего лука» и «Римские портреты», поэму. Харди в своих «Мемуарах лорда Шарлемонта» говорит: «Его очень ласкали и искали многие из первых обществ Дублина, так как он обладал большим остроумием и приятностью, и, когда не был подавлен хандрой, был чрезвычайно забавным и интересным». Он был членом ирландской Палаты общин и умер в 1803 году. «Мысли о трагедии» Уолпола были адресованы в 1775 году этому джентльмену. — Ред.

(278) «Браганца» вышла в театре Друри-Лейн в 1775 году и имела большой успех. Уолпол предоставил эпилог. — Ред.

(279) «Закон Ломбардии» был поставлен в Друри-Лейн в 1779 году, но шел всего девять вечеров. — Ред.

(280) «Школа злословия» Шеридана была впервые исполнена в Друри-Лейн 8 мая 1777 года.

(281) «Мысли о комедии» Уолпола были написаны в 1775 и 1776 годах и будут найдены в его «Сочинениях». — Ред.

Письмо 124 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 31 августа 1777 г. (стр. 171)

Вы очень добры, дорогой сэр, что даете мне отчет о своем здоровье и занятиях и спрашиваете о моих. Мне очень жаль, что Вы не так свободны от подагры, как я с февраля; но я верю, что она лишь убережет Вас от других недугов и никогда не помешает Вам развлекаться, что Вы — одно из тех немногих счастливых существ, которые могут делать всегда; и Ваш нрав так хорош, а ум так естественно философски спокоен и доволен, что Вы не нуждаетесь в мире, не заботитесь о нем и не подвержены ничему, что в нем происходит. Это истинная мудрость, но мудрость, которую ничто не может дать, кроме конституции. Обособленные развлечения всегда составляли большую часть моего собственного наслаждения и засеяли мою жизнь некоторыми из ее лучших моментов. Моим намерением было, чтобы они стали занятиями моих последних лет, но судьба, кажется, начертала для меня совсем иную сцену! Несчастье моего племянника вовлекло меня в дела, а следовательно, и в заботы, и открывает сцену споров, которыми я не буду тревожить Ваше спокойствие.

Опасное положение, в котором находился Его Королевское Высочество герцог Глостерский, и из которого, сомневаюсь, он едва вышел, хотя ему лучше, добавило еще больше терний к моему беспокойному уму. Дочери герцогини находятся в Хэмптон-корте и частично под моей опекой. Одним словом, все мое лето было поглощено обязанностями, которые приковали меня к дому, не позволяя предаться ни одному занятию по моему вкусу.

Короче говоря, как я уже говорил Вам, я часто желаю быть монахом в Кембридже. Писатели о правительстве осуждают, вполне справедливо, уединенную жизнь как противоречащую интересам Природы, которая любит деторождение; но поскольку Природа не очень желает, чтобы мы плодились до трехскор лет и десяти, я считаю монастыри очень подходящими убежищами для тех, кого наша Альма-матер не призывает настоятельно к своему Opus Magnum. И хотя, конечно, седые волосы лучше всего подходят для ведения государственных дел, но поскольку Ровоамы мира (за исключением Людовика XVI) не всегда доверяют руль правления древним рукам, старые джентльмены, мне кажется, очень плохо размещены [когда не за советом] где-либо, кроме монастыря. Поскольку у меня нет больше призвания к министерству, чем к продолжению моего рода, я вздыхаю по дортуару; и поскольку через шесть недель мои часы пробьют шестьдесят, я хотел бы не иметь больше дел с миром. Я не устал жить, но — что толку рисовать видения? Нужно принимать свою судьбу такой, как она есть; горькое и сладкое налиты в каждую чашку. Завтра может быть приятнее, чем сегодня. Ничто не длится одного цвета. Нужно принять монастырь или принять шансы мира, какими они представляются; и поскольку непрерывное счастье лишь отравило бы уверенность в том, что даже оно должно закончиться, трения и невзгоды должны быть смягчены тем же соображением. Я не так занят, но буду очень рад увидеть Вашу рукопись и верну ее бережно. Я также поблагодарю Вас за гравюру мистера Джениса, которой у меня нет и которую я не видел. Прощайте! Искренне Ваш.

Письмо 125 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 16 сентября 1777 г. (стр. 172)

Я благополучно получил Ваш том, дорогой сэр, и спешу поблагодарить Вас, прежде чем прочитал хоть страницу, чтобы Вы не беспокоились о его прибытии. Я верну его с величайшей осторожностью, как только закончу, и в то же время пришлю мистеру Эссексу счета, о чем прошу Вас сообщить ему. У меня есть не менее важная причина писать немедленно, чтобы поблагодарить Вас за огромное доверие, которое Вы мне оказываете. Вы говорите о чепухе; увы! что есть все наши мнения, как не она? Если мы ищем истину, прежде чем зафиксировать наши принципы, что мы находим, кроме сомнения? И кто из нас начинает поиск с tabula rasa? Более того, где мы можем охотиться, как не в томах ошибок или преднамеренного заблуждения? Разве у нас тоже нет предвзятости в наших умах — наших страстей? Они склонят чашу весов в пользу доктрин, наиболее приятных им. И все же давайте будем немного тщеславны: Вы и я радикально расходимся в наших принципах, и все же за сорок лет они никогда не омрачали нашу дружбу. Мы могли бы дать миру причину, которая ему не понравилась бы. Мы оба были искренни, оба были последовательны, и ни один из нас не принимал свои принципы и не менял их ради своей выгоды.

Ваш труд, насколько я с ним знаком, поражает меня: он показывает, чего может достичь человек, который не теряет ни минуты; и, что еще лучше, насколько счастлив человек, который всегда может занять себя. Я не верю, что гордый прелат, который не хотел сделать Вас немного счастливее, достоин зависти хотя бы наполовину. Спасибо за гравюру Соама Джениса: это доказательство искусства сэра Джошуа, который смог дать сильное сходство столь неуклюжему лицу, не сделав его неприятным.

Герцог Глостерский чудесным образом ожил. В течение двух целых дней я сомневался, не умер ли он. Надеюсь, фаталисты и предсказатели будут посрамлены; и таким образом, как его дед разрушил чары того, что второй носитель имени был несчастным принцем, герцог опровергнет те, что сделали титул Глостера неблагоприятным. Прощайте!

Письмо 126 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Вечер вторника, 16 сентября 1777 г. (стр. 173)

У меня появилась восхитительная игрушка, если бы у меня было время для игр. Это новый вид камеры-обскуры(282) для рисования портретов людей, или видов, или интерьеров комнат, и она не зависит от солнца или чего-либо еще. Беда в том, что там огромное количество механизмов и сборки, а я худший человек на свете для управления этим. Вы знаете, что я непроходимо туп во всем, что требует крупицы здравого смысла. Изобретатель должен прийти ко мне в пятницу и попробовать, сможет ли он заставить меня отличать правую руку от левой. Я мог бы так же легко изобрести свою машину, как и управлять ею; тем не менее, она стоила мне десять гиней и может стоить мне столько же, сколько я захочу, для ее улучшения. Вы решите, что меня соблазнила дороговизна. Полагаю, мне придется держать астронома, как мистер Боклерк, чтобы помогать мне играть с моей погремушкой. Изобретатель, который кажется очень скромным и простым, но, я заключаю, способным льстецом, был влюблен в мой дом и клялся, что ничто никогда не подходило его камере так хорошо. Конечно, расписные окна и виды, и готические дымоходы и т. д. и т. п. были усладой для глаз, когда они не больше серебряного пенни. Вы бы знали, как с этим управляться, как будто никогда ничего другого не делали. Не лучше ли Вам приехать и посмотреть? Вы научитесь управлять ею, с удовольствием исправляя мою неловкость и необучаемость. Сэр Джошуа Рейнольдс и Уэст получили по одной; а герцог Нортумберленд так очарован изобретением, что, смею сказать, он может говорить о нем и объяснять его до тех пор, пока я не буду понимать в десять раз меньше, чем сейчас. Помните, ни леди Эйлсбери, ни Вы, ни миссис Дамер не видели мой новый божественный кабинет, ни бильярдные кии, которыми графиня Пембрук и Аркадия играли со своим братом сэром Филипом; ни портрет прекрасной Дженнингс в парадной спальне. Я еду в город через неделю на день или два; и поскольку, конечно, Маунт-Эджкумб вывел Вас из настроения по поводу Парк-плейс, Вы можете соизволить оставить его на мгновение. Я никогда не видел Котчел(283) и сожалею. Разве старый гардероб там еще не стоит? Там был один со времен Каина; но штаны Адама и нижняя юбка Евы были съедены козой в ковчеге. Доброй ночи!

(282) Машина, называемая Делинеатором.

(283) Старая резиденция семьи Эджкумб, в двенадцати милях от Маунт-Эджкумба.

Письмо 127 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 22 сентября 1777 г. (стр. 173)

Я возвращаю Вам Вашу рукопись, дорогой сэр, с тысячью благодарностей и буду с нетерпением ждать известия, что Вы получили ее в целости. Она меня очень позабавила, и я восхищаюсь мистером Бейкером(284) за то, что он смог проявить столько здравого смысла в столь сухой теме. Я хотел бы, раз Вы говорите, что у Вас есть материалы для этого, чтобы Вы написали его биографию. Он заслуживал этого гораздо больше, чем большинство тех, кого он записал. Его книга о «Недостатках обучения» превосходна и слишком мало известна. Я восхищаюсь также его умеренностью, которая была необычайной для человека, так много пострадавшего за свои принципы. И все же они исказили даже его, ибо он отвергает характеристику епископа Ганнинга, данную епископом Бернетом на стр. 200, и все же на следующей же странице дает ту же характеристику ему. Слова Бернета таковы: «у него была большая путаница вещей в голове, но он не мог привести ничего в систему»: прошу сравнить это со стр. 201. Я не вижу, в чем они различаются, кроме того, что мистер Бернет не говорит так много о его благовидности, как мистер Бейкер.

Я не буду хвалить Вашу умеренность, когда Вы оправдываете такого человека, как епископ Уотсон. И Вы не должны сердиться на Бернета, а на свидетелей, на основании показаний которых Уотсон был осужден. По правде говоря, я рад, когда такие ошибки находят у Бернета; ибо это показывает, что его враги злятся не на то, что он говорит ложь, а на то, что он говорит правду. Разве историк не должен сказать, что епископ был осужден за симонию, если это было так? Я скажу Вам, что говорили об «Истории» Бернета те, чье свидетельство Вы сами не стали бы оспаривать — по крайней мере, не стали бы ни в чем другом. Тот исповедник сказал: «Черт возьми, он рассказал много правды, но где, черт возьми, он ее узнал?» Это было свидетельство святого Аттербери.

Я позволю себе упрекнуть и Вас, дорогой сэр, за защиту той отвратительной убийцы королевы Кристины — и как Вы можете сомневаться в ее разговоре с Бернетом? Вы должны знать, что есть тысяча свидетельств того, как она смеялась над религией, которую приняла. Если Вы одобряете ее, я позволю Вам осудить лорда Рассела и Алджернона Сидни. Что ж, поскольку у нас никогда не будет одних и тех же героев, мы не будем спорить о них, и я не буду искать недостатки, когда Вы доставили мне столько развлечений: это было бы очень неблагодарно, а я в тысяче долгов перед Вами и хочу иметь больше. Я хочу видеть больше Ваших рукописей: они полны курьезов, и я люблю некоторых из Ваших героев тоже: я чту епископа Фишера и люблю мистера Бейкера. Если бы я мог выбирать, я хотел бы увидеть Ваш отчет о лицах, получивших образование в Кингс-колледже, — но поскольку у Вас могут быть возражения, я настаиваю, если они есть, чтобы Вы не давали мне ни слова ответа. Возможно, дерзко просить об этом, и молчание не поставит ни одного из нас в затруднительное положение. У меня нет права делать такую просьбу, и я делаю ее сейчас только на том основании, что она окажется для Вас совершенно безразличной. Вы заставите меня винить себя, если это хоть на мгновение расстроит Вас; и я уверен, что Вы слишком добродушны, чтобы вывести меня из равновесия с самим собой, чего Ваш отказ от ответа не сделает.

Я прилагаю свои счета для мистера Эссекса и побеспокою Вас отправить их ему. Я снова благодарю Вас и верю, что Вы будете так же дружески откровенны со мной, как я был с Вами: Вы знаете, что я брат-монах во всем, кроме религиозных и политических взглядов. Я только смеюсь над тридцатью девятью статьями: но ненавижу Кальвина так же сильно, как королеву Швеции, ибо он был таким же законченным убийцей. Всегда Ваш.

P.S. Поскольку у меня есть большое желание, и, действительно, я должен, когда требую этого, проявлять умеренность, а когда нет — должен признаться в этом, что я и делаю, ибо признаю, что я не умерен в определенных вопросах; если Вы заняты сами и пришлете мне материалы, я составлю биографию мистера Бейкера; и, если Вы не будете ею довольны, Вы сожжете ее в Смитфилде. По правде говоря, я чту добросовестных мучеников всех сект, вероисповеданий и партий — я искренне жалею их, если они слабые люди. Когда они так же разумны, как мистер Бейкер, я сомневаюсь в своем собственном понимании больше, чем в его. Я знаю, что у меня нет его добродетелей, но был бы рад воздать им должное; и, возможно, от человека другой партии свидетельство было бы более к его чести. Я не называю себя человеком других принципов; потому что человек, который считает себя связанным своей клятвой, не может быть человеком принципов, если он нарушает ее. Я не намерен отрицать, что многие люди могли считать нарушение клятвы королем Иаковом освобождением от их собственных; но если они так не думали или не считали, что их долг перед страной обязывает их отречься от своего короля, я никогда не стал бы защищать тех, кто принимал новые клятвы из корысти.

(284) Томас Бейкер, ученый автор «Размышлений об обучении, в которых показана недостаточность оного в его различных частях, дабы доказать полезность и необходимость Откровения»; труд, который выдержал многочисленные издания и был одно время одной из самых популярных книг на языке. Он родился в Дареме в 1656 году и умер в должности коммонера-магистра колледжа Сент-Джонс в Кембридже в июле 1740 года. — Ред.

Письмо 128 Роберту Джефсону, эсквайру(285). Строуберри-Хилл, 1 октября 1777 г. (стр. 175)

Оказывать услуги, сэр, конечно, не значит доставлять беспокойство: и если бы у меня было самое постоянное занятие, я бы нашел моменты для чтения Ваших произведений. Я провел самое печальное лето из-за различных бедствий в моей семье; и хотя положение моего племянника и другие дела не позволяют мне иметь много времени для литературных развлечений, я не намеревался лишать себя удовольствия получать известия от моих друзей. К сожалению, в настоящее время мне невозможно воспользоваться Вашей добротой; не из-за моих собственных дел, а из-за отсутствия мистера Гаррика. Он уехал в Стаффордшир, чтобы выдать замуж племянницу, а оттуда отправится в Уэльс, чтобы руководить пьесой, которая будет поставлена у сэра Уоткина Уильямса. Я даже боюсь, что не буду первым, кто узнает о его возвращении, так как, возможно, перееду в город в ожидании герцогини Глостерской, прежде чем он вернется домой. Я не буду пренебрегать собственным удовлетворением; но упоминаю это обстоятельство, чтобы Вы не заподозрили меня в невнимательности, если я не увижу Вашу трагедию так скоро, как желаю. Я, сэр, с большим уважением.

(285) Печатается впервые.

Письмо 129 Достопочтенному Г. С. Конуэю. 5 октября 1777 г. (стр. 176)

Вы так необычайно добры, что я, безусловно, приму Ваше предложение в самом полном смысле, и, чтобы обеспечить присутствие миссис Дамер, прошу ожидать Вас в субботу, 11-го числа. Если лорд и леди Уильям Кэмпбелл окажут мне честь сопровождать Вас, я буду очень счастлив видеть их и ожидаю мисс Кэролайн(286). Дайте мне знать о них, чтобы парадную спальню можно было проветрить.

Мои трудности с отъездом из дома возникают из осознания моей собственной слабости. Я взял за правило, насколько могу, соответствовать всему, где бы я ни был. Хотя мне сегодня шестьдесят, я не считал бы это возрастом для того, чтобы от всего отказываться; но это возраст для того, на что у человека нет сил. Вы, хотя и не намного моложе, так же здоровы и сильны, слава Богу, как и всегда были: и Вы не можете иметь представления о том, как унизительно, когда на тебя пялятся незнакомцы и слуги, когда ты ковыляешь или не можешь делать то, что делают другие. Я наслаждаюсь, будучи с Вами, и Ричмондами, и теми, кого я люблю и знаю; но толпы молодых людей, и чичестерские люди, и офицеры, и странные слуги заставляют меня бояться Гудвуда. Признаюсь, мое настроение никогда не бывает низким; но оно редко выдерживает весь день; и хотя я готов поспорить, что многим кажусь капризным и отличающимся от остального мира, в моем поведении больше смысла, чем кажется. Вы знаете, что в Лондоне я редко выхожу утром и всегда поздно; это потому, что мне нужно много отдыха. Упражнения никогда не шли мне на пользу: и было бы странно, если бы я не знал себя к этому времени; и то, что так хорошо подошло мне, вероятно, будет лучше всего подходить мне до конца жизни. Было бы нелепо говорить так много о себе и вдаваться в такие пустяковые детали, но Вы — тот человек в мире, которого я хочу убедить, что я действую не просто из прихоти или дурного настроения; хотя я признаю в то же время, что мне не хватает Вашей доброты и у меня есть склонность совсем не заботиться о людях, которые мне не нравятся абсолютно. Я мог бы сказать гораздо больше по этому поводу, но это неуместно; хотя, когда человек почти покончил с миром, я думаю, вместе с леди Бландфорд, что можно потакать своим собственным прихотям и пристрастиям в своем собственном доме. Я не имею в виду, и тем более не заявляю, об уходе от дел, потому что менее нелепо продолжать жить с миром до конца, чем возвращаться к нему; но в тихом образе жизни я давно намеревался отказаться от большей его части. Больше всего я далек от того, чтобы не намереваться часто приезжать в Парк-плейс, когда у Вас мало гостей; и я предпочел бы быть с Вами в ноябре, чем в июле, потому что я совершенно не способен ходить дальше улитки. Я больше никогда не буду говорить на эти темы, потому что может быть столько же притворства в том, чтобы быть слишком старым, сколько глупости в том, чтобы быть слишком молодым. Моя идея о возрасте заключается в том, что у человека нет ничего, что нужно делать, кроме того, что он должен, и что разумно. Все притворства — это претензии; и притворство быть тем, чем ты не являешься, не может обмануть, когда тебя знают, как каждый должен быть, кто прожил долго. Я не имею в виду, что у пожилых людей не может быть удовольствий, если они могут; но тогда я думаю, что эти удовольствия ограничиваются тем, чтобы быть комфортными и наслаждаться немногими друзьями, которых не пережил. Я достаточно справедлив, чтобы признать, что обязанности — это не удовольствия. Я отдал много своего времени племянникам и племянницам, даже тем, к кому не могу питать большой привязанности. Я люблю своих племянниц, даже симпатизирую им; но люди, которые моложе меня на сорок лет, безусловно, не то общество, которое я должен искать. Они могут думать и говорить только о том, что есть или что будет; я, безусловно, более склонен думать и говорить о том, что прошло: и обязанность проводить конец долгой жизни в кругу совершенно новых людей для меня более утомительна, чем проводить большую часть своего времени, как я это делаю, совершенно одному. Семейная любовь и гордость заставляют меня интересоваться молодыми людьми моей собственной семьи — для всего остального молодого мира они для меня так же безразличны, как марионетки или черные дети. Это мое кредо и ключ ко всему моему поведению, и тем более вероятно, что оно останется моим кредо, так как я думаю, что оно обосновано. Если бы я мог нарисовать свои мнения вместо того, чтобы писать их, я не знаю, не составило бы это новый вид алфавита — я использовал бы разные цвета для разных привязанностей в разном возрасте. Когда я говорю о любви, привязанности, дружбе, вкусе, симпатии, я рисовал бы их розовым, карминовым, синим, зеленым, желтым цветом для моих современников: для новых людей первые были бы бесцветными; другие — пурпурными, коричневыми, малиновыми и изменчивыми. Помните, человек рассказывает свое кредо только своему исповеднику, то есть под печатью. Я пишу Вам так, как думаю; другим — так, как должен. Прощайте!

(286) Мисс Кэролайн Кэмпбелл, старшая дочь лорда Уильяма Кэмпбелла.

Письмо 130 Роберту Джефсону, эсквайру(287). Строуберри-Хилл, 17 октября 1777 г. (стр. 177)

Мистер Гаррик вернулся всего два дня назад, сэр, и я не получал Вашу трагедию(288) до сегодняшнего утра; поэтому я мог прочитать ее только один раз очень быстро и без должного внимания к отдельным отрывкам, хотя даже так некоторые поразили меня как очень прекрасные. Вы поощрили меня скорее критиковать, чем льстить Вам; и Вы правы, ибо Вы даже извлекли пользу из такого слабого суждения, как мое, и всегда улучшали отрывки, к которым я возражал. Действительно, это не совсем справедливый ответ, так как это было инверсией моего метода, путем лести вместо поиска недостатков во мне; а критик, который встречает покорность, склонен становиться тщеславным, дерзким и капризным. Тем не менее, поскольку я убежден, что всякая критика, даже ошибочная, до того, как автор обращается к публике, является дружеской, я честно скажу Вам, какие части Вашей трагедии показались мне спорными при столь поверхностном прочтении.

В целом язык кажется мне слишком метафоричным; особенно в том виде, в каком его используют все персонажи. Вы, кажется, подражали Бомонту и Флетчеру, хотя Ваша пьеса превосходит все их. По правде говоря, я думаю, что дикция иногда неясна из-за того, что она так фигуральна, особенно в первом акте. Позволите ли Вы мне упомянуть два примера?

«И трусливая Лень, линяя свои бессонные перья, Кивает сонным удивлением на авантюрное крыло, Что парит в сияющей лазури над его головой».

Признаюсь, я не понимаю, почему перья Лени бессонные; и я думаю, что кивающее удивление и парящая лазурь — выражения слишком греческие, чтобы быть так близко друг к другу, и слишком поэтичные для диалога. Другой отрывок —

«Мудрые должны следить за событием на колесе Фортуны»,

и семь последующих строк. Образы очень прекрасны, но требуют большего внимания, чем способны уделить обычные зрители. В «Браганце» каждый образ поразительно ясен.

Боюсь, я не совсем удовлетворен развитием Вашего произведения. Поведение Бирено при нападении на принцессу кажется слишком поспешным и не продуманным. Еще более невероятно, что Паладор должен признаться в своей страсти своему сопернику; и не менее того, что частное лицо и незнакомец должны сомневаться в верности принцессы, когда она предпочла его своему сопернику, принцу крови и ее суженому; и что без малейшего расследования он должен поверить, что Бирено был допущен тайно в ее покои, когда, если она не отвергала его, он мог иметь доступ к ней открыто. Невозможно представить ее намерение оскорбить отца, отказавшись от столь подходящей партии, и интриговать с тем самым человеком, за которого она должна была выйти замуж и которому отказала. Доверчивость Паладора не вяжется с описанием его мудрости, благодаря которой он был допущен к советам короля.

Я думаю, когда Вы отдаете Софию Паладору, Вы забываете, что король объявил, что он обязан отдать свою дочь принцу своей крови; и я не вижу причин для того, чтобы Бирено заколол Асканио, который был уверен в том, что его предадут смерти, когда их предательство будет раскрыто.

Характер принцессы очень благороден и хорошо выдержан. Когда я сказал, что не понимаю ее намерений, я выразился плохо. Я не предполагал, что она интриговала с Бирено; но я имел в виду, что неестественно, чтобы Паладор подозревал ее в этом, поскольку немыслимо, чтобы принцесса отказала своему кузену в браке ради простой прихоти интриговать с ним. Если бы она управляла отцом и из страха перед его гневом притворялась по поводу Бирено, у Паладора было бы больше оснований сомневаться в ней. Не было бы также естественнее для Бирено настроить короля против Паладора, чем пытаться заставить последнего ревновать к Софии? По крайней мере, я думаю, у Бирено было бы больше шансов отравить разум Паладора, если бы он не обнаружил перед ним, что знает о его страсти. Простите меня, сэр, но я не могу примирить с вероятностью то, что Паладор верит, что София отвергла Бирено как мужа, хотя это порадовало бы ее отца, и все же решила интриговать с ним вопреки столь серьезному и необычному закону. Либо его доверчивость, либо его ревность превращают Паладора в любовника, совершенно недостойного такой женщины, как София. Ради нее я хочу видеть его более достойным ее.

Вы такой великий поэт, сэр, что Вам нет нужды трудиться ни над чем, кроме Ваших сюжетов. Вы можете выразить все, что угодно. Если развитие сюжета естественно, Вам не будет не хватать слов. Напротив, я скорее боюсь, что Вы слишком потакаете своей поэтической жилке, ибо Ваш язык иногда достаточно возвышен для од, которые допускают высшую степень энтузиазма, чего Гораций не позволил бы трагическим писателям. Вы могли бы обеспечить двадцать наших трагических авторов строками, которыми Вы могли бы позволить себе пренебречь, хотя бы по той причине, что они слишком прекрасны, как в пейзажной живописи некоторые части должны быть недокрашены, чтобы придать больший рельеф остальным. Не сочтете ли Вы меня слишком придирчивым и брезгливым, когда я нахожу язык «Закона Ломбардии» слишком богатым?

Прошу прощения, но Вам труднее угодить мне, чем кому-либо. Я заинтересован в Вашем успехе и Вашей славе. Вы должны быть совершенны во всех частях, в природе, простоте и характере, так же как и в самой очаровательной поэзии, иначе я не буду доволен. Если бы я осмелился, я бы попросил Вас доверить мне Ваши сюжеты, прежде чем Вы напишете хоть строку. Когда сюжет захватывает Вас, Ваша порывистость не может дышать, пока Вы не выполните свой план. Вас нужно сдерживать, как других поэтов нужно подстегивать. Когда Ваш эскиз сделан, Вы должны изучить характеры и аудиторию. Не будет лестью сказать, что самое меньшее, что Вам нужно сделать, — это написать свою пьесу.

(287) Печатается впервые.

(288) «Закон Ломбардии»; см. выше, стр. 170, письмо 123. — Ред.

Письмо 131 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 19 октября 1777 г. (стр. 179)

Большое спасибо, дорогой сэр, за возможность увидеть книгу, которую я возвращаю с мистером Эссексом. Для меня не новость, что Бернет заискивал перед другой стороной в первой части своей жизни; и я не буду настаивать на том, что он изменился по убеждению, что можно сказать, и обычно говорят, обо всех новообращенных, даже о тех, кто меняет свои принципы наиболее вопиюще из корысти. Герцог Лодердейл(289), действительно, был таким псом, что даже наименее честный человек должен был возненавидеть его, как бы ни был с ним связан. Сомневаюсь, что Бернет мог быть слеп к его характеру, когда писал посвящение. По правде говоря, я отказался от многих своих святых, но не по обвинениям таких негодяев, как Далримпл(290) и Макферсон(291); и люди, столь противоположные им, не могут поколебать мою веру в лорда Рассела и Алджернона Сидни. Я не отрекаюсь от тех, кто запечатлел свою честность своей кровью, но от тех, кто взял тридцать сребреников.

Мне было жаль, что Вы сказали, будто у нас есть какие-то разногласия. Мы расходились в чувствах, но не в дружбе. Два человека, как бы ни были они непохожи в принципах, могут быть идеальными друзьями, когда оба искренни в своих мнениях, как мы. Тем более мы не будем ссориться из-за мнений наших отдельных партий, поскольку очень немногие с обеих сторон были столь неизменно последовательны, как Вы и я; и поэтому мы больше уверены в честности друг друга, чем в честности людей, которых мы знаем меньше и которые действительно менялись. Поскольку Вы и я — лишь умозрительные лица, а не деятели, было бы очень праздным спорить о тех, кого не существует. Короче говоря, мы, я верю, в таком же идеальном добром расположении духа друг к другу, как были эти сорок лет.

Прошу, не торопитесь с анекдотами о мистере Бейкере и не пренебрегайте другими занятиями из-за этого. У меня, конечно, не будет времени что-либо делать в этом году. Я ожидаю герцога и герцогиню Глостерских через несколько дней, должен поехать в город, как только они прибудут, и, вероятно, у меня не будет много свободного времени до следующего лета.

Не очень благоразумно заглядывать даже так далеко вперед, и я больше не склонен строить отдаленные планы. Немного сидячего литературного развлечения — это, конечно, не очень высокий воздушный замок, если я закладываю фундамент в идее за семь или восемь месяцев.

За любые рукописи, которые Вы мне одолжите, я буду очень благодарен. Они развлекают меня чрезвычайно, и я обещаю Вам, что у нас не будет и тени спора о них. Я не люблю диспутов, даже с теми, кто мне наиболее безразличен. Я искренне прошу Вашего прощения за то, что оспаривал с Вами хоть один пункт. Я уверен, что это было без крупицы дурного настроения по отношению к Вам: напротив, это было из желания в тот момент, чтобы Вы не одобряли то, что я не любил, — но даже от этого я отказываюсь как от неразумного.

Вы правы, дорогой сэр, не обращаясь к Мастерсу за какими-либо бумагами, которые могут у него быть относительно мистера Бейкера(292). Это никчемный человек, от которого скорее получишь отказ, чем одолжение.

Мне жаль слышать, что у мистера Лорта подагра, и еще больше беспокоит, что Вы все еще страдаете от нее. Такое терпение и нрав, как Ваши, — единственные паллиативы. Поскольку бутикины так сильно сократили и смягчили мои приступы, я не ожидаю их возвращения с тем ужасом и страхом, как раньше, а это значит быть излеченным от половины жалоб. В прошлый раз у меня почти не было боли, я не лежал в постели ни дня и у меня совсем не было подагры ни в одной ноге. Не могу ли я спросить Вас, нет ли в этом заслуги бутикинов? Избавить меня от моих опасений для меня очень много значит, ибо теперь интервалы не соединяют приступы. Вы поймете, что я намерен сказать Вам слово в пользу бутикинов, ибо можно ли чувствовать пользу и не желать передать ее страдающему другу? Действительно, я искренне Ваш.

(289) Джон, второй граф Лодердейл, который, отличившись своим рвением и активными усилиями в деле короля во время гражданских войн, был после Реставрации, в мае 1672 года, пожалован титулами маркиза Марча и герцога Лодердейла в Шотландии. — Прим. ред.

(290) Сэр Джон Далримпл, автор «Мемуаров о Великобритании и Ирландии». Эдинбург, 1771–1773–1788; 3 тома, кварто. — Прим. ред.

(291) Джеймс Макферсон, издатель Оссиана, опубликовавший «Историю Великобритании от Реставрации 1660 года до восшествия на престол Ганноверской династии», 1775 г., 2 тома, кварто, а также «Введение в историю Великобритании и Ирландии». Лондон, кварто, 1771 г. — Прим. ред.

(292) Бумаги, которыми владел Мастерс, он в конечном итоге опубликовал сам в 1784 году под заглавием «Мемуары о жизни и трудах Томаса Бейкера из бумаг доктора Закари Грея: с каталогом его рукописных собраний. Р. Мастерса». — Прим. ред.

Письмо 132 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 31 марта 1778 г. (стр. 181)

Признаться, дорогой сэр, мне показалось, что прошло немало времени с тех пор, как я получал от вас известия, и мне очень жаль, что причиной тому была подагра. Надеюсь, после столь долгого мучения теперь вас ждет облегчение, большее, чем вы ожидаете. Я бы и сам не хранил молчания, если бы мне было что сообщить вам, что стоило бы вашего внимания.

Политика была единственным языком, а брань — единственным выражением этой зимы; ни то, ни другое не являются и не заслуживают быть обитателями вашего мирного скита. Однако я опасаюсь, как бы они не стали настолько серьезными, что начнут угрожать вторжением в любое уединение! Я дам вам знать, когда устроюсь в Строуберри-Хилл и смогу просмотреть ваши любезные подборки, касающиеся мистера Бейкера. Он, безусловно, заслуживает своего места в «Biographia», но я не удивлен, что вы не пожелали смириться с тем, чтобы его «воцерковлял» и вводил в должность пресвитерианин. По правде говоря, я, не питающий такого же рвения против диссентеров, вовсе не желаю изучать историю их апостолов, которая, как правило, весьма скучна.

Вы должны извинить краткость этого письма, к тому же меня прервали: мой племянник поправился так же внезапно, как и в прошлый раз; и хотя я далек от мысли, что он полностью в здравом уме, большая часть его недуга отступила, что, хотя и избавит меня от множества хлопот, сейчас меня торопит и вынуждает закончить.

Письмо 133 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 23 апреля 1778 г. (стр. 181)

Благодарю вас, дорогой сэр, за известие о появлении труда Уильяма Ле Ворсестра(293) и закажу себе книгу, как только поеду в город, что случится не раньше следующей недели. Я здесь с пятницы, такой же отшельник, как и вы. Мне требовались воздух и покой, так как я сильно утомился, когда мой племянник пошел на поправку, пытаясь отговорить его от участия в кампании с его ополчением; но тщетно! Теперь я страшусь услышать о какой-нибудь его эксцентричной выходке. Мне жаль, что мистер Тайсон совсем перестал меня навещать, хотя он иногда бывает в городе. Еще больше меня беспокоят ваши частые недомогания — надеюсь, их главная причина — нежелание двигаться.

Ваши «Бейкериана» будут весьма кстати около июня: я не буду постоянно проживать здесь до тех пор, или, по крайней мере, у меня не будет досуга, так как май — месяц, когда меня чаще всего навещают из города. При всей нехватке свободного времени я умудрился прочесть «Уэльский тур» мистера Пеннанта и второй том Уортона(294); оба они входят в круг ваших интересов. Я также далеко продвинулся в первом томе «Государственных бумаг» лорда Хардвика(295). Я пока не нашел ничего, что казалось бы новой сценой или представляло старое в новом свете; все же они довольно занимательны, хотя и не пропорционально объему томов. Приятно слышать, как актеры говорят сами за себя; но, с другой стороны, они используют гораздо больше слов, чем необходимо: и когда знаешь события из истории, немного утомительно возвращаться к деталям и проволочкам.

Я был бы рад нанять мистера Эссекса для работ в моих служебных помещениях, но надвигающаяся война с Францией удерживает меня. Сейчас не время для расходов! Мне хотелось бы оставить свой маленький замок завершенным; но, хотя я лишь сторонний наблюдатель, я не могу быть равнодушным к положению дел, подобно тому деревенскому джентльмену, который выезжал с гончими, когда два войска при Эджхилле готовились к сражению. Я жажду мира и спокойствия и был бы рад провести свои оставшиеся часы в праздных и уединенных забавах, которые люблю, не испытывая тревоги за свою страну. Прощайте!

(293) «Itineraria Symonis, Simeonis et Willelmi de Worcestre». Кембридж, 1778 г., 8vo; под редакцией доктора Джеймса Нэсмита, который опубликовал превосходный каталог рукописей, оставленных архиепископом Паркером колледжу Корпус-Кристи в Кембридже. — Прим. ред.

(294) «История английской поэзии» Томаса Уортона. — Прим. ред.

(295) «Различные государственные бумаги с 1501 по 1726 год», опубликованные графом Хардвиком в двух томах, кварто. — Прим. ред.

Письмо 134 Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 21 мая 1778 г. (стр. 182)

Не буду вам льстить: меня ничуть не позабавили ни Симон, ни Симеон, ни Уильям Ворсестр. Если в них и было что-то сносное, так это пропущенная часть или та, которую я не читал, а именно «Путешествие в Иерусалим», к которому у меня нет ни малейшего любопытства. Благодарю вас за упоминание «Джентльменского журнала», который я выписал.

Мистер Эссекс заходил ко мне и оставил чертеж моста, который мне очень нравится, — но я, к несчастью, был вне города; он не оставил адреса, и я не знаю, где искать его в этом переполненном стоге сена. Все еще надеюсь, что он зайдет снова перед своим отъездом.

Не могу ли я, не должен ли я поздравить вас с восстановлением папизма?(296) Ожидаю, что скоро увижу разгуливающих повсюду капуцинов и иезуитов на высоких постах. Мы стремительно возвращаемся к нашему первобытному состоянию и не имеем ничего, кроме нашего острова и нашей старой религии.

Публикация мистера Нэсмита направила меня к рукописям в библиотеке Бенет, о которых я не знал, что они напечатаны. Я нашел две или три, с которых был бы рад получить копии, и охотно заплатил бы за них; но я оставил книгу в Строуберри и должен буду побеспокоить вас этим поручением в другой раз.

Сити хочет похоронить лорда Чатема(297) в соборе Святого Павла, что, как сказал мне сегодня один человек, буквально означало бы «обокрасть Петра, чтобы заплатить Павлу». Хотелось бы, чтобы так оно и было, чтобы в этой наготе появилось хоть какое-то украшение, en attendant восстановление различных алтарей. В мои планы не входит покупка нового издания «Biographia»; надеюсь, они предоставят старым покупателям дополнения в виде приложения. Я исправил опечатки в своем экземпляре, но не смог взять на себя труд переписать их, как не мог и одолжить им оригиналы, поскольку имею обыкновение делать пометки на полях всех книг, которые меня хоть сколько-нибудь интересуют. Пожалуйста, дайте знать, есть ли жизнь Бейкера среди дополнений и довольны ли вы ею, так как в его уединенной жизни вряд ли было достаточно событий, чтобы оправдать два жизнеописания.

Никаких новых старых новостей нет, а вас ничего не интересует в пределах памяти человеческой. Я все собираюсь составить отчет о своем общении с Чаттертоном, о чем вы мне очень любезно напоминаете, но какие-то дела все время мешают. Моя полная невиновность в том, что я косвенно стал причиной его печальной судьбы, которая случилась через два года после нашей переписки, когда он уже исчерпал и свои ресурсы, и свое здоровье, облегчает доказательство того, что я никогда не видел его, ничего не знал о его пребывании в Лондоне и был первым человеком, а не последним, на ком он опробовал свои обманы и на ком основывал свои химерические надежды на продвижение. Мое самое первое, или, по крайней мере, второе письмо развеяло его иллюзии, и наша переписка(298) прервалась до того, как он оставил службу у своего хозяина в Бристоле, так что его разочарование во мне было лишь первой его неудачей; и он был настолько обижен моим недоверием, что никогда не снизошел до того, чтобы показаться мне. В самом деле, того, что я сейчас сказал вам и что не может быть опровергнуто ни тенью сомнения, было бы достаточно для оправдания. Я мог бы лишь добавить к доказательствам тщетное сожаление о том, что никогда не знал о его бедствиях, которые его удивительный гений побудил бы меня облегчить, хотя боюсь, что у него не было других прав на сострадание. Мистер Уортон сказал достаточно, чтобы открыть глаза каждому, кто не питает сильных предубеждений к его подделкам. Доктор Миллс — один из тех, кто не поклонится доктору Перси за то, что тот не был столь же намеренно слеп, как он сам, — но когда у него в глазу бревно, которое он принимает за античную истину, его невозможно убедить подчиниться наставлениям. Прощайте!

(296) Уолпол намекает на законопроект о помощи римским католикам, который освободил их священников от преследований и позволил лицам этого вероисповедания приобретать земли и получать их по наследству. Он прошел обе палаты без возражений. — Прим. ред.

(297) Граф Чатем скончался 10 мая 1778 года. Его останки были удостоены публичных похорон в Вестминстерском аббатстве, его долги были выплачены нацией, а графам Чатем была назначена ежегодная рента в четыре тысячи фунтов. — Прим. ред.

(298) Переписка Уолпола с Чаттертоном происходила в марте и апреле 1769 года. Смерть молодого поэта наступила в августе 1770 года вследствие приема дозы мышьяка в его квартире на Брук-стрит, Холборн. — Прим. ред.

Письмо 135 Преподобному Уильяму Мейсону. [1778](299) (стр. 184)

Целью визита доктора Робертсона было узнать, где он может найти материалы для правления короля Вильгельма и королевы Анны, которые он намерен описать как дополнение к Дэвиду Юму. Я слышал о его намерении, но не признался, что знаю об этом, чтобы мое обескураживание выглядело более естественным. Мне ни на грош не интересно, что он напишет о кормилице церкви, матушке Анне; но никто из шотландцев не достоин быть историком Вильгельма, кроме доктора Уотсона(300). Когда он сообщил мне свою цель, я сказал: «Написать о правлении короля Вильгельма, доктор Робертсон! Это великая задача! Я считаю его величайшим человеком Нового времени со времен его предка Вильгельма, принца Оранского». Вскоре я обнаружил, что доктор имеет о нем весьма смутное представление или принял на веру жалкие пристрастия Далримпла и Макферсона. Я сказал: «Сэр, я не сомневаюсь, что король Вильгельм прибыл сюда с прицелом на корону. И не патриотизм призвал его, ибо он не был англичанином, чтобы отстаивать наши свободы. Нет, его патриотизм был более высокого ранга. Он стремился к короне Англии не из честолюбия, а чтобы использовать ее силы и богатство против Людовика XIV ради общего дела свободы Европы. Виги не понимали масштаба его взглядов, а тори предали его. Считается, что он не понимал нас; но правда в том, что он использовал ту партию, которая была сильнее, чтобы склонить парламент к поддержке своего общего плана». Доктор, заподозрив, что я сомневаюсь в том, что его принципы достаточно широки, чтобы воздать должное столь великому характеру, сказал мне, что сам он родился и воспитывался вигом, хотя и признал, что не умеренным — я полагаю, очень умеренным. Я сказал, что Макферсон нанес великую несправедливость другому герою, герцогу Мальборо, которого он обвиняет в предательстве плана нападения на Брест Людовику XIV. Правда же заключалась в том, как я часто слышал в юности от своего отца, своего дяди и старых людей, живших в те времена, что герцог доверил секрет герцогине, а она — своей сестре, папистке герцогине Тирконнелл, которая была так же бедна и фанатична, как церковная мышь. Подтверждением этого был мудрый и сентенциозный ответ короля Вильгельма герцогу, которого он упрекнул в разглашении секрета. «Честное слово, сэр, — сказал герцог, — я не говорил этого никому, кроме жены». «А я не говорил своей!» — сказал король.

Я добавил, что завистливые скандалы Макферсона и Далримпла на самом деле лишь подчеркивают удивительное величие гения короля; ибо, если они говорят правду, он удерживал корону на голове, хотя знать, духовенство, сельские джентльмены, народ были против него; и хотя почти все его собственные министры предавали его. «Но, — сказал я, — нет ничего глупее, чем предполагать, что герцог Мальборо и лорд Годолфин когда-либо всерьез намеревались восстановить короля Якова. Оба слишком сильно обидели его, чтобы ожидать прощения, особенно от столь безжалостной натуры. И все же реставрация была столь вероятна, что неудивительно, что они поддерживали с ним переписку, по крайней мере, чтобы смягчить свое падение, если он вернется. Но поскольку они так и не оказали ни малейшей услуги в его пользу, когда имели полную власть, нельзя сделать иного вывода, кроме как о глупости короля Якова, продолжавшего опираться на них. Чтобы вообразить, что они намеревались принести в жертву его слабую дочь, которой они управляли абсолютно, ради человека, который был уверен, что им будут управлять другие, нужно иметь так же мало ума, как у самого Якова».

Точную правду я считаю таковой. Мальборо и Годолфин знали о низости и доверчивости характера Якова. Они знали, что он всегда будет искать сторонников; и они могли быть уверены, что если он сможет надеяться на поддержку генерала и лорда-казначея, он будет менее озабочен другими, более слабыми сторонниками. «Невозможно ли, — сказал я доктору, — что они могли переписываться с королем даже с согласия самой Анны? Не удивляйтесь, сэр, — сказал я: — такие вещи случались. Мой собственный отец часто получал письма от Претендента, которые он всегда относил Георгу II и получал на них одобрение Его Величества — я сам видел их, скрепленные собственноручной подписью короля».

Короче говоря, я пытался внушить ему правильные идеи о его предмете и обрисовал ему трудности и нехватку материалов. Но книготорговцы переспорят меня, и доктор забудет свое воспитание — Panem et Circenses, если позволите мне использовать последнее для тех, кто очарован милостями в кругу приближенных, определит его писания и придаст им окраску. Однажды я желал, чтобы он написал историю короля Вильгельма; но его «Карл V» и его «Америка» открыли мне глаза, а времена закрыли его(301). Прощайте!

(299) Это письмо, не имеющее даты, вероятнее всего, было написано в апреле или мае 1778 года; в это время доктор Робертсон находился в Лондоне. — Прим. ред.

(300) «История правления Филиппа II Испанского» доктора Уотсона была опубликована в двух томах кварто в 1777 году. — Прим. ред.

(301) Из биографии доктора Робертсона в «Шотландской биографии» Чемберса видно, что несколько человек предлагали ему написать «Историю Великобритании от Революции до восшествия на престол Ганноверской династии»; и из письма к доктору Уоддилауру, декану Рипона, написанного в июле этого года, следует, что он решился взять на себя ответственность за эту задачу, но отказался от нее вследствие переписки со своим другом мистером Джеймсом Макферсоном, который тремя годами ранее опубликовал историю тех же правлений. — Прим. ред.

Письмо 136 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 3 июня 1778 г. (стр. 186)

Я не буду спорить с вами, дорогой сэр, о патриотах и политике. Один момент вне споров: министры погубили эту страну; и если церковь Англии довольна примирением с церковью Рима и считает это компенсацией за потерю Америки и всего кредита в Европе, то она такая же глупая старуха, как любая бабушка в богадельне. Франция очень рада, что мы стали такими дураками, и быстро увидела, что пресвитерианин доктор Франклин(302) имеет больше здравого смысла, чем все наши министры вместе взятые. Она преодолела все свои предрассудки, изгнала иезуитов и сделала протестанта-швейцарца Неккера своим генеральным контролером. Немного прискорбно, что мы возвращаемся к той чепухе, от которой остальная Европа избавляется! И это тем более прискорбно, что мы знаем по неоднократному опыту: эта страна всегда была опозорена администрациями тори. Рубрика — единственное, что выигрывает от них в лице нескольких мучеников.

Я еще не знаю, что решено относительно места погребения лорда Чатема. Я не больший энтузиаст его памяти, чем вы. Я знал его недостатки и изъяны — но один факт не только не может быть опровергнут, но, боюсь, становится с каждым днем все более примечательным — я имею в виду, что при нем мы достигли не только нашего наивысшего подъема, но и самого прочного авторитета в Европе. Когда имена Мальборо и Чатема до сих пор произносятся с благоговением во Франции, наши мелкие придирки звучат жалко. Нации, которые побеждены, не могут ошибаться.

Я подыскивал для вашего друга комплект моих «Портретов художников» и обнаружил, что мне не хватает шести или семи. Думаю, у меня есть несколько разрозненных экземпляров в городе; если нет, я восполню недостачу с пластин, хотя боюсь, что они будут не лучшего качества, так как их было сделано слишком много. Я был бы очень неблагодарен за все ваши любезности, если бы пренебрег любой возможностью услужить вам, дорогой сэр. В самом деле, наша старая и неизменная дружба делает честь нам обоим и весьма необычна для двух людей, которые так сильно расходятся в своих мнениях относительно церкви и государства. Полагаю, причина в том, что мы оба искренни и никогда не стремились извлечь выгоду из своих принципов; что, признаю, слишком часто встречается с обеих сторон, и я также признаю, что это, честно говоря, чаще встречается на моей стороне вопроса, чем на вашей. Есть причина и для этого: почести и доходы находятся в даре короны: у нации нет отдельной казны, чтобы вознаграждать своих друзей.

Если мистер Тируит(303) открыл глаза на подделки Чаттертона, то это пример убеждения вопреки сильному предубеждению! Я составил отчет о своем общении с этим удивительным молодым человеком; вы увидите его когда-нибудь, но я не намерен его печатать(304). Я проникся полным отвращением к тому, чтобы быть автором; и если бы это не выглядело как выпрашивание комплиментов путем противоречия мне, я бы сказал вам то, в чем глубоко убежден: я нахожу, что та малая доля способностей, что у меня была, притупилась — и когда я сам это замечаю, я вполне могу поверить, что другие будут не менее зорки. Это очень естественно; у меня были скорее порывы, чем способности; и поскольку время ослабило первые, оно, должно быть, разрушило их сходство со вторыми: умоляю, не говорите ни слова в ответ на этот счет, иначе я сделаю именно то, что обещал не делать. Кроме того, поскольку вы всегда были слишком пристрастны ко мне, я начеку, и когда я не хочу выставлять себя на посмешище врагам, я не должен слушать предубеждения друзей; а поскольку никто не относится ко мне более пристрастно, чем вы, нет никого, кому я должен доверять меньше в этом отношении. Искренне ваш.

(302) Доктор Бенджамин Франклин и Сайлас Дин были публично приняты при дворе Франции как послы от Америки в марте того же года. — Прим. ред.

(303) Мистер Тируит, ученый издатель «Кентерберийских рассказов» Чосера, считающихся одной из лучших по качеству издания книг на английском языке, при появлении «Стихов Роули» верил в их подлинность; но, будучи впоследствии убежден в обратном, он не колебался признать свое убеждение. — Прим. ред.

(304) Он назывался «Письмо издателю сборника Томаса Чаттертона» и будет найден в издании сочинений Уолпола. — Прим. ред.

Письмо 137 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 10 июня 1778 г. (стр. 187)

Я так же нетерпелив и спешу, как и вы, дорогой сэр, очиститься от малейшего намерения порицать вашу политику. Я знаю искренность и бескорыстную доброту вашего сердца, и когда я должен быть убежден, как мало мы все уверены в том, что есть истина, было бы очень самонадеянно осуждать мнения любого доброго человека, а тем более старого и неизменного друга, каким я всегда находил вас. Разрушение, которое насильственные произвольные принципы навлекли на эту ослепленную страну, вызвало мое негодование. Мы никогда не были великой и счастливой страной до Революции. Система тех дней стремилась опрокинуть, и опрокинула, тот строй и привела к позору, который всегда сопровождал глупые и злые советы дома Стюартов. Если человек — разумное существо, он имеет право пользоваться своим разумом и наслаждаться своей свободой. Мы, мы одни почти имели конституцию, которой завидовала или должна была завидовать любая другая нация на земле. Это все, за что я выступаю. Я уступлю вам любые описания людей, какие угодно; то есть лидеров партий, а не принципы. Последние не могут измениться, первые обычно меняются, когда власть попадает в руки их или их партии, потому что люди коррумпируемы, а истина — нет. Но чем больше лидеры партии, преданной свободе, склонны меняться, тем больше я обожаю принцип, потому что это показывает, что степень власти нельзя доверять даже тем, кто наиболее чувствителен к ценности свободы. Человек — властное животное; и это было не только моим принципом, но и практикой — покидать всех у ворот дворца. Надеюсь, мы не будем сильно расходиться в этих общих чертах, но мы скажем прощай этой теме. Она никогда не бывает приятной тем, кто не намерен делать из нее ремесло.

Я искренне желаю, чтобы вы не нашли понтифика таким, каким я считаю этот орден, и каким я знаю его, если вы имеете в виду первосвященника Или(305). Он — все то, что я описывал, и даже хуже; и я слишком высокого мнения о вас, чтобы верить, что он когда-либо будет вам полезен.

То, что я сказал об отказе от авторства, никоим образом не относилось к жизни мистера Бейкера. Было бы достаточно вашего желания, чтобы я взялся за это. Действительно, я склонен к этому, потому что он был тем, кем являемся вы и я, — партийным человеком по принципу, а не из интереса: и он, будучи столь откровенным, несомненно, заслуживает строжайшей откровенности. Вы пришлете мне свои бумаги, когда пожелаете. Если я смогу добиться успеха к вашему удовлетворению, я буду доволен: хотя уверяю вас, в моих словах о том, что я нахожу свой малый талант угасающим, не было никакого притворства. Я напишу биографию, чтобы услужить вам, без всяких мыслей о публикации, если только я не буду доволен ею больше, чем ожидаю, и даже тогда — не при моей жизни. Я предпочел бы показать, что осознаю свои собственные недостатки и что у меня достаточно суждения, чтобы не надеяться на похвалу за свои писания: ибо, конечно, когда они не предосудительны и человек лишь оставляет их после себя, это знак того, что он не очень тщеславен ими.

Я нашел весь комплект моих «Художников» и пришлю их в первый же раз, когда поеду в город: и я велю переписать для вас мои бумаги о Чаттертоне, хотя я очень огорчен тем, что вы не даете мне надежды увидеть вас здесь снова. Я не буду больше говорить об этом; ибо, пока это в моих силах, я, конечно, буду навещать вас время от времени, если нет другого способа нам встретиться. Мистер Тируит, как я слышу, действительно опубликовал Приложение, в котором он отказывается от мистера Роули. Я не видел его, но увижу. Могу ли я попросить вас переписать отрывок, в котором доктор Киппис оскорбляет моего отца и меня(306); ибо я не буду покупать новое издание только ради того, чтобы приобрести оскорбления в свой адрес и адрес моих близких: я могу сердиться на вольности, которые он позволяет себе в отношении сэра Роберта, но не на себя; я скорее сочту за лесть быть поставленным в один ряд с ним; хотя ничего худшего о моем отце сказать нельзя, чем поставить нас рядом. О, этот великий, этот добрый человек! Доктор Киппис с таким же успехом может бросить камень в солнце.

Мне жаль, что вы потеряли бедного мистера Бентама. Не скажете ли вы что-нибудь любезное от меня его вдове, если она жива и вы считаете это уместным? Я не забыл их доброту ко мне. Пожалуйста, пришлите мне ваши бумаги о щедрости мистера Прайора к мистеру Бейкеру(307). Мне жаль, что это было не так. Прайор — мой большой любимец, хотя и тори, и я никогда не слышал о нем ничего дурного. Он оставил свою партию, но не своих друзей, и кажется мне весьма милым. Знаете ли, я иногда притворяюсь очень беспристрастным. Мистер Холлис(308) писал против меня за то, что я недостаточно виг. Я обижен на миссис Маколей(309) за то, что она слишком большая виг. Короче говоря, все мы глупые животные, и едва ли когда-нибудь более, чем тогда, когда притворяемся умными. Ваш навсегда.

(305) Доктор Эдмунд Кин. — Прим. ред.

(306) См. выше, стр. 155, письмо 108.

(307) В «Biographia Britannica» утверждалось, что Прайор уступил мистеру Бейкеру доходы от своего членства в колледже после его исключения. — Прим. ред.

(308) Томас Холлис, эсквайр, издатель «Жизни Мильтона» Толанда; «Рассуждений о правительстве» Алджернона Сидни; сочинений Алджернона Сидни и др. Он скончался в 1774 году. — Прим. ред.

(309) Знаменитая Кэтрин Маколей, хорошо известная своей «Историей Англии». — Прим. ред.

Письмо 138 Графине Эйлсбери. Строуберри-Хилл, 25 июня 1778 г. (стр. 189)

Я совершенно поражен, мадам, тем, что не слышал о возвращении мистера Конуэя! Что он делает? Бунтует и выступает сам по себе, как наши набобы в Индии? Или он формирует Джерси, Гернси, Олдерни и Сарк в объединенные провинции в пределах серебряного пенни? Я бы не удивился, если бы такова была судьба нашей раздираемой империи, которую мы, кажется, сделали такой большой только для того, чтобы она могла позволить себе расколоться на отдельные королевства. Я сказал мистеру К., что больше не буду писать, решив, что он не задержится ни на мгновение; а последнее письмо вашего сиятельства обнадежило меня в ожидании его. По правде говоря, мне нечего было сказать ему, если бы он написал.

Я был в городе всего одну ночь за этот век, так как не мог вынести того, чтобы выбросить этот феникс-июнь. Сегодня утром много дождило, но это только сделало его более восхитительным. Цветы все аравийские. Я нашел только одно неудобство — полчища кукушек: можно подумать, что находишься в Докторс-Коммонс. Очень неприятно, что соловьи поют всего полдюжины песен, а остальные твари визжат два месяца подряд.

Бедную миссис Клайв снова ограбили на ее собственной улочке, как и в прошлом году, и у нее, как она думает, желтуха от испуга. Я не делаю ни одного визита без мушкетона; так что можно было бы с таким же успехом быть захваченным французами. Хотя я живу в центре министров, я не знаю ни слова о политике; и хотя я в пределах слышимости леди Гринвич, которая всего в двух милях отсюда, у меня нет ни слова новостей, чтобы отправить вашему сиятельству. Я живу, как Берекинтия, в окружении племянников и племянниц; все же Парк-плейс занимает мои мысли не меньше, и я прошу его истории. Я, мадам, и т. д.

Письмо 139 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 8 июля 1778 г. (стр. 189)

У меня был разговор с одним министерским лицом на предмет умиротворения с Францией; и он намекнул, что, поскольку у нас не будет больших шансов на хороший мир, оппозиция поднимет из-за этого большой шум. Я сказал несколько слов о долге министров делать то, что они считают правильным, каковы бы ни были последствия. Но так как честным людям не нужны такие лекции, а бесчестные не позволят им возыметь вес, я отложил эту тему, чтобы остановиться на том, что, скорее всего, будет убедительным, и в чем я твердо убежден не менее, чем в предыдущей максиме; а именно, что министры все еще настолько сильны, что если бы они могли заключить мир, который спас бы нацию, пусть и не блестящий или славный, нация в целом была бы довольна им, а шум оппозиции был бы незначительным. Я добавил то, что считаю правдой, что нельзя терять время в переговорах не только для предотвращения удара, но и из-за последствий, которые имело бы первое несчастье. Нация еще не отчуждена от двора, но она становится таковой; стала настолько, что любое бедствие может иметь бурные последствия. Любое внутреннее беспокойство ускорило бы враждебные замыслы Франции. Восстание от нужды было бы двойным приглашением к вторжению; и я уверен, что министры должны бояться этого, даже лично, гораздо больше, чем дурного настроения оппозиции из-за даже бесславного мира. Отдавая должное оппозиции, она не состоит из поджигателей. Парламентские речи не вызывают бунтов: но бунты были бы ужасным генерал-басом к речам. Министры не знают, какая сила у них осталась (при условии, что они применят ее вовремя), если они боятся заключить хоть какой-то мир. Они были слишком самоуверенны в развязывании войны; надеюсь, они не будут слишком робки в заключении мира.

Что вы думаете о моей идее предложить Франции нейтралитет? То есть позволить ей помогать и нам, и американцам. Я знаю, что она будет помогать только им: но не лучше ли было бы закрыть глаза на то, что она помогает им, не нападая на нас, чем на то, что она делает и то, и другое? Договор с ней, возможно, последовал бы за договором с Америкой. Мы жертвуем всем существенным, что можем вернуть, ради нескольких слов и рискуем независимостью этой страны ради номинального верховенства над Америкой. Франция, кажется, оставляет нам время для переговоров. Она не стеснялась просить у нас мира в 63-м, чтобы отлежаться и восстановить свои преимущества. Разве это не был мудрый прецедент? Разве она сейчас не показывает, что это было так? Разве политика — не честь наций? Я имею в виду не морально, но оставила ли Европа себе какую-либо другую честь? И поскольку она действительно не оставила себе никакой чести и так же мало морали, не состоит ли мораль нации в сохранении себя в таком счастье, в каком она может? Вторжение Испании в Португалию в последней войне и раздел Польши отменили право наций. Короли не оставили никаких связей друг с другом. Их долг перед своим народом все еще признается. Хорош тот король, который сохраняет свой народ: и если выжидание отвечает этой цели, разве это не оправдано? Вы, кто столь же морален, сколь и мудр, ответьте на мои вопросы. Гроций устарел. Доктор Иосиф(310) и доктор Фридрих(311) с четырьмя сотнями тысяч комментаторов читают новые лекции — и я бы сказал, слава Богу, друг другу, если бы четыреста тысяч комментаторов не были в худшей опасности, чем они(312). Людовик XVI стал казуистом по сравнению с этими разделателями. Что ж, давайте мы, простые люди, сохраним свою честность и благословим звезды за то, что у нас нет армий под командованием, чтобы мы не делили королевства, которые находятся в нашем bienséance! Какая это ужасная вещь для такого злого маленького беса, как человек, иметь абсолютную власть! — Но я отправился в Германию, когда хотел говорить с вами только об Англии; и уже слишком поздно отзывать мой текст. Доброй ночи!

(310) Император Германии.

(311) Фридрих II, король Пруссии.

(312) Император Германии и король Пруссии, имея спор из-за Баварии, вывели в поле огромные армии, но обнаружили, что их силы настолько уравновешены, что никто не решился напасть на другого; и прусский монарх, отступив в Силезию, дело было урегулировано путем переговоров при посредничестве императрицы России, что закончилось Тешенским миром. — Прим. ред.

Письмо 140 Преподобному мистеру Коулу. 12 июля 1778 г. (стр. 191)

Мистер Лорт передал мне ваши бумаги, дорогой сэр, и я уже просмотрел их. Попробую, смогу ли я что-то из них сделать, но боюсь, что у меня недостаточно искусства, так как я вижу, что есть абсолютно только один факт — исключение. Вы, безусловно, очень ясно доказали, что мистер Бейкер не поддерживался ни мистером Прайором, ни епископом Бернетом; но это лишь отрицательные моменты. Таков же и вопрос, намеревался ли он составить «Athenae Cantabrigienses» или нет; и об этом вы говорите мало, так как не видели его бумаг в Музее. Я изучу печатный каталог и попробую, смогу ли я обнаружить истину оттуда, когда поеду в город. Я также одолжу новую «Biographia», так как хочу знать больше об исключении. Поскольку это наш единственный факт, не хотелось бы быть слишком сухим в изложении. В целом, я думаю, что предпочтительнее было бы составить полное описание характера мистера Бейкера, а не биографию. Один был прекраснейшим, любезнейшим, совестливым; другая совершенно бесплодна, кроме одного события: и хотя вы приложили отличные усилия, чтобы обнаружить все, что было возможно, все же над обстоятельствами, которые даже сопровождали его, висит неясность; как и его связь с епископом Крю и его приход. Его собственная скромность проявляется ярче, но тогда это составляет характер, а не жизнь.

Что касается мистера Кипписа и его порицаний, я совершенно равнодушен к ним. Он выдает дерзкую злобу, намекая на намерение быть суровым к моему отцу ради удовольствия воспользоваться правом, которое я признавал и признаю справедливым, хотя и несправедливо делать это по этой причине; однако пусть говорит, что ему угодно. Истина не повредит моему отцу; ложь отскочит на автора. Его утверждение, что мое порицание характера лорда Сомерса, данного мистером Аддисоном, не может быть оправдано, — глупый ipse dixit, так как он не может, по правде, не может показать, почему оно не может быть оправдано. Отрывок, на который я намекал, — это аргумент старухи; и то, что мистер Аддисон был писателем истинного юмора, не является оправданием его рассуждений, как суеверной сплетницы. В другом отрывке, который вы мне прислали, мистер Киппис совершенно прав и исправляет меня очень справедливо. Если бы я видел предисловие архиепископа Эббота(313) с возмутительной лестью и ложью о Якове I, я бы, конечно, никогда не сказал: «Честный Эббот не мог льстить!» Я должен был сказать, и говорю сейчас, что никогда не видел более грубого извращения истины. Можно почти извинить ошибки Якова, когда его епископы были такими низкими сикофантами. Что может думать король о человеческой природе, когда она производит таких негодяев? Я слишком беспристрастен, чтобы предпочитать пуритан священникам или наоборот, когда Уитгифт и Эббот лишь соревновались в раболепии и лести: результат в том, что священники всех религий одинаковы. Яков и его левиты стоили друг друга; золотой телец и идолопоклонники были хорошо соединены, и жаль, что они когда-либо вышли из пустыни. Я очень рад, что мистер Тайсон избежал смерти и разочарования: пожалуйста, поздравьте его от меня с тем и другим. Разве это индейское лето не развеяло ваши жалобы? Нам говорят, что мы будем захвачены. Наши Эбботы и Уитгифты теперь видят, какими успехами и последствиями увенчалась их проповедь крестового похода против Америки! Архиепископ Маркхэм(314) может иметь возможность проявить свою воинскую доблесть. Сомневаюсь, что он будет напоминать епископа Крю больше, чем доброго мистера Бейкера. Давайте уважать только тех, кто действительно израильтяне. Я сдаю вам доктора Эббота. Церковь и пресвитерия — термины для монополий. Возвышенные представления о церковных делах — противоречие в терминах с кротостью и смирением Евангелия. Нет ничего возвышенного, кроме Божества. Ничто не священно, кроме как Его творение. Дерево или грубый камень более достойны уважения как таковые, чем смертный, называемый архиепископом, или здание, называемое церковью, которые являются жалкими и тленными произведениями людей. Кальвин и Уэсли имели те же взгляды, что и Папа; власть и богатство — их цели. Я ненавижу обоих и восхищаюсь мистером Бейкером.

P. S. Мне нравится папизм так же, как и вам, и я показал, что это так. Он мне нравится, как мне нравятся рыцарство и романтика. Все они снабжают идеями и видениями, чего не делает пресвитерианство. Готическая церковь или монастырь наполняют романтическими снами — но что касается таинственного, Церкви в абстрактном смысле, то это жаргон, который ничего не значит, или значит слишком много, и я отвергаю его и его апостолов, от Афанасия до епископа Кина(315).

(313) Доктор Джордж Эббот, архиепископ Кентерберийский, родился в Гилфорде, графство Суррей, в 1562 году. В 1604 году, когда по указанию короля Якова начался перевод Священного Писания, используемый ныне, доктор Эббот был вторым из восьми богословов Оксфорда, которым было поручено перевести Новый Завет, за исключением Посланий. Он скончался во дворце в Кройдоне в 1633 году. — Прим. ред.

(314) Доктор Уильям Маркхэм, переведен на кафедру Йорка из Честера в 1776 году. Он скончался в 1807 году. — Прим. ред.

(315) Доктор Эдмунд Кин, епископ Или. — Прим. ред.

Письмо 141 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Суббота, 18 июля 1778 г. (стр. 192)

Вчера вечером в кофейне Ллойда были вывешены следующие уведомления: что купец в Сити получил экспресс из Франции, что Брестский флот, состоящий из двадцати восьми линейных кораблей, отплыл с приказом жечь, топить и уничтожать. Что адмирал Кеппел находится в Плимуте и послал требовать еще три линейных корабля, чтобы иметь возможность встретить французов. На этих известиях акции упали на три с половиной процента. Сообщение, которое я получил сегодня утром из надежного источника, гласит, что в четверг Адмиралтейство получило письмо от адмирала Кеппела, который находился у Лэндс-Энда, в котором говорилось, что «Вустер» в поле зрения; что «Пегги» присоединилась к нему и видела, как «Тандерер» идет под парусами к флоту; что он ожидает «Кентавр», «Ужасный» и «Бдительный»; и что, получив известие от лорда Шалдама, что «Шрусбери» должен выйти из Плимута в четверг, он также будет ждать его. Его флот будет состоять из тридцати линейных кораблей; и он надеялся иметь возможность испытать свои силы с французским флотом у нашего собственного побережья: если нет, он будет искать их у их берегов. Французский флот отплыл 7-го числа, состоя из тридцати одного линейного корабля, двух пятидесятипушечных кораблей и восьми фрегатов. Это состояние, вероятно, более достоверно, чем те, что у Ллойда.

Таким образом, вы видите, как велик этот момент! И если он не будет для нас гораздо более благоприятным в своем прорыве, чем позволяет обещать здравый смысл, он должен оставить нас сильно уязвимыми. Можем ли мы ожидать победы со значительными потерями? — и тогда где у нас другой флот? Мне не нужно описывать опасность от поражения. Испанский посол, безусловно, прибыл в понедельник.

Я поеду в город в понедельник на день или два; поэтому, если вы напишете завтра, адресуйте на Арлингтон-стрит. Я больше ничего не добавляю: ибо слова недостойны ситуации; и винить сейчас было бы по-детски. Трудно, чтобы против тебя играли без твоего согласия; но когда на кону твоя страна, нужно отбросить себя в сторону. Когда ты стар и никто, нужно кружиться с течением и трясти крыльями, как муха, если приземлишься на гальку. Перспектива настолько темна, что будешь радоваться всему, что не случится из того, что может. Таким образом, я составил своего рода философию для себя, которая оставляет каждый возможный шанс. Вам не нужны эти искусственные вспомогательные средства для вашей решимости. Непобедимое мужество и безупречная честность не зависят от глупости министров или событий войны. Прощайте!

Письмо 142 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 24 июля 1778 г. (стр. 193)

Пересматривая ваши бумаги, дорогой сэр, я думаю, что могу сделать из них больше, чем предполагал сначала. Я даже начал биографию и мне не не нравятся мои идеи для нее, если только исполнение будет соответствовать. В настоящее время я прерван другой задачей, которую вы тоже желали, чтобы я предпринял. Короче говоря, кто-то опубликовал сочинения Чаттертона и обвинил меня в том, что я не поддержал его. Он даже призывает к негодованию публики против меня. Несколько странно, что меня должны принести в жертву на алтаре печально известного самозванца! Но так как многие святые были самозванцами, так многие невинные люди были принесены им в жертву. Однако я не буду терпелив под этой атакой, а опубликую ответ — повествование, о котором я упоминал вам. Я бы, как вы знаете, избежал ввязывания в это дело, если бы мог; но так как я не презираю общественное мнение, необходимо показать, насколько беспочвенно это обвинение. Не говорите о моем намерении, так как, возможно, я не исполню его немедленно.

Я нисколько не знаком с мистером Бриджесом, о котором вы упоминаете, и не знаю, видел ли я его когда-либо. Гробница для мистера Грея действительно воздвигнута, и за щедрый счет мистера Мейсона, и с эпитафией из четырех строк(316), как вы слышали, написанной им, — но леса еще не убраны. Я был в городе вчера и намеревался посетить ее, но там копают склеп для семьи Нортумберленд, что препятствует удалению досок.

Я радуюсь вашему поправлению и отношу его к моим обязательствам перед хорошей погодой, и надеюсь, что оно будет самым долговечным из них. Ваш навсегда.

(316) «Греческая муза больше не правит безраздельно; / Пусть народы воздают почести Британии: / Она ощутила гомеровский огонь в строках Мильтона, / Пиндаров восторг — в лире Грея». — Э.

Письмо 143 Преподобному г-ну Коулу. Строуберри-Хилл, 15 августа 1778 г. (стр. 194)

Ваше замечание о том, что Уильям Вустерский не упоминает Роули, весьма весомо, дорогой сэр, и я, безусловно, приму его к сведению. Оно навело меня на мысль, что его не называют ни Бейл, ни Питтс(317) — разве не так? Не затруднит ли вас проверить? Полагаю, что нет, иначе мы бы об этом услышали. Роули — полная противоположность королю Артуру и всем тем героям, чьего возвращения ожидали; он должен явиться снова, но впервые — я имею в виду, как великий поэт. Моя защита составляет тридцать страниц размером с этот лист, однако я полагаю, что не стану ее публиковать. Я ненавижу полемику; и что мне до того, верят люди в самозванца или нет? Неужели я должен убеждать каждого в своей невиновности, хотя нет ни тени оснований считать меня виноватым? Если бы я встретил на улице нищего и отказал ему в шести пенсах, сочтя его достаточно крепким для работы, а два года спустя он умер бы от пьянства, разве не могли бы мне сказать, что я лишил мир выдающегося канатоходца? Короче говоря, показывать, что принимаешь такие обвинения близко к сердцу, — значит лишь навлекать на себя новые; а раз они обвиняют меня в презрении, я буду питать его к своим обвинителям.

Моя латунная табличка для епископа Уолпола была скопирована в точности с гравюры в «Вестминстере» Дарта, изображающей надгробие Роберта Долби, епископа Даремского, с единственным изменением имени. Как только у меня будет время, я вернусь к «Жизни» г-на Бейкера, но мне потребуется проконсультироваться с вами или, по крайней мере, с описанием его жизни в новой «Биографии», так как в ваших заметках не хватает некоторых дат. Я пока не удовлетворен тем, что набросал, но исправлю это. Мой скромный талант изрядно притупился. Этот выпад по поводу Чаттертона немного оживил его, но это предупреждение, что пора остановиться, ибо если начинаешь нуждаться в стимулах, плоды скоро станут хилыми. Прощайте! Искренне ваш.

(317) Джон Бейл, епископ Оссори. Труд, на который ссылается Уолпол, — это его «Catalogus Scriptorum illustrium Majoris Brytannie». Базель, 1557. — Э. — Джон Питтс написал в противовес Бейлу «De illustribus Angliae Scriptoribus». Париж, 1619. — Э.

Письмо 144 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 21 августа 1778 г. (стр. 195)

Я считаю настолько сомнительным, что это письмо застанет вас, что пишу лишь для того, чтобы сообщить: я получил ваше сегодня. Я не припомню в Сассексе ничего, что стоило бы увидеть и чего вы еще не видели (ибо полагаю, вы видели Коудрей и Стенстед, и знаю, что вы были в Петворте), кроме Херстмонсо близ Баттла; да и не знаю, не снесли ли его. Местоположение замка Арундел прекрасно, и в церкви есть несколько хороших надгробий Фицаланов, но от самого замка мало что осталось; на его месте стоит современный кирпичный дом; и во времена покойного герцога там, по его словам, бродил призрак великана, но я полагаю, нынешний герцог упокоил его в Красном море кларета.

Помимо Ноула и Пенсхерста, я полагаю, в Кенте есть еще несколько усадеб старинных семейств, достойных внимания, но я их не знаю. Я разыскал Саммер-хилл(318) ради «вавилонянки» из «Грамона», но теперь это просто фермерский дом. Не позволяйте уговорить себя посетить замок Лидс, он не стоит того, чтобы его видеть.

Вы были близки к тому, чтобы потерять меня и полдюжины прекрасных кузин сегодня. Компания ювелиров обедала в поле г-на Ширли, рядом с полем Поупа. Я отправился в Хэм с тремя моими племянницами Уолгрейв и мисс Кеппел и видел с противоположного берега, как они высадились и обедали в установленных для них шатрах. Можете себе представить, как прекрасно это выглядело в таком месте и в такой день! Я остался обедать в Хэме, а после обеда леди Дайзерт с леди Бриджит Толлемаш повезли наших четырех племянниц на воду посмотреть на возвращение барж, но должны были высадить меня у леди Браун. Нас было десять человек в маленькой лодке, включая лакея и двух лодочников. Когда мы были на середине реки, большая лодка, полная людей, направилась прямо на нас намеренно. Полагаю, они были пьяны. Мы кричали им, но без толку; они ударили прямо в середину нашего челна, но, слава богу, не причинили нам ни малейшего вреда — и не благодаря им. Леди Малпас была в саду лорда Страффорда и уже посчитала нас погибшими. Короче говоря, Нептун никогда не получил бы столь прекрасного приза, как эти четыре девушки.

Я слышал, что был послан курьер к ****, чтобы предложить ему должность шталмейстера. Я хотел заставить вас угадать, но вы никогда не догадаетесь — лорду Эксетеру! Пожалуйста, дайте мне знать, как только вернетесь в Парк-плейс.

(318) Бывшая загородная резиденция королевы Елизаветы и местопребывание Карла II, когда двор находился в Танбридже. — Э.

Письмо 145 Преподобному г-ну Коулу. Строуберри-Хилл, 22 августа 1778 г. (стр. 196)

Умоляю вас, дорогой сэр, не испытывайте беспокойства из-за того, что показали мое имя д-ру Глинну. Я никогда не смогу заподозрить вас, оказывающего мне новые доказательства вашей дружбы и заботы о моей репутации, в чем-либо недобром. Правда, я не думаю, что стану публиковать что-либо о Чаттертоне. Разве не оскорбление для невинности — не быть в ней полностью уверенным? Мой памфлет, ибо это был бы именно он, в четыре раза больше того повествования, что у вас в руках, и, думаю, не дискредитировал бы меня, но, по правде говоря, я стал гораздо больше дорожить истиной, чем славой, и писаки или их покровители не заставят меня принести одну в жертву другой. Лорд Хардвик, я знаю, давно является моим врагом; в последнее время, чтобы получить доступ к бумагам Конуэя, он оказывал мне знаки большого внимания, которые я, чтобы показать, как мало я ценю его вражду, позволил ему увидеть — по крайней мере, самые любопытные. Но так как я столь же мало ценю его дружбу, я не удовлетворил еще одну его просьбу. В самом деле, я нажил не одного врага, не потакая тщеславию тех, кто обращался ко мне; и я благодарен им, когда они усиливают мое презрение, ссорясь со мной из-за этого отказа. Так было с г-ном Мастерсом, так теперь и с лордом Хардвиком. Он просил меня переиздать его беотийский том бумаг сэра Дадли Карлтона, на что у него было два мотива. Первый он унаследовал от отца — желание сэкономить деньги; ибо, хотя его состояние гораздо больше моего, он знал, что я не сдам свой печатный станок внаем, а возьму расходы на себя, как делал для тех, кому оказывал услуги. Второй заключался в том, что редкость моих изданий делает их ценными, и хотя я не могу заставить людей читать скучные книги, я могу заставить их покупать их. Его светлости, следовательно, не к лицу делать вид, что он не замечает того, кому тщетно пытался льстить, однако он снова стал моим врагом, потому что я не захотел стать своим собственным. Что касается моих сочинений, они зависят не от него или продажных авторов, которых он покровительствует (полагаю, весьма скупо), а от их собственных достоинств или недостатков. Именно от здравомыслящих людей они должны ждать своего приговора, а не от олухов и наемных писак, которых я всегда избегал, вместе со всей этой мелюзгой второстепенных остроумцев, критиков и ежемесячных цензоров. Я не видел упомянутого вами обзора и никогда не вижу, если только мне не укажут на что-то особенное. Литературные склоки, я знаю, сохраняют имя, когда работа этого не делает, но я презираю славу, которая зависит от брани, пока тебя не запомнят, — и кем запомнят? Мусорщиками литературы! Рецензенты подобны могильщикам, которые в склепе могут сказать вам, какому Джону Томпсону или Тому Мэтьюзу принадлежал тот или иной череп, — но кому хочется это знать? Слава, которую можно найти только в таких склепах, подобна огням, что горят неведомо где в гробницах и гаснут, как только их обнаруживают. Лорд Хардвик волен жить среди мертвых, если ему это нравится и если он не может устроиться больше нигде.

Чаттертон действительно оскорблял меня под титулом барона Отранто(319), но, к несчастью, портрет больше похож на д-ра Миллеса и собственных приверженцев Чаттертона, чем на меня, который всего лишь нерадивый антиквар и, как бедный юноша убедился на опыте, не проглатывал каждый фрагмент, что предлагался мне как антиквариат; хотя это та черта, которую он мне приписал.

Я видел также критику, которую вы упоминаете, на «Замок Отранто» в предисловии к «Старой английской баронессе»(320). Она вовсе не косвенная, а, хотя и смешана с высокими комплиментами, прямо атакует фантастическую часть, которая, по словам автора или авторши, вызывает смех. Уверяю вас, у меня не было ни малейшего желания отвечать на этот выпад. Это было бы даже неблагодарно, ибо произведение является явной имитацией моего, только лишенной чудесного; и настолько полностью лишенной, за исключением одной неловкой попытки с призраком или двумя, что это самая пресная, скучная пустышка, которую вы когда-либо видели. Она, конечно, не вызывает у меня смеха; но то, что заставляет дремать, редко делает веселым.

Мне очень жаль, что я говорил почти три страницы о том, что касается меня самого, кто не должен был бы иметь никакого значения, если бы люди не делали меня таковым, хочу я того или нет. То, что я не отвечаю им, надеюсь, служит доказательством того, что я не стремлюсь сделать себя темой для разговоров. Как же глупы авторские склоки! Они жужжат и досаждают сегодня, а затем покоятся вечно на какой-нибудь полке в библиотеке колледжа, рядом со своими антагонистами, как Генрих VI и Эдуард IV в Виндзоре.

Я буду в городе через несколько дней и пришлю вам «Портреты художников», которые я там оставил; а вместе с ними для вас — перевод французской пьесы(321), которую я только что там напечатал. Это не для вашего чтения, а как одно из изданий Строуберри-Хилл, и одно из самых редких; ибо я напечатал всего семьдесят пять экземпляров. Это было сделано, чтобы угодить леди Крейвен, переводчице; и станет отягчающим обстоятельством моего преступления против «Государственных бумаг» сэра Дадли.

Надеюсь, это элизийское лето, ибо оно было выше индийского, развеяло все ваши недомогания. Однако оно не идет на пользу фруктам; персики и нектарины сморщились до размера терна, и половина их опадает. А ведь вы помните, какие пузатые персики были в Париже, где обычно так же жарко. Полагаю, наши фруктовые деревья так привыкли к дождю, что не знают, как себя вести без него. Прощайте!

P. S. Могу развлечь вас новым приключением, которое случилось со мной на литературном поприще. Около месяца назад я получил письмо от г-на Джонатана Скотта из Шрусбери, в котором он сообщал, что владеет рукописью лорда Герберта «Описание французского двора»(322), которую он намеревался опубликовать по подписке и на которую просил меня подписаться, а также помочь в публикации. Я ответил, что, будучи обязанным покойному лорду Поуису и его вдове, я не могу вмешиваться в подобные дела, не зная, что на то есть согласие нынешнего графа и его матери.

Другое письмо, одобряющее мою сдержанность, гласило, что г-н Скотт обращался за этим ранее и обратится снова сейчас. Это показало мне, что они не дали согласия. Я только что получил третье письмо, признающее, что одобрение еще не получено; но чтобы занять меня тем временем, скромный г-н Скотт, которого я никогда не видел и знаю не больше, чем о Чаттертоне, предлагает мне выхлопотать его четвертому сыну место в гражданском ведомстве в Индии: отец не хочет, чтобы это было в военном, так как трое его старших сыновей уже заняты в этой отрасли. Если этот четвертый сын сломает себе шею, полагаю, это будет поставлено мне в вину! Всегда ваш.

(319) Чаттертон выставил нелепый портрет Уолпола: в «Мемуарах грустной собаки» под персонажем «доблестного барона Отранто, который всю свою жизнь провел в догадках». — Э.

(320) «Старая английская баронесса», роман значительной репутации, который часто переиздавался, был произведением Клары Рив. Эта изобретательная леди опубликовала в 1772 году перевод латинского романа Баркли «Аргенида» под названием «Феникс, или История Полиарха и Аргениды». Она родилась в Ипсуиче в 1738 году, там же скончалась в 1808 году. — Э.

(321) «Лунатик»; Строуберри-Хилл, 1778. Переведена с французского М. Пон де Вейля леди Крейвен, впоследствии маркграфиней Ансбахской. — Э.

(322) Под «Описанием французского двора» лорда Герберта г-н Скотт, скорее всего, имел в виду его «Письма, написанные во время пребывания при французском дворе», которые были впервые опубликованы по оригиналам в издании его «Жизни», вышедшем в 1826 году. — Э.

Письмо 146 Преподобному г-ну Коулу. 1 сентября 1778 г. (стр. 198)

Я теперь видел «Критический обзор» с примечанием лорда Хардвика, в котором я усматриваю чуткость вашей дружбы ко мне, дорогой сэр, но никакой грубости с его стороны. Презрительно было перепечатать письмо Джейн Шор без всякого упоминания о том, что я уже приводил его ранее: извинение, к тому же, принесено не мне — но меня не задевают такие нелюбезности, которые подразумевают больше недоброжелательности, чем смелости. Поскольку я ожидал большего от вашего представления, полагаю, я выразился с большей горячностью, чем того требовал случай; и, поскольку я люблю быть справедливым, я, теперь, когда я совершенно спокоен, буду таковым к лорду Хардвику. Его неприязнь ко мне была заслуженной с его стороны, так как я заключаю, что она была основана на моей вражде к его отцу, как моя была основана на привязанности к моему собственному, который был подло предан покойным графом. Нынешний граф давал мне ранее много досадных знаков вражды; и я подозреваю, не знаю, справедливо ли, что он был зачинщиком клики в Обществе антикваров против меня — но все их недоразумения были такого масштаба, что скорее вызывали у меня улыбку, чем раздражение. Граф, как я говорил вам, с тех пор был довольно утомителен в своих обращениях ко мне; которые я принимал довольно вежливо, но не поощрял в дальнейшем. Когда он хотел, чтобы я стал его печатником, признаюсь, я не был достаточно хорошим христианином, чтобы не получить удовольствия от отказа, и притом в столь вежливых выражениях, какие только мог подобрать, ссылаясь на то, что было правдой в то время, как вы знаете, что я закрыл свой станок — но довольно об этой пустой истории. Я не буду больше думать об этом, а буду придерживаться своей системы. Антиквары будут такими же нелепыми, как и раньше; и, поскольку невозможно привить им вкус, они будут такими же сухими и скучными, как их предшественники. Можно возродить то, что погибло, но оно погибнет снова, если в него не вдохнуть больше жизни, чем оно имело изначально. Факты, даты и имена никогда не понравятся толпе, если нет стиля и манеры, чтобы их рекомендовать, и если не проявлено какой-то новизны в их представлении. Лучшее достоинство общества заключается в их гравюрах; что касается их томов, ни один смертный никогда не прикоснется к ним, кроме антиквара. Их саксонские и датские открытия не стоят больше, чем памятники готтентотов; а что касается римских древностей в Британии, они на одном уровне с теми представлениями, которые мы получили бы об Иниго Джонсе, если бы кто-то опубликовал виды хижин и домов, которые наши офицеры наскоро сооружают в Сенегале и Горее. Епископ Литтелтон имел обыкновение мучить меня курганами и римскими лагерями, и я бы с таким же успехом обратил внимание на дерновые могилы на наших кладбищах. У меня нет любопытства знать, насколько неловкими и неуклюжими были люди на заре искусств или в их упадке.

Я полностью освобождаю вас от моей общей критики антикваров, как за вашу исключительную скромность в том, что вы сами ничего не публикуете, так и за сбор камней и кирпичей для других, чтобы они могли строить. Желаю, чтобы ваши материалы когда-нибудь попали в хорошие руки — возможно, так и будет! Наша империя разваливается на куски! Мы возвращаемся к маленькому острову. В таком состоянии люди склонны интересоваться, насколько великими были их предки; и когда королевство уже не способно ничего совершить, немногие, кто склонен к учености, заглядывают в памятники прошлого; нации, подобно частным лицам, ищут блеска у своих прародителей, когда не имеют его в себе, и чем дальше они от достоинства своего источника. Когда половина его колледжей рухнет, древний Кембриджский университет возродится из ваших коллекций(323), и вы будете живым свидетелем, который видел его великолепие.

С тех пор как я начал это письмо, у меня случилось еще одно любопытное приключение. Я был в Гольбейновой комнате, когда у моей двери остановилась карета. Принесли письмо — и кто бы вы думали внизу, как не д-р Киппис. Письмо было призвано объявить о нем самом и его деле, он льстил мне по поводу моих сочинений, желал моей помощи и, в частности, моего руководства и содействия в написании им жизни моего отца. Я попросил его подняться и принял его очень вежливо, не обращая ни малейшего внимания на то, что вы говорили мне о его колкостях в мой адрес в новой «Биографии». Я сказал ему, что если бы ко мне обратились, я мог бы указать на многие ошибки в старом издании, но так как они были в основном в печати, я полагал, что они будут исправлены. Что касается жизни моего отца, я сказал, что это может быть пристрастием, но у меня такая уверенность в добродетелях моего отца, что я убежден: чем больше будет исследована его жизнь, тем яснее они проявятся. Что я также считаю, что жизнь любого человека, написанная под руководством его семьи, никому не делает чести; и что, поскольку я был убежден, что жизнь моего отца выдержит испытание, я хотел, чтобы никто из его родственников не вмешивался в нее. Что я не сомневаюсь, что доктор будет говорить беспристрастно, и это все, чего я желал. Он ответил, что полагал, что я думаю именно так, и что все, о чем он просит, — это помощь в фактах и датах. Я сказал, что если он будет любезен написать жизнь сначала, а затем сообщит ее мне, я укажу на любые ошибки в фактах, которые замечу. Он казался весьма довольным — и так мы расстались — но разве не странно, что люди постоянно нападают на меня, а затем приходят ко мне за помощью? — но когда люди пишут ради прибыли, они не очень щепетильны.

Я возобновил жизнь г-на Бейкера и довольно хорошо составил свой план; но у меня будет мало времени для какого-либо прогресса до октября, так как я скоро собираюсь нанести несколько визитов. Всегда ваш.

(323) Свои ценные коллекции, примерно в сотне томов in folio, аккуратно написанные собственной рукой, г-н Коул после своей смерти в 1782 году завещал Британскому музею с условием запереть их на двадцать лет. Его дневник, как будет видно из пары примеров, поистине комичен: «25 янв. 1766. Туманно. Мой прекрасный попугай умер в десять вечера, не зная причины своей болезни, ибо вчера вечером он был вполне здоров». — «1 февр. Прекрасный день, и холодно. Уилл Вуд перевез три или четыре воза навоза. Окрестил Уильяма, сына Уильяма Грейса, кузнеца, которого я обвенчал около шести месяцев назад». — «3 марта. Я окрестил Сару, незаконнорожденную дочь вдовы Смолвуд из Итона, в возрасте около пятидесяти лет, чей муж умер около года назад». — «6 марта. Очень хорошая погода. Моему слуге пустили кровь. Я послал корейку и ребрышки г-ну Картрайту в Лондон». — «27. Я послал свои два французских парика своему лондонскому парикмахеру на переделку, так как они были сделаны настолько жалко, что я не мог их носить». — «17 июня. Я ездил на визитацию нашего нового архидиакона в Ньюпорт-Пагнел. Взял с собой молодого Г. Трэвела на своей гнедой лошади, чтобы он мог послушать орган, так как он большой любитель псалмопения. Самое многочисленное собрание духовенства, которое я помню: сорок четыре человека обедали с архидиаконом; и что необычно, никто не курил табак. Моя новая каретная лошадь неуклюжа». — «16 авг. Прохладный день. Том жал для Джо Холдома. Я отдубасил Джема за то, что он так долго ходил по поручению» и т. д. — Э.

Письмо 147 Преподобному г-ну Коулу. 18 сентября 1778 г. (стр. 200)

Я просмотрел новые статьи в «Биографии» и считаю, что они выполнены тяжелой рукой. Некоторые лица не доверили характеры своих предков, как я — моего отца, их собственным достоинствам. Напротив, я встретил одного, чью коррупцию пытаются оправдать, приписывая ее наказание мести моего отца, — что, кстати, является признанием вины осужденного. Это был покойный лорд Баррингтон(324), который, я полагаю, был очень грязным типом; ибо, помимо исключения из Палаты общин по делу о лотерее Харбурга, считалось, что он дважды продал диссентеров двору; но, короче говоря, какого доверия может заслуживать «Биографика Британика», которая должна быть эталонным трудом, когда редактор — наемный писатель, который бегает к родственникам за указаниями и принимает любую байку, которую они ему преподносят? Этот самый пример — доказательство того, что она ни на йоту не более достойна доверия, чем книга о пэрах. Авторитетом, как говорят, является племянник судьи Фостера (следовательно, полагаю, друг судьи Баррингтона), и он делает вид, что нашел клочок бумаги, написанный неизвестно по какому случаю, который, кажется, ни с чем не связан и называется паллиативом, если не оправданием преступления лорда Баррингтона. Человека исключают из парламента за скандальную махинацию, и достаточным оправданием называют то, что министр был его врагом; и это почти сорок лет спустя после смерти обоих! И без всякого обвинения в справедливости приговора: вместо этого нам говорят, что лорда Баррингтона подозревали в том, что он оскорбил сэра Роберта Уолпола, который воспользовался этим случаем, чтобы отомстить. Предположим, он это сделал — что, как видите, является лишь подозрением, основанным на подозрении, — это, по крайней мере, означало бы, что он нашел хороший случай. Восхитительное оправдание! Сэр Роберт Уолпол был исключен за то, что индоссировал вексель, который не был в его пользу и никогда не предполагался таковым, и это было актом целой возмущенной партии; однако, какими бы продажными иногда ни были парламенты, министр не нашел бы их очень любезными в удовлетворении своей личной мести против члена без какого-либо преступления. Ни слова не сказано о какой-либо защите, которую представил преступник; и если бы мой отец был виновен в таком насилии и несправедливости, совершенно невероятно, что он, чьи мельчайшие акты, даже самые невинные, были так строго изучены, истерзаны и очернены, никогда не слышал бы жалоб на этот акт власти. Нынешний лорд Баррингтон, который противостоял ему, видел его падение, и секретный комитет, назначенный для изучения его жизни, когда требовался ретроспективный взгляд на двадцать лет, а разрешено было только десять, безусловно, ходатайствовал бы о более длительном сроке, если бы имел что сказать в защиту приговора своему отцу. Стал бы такой горячий патриот тогда, хотя и такой послушный придворный сейчас, скрывать обвинение до сего часа? Этот лорд Баррингтон, когда я собирался опубликовать второе издание моих «Благородных авторов», просил меня как об одолжении не упоминать о его отце — сильное предположение, что он стыдился его. Я хорошо вознагражден! Но я, безусловно, запишу этого доброго человека. Я сделаю это — и теперь, будучи свободен, отмечу удовлетворительный способ, которым его сыновья «отбелили» своего патриарха. Я вспоминаю высказывание нынешнего пэра, которое позабавит вас, если противопоставить его сорока годам раболепия, которые даже в наш век делают его притчей во языцех. Это было в его дни добродетели. Он сказал: «Если бы я когда-нибудь был настолько несчастлив, что имел бы место, которое сделало бы необходимым для меня иметь дорогой костюм на день рождения, я бы приколол банковский вексель к своему рукаву». У него было место менее чем через два года, я полагаю, — и он занимал почти каждое место, которое могла предоставить любая администрация(325). Таковы были патриоты, которые противостояли этому превосходному человеку, моему отцу; признанному всеми партиями столь же неспособным к мести, как любой министр, — но чей опыт общения с человечеством извлек из него то памятное изречение: «что очень немногие люди должны быть премьер-министрами, ибо не подобает многим знать, насколько плохи люди»; можно увидеть немного этого, не будучи премьер-министром. «Избегаешь человечества и летишь к книгам, но и там встречаешь их низость и ложь! Есть основания сказать, что есть только одно благо, и это Бог. Прощайте! Всегда ваш.

(324) Джон Шут, первый виконт Баррингтон в пэрстве Ирландии, исключен из Палаты общин в феврале 1723 года за то, что поощрял, подстрекал и осуществлял то мошенническое предприятие — лотерею Харбурга. Эта лотерея получила свое название от места, где она должна была проводиться, города и порта Харбург на реке Эльбе, где организатор должен был наладить торговлю шерстяными изделиями между Англией и Германией. Лорд Баррингтон был известен своими богословскими познаниями и опубликовал «Miscellanea Critica» и «Эссе о различных Божьих установлениях для человечества». Он умер в 1734 году, оставив пятерых сыновей, которые имели редкую удачу — каждый из них поднялся до высоких постов в церкви, государстве, праве, армии и на флоте. — Э.

(325) См. том I, стр. 258, письмо 69. Среди рукописей Митчелла есть письмо от лорда Баррингтона, в котором он говорит: «Никто не знает, что для него хорошо: мое неизменное правило, следовательно, — ничего не просить, ни от чего не отказываться; позволять другим расставлять меня и делать все возможное там, где меня поставили. Та же странная судьба, которая сделала меня военным министром пять лет назад, сделала меня канцлером казначейства; она, возможно, в конце концов сделает меня папой. Думаю, я одинаково гожусь как для главы церкви, так и для казначейства». — Э.

Письмо 148 Преподобному г-ну Коулу. 14 октября 1778 г. (стр. 202)

Я полагаю, вы не выписываете газет, да и не думаю, что снисходите до чтения чего-либо более современного, чем парижская «a la Main» времен Лиги; следовательно, вы не видели нового скандала на моего отца, который, вы не удивитесь, оскорбляет меня. Вы не можете быть заинтересованы в его защите; но, поскольку она содержит несколько очень любопытных анекдотов, вы не пожалеете, что я позволил себе перед другом оправдать имя, столь дорогое мне. В сообщениях о смерти и состоянии леди Честерфилд(326) говорится, что покойный король по наущению сэра Роберта Уолпола сжег завещание своего отца, которое содержало крупное наследство этой, его предполагаемой, дочери, и, я полагаю, его настоящей; ибо она была очень похожа на него, как ее брат генерал Шуленбург, в черном, на покойного короля. Факт сокрытия завещания несомненно верен; подстрекатель — самый ложный, что я могу доказать следующим образом: когда пришло известие о смерти Георга I, мой отец принес отчет от лорда Тауншенда тогдашнему принцу Уэльскому. Один из первых актов королевской власти — это речь нового монарха перед тайным советом. Сэр Роберт спросил короля, кому он желает поручить составление речи, что было, по сути, вопросом о том, кто будет премьер-министром; на что его величество ответил: сэр Спенсер Комптон. Это удивительный анекдот, и малоизвестный, что новый премьер, очень скучный человек, не смог составить речь, и человек, к которому он обратился, был низложенный премьер. Королева, которая благоволила моему отцу, заметила, насколько непригоден человек в качестве преемника, если он вынужден просить помощи у своего предшественника. Совет собрался как можно скорее, самое позднее на следующее утро. Там архиепископ Уэйк, которому была передана одна копия завещания (как другая была, я полагаю, передана герцогу Вольфенбюттельскому, который имел пенсию за то, что пожертвовал им, что, я знаю, уладил покойный герцог Ньюкасл), вышел вперед и передал завещание королю, который положил его в карман и вышел из совета, не открыв его, так как архиепископ не имел мужества или присутствия духа потребовать, чтобы его прочли, как он должен был сделать.

Эти обстоятельства, в которых я торжественно уверяю вас, что они строго правдивы, доказывают, что мой отец ни советовал, ни был спрошен; и не является правдоподобным, чтобы король за одну ночь перешел от намерения опозорить его к тому, чтобы сделать его своим доверенным лицом в столь деликатном деле.

Я однажды разговаривал с покойной леди Саффолк, бывшей любовницей, об этом необычайном событии. Она сказала: «Я не могу оправдать этот поступок перед наследниками; но по отношению к своему отцу покойный король был оправдан, ибо Георг I сжег два завещания, составленные в пользу Георга II». Я полагаю, это были завещания герцога и герцогини Целле, родителей жены Георга I, чье обращение с ней они всегда возмущало.

Я сказал, что знаю о сделках герцога Ньюкасла. Покойный лорд Уолгрейв показал мне письмо от этого герцога первому графу Уолгрейву, тогдашнему послу в Париже, с указаниями по поводу той сделки или, по крайней мере, по поводу выплаты пенсии, я забыл, что именно(327). У меня где-то есть, но сейчас не могу найти, памятная записка об этом деле и о том, кто был тот принц, которого я могу ошибочно называть герцогом Вольфенбюттельским. Была третья копия завещания, я также забыл, у кого она была на хранении. Газета пишет, что верно, что лорд Честерфилд подал иск в канцелярию против покойного короля, чтобы заставить его предъявить завещание, и был заставлен замолчать, я полагаю, выплатой двадцати тысяч фунтов. Было еще одно наследство его собственной дочери, королеве Пруссии, на которое временами претендовал, и, я полагаю, до сих пор претендует, король Пруссии.

Не упоминайте ни одной части этой истории, но она стоит того, чтобы ее сохранить, я уверен, вы удовлетворены моей скрупулезной правдивостью. Возможно, она будет подтверждена в будущем косвенными доказательствами, которые могут всплыть. Если когда-нибудь истинная история выйдет на свет, характер моего отца получит заслуженную честь. Лорд Честерфилд, один из его самых острых врагов, не оставил, со всеми своими предрассудками, очень неблагоприятного отчета о нем, и он был бы поднят одним лишь сравнением их двух характеров. Подумайте о том, кто называет сэра Роберта развратителем молодежи, оставляя систему образования, чтобы отравить их с детской! Честерфилд, Палтни и Болингброк были святыми, которые поносили моего отца! Прошу прощения, но вы позволите мне открыть вам свое сердце, когда оно полно. Всегда ваш.

(326) Мелюзина фон Шуленбург, внебрачная дочь Георга I от мисс Шуленбург, впоследствии возведенная в титул герцогини Кендал. В 1722 году она была возведена в титул графини Уолсингем и баронессы Олдборо и была вдовой Филипа Дормера Стенхопа, знаменитого графа Честерфилда, который умер в 1773 году. — Э.

(327) См. «Мемуары Георга II» Уолпола, том II, стр. 458. — Э.

Письмо 149 Достопочтенному Г. С. Конуэю. 23 октября 1778 г. (стр. 204)

***** Рассказав вам таким образом все, что я знаю, я добавлю несколько слов, чтобы сказать, что я заключаю, что вы знали столько же, раз я не слышал от вас. Если почтовое отделение или секретариат пустят в ход свою смекалку, чтобы выявить всю информацию, содержащуюся под вышеуказанным пропуском, я уверен, они ничего не обнаружат, хотя это дает точное описание всего, чем они сами занимались.

Моя личная история очень коротка. У меня был прием и ревматизм — и я покупаю дом — и идет дождь — и завтра я буду сажать розы у своей трельяжной решетки. Таким образом, вы знаете, что я сделал, выстрадал, делаю и буду делать. Дайте мне знать столько же о вас, в количестве, а не в качестве. Вступления к письмам и заключения из них так же вышли из моды, как «at» и т. д. на письмах. Этот возвышенный век сводит все к квинтэссенции: все перифразы и эксплетивы настолько вышли из употребления, что я полагаю, скоро единственным способом объясниться в любви будет сказать «Ложись». К счастью, юристы не расстанутся ни с какими синонимичными словами и, следовательно, сохранят избыточность нашего языка — Dixi.

Письмо 150 Преподобному г-ну Коулу. 26 октября 1778 г. (стр. 204)

Я закончил жизнь г-на Бейкера, велю ее переписать и пришлю вам. Я опустил несколько мелких подробностей, которые есть в ваших заметках, по двум причинам: одна — потому что так много сказано в «Биографии»; другая — потому что я скорее нарисовал его характер, чем стремился к обстоятельной биографии. В справедливости, которую я ему воздал, я надеюсь, я порадовал вас. У меня гораздо больше сомнений в этом эффекте в том, что я сказал о его принципах и партии. Странно, пожалуй, использовать жизнь высокоцерковника для распространения о моих собственных весьма противоположных принципах; но это дало мне столь прекрасную возможность обсудить эти пункты, что я весьма естественно ухватился за нее. Я воздал должное его безупречной совести, но не пощадил дело, в котором он пал — или, скорее, восстал, — ибо крах его состояния был триумфом его добродетели.

Поскольку вы знаете, что я не люблю печать, вы можете быть уверены, что у меня нет мыслей печатать эту жизнь в настоящее время; более того, я умоляю вас не только не сообщать ее, но и позаботиться о том, чтобы она никогда не была напечатана без моего согласия. Я написал то, что представилось; я, возможно, предпочел бы смягчить несколько пассажей; и я доверяю вам ради вашего собственного удовлетворения, а не как законченную вещь или как то, что я решил, что она должна остаться.

Еще одна просьба, о которой я прошу вас, — критиковать ее так широко и сурово, как вам угодно: вы имеете право так делать, так как она построена из ваших собственных материалов, более того, вы имеете право браниться, если я, более того, раз уж я, использовал их так иначе, чем вы намеревались. Все мое оправдание в том, что вы сообщили их тому, кто не обманул вас, и вы были довольно уверены, что он сделает почти то же использование из них, которое он сделал. Разве нет? Разве вы не подозревали немного, что я не мог написать даже жизнь г-на Бейкера, не говоря о вигстве! — Ну, если я плохо обошелся с делом, я уверен, что возвеличил мученика. Я пролил новый свет на его добродетель из его заметок о «Газетах», и вы будете восхищаться им больше, хотя вы можете любить меня меньше, за мою химию. Я был бы искренне огорчен, если бы потерял хоть крупицу вашей дружбы. Вы всегда были так же откровенны со мной, как г-н Бейкер со своими антагонистами, и наша дружба — еще одно доказательство того, что люди самых противоположных принципов могут соглашаться во всем остальном и не ссориться из-за них.

Поскольку моя рукопись содержит более двадцати страниц моего письма на бумаге большего размера, чем эта, вы не можете получить ее быстро — однако я выполнил свое обещание, и я надеюсь, вы не будете полностью недовольны, хотя я не удовлетворен собой. Я исполнял это урывками и при долгих перерывах; и не будучи увлечен этим, я обнаружил, что мне не хватало того пыла, чтобы вдохновить меня; еще одно доказательство того, что я говорил вам, что мой малый талант угасает и нуждается в стимулах. Это будет мне предупреждением. Прощайте!

Письмо 151 Преподобному г-ну Коулу. Арлингтон-стрит, 4 ноября 1778 г. (стр. 205)

Вы увидите по почерку моего секретаря, что я не в состоянии писать сам; в самом деле, я в постели с подагрой в шести местах, как Даниил в логове; но, поскольку львы дремлют вокруг меня и оставляют мне момент передышки, я использую его, чтобы дать вам один. Вы неправильно поняли меня, дорогой сэр: я не сказал ни слова, которое умалило бы характер г-на Бейкера; напротив, я думаю, он выйдет более ярким из моего испытания. По правде говоря, поскольку я вывел его жизнь из ваших бумаг, это своего рода политический эпос, в котором его совесть — герой, который всегда торжествует над его интересом в самых противоположных случаях. Разве вам не понравится ваш святой в этом свете! Я переписал около половины, когда заболел на прошлой неделе. Если подагра не схватит мою правую руку, я, вероятно, буду иметь при выздоровлении полный досуг закончить ее во время моего выздоровления, но, безусловно, не буду в состоянии послать ее вам с г-ном Лортом.

Ваше обещание полностью удовлетворяет меня. Моя жизнь никогда не может продлиться до двадцати лет(328). Любой, кто увидел бы меня в этот момент, не принял бы меня за Мафусаила. У меня нет сил диктовать больше сейчас, кроме как добавить, что если г-н Николлс видел мое повествование о Чаттертоне, это может быть только мое письмо г-ну Барретту, копия которого у вас есть; более крупное еще не выходило из моего собственного дома. Искренне ваш.

(328) Г-н Коул сообщил Уолполу, что его коллекции не должны быть открыты до двадцати лет после его смерти. См. выше, стр. 199, письмо 146, примечание 323.

Письмо 152 Леди Браун(329). Арлингтон-стрит, 5 ноября 1778 г. (стр. 206)

Ваша светлость необычайно добра и милосердна, и меньшее, что я могу сделать в ответ, — это сделать все, что могу, — продиктовать вам письмо. Я не вставал с постели дольше, чем было необходимо, чтобы ее застелить, раз в день, с прошлого четверга. Подагра в обеих моих ногах, обоих коленях, и в моей левой руке и локте. Если бы я хотел похвастаться, я мог бы похвастаться и небольшим ревматизмом, но я презираю придавать значение такой мелочи; более того, я признаю, что чувствовал лишь небольшую острую боль. Моя главная склонность к преувеличению была бы по поводу жалких ночей, которые я провел; и все же, что бы я ни сказал, это не было бы сверх того, что, как я думал, я выстрадал. Я был постоянно так же широко бодрствующим, как миссис Кэндор, которая всегда разевает рот на скандалы(330), за исключением тех случаев, когда я принимал опиаты, и тогда мои сны были такими же экстравагантными, как то, что миссис Кэндор добавляет к тому, что слышит. Короче говоря, мадам, чтобы не утомлять вас подробностями, хотя вы их заказывали, я настолько слаб, что не могу видеть никого вообще, и когда я буду достаточно выздоровевшим, чтобы вступить во владение этим новым договором аренды, как это называется, особняк, я полагаю, будет настолько разрушен, что не будет стоить ремонта. Разве не очень глупо, тогда, буквально покупать новый дом? Разве это не подтверждение строки Поупа, когда я выбираю красивое местоположение,

«Но только чтобы оглядеться вокруг нас и умереть?»

Мне жаль, что жребий леди Джейн выпал в Вестфалии, где такой большой боров является лордом поместья. Он подобен дракону из Уонтли,

«И дома, и церкви / Для него — гуси и индейки»;

так что я не удивлен, что он проглотил ее двух коров.

Леди Блэндфорд восхитительна в своем поздравлении меня с тем, что я имею подагру в городе, а сама остается в деревне. Более того, она очень дерзка, предполагая, что она единственный человек, неуязвимый. Если бы я мог пожелать ей какого-либо вреда, это было бы то, чтобы она могла почувствовать на четверть часа вкус тех мучений, которые я испытывал с одиннадцати вечера до четырех утра, и я уверен, она никогда не осмелилась бы снова иметь хоть искру мужества. Я могу только пожелать ей быть на Гросвенор-сквер, где она не подвергалась бы никаким рискам. Ее репутация упрямства настолько хорошо установлена, что она могла бы принимать советы от своих истинных друзей в течение года, прежде чем мы поверили бы своим собственным ушам. Однако, поскольку у каждого есть какая-то слабая сторона, я знаю, что она сделает для других больше, чем для себя; и поэтому, прошу вас, мадам, скажите ей, что я уверен, что вашей светлости вредно оставаться в деревне в это время года, и эта причина, я уверен, приведет вас обеих. Мне действительно нужно отдохнуть.

(329) Впервые напечатано. См. том III, письмо Джорджу Монтегю, эсквайру, 1 ноября 1767 г., письмо 332.

(330) Популярная комедия Шеридана «Школа злословия», которая вышла в театре Друри-Лейн в мае 1777 года, была в это время таким же фаворитом города, как и всегда. — Э.

Письмо 153 Леди Браун(331). Арлингтон-стрит, 18 декабря 1778 г. (стр. 207)

То, что я не пишу собственной рукой, чтобы поблагодарить вашу светлость за ваше очень любезное письмо, — это худший симптом, который остается у меня, мадам: вся боль и отек прошли; и я надеюсь через день или два надеть перчатку даже на правую руку и ходить с помощью в комнату к концу следующей недели. Я, признаюсь, видел слишком много компании слишком рано; и был таким старым ребенком, что болтал без умолку, пока не был вынужден запереться на неделю и никого не видеть; но я полностью выздоровел, и пустота города скоро убережет меня от любых излишеств.

Я чрезвычайно рад слышать, что ваша светлость находит столько пользы от воздуха: признаюсь, я думал, что вы выглядели плохо в последний раз, когда я имел честь видеть вас; и хотя мне жаль слышать, что вы говорите с таким удовлетворением о деревенской жизни, я не настолько эгоистичен, чтобы желать, чтобы вы покинули Тасмор(332) хоть на день раньше, чем ваше здоровье будет полностью восстановлено, или завидовать г-ну Фермору столь приятному дополнению к его обществу и очаровательной усадьбе.

Бедная леди Албемарл действительно очень несчастна и полна опасений; хотя невероятное рвение флота к адмиралу Кеппелу увенчивает его славой, а негодование человечества и проклятия сэра Хью добавляют к триумфу. Действительно, я все еще думаю, что страхи леди А. могут быть обоснованными: может быть получено какое-то пятно на ее сына; и его собственные плохие нервы и худшее телосложение могут не выдержать волнения и неизвестности(333).

Леди Блэндфорд простудилась, но, как я слышу, она снова здорова и обычно собирает два стола. Она, безусловно, станет невосполнимой утратой для всех своих друзей и для сотен других людей; но она не может быть бессмертной, да и сама бы не захотела, если бы могла.

Договоры на мой дом еще не подписаны, сударыня, но я не сомневаюсь, что получу его; однако я не думаю въезжать туда до весны, поскольку не могу насладиться подагрой этого года в новом месте и не хочу рисковать, подхватив «кодицил», разъезжая туда-сюда, пока дом не проветрится.

Никаких особых новостей не знаю, кроме того, что лорд Бьют вчера был в большой опасности; сегодня я о нем ничего не слышал. Я не знаю даже ни одной помолвки, зато знаю о тех, кто собирается развестись; судьба одной из последних дам превращается в триумф, и ее семья и друзья относятся к этому в совершенно новом стиле, к смущению всех ханжей. Это напоминает мне строки лорда Лэнсдауна в той комнате в Тауэре, где был заключен мой отец,

«Иные падают так сильно, что отскакивают и поднимаются вновь».

Мне кажется, однако, немного суровым по отношению к лорду Джорджу Джермейну, что через четыре месяца после того, как он увидел герцогиню Дорсет, он может увидеть и лорда Мидлсекса; ибо говорят, что яйцо, которое уже приготовлено, столь старо. Если эта торговля продолжится, у половины пэресс будет по два старших сына при живых отцах в одно и то же время. Леди Холдернесс не выражает ничего, кроме горя и готовности принять свою дочь обратно на любых условиях, что, вероятно, и произойдет; ибо дочь уже открыла глаза, осознает свою полную погибель и написала лорду Кармартену и мадам Кордон, признавая свою вину и умоляя вспоминать о ней лишь с жалостью, чего достаточно, чтобы вызвать к ней сострадание.

Прошу прощения за столь длинное письмо, но ваша светлость желала получить сведения, а я знаю, что длинное письмо из Лондона не доставляет неудобств даже на Рождество, в самом уютном загородном доме. Возможно, мое собственное вынужденное безделье немного способствовало его удлинению; все же надеюсь, что это подразумевает великую готовность повиноваться приказам вашей светлости, оставаясь вашим покорнейшим слугой.

(331) Печатается впервые.

(332) Первым мужем леди Браун был Генри Фермор, эсквайр, дед мистера Фермора из Тасмор-Хауса. Она была урожденная мисс Шелдон. — Ред.

(333) После того как сэром Хью Пэллисером, вице-адмиралом, были выдвинуты обвинения против адмирала Кеппела за его поведение в битве при Уэссане, он предстал перед судом и был не только единогласно оправдан, но и само обвинение было признано злонамеренным. Этот вердикт вызвал такое всеобщее удовлетворение, что Лондон был иллюминирован в течение двух ночей; в одну из них толпа, состоявшая в значительной части из матросов, служивших под началом Кеппела, разбила все окна в доме его обвинителя. Город Лондон проголосовал за предоставление адмиралу звания почетного гражданина корпорации. В 1782 году он был возведен в достоинство виконта Кеппела и назначен первым лордом Адмиралтейства. Он скончался холостым в октябре 1786 года. Ниже приводится часть прекрасного панегирика мистера Берка, произнесенного им в заключении своего письма к знатному лорду: «Я всегда считал лорда Кеппела одним из величайших и лучших людей своего века, и я любил и почитал его соответственно. Именно на суде он подарил мне этот портрет. С каким рвением и тревожной привязанностью я сопровождал его через эту агонию славы; какую роль сыграл мой сын в раннем порыве и энтузиазме его добродетели, и с какой благочестивой страстью он привязался ко всем моим связям; с какой расточительностью мы оба тратили себя, навлекая почти всякого рода вражду ради него, я верю, он чувствовал, точно так же, как я чувствовал бы такую дружбу в подобном случае. Я, действительно, разделил эту честь с несколькими первыми, лучшими и способнейшими людьми в королевстве; но я не отставал ни от кого из них — и я уверен, что если бы, к вечному позору этой нации и к полному уничтожению в ней всякого следа чести и добродетели, события приняли иной оборот, чем тот, что произошел, я сопровождал бы его на квартердек с не меньшей доброй волей и большей гордостью, хотя и с совсем иными чувствами, чем те, с которыми я разделял общий поток национальной радости, сопровождавший справедливость, свершенную над его добродетелью». — Ред.

(335) Амелия Д'Арси, баронесса Коньерс, дочь Роберта, четвертого графа Холдернесса, вышедшая замуж за лорда Кармартена; она сбежала с капитаном Джоном Байроном, отцом великого поэта. — Ред.

Письмо 154. Графу Бьюкену(336). Арлингтон-стрит, 24 декабря 1778 г. (стр. 209)

Дополнительным огорчением к моей болезни, милорд, было то, что я не мог поблагодарить вашу светлость собственноручно за честь вашего письма и за вашу доброту, проявленную к старику, который должен по праву считать себя забытым, ибо никогда не был значительной фигурой, а теперь почти бесполезен даже для самого себя. Частые и тяжелые приступы подагры в значительной степени лишили меня возможности заниматься пустяковыми исследованиями, в которых я мог претендовать на какие-то знания; или, по крайней мере, вызвали у меня безразличие, из-за которого я менее готов отвечать на вопросы, чем мог быть прежде; а поскольку мои бумаги находятся в деревне, куда я в настоящее время не могу поехать, боюсь, что могу дать лишь неудовлетворительные ответы на запросы вашей светлости.

Два весьма любопытных портрета короля Якова и его королевы (не могу припомнить, третьего или четвертого этого имени, но знаю, что она была принцессой Швеции или Дании(337), и что ее герб находится на портрете) находились во дворце в Кенсингтоне, и я полагаю, что они там до сих пор. Я получил разрешение от лорда-камергера сделать с них рисунки, и мистер Уэйл действительно начал их для меня, но продвигался так медленно, а я был так отвлечен от мыслей о них недомоганиями и другими делами, что они так и не были закончены; и у мистера Уэйла, возможно, до сих пор сохранились начатые наброски.

У герцога Девонширского в Хардвике есть ценный, хотя и посредственно написанный портрет Якова V и Марии де Гиз, его второй королевы: он примечателен большим сходством Марии Стюарт с ее отцом; я имею в виду портрет ее работы лорда Мортона и изображение на ее надгробии в Вестминстере, которые согласуются между собой и которые я считаю подлинным сходством. У меня есть сомнения относительно портрета лорда Берлингтона и портрета доктора Мида. Нос на обоих толще, а также полнее в нижней части, чем на надгробии; хотя это немного подтверждается ее монетами.

Существует гораздо более тонкий портрет — поистине превосходная голова — леди Маргарет Дуглас у мистера Картерета в Хоунсе в Бедфордшире, принадлежавший покойному лорду Гренвиллю. Это проницательное лицо, и в то же время с большой добротой характера. У лорда Скарборо есть хороший портрет, по крайней мере в стиле Гольбейна, королевы Маргариты Тюдор, дочери Генриха VII, и ее второго или третьего мужа (ибо, если не ошибаюсь, у нее было трое); но, право, милорд, эти вещи сейчас так вышли у меня из памяти, что я говорю с большой неуверенностью. Я не могу даже припомнить ничего другого для целей вашей светлости; но льщу себя надеждой, что эти несовершенные заметки станут, по крайней мере, свидетельством моей готовности повиноваться приказам вашей светлости, как и того, что я, с большим уважением, милорд, ваш покорнейший слуга.

(336) Печатается впервые. Дэвид Стюарт Эрскин, одиннадцатый граф Бьюкен. Он предназначался для общественной жизни, но вскоре после вступления в наследство семейными титулами в 1767 году удалился в Шотландию и посвятил себя литературе. Его основные труды: «Эссе о жизни Флетчера из Солтауна и поэта Томсона» и «Жизнь Напьера из Мерчистона». Он скончался в аббатстве Драйбург в 1829 году в возрасте восьмидесяти семи лет. — Ред.

(337) Яков I женился в 1590 году на Анне, дочери Фредерика, короля Дании. — Ред.

Письмо 155. Эдварду Гиббону, эсквайру(338). [1778 г.] (стр. 210)

Дорогой сэр, я ознакомился с нападками вашего инквизитора(339) и далеко не уверен, что они заслуживают того, чтобы вы утруждали себя ответом, поскольку ни детали, ни результат не затрагивают вашего аргумента. Более того, многие из его упреков направлены на то, что вы процитировали не ту страницу; он часто признает, что то, на что вы ссылаетесь, есть у автора, на которого ссылаются, но не точно в том самом месте. Если святого Петра сопровождает корректор печати, вас, безусловно, никогда не допустят туда, где он привратник. Я посылаю вам свой экземпляр, потому что исписал его своими замечаниями. Я посылаю их не с дерзкой самонадеянностью дать вам совет, а чтобы доказать, что я не пожалел труда на прочтение такой книги, когда вы просили об этом, и показать, как малое показалось мне имеющим хоть какой-то вес.

Я ничего не записал по поводу ваших предполагаемых плагиатов; ибо, если это так, то ни один аргумент, который когда-либо использовался, не должен быть использован снова, даже если необходимый отрывок применяется для другой цели. Автору не позволено быть хозяином своих собственных работ; но, согласно новому закону Дэвиса, первым лицом, которое цитирует его, стал бы он сам. Вы, вероятно, заглядывали в Миддлтона, Додвелла и т. д.; имели те же размышления по тем же обстоятельствам или задумали их так, чтобы вспомнить их, не помня, что именно их подсказало. Это плагиат? Если это так, Дэвис и подобные придиры могли бы сделать еще один небольшой шаг и настаивать на том, чтобы автор просматривал каждую работу, написанную ранее по любому предмету, хоть сколько-нибудь сопутствующему его собственному — не для того, чтобы помочь себе, а чтобы быть уверенным, что избежал всего существенного, затронутого его предшественниками. Я сделаю лишь одно замечание о таких божественных поборниках. Дэвис и его прототипы говорят вам, что Миддлтон и другие использовали те же возражения, и они были опровергнуты: ответ в теологическом словаре означает опровержение; неважно, есть ли смысл, аргумент, истина в ответе или нет.

В целом я считаю, что насмешка — единственный ответ, которого заслуживает такая работа. Самый способный ответ, который вы можете дать (который был бы самым способным ответом, который только можно дать), никогда не будет иметь авторитета у клики, но придаст своего рода достоинство автору. Его покровители всегда будут утверждать, что он победил вас, если только вы не сделаете его настолько смешным, что они не осмелятся воскресить его имя. Вы могли бы также позабавиться тем, что Alma Mater, церковь, нанимает говиата для защиты цитадели, пока генералы отдыхают в своих палатках. Если Ириней, святой Августин и другие не заставляли учеников и прозелитов сражаться с Цельсом и противниками новой религии — но у ранних епископов не было пяти или шести тысяч фунтов стерлингов в год.

Короче говоря, дорогой сэр, я желаю, чтобы вы не теряли времени; то есть либо не отвечайте, либо поставьте свою метку на своем ответе, чтобы его всегда можно было читать вместе с остальными вашими работами.

(338) Собрано впервые.

(339) «Исследование пятнадцатой и шестнадцатой глав Истории упадка и падения Римской империи мистера Гиббона. Генри Эдварда Дэвиса, бакалавра искусств колледжа Баллиол, Оксфорд». Он родился в 1756 году и умер в 1784 году, в раннем возрасте двадцати семи лет. Он был уроженцем Виндзора и, как полагают, получил подарок от Георга III за это произведение. — Ред.

Письмо 156. Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 3 января 1779 г. (стр. 211)

Наконец, спустя десять недель, я смог перебраться сюда в надежде, что смена воздуха и мороз помогут моему выздоровлению; хотя я не из тех древних, кто забывает о реестре и думает, что после каждого приступа болезни будет чувствовать себя как прежде. Пока что я едва могу передвигаться по комнате в середине дня.

Я заставил своего печатника (теперь моего секретаря) переписать остальную часть «Жизни мистера Бейкера»; ибо моя собственная рука едва годится для написания необходимых писем и жалуется даже на них. Если вы знаете кого-то очень надежного, кто едет между Лондоном и Кембриджем, я бы отправил ее вам, но не хотел бы доверять ее дилижансу или какому-нибудь легкомысленному студенту, который приезжает в город посмотреть спектакль; и, кроме того, я намерен вернуть вам ваши собственные заметки. Я не скажу больше, чем сказал в своем извинении перед вами за то, как я написал эту жизнь. Что касается самого мистера Бейкера, я уверен, вы обнаружите, что я отдал полную справедливость его работе и характеру. Я не ожидаю, что вы одобрите выводы, которые я делаю против некоторых других лиц; и все же, если его поведение было достойным, было бы нелегко оправдать тех, кто был активен, делая то, чего он не стал бы делать. Вы не поймете это предложение, пока не увидите «Жизнь».

Надеюсь, буря в утро Нового года не лишила вас черепицы или ограды(340). Я потерял два прекрасных вяза в ряду перед моими окнами здесь, а в городе был разрушен световой люк. Готический дом леди Помфрет на моей улице лишился одной из каменных башен, подобных тем, что в часовне Королевского колледжа, и она была обрушена сквозь крышу. Верхушка нашего креста в Амптхилле также была сброшена, как я слышу сегодня утром от леди Оссори. Помню, мне рассказывали, что епископ Киддер и его жена были убиты в своей постели во дворце в Глостере в 1709 году(341), и все же на его наследников подали в суд за ущерб. Лорд де Феррерс(342), который заслуживает своих древних почестей, собирается отремонтировать замок в Тамворте и польстил мне тем, что будет советоваться со мной. У него неистовая страсть к родословным — и, следовательно, я верю, что он не поставит на кон наследство Феррерсов, Тауншендов и Комптонов за игорным столом. Немного гордости не повредило бы нашей знати, и петуху, и курице. Прощайте, дорогой сэр; пришлите мне добрую весть о себе. Ваш навсегда.

(340) 1 января 1779 года Лондон посетила одна из самых сильных бурь, когда-либо известных. Едва ли не каждое общественное здание в столице пострадало. — Ред.

(341) Памятный шторм, о котором здесь упоминается, произошел в ноябре 1703 года, и епископ Киддер с супругой погибли в своей постели в епископском дворце в Уэллсе из-за падения дымоходной трубы. Они были тайно похоронены в соборе; а одна из его дочерей, умирая незамужней, распорядилась по завещанию воздвигнуть памятник своим родителям. — Ред.

(342) Роберт, шестой граф Феррерс. Он только что вступил в титул после смерти своего брата Вашингтона, вице-адмирала синей эскадры, который начал перестраивать особняк Стэнтон-Гарольд в Лестершире по собственному плану и дожил до того, что увидел его почти законченным. — Ред.

Письмо 157. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 9 января 1779 г. (стр. 212)

Ваш побег в Бат очень удивил бы меня, если бы мистер Черчилль, который, кажется, слышал об этом от Стэнли, не подготовил меня к нему. Раз уж вы развлеклись, я рад, что вы поехали, тем более что вы избежали посвящения в глупости миссис Миллер в Батистоне(343), о чем вы бы упомянули. Она бы наверняка послала какую-нибудь оборванку от Музы, чтобы принудить вас, если бы знала, какие хорошие эпиграммы вы пишете.

Я отправился в Строуберри отчасти из осторожности, отчасти от скуки. Я посчитал лучшим проветриться, прежде чем входить и выходить из жарких комнат здесь, и предварительно тщательно прогревал свой дом в течение недели, а затем лишь переходил из красной комнаты в синюю на том же этаже. Я пробыл там пять дней, и мне не стало ни лучше, ни хуже. Я совершенно устал от того, что у меня не было ни компании, ни книг, ни развлечений любого рода. То ли из-за пустоты в городе, то ли из-за того, что десять недель подагры истощили терпение всех моих знакомых, но я не вижу и трех человек за три дня. Это дает мне лишь неутешительную перспективу на мои последние дни: вполне вероятно, что я могу стать калекой еще через пару приступов, если у меня хватит сил их пережить; а поскольку это будет долгая жизнь, человек переживает своих знакомых. Я не могу заводить новых знакомых или интересоваться молодыми, кроме тех, кто принадлежит мне; да и это не идет дальше содействия их удовольствиям, не имея большого удовлетворения в их разговорах. Но нужно принимать все как есть и извлекать из этого лучшее. У меня была гораздо более счастливая жизнь, чем я заслуживаю, и чем у миллионов тех, кто заслуживает большего. Я был бы очень слаб, если бы не мог вынести неудобств старости, когда могу позволить себе те комфорты, на которые она способна. Сколько бедных стариков не имеют их вовсе! Мне стыдно, когда я становлюсь раздражительным, и вспоминаю, что у меня есть огонь и слуги, чтобы помочь мне.

Я слышу, что адмирал Кеппел в приподнятом настроении от огромного уважения и рвения, выраженного ему. По моему собственному мнению, его конституция не выдержит этой борьбы. Я также очень беспокоюсь за герцога Ричмонда, который находится в Портсмуте и будет не менее взволнован.

Сэр Уильям Мередит написал большой памфлет, и очень хороший. Он показывает, что всякий раз, когда греческие республики облагали налогами своих зависимых, последние сопротивлялись и сбрасывали иго. Он напечатал всего двенадцать экземпляров: герцог Глостерский прислал мне один из них. Там есть анекдот о моем отце, со слов старого Джека Уайта, в котором я сомневаюсь. В нем говорится, что он не стал продолжать акцизную схему, хотя друзья советовали это. Я не могу говорить о конкретном событии, так как был тогда в школе; но на него было больше похоже уступить, вопреки своим чувствам, мистеру Пелэму и его откровенным — или скажем, правдоподобным — и робким друзьям. Я слышал, как он говорил, что никогда не уступал свое мнение таким людям, но всегда раскаивался в этом. Однако анекдот в книге был бы более в его честь. Но какой странный человек сэр Уильям! Полагаю, теперь, когда он написал эту книгу, он изменит свое мнение и снова будет за продолжение войны — или, если он не знает своего собственного ума в течение двух лет подряд, зачем он берет должности, чтобы заставить всех сомневаться в его честности?

(343) См. выше, стр. 125, письмо 86. — Ред.

Письмо 158. Преподобному мистеру Коулу. 15 января 1779 г. (стр. 213)

Я отправил вам через доктора Джейкоба, как вы и просили, мою «Жизнь мистера Бейкера», а вместе с ней и ваши собственные материалы. Я прошу вас никому не сообщать мою рукопись, но если вы считаете, что она стоит вашего труда, я соглашусь на то, чтобы вы ее переписали; но при одном условии, и глупом для меня, кто так же стар, как вы, и разбит на куски, и вряд ли переживу вас; но, если бы такая невероятная вещь случилась, я должен потребовать, чтобы вы хранили свою копию запечатанной, с распоряжениями, написанными на обложке, чтобы ее вернули мне в случае несчастного случая, ибо я, безусловно, очень не хотел бы видеть ее напечатанной без моего согласия. Я бы не думал о том, чтобы вы копировали ее, если бы вы не любили переписывать, а иногда и вещи столь же малой ценности, как моя рукопись. Я буду просить вернуть ее мне с надежным человеком, как только сможете, ибо у меня нет ничего, кроме черновой копии, которую, я полагаю, никто не может прочесть, кроме меня и моего секретаря.

Я сейчас печатаю свое «Оправдание» по поводу Чаттертона, но только двести экземпляров, чтобы раздать; ибо я ненавижу созывать весь город на драку, о которой иначе, вероятно, не услышала бы и тысяча человек. Вы получите экземпляр, как только он будет закончен, что, по словам моего печатника, произойдет через три недели.

Вы знаете, что мой печатник — это и мой секретарь: не воображайте, что я придаю себе вид многочисленного штата слуг. Я буду рад увидеть письмо мистера Бейкера, о котором вы упоминали. Вы заметите две или три заметки в моей рукописи другим почерком, не моим или моего переписчика (все тот же служащий); они были добавлены человеком, которому я ее одолжил, и я стер часть последней.

Я должен закончить, чтобы доктор Джейкоб не зашел, а моя посылка не была готова. Надеюсь, ваша боль в горле прошла; моя подагра снова немного вернулась только от прогулки, но не задержалась — однако я все еще ограничен, и почти готов оставаться таковым, чтобы предотвратить разочарование. Ваш искренне.

Письмо 159. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 28 января 1779 г. (стр. 214)

Я пишу в такой же спешке, как и вы, дорогой сэр, и благодарю вас за мотив вашего письма; мое — предотвратить ваше утомление при копировании моей рукописи, с чем я нисколько не спешу: пожалуйста, держите ее, пока не представится другой безопасный случай. Вы можете перенести подагру, которая, к моему сожалению, летает вокруг вас, на свою руку, утомляя ее.

Как вы можете говорить мне, что я могу быть осторожен со своей рукописью, и в то же время советовать мне напечатать ее? — Нет, я не буду провоцировать осиные гнезда, пока не стану прахом, как и они тоже.

Если я диктовал сказки, будучи больным в постели, я, должно быть, был хуже, чем думал; ибо, поскольку я ничего об этом не знаю, я, должно быть, был в бреду. Мистер Лорт, безусловно, был дезинформирован, хотя, кажется, рассказал вам эту историю любезно, в честь моей философии или духа — но я предпочел бы не иметь никакой славы, чем ту, которую не заслуживаю.

Я бываю раздражительным или подавленным временами при подагре, как и другие слабые старики, и мне меньше чем большинству людей есть чем хвастаться. У меня в ящике есть несколько странных вещей, даже более диких, чем «Замок Отранто», и называются «Иероглифические сказки»; но они были написаны не недавно, не при подагре, и, как бы они ни казались, написаны не тогда, когда я был не в своем уме. Я показал одну или две из них человеку после моего выздоровления, который, возможно, упомянул о них и вызвал дезинформацию мистера Лорта. Я совсем не заметил, чтобы последний выглядел больным; и надеюсь, что он полностью выздоровел. Вы скоро увидите Чаттертона. Прощайте!

Письмо 160. Преподобному мистеру Коулу. 4 февраля 1779 г. (стр. 215)

Я получил рукопись, и хотя вы запрещаете мне больше называть эту тему, я люблю истину, и истину в друге настолько, что должен сказать вам, что, далеко не принимая вашу искренность в штыки, я предпочел бы, чтобы вы действовали со своей природной честной искренностью, чем говорили, что вы довольны моей рукописью. Я всегда старался, насколько это в человеческой природе, избавиться от самолюбия автора; в данном случае у меня было меньше трудностей, чем когда-либо, ибо я никогда не считал свою «Жизнь мистера Бейкера» одной из моих наименее безразличных работ. Вы могли бы, поверьте мне, прислать мне свое длинное письмо; что бы оно ни содержало, оно не создало бы мгновенного облака между нами. Я питаю к вам не только дружбу, но и огромную благодарность за тысячу случаев доброты; и возненавидел бы любое свое писание, которое вызвало бы разрыв с другом, и еще больше, если бы оно могло заставить меня забыть об обязательствах.

Письмо 161. Преподобному мистеру Коулу. 18 февраля 1779 г. (стр. 215)

Я отправил вам свою «Чаттертониаду»(344) на прошлой неделе в надежде, что она подсластит вашу обиду; но я обнаруживаю, что этого не произошло, или она затерялась; ибо вы не подтвердили получение с вашей обычной пунктуальностью.

Вы видели новую «Историю Кента» Хастеда(345)? Я плыву по ней, но каждую минуту останавливаюсь из-за небрежных ошибок. Мне говорят, что у автора хорошие материалы, но он очень небрежен, и так я и вижу. Он даже не дал список памятников в церквях, чего я не припомню ни в одной истории графства; но он богат родословными; хотя я полагаю, что в них тоже много ошибок, так как я нашел некоторые в тех, с которыми знаком. Непростительно быть неточным в работе, в которой не ожидаешь и не требуешь ничего, кроме верности(346).

У нас появляется великий герольд в очень благородном роде, лорд де Феррерс. Надеюсь сделать его и готическим архитектором, ибо он собирается ремонтировать замок Тамворт и льстит мне тем, что я дам ему добрый совет! Я предписываю ему строить зубчатые стены. Прощайте! Ваш навсегда.

(344) «Письмо редактору сборника Томаса Чаттертона». Строуберри-Хилл, 1779, 8vo. — Ред.

(345) «История и топографическое обозрение графства Кент; Эдварда Хастеда», четыре тома, фолио, 1778–1799. Второе и улучшенное издание в двенадцати томах, октаво, появилось в 1797–1801 годах. Мистер Хастед скончался в 1812 году в возрасте восьмидесяти лет. — Ред.

(346) В мемуарах о самом себе, которые он составил для «Джентльменского журнала» для публикации после своей смерти, он говорит: «его кропотливая История Кента заняла у него более сорока лет; в течение всей этой серии он не жалел ни сил, ни средств, чтобы довести ее до зрелости». — Ред.

Письмо 162. Сэру Дэвиду Далримплу(347). Арлингтон-стрит, 12 марта 1779 г. (стр. 216)

Я получил в этот момент от вашего книготорговца, сэр, ценный подарок — второй том ваших «Анналов», и прошу позволения выразить вам мою благодарность за столь приятный дар, от которого я мог лишь мельком взглянуть, чтобы пожалеть, что вы не намерены продолжать работу. Повторяющиеся и тяжелые приступы подагры запрещают мне питать видения о грядущих удовольствиях; но хотя я, возможно, не смогу воспользоваться плодами ваших трудов, сэр, я слишком хорошо желаю потомству, чтобы не сожалеть, что вы останавливаете свою руку.

Лорд Бьюкен оказал мне честь, недавно посоветовавшись со мной о портретах прославленных шотландцев. Я припоминаю, что в Виндзоре есть очень хороший портрет вашего соотечественника Дунса Скота(348), чье имя поразило меня, когда я только что перелистывал ваш том. Несколько лет назад с этой картины была сделана хорошая гравюра, но я полагаю, что она не очень редкая: поскольку не стоит беспокоить его светлость еще одним письмом только ради этого, могу ли я взять на себя смелость, сэр, попросить вас упомянуть об этом его светлости?

(347) Собрано впервые.

(348) Грейнджер считает, что портрет в Виндзоре не является подлинным. О Дунсе Скоте он говорит: «Требуется половина жизни человека, чтобы прочитать труды этого глубокого доктора, и другая, чтобы понять его тонкости. Его печатные труды составляют двенадцать томов в фолио! Его рукописи спят в Мертон-колледже, Оксфорд. Объемные труды часто возникают из невежества и запутанных идей авторов: если бы ангелы, говорит мистер Норрис, были писателями, у нас было бы мало фолиантов. Он был главой секты схоластов, называемых скотистами. Он скончался в 1308 году». — Ред.

Письмо 163. Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 28 марта 1779 г. (стр. 216)

Ваше последнее письмо не требовало ответа; и у меня так мало что можно вам рассказать, что я пишу сегодня только для того, чтобы избежать вида нерадивости. Я приехал сюда в пятницу, ибо последняя неделя была слишком жаркой, чтобы оставаться в Лондоне; но март прибыл сегодня утром со своей северо-восточной злобой, и я полагаю, что он заявит свои права по старому стилю на третье апреля. Бедные младенцы-абрикосы станут жертвами этого Ирода альманаха. Я был очень развлечен новыми путешествиями по Испании мистера Суинберна(349) — по крайней мере, Альгамброй, внутренние части которой представлены двумя прекрасными гравюрами. Мавры были самыми утонченными и имели самый лучший вкус из всех народов в готические века; и я ненавижу негодяя Фердинанда и его фанатичную королеву за их уничтожение. Эти новые путешествия просты и рассказывают вам немного больше, чем недавние путешественники, по чьим отчетам можно подумать, что в Испании нет ничего, кроме погонщиков мулов и фанданго. По правде говоря, там, кажется, нет ничего, кроме видов, достойных осмотра; и их, если бы я не был птицей, я бы никогда не посетил, когда условия проживания столь жалки.

Мистер Камберленд дал городу маску под названием «Калипсо»(350), которая является чудом скуки. Поверите ли вы, что такой сентиментальный писатель был бы настолько груб, чтобы сделать шпанскую мушку одним из ингредиентов любовного зелья для влюбления Телемаха? Если вы думаете, что я преувеличиваю, вот эти строки:

«К ним горячая испанская муха заставит его вялый пульс биться сильнее».

Протей и Антиопа — миссионеры Минервы для обеспечения добродетели принца, и в награду они женятся и коронуются королем и королевой!

Я купил на распродаже Хадсона прекрасный проект каминной полки работы Гольбейна для Генриха VIII. Если бы у меня осталась комната, я бы ее воздвиг. Она, конечно, не такая готическая, как та, что в моей комнате Гольбейна; но в этом бастардизированном стиле много вкуса; возможно, она была выполнена в Нонсаче. Я намерен под надзором мистера Эссекса начать свои службы следующей весной. Поздно в мои дни, признаюсь, возвращаться к кирпичу и раствору, но я буду рад усовершенствовать свой план, иначе следующий владелец соединит мой замок с дорической конюшней. В Альгамбре есть перспектива через две или три комнаты, которую можно было бы легко улучшить до готической, хотя между ними, кажется, мало сходства; и их можно было бы отделать внутри голландской плиткой, живописью или кусочками обычного мрамора, так как должна быть позолота. Мозаика, кажется, является их главным украшением для стен, потолков и полов. Фантазия должна играть в мебели, а девизы могли бы быть галантными и очень арабесковыми. Я бы хотел смесь цветов, но со строгим вниманием к гармонии и вкусу; и какой-то один должен преобладать, предполагая, что это любимый цвет дамы, которая была сувереном привязанностей рыцаря, построившего дом. Ковры классически магометанские, и фонтаны — но, увы! наш климат до прошлого лета никогда не был романтичным! Если бы я не был таким старым, я бы по крайней мере построил мавританский роман — ибо вы видите, моя голова повернута на Гранаду — и, взяв самые живописные части магометанской и католической религий, и со смесью африканских и испанских имен, можно было бы сделать что-то очень приятное — по крайней мере, я не дам подсказку мистеру Камберленду. Прощайте! Ваш навсегда.

(349) «Путешествия по Испании в 1775 и 1776 годах; в которых несколько памятников римской и мавританской архитектуры проиллюстрированы точными рисунками, сделанными на месте. Генри Суинберна». Лондон, 1779, 4to. Мистер Суинберн также опубликовал в 1783–1785 годах свои «Путешествия по обеим Сицилиям в течение 1777–1778–1779 и 1780 годов». Этот знаменитый путешественник был младшим сыном сэра Джона Суинберна из Кафетона, Нортумберленд; давно утвердившаяся резиденция этой древней римско-католической семьи. Денежные затруднения, возникшие из-за брака его дочери с Полом Бенфилдом, эсквайром, и последующее вовлечение в несчастья этого авантюриста, побудили его получить должность в недавно уступленном поселении Тринидад, где он скончался в 1803 году. — Ред.

(350) «Калипсо» была поставлена в театре Ковент-Гарден, но шла всего несколько вечеров. Она была неосмотрительно предварена прелюдией, в которой автор обращался с редакторами газет как с кучкой беспринципных парней. — Ред.

Письмо 164. Эдварду Гиббону, эсквайру(351). [1779 г.] (стр. 218)

Проницательность, солидность и вкус, которые сделали вас первым из историков, дорогой сэр, не дают мне удивляться тому, что вы также лучший автор полемических памфлетов(352). Я прочитал вас с большей поспешностью, чем заслуживала такая работа, но я не мог ослушаться вас и задержать ее. И все же даже в этой спешке я мог различить, помимо тысячи красот и острот, неподражаемую восемьдесят третью страницу и сознательное достоинство, которое вы поддерживаете повсюду над своими монашескими антагонистами. Когда вы так превосходите в аргументации, выбор мимолетных отрывков для похвалы выглядел бы как нечувствительность к силе ваших рассуждений; и все же я должен упомянуть один, который порадовал меня особенно, из-за деликатности строгости и из-за его новизны тоже; это, «смелый» — не то слово. Это оперённая стрела Купидона, которая более грозна, чем дубина Геркулеса. Мне не нужно уточнять благодарности, когда я доказываю, как сильно я был доволен. Ваш самый обязанный.

(351) Собрано впервые.

(352) Знаменитая «Апология» Гиббона к пятнадцатой и шестнадцатой главам его «Истории» появилась в начале 1779 года. «Я придерживался, — говорит он в своих мемуарах, — мудрого решения доверить себя и свое писание беспристрастности публики, пока мистер Дэвис из Оксфорда не осмелился атаковать не веру, а верность историка. Моя Апология, выражающая меньше гнева, чем презрения, на мгновение позабавила занятую и праздную столицу; и самая рациональная часть мирян, и даже духовенства, по-видимому, была удовлетворена моей невиновностью и точностью. Я не хотел печатать ее в кварто, чтобы ее не переплели и не сохранили вместе с самой историей. По прошествии двенадцати лет я спокойно подтверждаю свое суждение о Дэвисе, Челсуме и т. д. Победа над такими антагонистами была достаточным унижением. Они, однако, были вознаграждены в этом мире. Бедный Челсум был, действительно, пренебрежен; и я не смею хвастаться тем, что сделал доктора Уотсона епископом: он прелат широкого ума и либерального духа: но я наслаждался удовольствием дать королевскую пенсию мистеру Дэвису и назначить доктора Алторпа на архиепископский приход». — Ред.

Письмо 165. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 12 апреля 1779 г. (стр. 218)

Поскольку ваша подагра была столь краткой, я не буду соболезновать по ее поводу, но мне жаль, что вы подвержены ей, если только вы выходите на воздух. Спасибо, что рассказали мне о продажных диковинках у олдермена. О портрете святого Петра, чтобы повесить его на часы феи, я не буду думать, как потому, что не верю, что он очень похож, так и потому, что он составлен из невидимого письма, для которого мои глаза недостаточно молоды. По правде говоря, я почти перестал делать покупки: у меня нет места для чего-то еще, ни склонности к ним, так как я считаю все очень дорогим, когда у человека так мало времени, чтобы насладиться этим. Однако я не могу сказать, что гравюры Рубенса не искушают меня немного — но, поскольку я не хочу покупать даже Рубенса в мешке, я хотел бы знать, позволил бы мне олдермен посмотреть, если бы это была хотя бы одна. Был бы он убежден? Я бы заплатил за доставку, хотя и не купил бы их.

Лорд де Феррерс будет бесконечно счастлив при виде родословной, и я, безусловно, расскажу ему об этом и о том, как вы добры.

Отчет Страйпа, или скорее Стоу, о внешности Ричарда очень примечателен — но я покончил с попытками достичь истины. Сорняки растут естественнее, чем то, что сажаешь. Я слышу, что ваши кембриджцы все еще непоколебимые чаттертонианцы. Многие люди относятся к лжи как девушки к первому человеку, который начинает за ними ухаживать: более красивый, более богатый или даже более искренний любовник не может искоренить первое впечатление — но более глупый поклонник или более глупая легенда иногда забираются в голову девицы или ученого мужа и вытесняют предшествующую глупость. Царство истины не от мира сего.

Я не знаю, становятся ли наши священнослужители магометанами или нет: они, безусловно, не те, за кого себя выдают — но поскольку вы и я, возможно, не согласились бы в приписывании им одних и тех же недостатков, я не буду входить в тему, которую обещал вам оставить. Все, на что я намекаю сейчас, — это шокирующее убийство мисс Рэй(353) священнослужителем. По моему собственному мнению, мы становимся более пригодными для Бедлама, чем для магометанского рая. Бедный преступник, о котором идет речь, я убежден, сумасшедший — и несчастье в том, что закон не знает, как определить оттенки безумия; и таким образом есть двадцать амбулаторных пациентов Бедлама на одного, который заключен. Вы, дорогой сэр, выбрали более мудрый путь к счастью, полагаясь на себя в развлечениях. Книги и прошлые века не втягивают ни в какие неприятности, и, возможно, лучше не знать много о людях, пока они не мертвы. Желаю вам здоровья — вам больше ничего не нужно. Я, дорогой сэр, ваш искренне.

(353) 7 апреля мисс Рэй, которая была любовницей лорда Сэндвича в течение двадцати лет, от которой у него было много детей, была застрелена при выходе из театра Ковент-Гарден преподобным Джеймсом Хэкманом, который имел приход Уивертон в Норфолке, молодым человеком вдвое моложе ее, который питал к ней неистовую страсть, с которой он впервые встретился в поместье лорда Сэндвича в Хинчинбруке, куда его часто приглашали обедать, когда он командовал вербовочным отрядом в Хантингдоне; до вступления в церковь он был лейтенантом 68-го пехотного полка. Застрелив мисс Рэй, он выстрелил из пистолета в себя; но, будучи лишь раненым, он предстал перед судом в Олд-Бейли, был признан виновным и казнен. — Ред.

Письмо 166. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 20 апреля 1779 г. (стр. 219)

Дорогой сэр, я получил гравюры очень благополучно, но надеюсь, что вы или олдермен(354) не примете в обиду, что я возвращаю их. Они чрезвычайно хорошенькие и необычайно хорошо сохранились; но я уверен, что они не работы Рубенса, и, полагаю, не по его эскизам, ибо я убежден, что они старше его времени. По правде говоря, у меня есть много таких же, и я не желаю больше. Я отправлю их обратно в четверг «Мухой» и буду просить вас навести о них справки; и я верю, что они прибудут так же благополучно, как и к вам. Ваш навсегда.

(354) Олдермен Джон Бойделл, английский гравер; отличившийся как поощритель изящных искусств. В 1790 году он занимал должность лорд-мэра Лондона и скончался в 1804 году. — Ред.

Письмо 167. Преподобному мистеру Коулу. 23 апреля 1779 г. (стр. 220)

Я не должен беспокоить вас так часто, когда вы нездоровы; но это и есть сама причина моего письма сейчас. Вы прервались внезапно из-за недомогания, и поэтому я хочу знать, прошло ли оно. Надеюсь, гравюры благополучно добрались домой. Они хорошенькие, особенно реверсы; но рисунок в целом плохой.

Пожалуйста, скажите мне, что вы имеете в виду под каталогом картин в Хоутоне с ценами. Это печатный каталог? Если да, то где его можно достать? — странные вопросы от меня, и которые я не хотел бы, чтобы упоминались как исходящие от меня. Мне сказали сегодня, что они действительно проданы царице — sic transit! достаточно унизительно, если бы не все было преходящим! мы должны помнить, что наши горести и боли таковы же, как и наши радости и слава; и, балансируя счет, можно извлечь крупицу утешения! Прощайте! Я буду искренне рад получить о вас лучшие известия.

Письмо 168. Миссис Абингтон(355). [1779 г.] (стр. 220)

Мистер Уолпол не может выразить, насколько он огорчен тем, что не может принять любезное приглашение миссис Абингтон, так как он уже пригласил компанию обедать с ним в воскресенье в Строуберри-Хилл; которую он отложил бы, если бы это не были иностранцы, покидающие Англию. Мистер Уолпол надеется, однако, что этот случай не помешает знакомству, которое его восхищение гением миссис Абингтон заставило его давно желать; и которое он надеется развивать в Строуберри-Хилл, когда ее досуг позволит ему побеспокоить ее приглашением.

(355) Собрано впервые.

Письмо 169. Преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 21 мая 1779 г. (стр. 221)

Поскольку мистер Эссекс сказал мне, что вы все еще продолжаете болеть, я нетерпелив услышать от вас самих, как вы. Пришлите мне строчку: надеюсь, она будет удовлетворительной. Вы знаете, что доктор Дюкарель опубликовал перевод «Истории аббатства Бек»! К ней есть хорошая гравюра: и одно весьма любопытное обстоятельство, по крайней мере ценное для нас, учеников Alma Mater Etonensis. Охота на баранов была заимствована из поместья Вротем в Норфолке, которое ранее принадлежало Беку, и, будучи конфискованным вместе с другими чужеземными монастырями, было пожаловано Генрихом VI нашему колледжу. Я не ропщу на чтение любой книги, из которой могу узнать хотя бы один факт, который желаю знать. Что касается жизней аббатов, то они, по словам автора, все были образцами благочестия и святости, но есть мало других забавных фактов, особенно в отношении обычаев тех диких времен — за исключением того, что императрица Матильда была похоронена в бычьей шкуре, а впоследствии имела гробницу, покрытую серебром. Есть еще одна новая книга под названием «Эскизы с натуры» в двух томах, мистера Г. Кита, в которой я нашел один факт, который, если он подлинный, стоит знать. Работа является подражанием Стерну и имеет своего рода достоинство, хотя ничего, что достигает оригинальности.

Что касается основания церкви в Рекулвере, он цитирует рукопись, якобы написанную доминиканским монахом из Кентербери и хранящуюся в Лувене. История эта явно превращена в роман и почти не имеет налета древности; однако в ней утверждается, что монах-автор свидетельствует о красоте Ричарда III. Это весьма нелепо, если только вымысел не имеет к этой истории никакого отношения; а потому следует предположить, что она подлинная. Я попросил Додсли спросить мистера Кита, действительно ли существует такая рукопись: если существует, признаюсь, мне бы хотелось, чтобы он напечатал ее, а не свое собственное произведение; ибо я согласен с мистером Греем: «любой живущий человек может написать книгу, стоящую прочтения, если только он правдиво изложит то, что видел или слышал, независимо от того, хорошо написана книга или нет». Пусть те, кто умеет писать, собирают крупицы.

Письмо 170 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 22 мая 1779 г. (стр. 221)

Если вы слышите о нас не чаще, чем мы о вас, то вы будете так же отставать от новостей, как леди Литтлтон. Мы видели путешественника, который видел вас на вашем острове(356), но это звучит так, будто мы услышали об Одиссее. Что ж! Придется довольствоваться этим. ВЫ не только не свергнуты, но и обязаны безопасностью своих владений собственному искусству фортификации. Если мы не слышим о том, что вы расширяете свои завоевания, то разве это не меньше, чем сделали все наши современные герои, которых предсказывали пророки и воспевали газеты — или которые предсказывали и воспевали себя сами? Умоляю, довольствуйтесь тем, что вы заперты на острове, у которого нет соседей, в то время как Хау, Клинтоны, Данморы, Бергойны и Кэмпбеллы еще не переправились через великую реку — Расследование!(357) Сегодняшние газеты пишут, что маленький принц Оранский(358) снова собирается вторгнуться к вам; но мы верим, что сэр Джеймс Уоллес подрезал ему крылья так коротко, что они не отрастут в этом сезоне, хотя он так рвется в полет.

Ничего существенного не произошло с тех пор, как я писал в последний раз, поэтому, поскольку каждое мгновение гражданской войны драгоценно, каждое из них было обращено на пользу развлечений. На этой неделе состоялись три маскарада, инсталляция и бал рыцарей в Хеймаркете; не говоря уже о фестино в Алмакс, вечере у леди Спенсер, Ренела и Воксхолле, операх и пьесах. Герцогиня Болтон тоже принимала маски — их было так много, что пол провалился, и гости в столовой чуть не упали на головы тех, кто был в гостиной, продемонстрировав все то, что еще не было представлено в судах Докторс-Коммонс. На рыцарском балу было такое изобилие клубники, что люди едва могли попасть в обеденный зал. Я мог бы рассказать вам больше, но не люблю преувеличивать. Леди Эйлсбери сказала мне сегодня утром, что у лорда Бристоля родился теленок с двумя ступнями на каждой ноге — я убежден, что это дело рук герцогини Кингстон, у которой есть по две штуки всего, что у других имеется лишь в одном экземпляре(359). Прощайте! Я иду ужинать к миссис Абингтон — и надеюсь, миссис Клайв об этом не узнает.

(356) Мистер Конуэй в то время находился в своем губернаторстве на Джерси.

(357) Парламентское расследование, которое проводилось в Палате общин по поводу ведения войны в Америке.

(358) Принц Нассау, командовавший нападением на Джерси, претендовал на родство с великим домом Нассау; мистер Уолпол называет его «маленьким принцем Оранским». Гиббон в письме к мистеру Холройду от 7-го числа пишет: «Вы слышали о вторжении на Джерси; все хвалят решительный дух Арбетнота. Конуэй отправился прошлой ночью, чтобы броситься на защиту острова». — Изд.

(359) «Знаете ли вы, милорд, — сказала герцогиня, тогда еще мисс Чадли, лорду Честерфилду, — свет говорит, что у меня родились близнецы!» — «Правда? — ответил его светлость. — Я взял за правило верить лишь половине того, что он говорит». — Изд.

Письмо 171 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 2 июня 1779 г. (стр. 222)

Я искренне рад, дорогой сэр, что вы чувствуете себя хоть немного лучше, и верю, что это предзнаменование дальнейшего выздоровления. Мистер Эссекс удивил меня, сказав, что вы, кто держите себя в таком тепле и так тепло одеты, все же иногда, если светит солнце, сидите и пишете в своем саду часами напролет. Это больше, чем я мог бы себе позволить, поскольку мои привычки сильно отличаются от ваших. Ваши недуги, по-видимому, требуют потоотделения, но я не решаюсь давать советы. Я не разбираюсь ни в каком телосложении, кроме своего собственного, и убил бы Мило, если бы обращался с ним так, как с собой. В субботу я сидел у окна, и восточный ветер дул мне в шею почти до двух часов ночи — и, кажется, это пошло мне на пользу, ибо за эти два дня я чувствую себя лучше, чем за последние полгода. Мое настроение было подавленным, а нервы — такими расшатанными, что малейший шум беспокоил меня. Сегодня я не чувствую ни одного недомогания, что немало в мои почти шестьдесят два года.

Не знаю, не ввел ли я вас в заблуждение, и не уверен, что именно доктор Дюкарель перевел отчет об аббатстве Бек — он передал его мистеру Лорту; но я не уверен, что он когда-либо его публиковал. Вы были первым, кто сообщил мне о пятом томе «Archaeologia» — я не более просвещен, чем обычно; но там есть три красивые гравюры с изображением королевских резиденций. Утомительная диссертация мистера Пегга, которую он называет краткой, о глупой легенде о святом Георгии, презренна: все его аргументы одинаково хороши для доказательства существования дракона. Какое развлечение могли бы устроить насмешники над этим обществом! Долли Пентрит, старуха из Маусхоула, и няня мистера Пеннека, стр. 81, снабдили бы Фута двумя персонажами для фарса. Та же серьезная диссертация о патриархальных обычаях, кажется, имеет такое же отношение к британским древностям, как лапландские ведьмы, торгующие ветром — и, скажите на милость, какое дело Обществу до римских надписей в Далмации! Мне больше всего нравится отчет о Нонсаче, каким бы неполным он ни был: по-видимому, это была лишь вилла, а не значительная королевская резиденция. Видите, сирень тогда была в новинку. Что ж, я рад, что они публикуются. Тщеславие блеснуть в этих сборниках заставит многих людей предоставить свои рукописи, и время от времени будет всплывать что-то ценное, что само по себе, в силу своих достоинств, могло бы и не сохраниться. Я ничего больше не знаю о Хоутоне. Я бы, конечно, был рад получить каталог с ценами; и если вы одолжите мне свой, мой печатник перепишет его — но я не спешу. У меня теплятся слабые надежды, поскольку продажа еще не завершена: впрочем, я стараюсь не обольщаться.

Кажется, я говорил вам, что приобрел на распродаже мистера Айвза красивый герб на расписном стекле: Хобарт, рассеченный Болейном — но я не могу найти такого сочетания в своей родословной — хотя я слышал, что Бликлинг принадлежал отцу Анны Болейн. Прошу вас, объясните мне все это.

Лорд де Феррерс обедает здесь в субботу; и мне нужно угостить его рассказом о древней живописи, некогда находившейся в зале замка Тамворт; они упоминаются в «Наблюдениях над Королевой фей» Уортона, том I, стр. 43.

Не утруждайте себя ответом на это — просто будьте уверены, я буду счастлив узнать, когда вы сможете писать без труда. Вы должны покинуть свою обитель, если вас покинет ваше переписывание. Верьте мне, дорогой сэр, всегда искренне ваш.

Письмо 172 Преподобному доктору Лорту. Строуберри-Хилл, 4 июня 1779 г. (стр. 224)

Мне жаль, дорогой сэр, что вы не смогли доставить мне удовольствие своим обществом; но, признаюсь, вы частично, хотя и не полностью, возместили мне это видом вашей любопытной рукописи, которую я возвращаю вам вместе с другой вашей книгой об инаугурациях.

Вид рукописи был для меня особенно приятен, потому что долгий визит Генриха VI и его дяди Глостера в Бери-Сент-Эдмундс объясняет те редкие алтарные доски, которые я купил на распродаже мистера Айвза, на которых бесспорно изображены герцог Хамфри, кардинал Бофорт и тот же архиепископ, что и в моем «Бракосочетании Генриха VI». Я знаю, что дом Ланкастеров был покровителем Бери-Сент-Эдмундс; но столь долгий визит — это доказательство.

Четвертое лицо на моих панелях неизвестно. Над его головой герб, но, возможно, это герб У. Кертиса, аббата, или олдермена, так как он в алом. Его фигура и фигура герцога намного превосходят две другие и достойны хорошего итальянского мастера. Кардинал и архиепископ написаны в сухой, жесткой манере того века. Я хотел бы, чтобы вы зашли и посмотрели на них; они у мистера Бонуса на Оксфорд-роуд; оба прелата сильно повреждены. Я категорически приказал Бонусу только отреставрировать, а не переписывать их; и тем самым, выведя его из привычной колеи, я настолько вывел его из себя, что он держит их у себя уже два года и до сих пор не закончил. Я предназначаю их для четырех пустых пространств в моей часовне, по бокам от святыни. Лицо герцога Глостера настолько похоже, хотя и моложе, что доказывает, что я правильно угадал его фигуру в моем «Бракосочетании». Доски происходят из аббатства Бери; были добыты старым Питером Ле Невом, Норроем; и перешли по наследству через брак его вдовы к Тому Мартину, на распродаже которого их купил мистер Айвз. У нас очень мало столь древних, столь аутентичных княжеских портретов, и ни один из них не написан так хорошо, как портреты герцога и четвертого лица. Это были внутренние стороны дверей, которые я велел распилить на две части, и очень их ценю. Думаю, этот отчет будет для вас более удовлетворительным, чем примечания.

Прошу вас, скажите мне, как вам нравятся картины, когда вы их осмотрите. Я поищу в новом «Словаре гербов» Эдмондсона герб, который содержит три головы быков на шести частях; но цвета либо белый и черный, либо последний стал таким от времени. Надеюсь, вы еще не уезжаете из города; я, вероятно, буду там в какой-то день на следующей неделе.

Я видел рекламу книги, чем-то похожей на ваши инаугурации, под названием «Le Costume»; вы что-нибудь знаете о ней? Можете ли ВЫ сказать мне, кто автор «Второго предвосхищения выставки»? Не Барри ли это, художник?

Письмо 173 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, суббота, 5 июня 1779 г. (стр. 225)

Я пишу вам реже, чем мне хотелось бы, потому что мне нечего сообщить вам определенного, и я не хочу каждую минуту говорить и брать свои слова назад относительно того, что утверждается как факт. Уверенные заявления о победе над д'Эстеном полностью развеялись — и те, кто их выдумал, теперь клеймят Байрона так же яростно, как если бы он их обманул — так же, как они делали это в отношении Кеппеля. Неделю назад была большая тревога по поводу Ирландии — что было далеко не полностью выдумкой, хотя и не было абсолютным восстанием, как говорили. Дело, полагаю, было в следующем: двор, чтобы разбить добровольческую армию, созданную самими ирландцами, попытался убедить отряд в графстве Монаган, принадлежащем леди Блейни, завербоваться в ополчение — что они восприняли с негодованием. Они сказали, что с большим уважением относятся к леди Блейни и лорду Клермонту; но действовать под их началом означало бы действовать под началом Короля, а это отнюдь не входило в их намерения. С тех пор были внесены предложения о расследовании того, какие шаги предприняли министры, чтобы удовлетворить ирландцев — и эти предложения они опрометчиво отвергли, что не будет способствовать умиротворению. На министров также давили по вопросу об Испании, и они не могли отрицать, что все переговоры закончены — хотя большего они не признают. Впрочем, испанский посол сильно не в духе. Из Парижа уверенно пишут о приближающейся декларации(360); и лорд Сэндвич, как я слышал, сказал в очень смешанной компании, что было бы глупостью не ожидать ее. Запрошен еще один миллион, и он предоставлен по вотуму доверия; а лорд Норт хвастался такими ресурсами на следующий год, что можно подумать, будто он верит, что следующий год никогда не наступит.

Расследование(361) продолжается, и лорд Харрингтон сделал честь себе и Бергойну. Барре и губернатор Джонстон обменялись горячими словами(362), а Берк был так же неистов в защиту католиков, как лорд Джордж Гордон против них. Парламент, говорят, должен закрыться 21-го числа.

Вы не сделаете из всего этого вывода, что наши перспективы проясняются. Боюсь, что в обращении с Ирландией не больше благоразумия, чем с Америкой. Двор, кажется, ослеплен и думает, что нет ничего важнее большинства в Парламенте — хотя они полностью утратили всякую власть, кроме власти провоцировать. Как было бы удачно для Короля и королевства, если бы у двора не было большинства в течение этих шести лет! Америка все еще была бы нашей — и все жизни, и все миллионы, которые мы растратили! Большинство, которое потеряло тринадцать провинций из-за запугивания, хвастовства и самых ребяческих угроз, будет достойным противником для Франции и Испании, да еще и восстания в Ирландии! Короче говоря, ясно, что большинство в Парламенте ничего не может сделать, кроме как переголосовать меньшинство; и, судя по их собственным словам, можно подумать, что они не могут даже этого. Я видел на днях бумагу, которая начиналась с такого ирландизма: «Поскольку меньшинство лишило нас тринадцати провинций» и т. д. Я не знаю ничего, что сделало бы меньшинство или чему ему позволили бы сделать, кроме восстановления католической религии — и то по желанию двора.

Таков, однако, нынешний стиль. Они анонсировали с бесконечными аплодисментами новое произведение Тикелла: оно появилось и является самой ничтожной поделкой. Оно называется «Зеленая кассета М. де Сартина» и претендует на то, чтобы быть его перепиской с оппозицией. Более того, они настолько жалки, что смеются над доктором Франклином, у которого есть все основания сидеть и смеяться над ними. Каким триумфом должно быть для него видеть, что жалкий памфлет — это вся месть, на которую они способны! Есть еще один, еще более скучный, под названием «Утренники оппозиции», в который впутали вас. По правде говоря, это комплимент любому человеку — исключить его из числа тех, кто способствовал шокирующим позорам, нанесенным этой гибнущей стране. Когда лорд Чатем был министром, он никогда не отвечал на оскорбления иначе, как победой.

Я не знаю никаких частных новостей: я здесь со вторника, наслаждаясь своим спокойствием, насколько это может делать честный человек, видящий, что его страна разорена. Это именно тот период, который делает философию мудростью. Бывают великие моменты, когда каждый человек призван проявить себя, но когда глупость, ослепление, заблуждение, неспособность и распутство губят нацию, а она сама соглашается с этим и аплодирует своим разрушителям, человек, который не приложил руки к этому злу и не может ни предотвратить, ни исправить массу бед, вполне оправдан в том, чтобы сидеть в стороне и наблюдать, как бушует буря, с молчаливым презрением и негодующим состраданием. Более того, у меня, признаюсь, есть некоторые утешительные размышления. Я радуюсь, что все еще существует великий континент англичан, которые останутся свободными и независимыми и которые смеются над бессильным большинством продажного Парламента. Мне все равно, будут ли генерал Бергойн и губернатор Джонстон танцевать и поддерживать или противостоять; и будет ли мистер Берк или глава иезуитов верховным комиссаром церкви Шотландии. Мои идеи таковы, какими они были всегда, и они слишком просты, чтобы охватить современные путаницы; а потому они подходят немногим. Каков будет исход этого хаоса, я не знаю и, вероятно, не увижу. Я с удовлетворением вижу, что задуманное провалилось из-за грубейшей глупости; и когда удалось избежать худшего, меньшие беды нужно переносить с терпением.

После этого скучного излияния я развлеку вас историей, которая заставила меня смеяться сегодня утром до слез. Вы знаете моего швейцарца Давида и его непостижимое произношение. Он подошел ко мне и сказал: «О! там миссис Эллис хочет немного ваших больших плит, чтобы положить в ее большую О». С большим трудом я выяснил, что миссис Эллис прислала просить разрешения взять несколько плит с моего луга для своего грота.

Надеюсь через несколько дней увидеть здесь леди Эйлсбери и мисс Дженнингс; я написал, чтобы предложить это. Каковы ваши намерения? Вы останетесь, пока не сделаете свой остров неприступным? Сомневаюсь, что он будет единственным нашим островом, который станет таковым.

(360) После начала войны между этой страной и Америкой Испания предложила выступить посредником между ними; но, получив отказ, она сразу же объявила себя участником войны и готовность выполнить условия семейного пакта. — Изд.

(361) Расследование ведения войны в Америке.

(362) В ходе дебатов в Палате общин 3 июня губернатор Джонстон сказал полковнику Барре, что тот выставляет себя шутом. Полковник встал, чтобы потребовать объяснений, но спикер положил конец перепалке. — Изд.

Письмо 174 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 16 июня 1779 г. (стр. 227)

Ваша графиня была здесь в прошлый четверг и получила от вас письмо, в котором говорилось, как медленно вы получаете наши. Когда вы получите это, я не могу угадать; но оно знаменует новую эру, на которую вы с полным основанием не хотели смотреть как на возможную. Одним словом, созерцайте войну с Испанией! Я должен немного детализировать, чтобы усилить ваше удивление. Позавчера я услышал здесь, что это вероятно; и в ту же ночь получил письмо из Парижа, в котором говорилось (от 6-го числа), что господин де Бово отправляется, они не знают куда, во главе двадцати пяти тысяч человек, с тремя генерал-лейтенантами и шестью или восемью лагерными маршалами под его началом. Вчера я ездил в город, и Томас Уолпол случайно зашел ко мне. Он, который обычно был информирован заранее, не верил ни единому слову ни о войне с Испанией, ни о французской экспедиции. Вечером я видел других людей, столь же невежественных. Ночью я поехал ужинать в Ричмонд-хаус. Герцог сказал, что Брестский флот определенно вышел в море и опередил наш на двенадцать дней: что господин де Бово на борту с большой суммой денег и с белыми и красными кокардами; и что война с Испанией определенно будет. Он добавил, что оппозиция тогда настаивала в Палате общин на продолжении заседаний Парламента и требовала узнать, не находимся ли мы на пороге войны с Испанией; но министры упорствовали в отсрочке до завтра или пятницы и не хотели отвечать по поводу Испании.

Я сказал, что заставлю вас удивиться — но нет — почему Парламент должен продолжать заседать? Разве министры и Парламент — не одно и то же? И как та или иная Палата показала, что у нее есть хоть какой-то талант к войне?

Герцог Ричмонд не догадывается, куда ушел Брестский флот. Он думает, что если бы в Ирландию, мы бы уже знали об этом. Он слышал, что принц де Бово сказал, что отправляется в экспедицию, которая будет славной в глазах потомства. Спросили, не может ли это означать Гибралтар? Герцог сомневается, но надеется на это, так как считает это неразумной мерой с их стороны: все же он был очень печален, как будете и вы, из-за этого тяжелого прибавления к нашим бедствиям.

Что ж! Вот мы и здесь, aris et focis, и все на кону! Что мы можем иметь в виду? Неспособные победить Америку до того, как ей помогли — едва способные сдерживать Францию — разве мы ровня обоим, да еще и Испании? Каков может быть наш взгляд? Нет, каковы могут быть наши ожидания? Я иногда думаю, что мы считаем, будто будет более почетно быть вынужденными Францией и Испанией отказаться от Америки, чем иметь заслугу перед последней, сделав это изящно. Но, как говорит Катон,

«Я устал от догадок — это должно положить им конец»;

то есть меч: — и никогда, я полагаю, страна не погружала себя в такие трудности шаг за шагом, в течение шести лет подряд, ни разу не вспомнив, что каждая иностранная война делала цель гражданской войны все более недостижимой; и что в обеих иностранных войнах у нас нет цели в перспективе. Неспособные пополнить наш остаток армии в Америке, собираемся ли мы совершать завоевания во Франции и Испании? Они могут выбирать свои атаки: мы едва ли можем выбрать, что будем защищать.

Ирландия, говорят, более умеренна, чем ожидалось. Это некоторое утешение — хотя многие боятся, что ирландцы будут искушены объединиться с Америкой, что направило бы всю эту торговлю в их удобные гавани; и признаюсь, у меня есть опасения, что закрытие Парламента без принятия шага в их пользу может оскорбить их. По крайней мере, у нас смелые министры. Я считал своего отца стойким человеком: у него не было и десятой доли их духа.

Город завершил сезон вполне в своем духе праздником в Пантеоне по подписке. Ле Тексье управлял им; но вышло печально. Гостей сначала заперли в галереях, чтобы они смотрели сверху на ужин, затем позволили спуститься к нему. Впоследствии их отвели в подземное помещение, которое было засыпано землей, засажено деревьями и забито букетами: но свежая земля, мертвые листья и испарения дыханий создали такую вонь и сырость, что они задыхались; а когда они поднялись обратно, ножки и крылышки цыплят и остатки ветчины (ибо ужин не убрали) отравили их еще больше. Друид в беседке раздавал дамам стихи; затем танцевали Бачелли(363) и танцоры Оперы; а затем танцевали гости; и когда наступило утро, а свечи догорели, окна открыли; и тогда тушеные-танцующие гости были такими шокирующими фигурами, что они бежали, как призраки, которыми выглядели. — Полагаю, больше балов не будет, если только французы не высадятся, а тогда мы покажем, что нам все равно.

Таким образом, я рассказал вам все, что знаю. Вы будете размышлять над этими вещами на своем маленьком далеком острове, когда мы их забудем. Есть еще один человек, некий доктор Франклин, который, я полагаю, не огорчен тем, что мы так хорошо развлекаемся. Всегда ваш.

(363) После отъезда мадемуазель Эйнель ничьи танцы не радовали завсегдатаев Оперы так, как танцы мадемуазель Бачелли и М. Вестриса-младшего. — Изд.

Письмо 175 Достопочтенному Джорджу Хардингу(364). Строуберри-Хилл, 4 июля 1779 г. (стр. 229)

Я получил рисунки Гриньяна и не знаю, как выразить свое удовлетворение и благодарность, кроме как глупым остроумием, похожим на вычурность прошлого века. Короче говоря, они настолько красивее, чем я ожидал, что я не удивлен тем, что вы удивили меня, превзойдя даже то, что я ожидал от вашей хорошо известной доброты ко мне; они очаровательно исполнены и с большим вкусом. Признаюсь также, что Гриньян величественнее и находится в гораздо более прекрасном месте, чем я себе представлял; поскольку я заключил, что колдовство идей и стиля мадам де Севинье распространило то же сусальное золото на места, которыми она позолотила своих друзей. Все, что появлялось о них после публикации ее писем, принижало их. Одно письмо ее дочери, то, что к Паулине, с описанием туалета герцогини Бурбонской, достойно матери. Письма самой Паулины содержат немало того, что стоит прочесть: можно лишь догадываться, что она могла бы писать хорошо, если бы ей было о чем писать (что, впрочем, не имело бы значения для ее бабушки). Куланж был глупым добродушным обжорой, который льстил богатой вдове ради ее обедов. Его жена была разумной, но сухой и довольно раздражительной от старости. К несчастью, ничего больше не всплыло о сыне мадам де Севинье, чьи короткие письма в коллекции я достаточно кощунственен, чтобы предпочесть письмам его матери; и это заставляет меня удивляться, что она не любила его остроумие, такое непринужденное и такое близкое ее собственному, предпочитая его эксцентричным и изощренным грезам своей возвышенной и дурно настроенной дочери. Один лишь Гриньян сохраняет свое достоинство и будет освящен здесь среди других памятников того очаровательного периода, среди которых любишь терять себя и пить забвение эпохи, столь непохожей; ибо неловкие фанатики деспотизма нашего времени не обладают манерами мадам де Севинье и не могут нарисовать индийского идола со ста руками так же грациозно, как Аполлона Бельведерского. Когда вы придете принять мою благодарность? Подойдет ли следующая среда? Но знаете ли вы, что я должен просить вас не оставлять свою мантию позади себя, которую, впрочем, я никогда не видел, чтобы вы надевали добровольно, а прийти в ней. Мне понадобится ваша защита в Вестминстер-холле. Искренне ваш.

(364) Сын Николаса Хардинга, эсквайра, одного из совместных секретарей казначейства и члена парламента от округа Ай. Он получил образование в Итонской школе и завершил обучение в Тринити-колледже в Кембридже, где его наставником был доктор Уотсон. В 1769 году он был принят в адвокатуру и впоследствии назначен генеральным солиситором Королевы. В 1787 году он стал валлийским судьей и умер в 1816 году. В 1818 году были опубликованы труды этого умного и эксцентричного ученого с описанием его жизни, написанным мистером Джоном Николсом. — Изд.

Письмо 176 Графине Эйлсбери. Суббота, вечер, 10 июля 1779 г. (стр. 230)

Я не мог поблагодарить вашу светлость до того, как сегодня ушла почта, так как садился в свою карету, чтобы ехать обедать в Каршалтон к моему кузену Томасу Уолполу, когда получил ваш любезный запрос о моем глазе. Он снова совершенно здоров, и я надеюсь, что следующий приступ подагры будет где угодно, только не в этой области.

Я не ожидал, что мистер Конуэй подумает о возвращении прямо сейчас. Поскольку вы потеряли и миссис Дамер, и леди Уильям Кэмпбелл, я не вижу причин, почему вашей светлости не поехать в Гудвуд.

Растущая раздражительность баронессы меня не удивляет. Когда люди не хотят выпалывать сорняки в собственном разуме, они склонны зарастать крапивой. Она ничего не смыслит в политике, и неудивительно, что говорит о ней чепуху. Глупо желать, чтобы у трех наций была одна шея; но в десять раз абсурднее действовать так, будто это так, что и сделало правительство; — да, и забывая при этом, что у него нет ятагана, достаточно большого, чтобы перерезать эту шею, которую они, по сути, сделали одной. Прошло время, мадам, строить догадки. Как можно угадать, куда Франция и Испания направят удар, который в их власти? Я скорее склонен думать, что у них хватит терпения разорить нас по частям. До сих пор Франция и Америка добивались своего этим маневром. Если произойдет морское сражение, и французский и испанский флоты, благодаря своему огромному превосходству, одержат верх, неизвестно, что может случиться. И все же, хотя на французском побережье ведутся такие масштабные приготовления, я не очень ожидаю серьезного вторжения, поскольку они уверены, что могут нанести нам больше ущерба множеством других атак, где мы можем оказать мало сопротивления. Гибралтар и Ямайка могут быть лишь непосредственными целями Испании. Ирландия охраняется гораздо хуже, чем этот остров: — нет, мы должны быть разорены нашими расходами, если лето пройдет без каких-либо попыток. Мой кузен думает, что они попытаются уничтожить Портсмут и Плимут — но я не видел ничего в нынешнем французском министерстве, что походило бы на смелое предприятие. Мы гораздо более авантюрны, ставя все на карту: но есть такое количество баронесс, которые говорят и действуют со страстью, что можно подумать, будто нация лишилась чувств. Все, что предпринималось, провалилось, и чем хуже мы преуспеваем, тем больше рискуем; — и все же нация не злится! Как можно строить догадки во время такого бреда? Я иногда почти думаю, что должен быть неправ, придерживаясь мнения, столь противоположного мнению большинства людей — но когда каждое несчастье, которое произошло, было предсказано немногими, почему я не должен думать, что был прав? Разве почти каждое событие, которое объявлялось процветающим, не оказывалось грубой ложью, и часто глупой? Разве нас не уверяют в этот момент, что Вашингтон никак не может собрать армию более чем в 8000 человек! А Клинтон, с 20 000 человек и, как нам говорят, с сердцами трех частей колоний, не смеет показать зубы за пределами стен Нью-Йорка? Могу ли я быть неправ, не веря в то, что так противоречит моим чувствам? Мы не могли победить Америку, когда она стояла одна; затем Франция поддержала ее, и мы не исправили дело. Чтобы сделать его еще проще, мы втянули Испанию в союз. Это мудрость? Было бы самонадеянностью, даже если бы человек был один, думать, что мы должны оказаться в проигрыше в таком состязании? Должен ли я быть как толпа и ожидать победы над Францией и Испанией, а затем обрушиться на Америку? Нет, но высшая толпа не ожидает такого успеха. Они не были бы так злы на дом Бурбонов, если бы не были морально уверены, что эти короли разрушают все наше страстное желание и ожидание покорения Америки. Мы запугивали, угрожали, умоляли, и ничего не помогало. И все же независимость оставалась лозунгом. Теперь мы браним двух монархов — и когда они побьют нас, мы будем умолять их так же смиренно, как мы делали это перед Конгрессом. Все это мои чувства, каковы они есть, говорят мне, было и будет. Что еще хуже, вся Европа придерживается того же мнения; и хотя сорок тысяч баронесс могут быть сколько угодно злы, я рискну предсказать, что мы будем выглядеть очень глупо, когда нам посчастливится добиться мира; и потомство, у которого могут быть свои предрассудки, все равно возьмет на себя смелость заявить, что его предки были жалкой кучкой политиков с 1774 года по — хотел бы я знать, когда.

Если бы я мог посоветовать, я бы порекомендовал мистеру Барреллу командовать флотом вместо сэра Чарльза Харди. Состояние Барреллов достаточно мощное, чтобы сбить с толку любые расчеты. Доброй ночи, мадам!

P. S. Я не писал мистеру Конуэю с прошлой недели, не имея ни чайной ложки новостей, чтобы отправить ему. Я попрошу вашу светлость сказать ему об этом.

Письмо 177 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 12 июля 1779 г. (стр. 231)

Я обеспокоен, дорогой сэр, что вы взяли на себя труд переписать каталог и цены, которые я получил вчера вечером и за которые я вам чрезвычайно обязан. Как бы я ни был пристрастен к картинам в Хоутоне, признаюсь, я считаю их сильно переоцененными. Вся коллекция моего отца, цены на которую он один сохранил, стоила всего 40 000 фунтов; а после его смерти было три распродажи картин, среди которых были все портреты в полный рост Ван Дейка, кроме трех, которые были отправлены в Хоутон, но, не поместившись ни в одно из оставшихся пространств, вернулись в город. Немногие из остальных проданных были очень хороши, но, без сомнения, сэр Роберт заплатил за многие из них дорого; поскольку покупатели не являются совершенными знатоками поначалу. Многие оценки не только непомерны, но и неразумны. Те, кто делал оценку, похоже, учитывали редкость рук больше, чем мастерство. Три — «Поклонение волхвов» Карло Маратти, как его называют, и два предполагаемых Паоло Веронезе — очень посредственные копии, и все же все они оценены кругло, а первая — нелепо. Я не сомневаюсь ни в одной другой картине в коллекции, кроме «Тайной вечери» Рафаэля, и все же она оценена в 500 фунтов. Я не нахожу трех картин, по крайней мере, они не записаны: сэр Томас Уортон, Лод и Гиббонс. Первая — самая капитальная; да, я припоминаю, у меня были некоторые сомнения по поводу Лода, хотя Оксфордский университет однажды предлагал 400 фунтов за нее — и если королева Генриетта принадлежит кисти Ван Дейка, то это очень посредственная картина. Присвоение более высокой стоимости Пьетро Кортоне, чем восьмиугольному Гвидо, — это самый абсурд — я часто смотрел на последнего и предпочитал его даже доктору. Короче говоря, оценщики были полны решимости увидеть, что может дать царица, а не сколько картины стоят на самом деле — я рад, что она, кажется, так и думает, ибо я больше ничего не слышу о продаже — не очень мудро с моей стороны в моем возрасте все еще беспокоиться о том, в чем у меня так мало интереса — еще менее мудро так тревожиться о пустяках, когда твоя страна тонет. Не знаю, кто безумнее, мой племянник или наши министры — и те, и другие усиливают мое почтение к основателю Хоутона!

Я не буду лишать вас гравюр, о которых вы упоминаете, дорогой сэр; одну из них, по крайней мере, я знаю, мне дал мистер Пеннант. Я не восхищаюсь им за его щепетильность с вами. Прошу вас, скажите мне имя вашего мастера по стеклу; не думаю, что он мне понадобится, но это не исключено. Мистер Эссекс согласился со мной, что окна Джарвиса для Оксфорда по эскизам сэра Джошуа Рейнольдса не будут иметь успеха. Большинство его красок непрозрачны, а их большая красота, зависящая от пятна света для солнца или луны, — это надувательство. Когда его картины выставляются на Чаринг-Кросс, вся остальная комната затемняется, чтобы оттенить их. Этого нельзя сделать в Нью-Колледже; или, если сделать, часовня будет слишком темной. Если будут другие источники света, эффект будет потерян.

Эта знойная погода, надеюсь, полностью восстановит ВАС; людям не нужно ехать в Лиссабон и Неаполь, если у нас будут продолжаться такие лета. Искренне ваш.

Письмо 178 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 12 августа 1779 г. (стр. 232)

Я пишу из приличия, дорогой сэр, а не потому, что имею что-то особенное сказать, но чтобы поблагодарить вас за ваше предложение дать мне посмотреть гербы на расписном стекле; от чего, однако, я откажусь, чтобы они не разбились, и поскольку в настоящее время у меня нет необходимости нанимать художника. Если я построю свои служебные помещения, возможно, у меня будет; но я отбросил эту мысль на этот год. Катастрофические времена не вдохновляют на расходы. Наши тревоги, я заключаю, не нарушают ваше уединение. Мы возвращаемся к нашему состоянию островной жизни и, полагаю, будем мало чем хвастаться, кроме того, чем мы были.

Я вижу анонсированную «Историю чужеземных монастырей»(365); вы что-нибудь знаете о ней или об авторе? Всегда ваш.

(365) Это была известная работа мистера Гофа под названием «Некоторые сведения о чужеземных монастырях и о землях, которыми, как известно, они владели в Англии и Уэльсе», в двух томах октаво. — Изд.

Письмо 179 Графине Эйлсбери. Строуберри-Хилл, пятница, вечер, 1779 г. (стр. 233)

Я нисколько не удивлен, дорогая мадам, бесстрашием миссис Дамер(366); она всегда была героической дочерью героя. Ее здравый смысл и хладнокровие никогда не покидают ее. Я, который не так тверд, содрогнулся от рассказа вашей светлости. Теперь, когда она простояла под огнем четыре часа, я надеюсь, она даст столь же ясные доказательства своего понимания, о котором я такого же высокого мнения, как и о ее мужестве, и не вернется в какой-либо опасности.

Я обедаю в Диттоне завтра и обязательно поговорю на тему, которую вы рекомендуете; однако я далек, пока не услышу больше, от того, чтобы думать вместе с вашей светлостью, что больше войск и артиллерии на Джерси было бы желательно. Любое значительное количество тех или других, особенно первых, не может быть выделено в этот момент, когда такое большое облако висит над этим островом, да и никакое количество не поможет, если французы будут хозяевами на море. Большой гарнизон лишь искусил бы французов напасть туда, хотя бы ради того, чтобы досадить этой стране; и, что еще хуже, побудил бы мистера Конуэя к невыполнимой обороне. Если он должен оставаться в положении, столь недостойном его, признаюсь, я предпочел бы, чтобы он был полностью неспособен к какой-либо обороне. Я люблю его достаточно, чтобы не роптать на то, что он подвергает себя опасности там, где того требуют его страна и его честь; но я не хотел бы, чтобы он мерился силами в месте, которое невозможно удержать против превосходящих сил. Мое нынешнее утешение, что касается его, состоит в том, что у Франции в этот момент есть гораздо более обширная цель. У меня есть веские основания полагать, что правительство знает, что большая армия готова к отправке в Сен-Мало, но не сдвинется с места до морского сражения, которое, как мы не знаем, может идти в этот самый момент. Наш флот признан самым прекрасным из когда-либо выставленных этой страной; но он уступает по численности на семнадцать кораблей объединенной эскадре Бурбонов. Франция, в случае успеха, намеревается обрушить на нас огромное количество тысяч и угрожала сжечь саму столицу. Джерси, дорогая мадам, не входит в расчеты такой величины. Момент исключительно ужасен; однако хвастовство врагов редко осуществляется успешно и умело. Разве мы растоптали Америку под своей ногой?

У вас слишком много здравого смысла, мадам, чтобы поддаться моим аргументам, если они необоснованны. Вы знаете, что у меня были свои страхи за мистера Конуэя; но в настоящее время они исключены из-за незначительности его острова. Не слушайте слухов и не верьте ни одному из них, пока он не будет обсужден много раз. Страх, глупость, пятьдесят мотивов будут плодить новые сообщения каждый час в такой ситуации. Когда человек полностью лишен доверия и власти, терпение — единственная мудрость. Я видел опасности еще более неизбежные. Они рассеялись. Ничего не происходит пропорционально тому, что задумано. Фортуна, чем бы она ни была, более постоянна, чем принято считать. Я не привожу это как один из своих веских аргументов, но я поощрял себя быть суеверным в благоприятную сторону. Я никогда, в отличие от большинства суеверных людей, не верю в предзнаменования против своих желаний. Нам повезло со спасением миссис Дамер и с поражением на Джерси еще до прибытия мистера Конуэя — и отсюда я полагаюсь на такое же будущее процветание. На основании авторитета людей, которые не рассуждают о таких воздушных надеждах, я серьезно убежден, что если флоты вступят в бой, враг не получит преимущества без глубоко прочувствованных потерь, достаточных, вероятно, чтобы сорвать их вторжение. Хладнокровие может преуспеть, а затем переговоры. Конечно, если мы сможем пережить лето, мы, упрямые как мы есть против убеждений, будем вынуждены из-за нехватки денег отказаться от наших нелепых претензий, которые теперь доказаны как совершенно невыполнимые; ибо, имея дома неполноценный флот, можем ли мы утверждать суверенитет над Америкой? Это противоречие в терминах и в фактах. Может быть трудно смириться с отказом от него, но невозможно продолжать его преследовать. Прощайте, дорогая мадам! У меня не осталось места даже для строчки.

(366) Пакетбот, на котором она переправлялась из Дувра в Остенде, был захвачен французским фрегатом после многочасового боя на ходу.

Письмо 180 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 13 сентября 1779 г. (стр. 234)

Я пишу вам наугад; не зная, пойдет ли это письмо и когда: но ваш брат сказал мне вчера вечером, что офицер, чье имя я забыл, прибыл с Джерси и скоро вернется к вам. Я осознаю, как очень редко я писал вам — но вы были лишь немногие мгновения вне моих мыслей. Каковы они были, вы, кто знает меня так детально, можете легко догадаться, и почему они не сходят с моих уст. Разум, опыт, обстоятельства могут научить человека владеть собой внешне, но не лишают самого дружелюбного сердца его чувств. Я полагаю, что состояние моего разума способствовало тому, что привело к очень слабому и угасающему телу мои нынешние расстройства. Я не был здоров все лето; но последние три недели — совсем иначе. Это наконец закончилось подагрой, которая, по всем признакам, будет коротким приступом.

Об общественных делах я не могу говорить. Все настолько преувеличено со всех сторон, что те крупицы истины, которые остаются в сите, казались бы холодными и безвкусными; а о великих маневрах вы узнаете так же скоро, как и я. В морской битве между Байроном и д'Эстеном наши капитаны были достойны любого века в нашей истории.

Вы можете представить, как я счастлив возвращению миссис Дамер и тому, что она не была в Неаполе, как могла бы быть, во время ужасного взрыва Везувия(367). Конечно, это должно было утолить ярость сэра Уильяма по поводу вулканов! Как выдержали это нервы бедной леди Гамильтон, я не представляю. О, человечество! Человечество! Разве у нас недостаточно бедствий в запасе, что разрушение должно быть нашим развлечением и занятием?

Я посылаю это в Диттон(368), где оно может подождать несколько дней; но я не хотел упустить верную возможность без строчки. Вы больше обязаны мне за все, что я не говорю, чем за все, что могло бы написать само красноречие.

P. S. Я распечатываю свое письмо, чтобы добавить, что вы, несомненно, приедете на заседание Парламента, которое будет в октябре. Ничто не может и никогда не заставило бы меня советовать вам сделать шаг, недостойный вас. Но, конечно, у вас есть более высокие и священные обязанности, чем управление кротовой норой!

(367) 10 августа, когда извержение было настолько сильным, что было разрушено несколько деревень; охотничий домик, принадлежавший королю Неаполя, называемый Качча Белла, разделил ту же участь. — Изд.

(368) Где у лорда Хартфорда тогда была вилла.

Письмо 181 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 16 ноября 1779 г. (стр. 235)

Вам не следует винить только себя, когда я был столь же молчалив, как и вы. Мы, безусловно, слишком давно дружим, чтобы допускать церемонии в качестве посредника. Я несколько раз порывался написать вам, но обнаруживал, что мне нечего вам рассказать. Я рад слышать, что ваше здоровье улучшилось: мое же все лето и осень было хуже, чем когда-либо, хотя и без какой-либо определенной болезни, из чего я делаю вывод, что это слабость моего телосложения — о чем, как о вещи естественной, мы больше говорить не будем; никто, кроме врача, не обязан выслушивать то, что он не может вылечить, и если мы платим за то, чего не можем ожидать, то это наша собственная вина.

Я видел доктора Лорта, который, кажется, доволен тем, что стал частью Кентерберийского духовенства. Я от всей души желаю, чтобы митра не перешла к кому-то другому, прежде чем она существенно озарит его. Тем временем он будет в восторге от возможности порыться в библиотеке в Ламбете; и, справедливости ради, его рвение — литературное, а не корыстное.

Я очень обязан вам, дорогой сэр, за то, что вы взяли на себя труд переписать журнал мистера Тайсона, который весьма занимателен. Но я настолько невежествен, что не знаю, где находится Хэтфилдский монастырь. Три головы на воротах в Уайтхолле я помню; их было еще пять. Все это разрушенное сооружение было перевезено в большой парк в Виндзоре покойным герцогом Камберлендским, который намеревался восстановить его, но так и не сделал этого; и теперь, полагаю,

Его руины разрушены, и места его больше нет.

Я не знал, что стало с головами, и рад, что хоть какие-то из них сохранились. Я сомневаюсь, что они — работа Торриджано. Скажите, кто такой мистер Николс, опубликовавший «Иностранные монастыри»? Там есть полдюжины или больше красивых видов французских соборов. Не могу сказать, что нашел в этой книге что-то еще, что меня позабавило, но, поскольку вы больше меня сведущи в древних преданиях, возможно, вы остались бы довольны.

Мне сказали, что вышла новая «История Глостершира», очень объемная, но плохо исполненная, неким Раддером(369) — все же я заказал ее, ибо Глостершир — очень исторический край.

Я пустил вас по ложному следу. Герб, который я соединил, определенно не принадлежал Болейнам. Вы сетуете на потерю друзей — увы! дорогой сэр, когда доживаешь до наших лет, чувствуешь это гораздо острее, чем от их переезда! Но не стоит распространяться об этих банальных истинах. По дате вы видите, что я и сам переехал. Я поселился в отличном, уютном, веселом доме; и поскольку по необходимости и склонности я живу гораздо больше дома, чем прежде, очень приятно быть так удобно устроенным и находиться в теплом приюте, проезжая через последнюю долину. Прощайте! Ваш навсегда.

(369) «История и древности Глостершира; включающая топографию, древности, достопримечательности, продукцию, торговлю и мануфактуры этого графства»: Сэмюэл Раддер, печатник, Сайренсестер, фолиант. — Изд.

Письмо 182 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, декабрь 1779 г. (стр. 236)

У меня есть две веские причины не писать: нечего сказать и больная, укутанная рука; и поэтому я решил написать вам, ибо это свидетельствует о памяти. Вот уже почти шесть недель я пленник подагры, но начинаю понемногу передвигаться по комнате. Как вы перенесли недавний потоп и нынешний мороз? Как вам нравится граф-епископ?(370) Разве у нас не было такого в древние времена? У меня в городе нет ни одной книги; но разве не было Энтони Бека или Хьюберта де Бурга, который был епископом Даремским и графом Кентским, или я их перепутал?

Вы видели новую «Историю Глостершира» Раддера? Его дополнения к сэру Роберту Аткинсу делают ее самой разумной историей графства, которая у нас была до сих пор; ибо его описания местоположения, почвы, продуктов и видов каждого прихода чрезвычайно хороши и живописны; и он относится к причудливым предрассудкам, необоснованным саксонским этимологиям и преданиям с должным презрением.

Не буду больше разглагольствовать в этой записке, но буду рад строчке от вас, чтобы узнать, что вы здоровы. Я не видел мистера Лорта с тех пор, как он укрылся под митрополичьими крыльями его светлости из Ламбета. Ваш навсегда.

(370) Достопочтенный и преподобный Фредерик Херви, епископ Дерри, только что унаследовал титул графа Бристоля, став пятым графом после смерти своего брата. Харди в своих мемуарах о лорде Шарлемонте дает следующее описание этого необычного человека: «Его семья славилась талантами, но в равной степени и эксцентричностью; и эксцентричность всего рода проявилась и, казалось, сосредоточилась в нем. В одном отношении он был похож на Вильерса, герцога Бекингема: «всего понемногу, и ничего надолго!» Щедрый, но непостоянный; блестящий, но фантастичный; поклонник изящных искусств, не имеющий верного вкуса; обаятельный, часто распущенный в разговоре — чрезвычайно вежливый, чрезвычайно вспыльчивый. Его распределение церковных приходов, главным образом, насколько мне известно, среди старого и уважаемого духовенства в его собственной епархии, всегда должно упоминаться с тем теплым одобрением, которого оно по праву заслуживает. Его путь из епархии в столицу и въезд в нее были совершенно в духе остального его поведения. В каждом городе по дороге он, казалось, искал и был встречен со всеми воинскими почестями; и я помню, как видел, что он проезжал мимо здания парламента в Дублине (тогда заседали и лорды, и общины), в сопровождении отряда драгун, полный бодрости и разговоров, по-видимому, наслаждаясь жадными взглядами окружающей толпы и демонстрируя в целом самодовольство любимого маршала Франции на пути в Версаль, а не степенное поведение прелата Церкви Англии». Он умер в 1803 году. — Изд.

Письмо 183 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 5 января 1780 г. (стр. 237)

Когда вы сказали, что боитесь, что ваш подробный рассказ о вашем весьма чудесном спасении удержит меня от того, чтобы снова писать вам, я уверен, дорогой сэр, что вы говорили это лишь из скромности, а не потому, что считали меня способным быть столь преступно безразличным к чему-либо, тем более перед лицом такой опасности, которой вы подверглись, касающейся столь старого друга, которому я столь многим обязан. Я слишком склонен писать письма по пустяковым или вовсе без всяких поводов; и, конечно, сказал бы вам, какое участие я принимаю в вашем происшествии и как я счастлив, что оно не имело никаких последствий. Тяжело, что само воздержание, коим вы отличаетесь, должно быть наказано за добродушное нарушение ваших собственных правил, когда излишество заключалось лишь в том, что вы задержались допоздна. Я от всей души рад, что вы не выпрыгнули из своей кареты; это часто было гораздо худшей предосторожностью, чем любые последствия от риска остаться в ней; а поскольку вы к тому же хромаете, это могло быть весьма фатально. Слава Богу! все закончилось так хорошо. Мистер Мастерс, кажется, испугался больше, без особых на то причин. Какой нелепый человек — быть таким нетерпеливым, чтобы сообщить вам о неприятном событии, да еще в такой шумной манере, и притом не зная, правда ли это, раз это было не так!

Я сочту за великую любезность, если вы пришлете мне свой портрет на стекле. Я бережно храню тот легкий набросок вас в мантии и ночном колпаке, который вы однажды были так добры мне подарить, потому что в нем было некоторое сходство с вашими чертами, хотя он уже тогда был слишком стар. Взамен вы могли бы получить мой портрет, отправив художника в анатомический класс и велев ему нарисовать первый попавшийся скелет. Я ожидаю, что любой живописец рассмеялся бы мне в лицо, если бы я предложил ему скопировать это.

Я думал, что перепутал древних графов-епископов, как и вышло, и ВЫ меня поправили. Доход нового светско-церковного пэра составляет более двенадцати тысяч в год, хотя я едва ли могу поверить, что восемнадцать, как говорил покойный лорд.

Картина, найденная возле алтаря в Вестминстерском аббатстве около трех лет назад, была изображением короля Себерта; я видел ее, и она была хорошо сохранившейся, в отличие от некоторых других, худших — но они по глупости снова замуровали ее за своим новым алтарным образом; так же у них есть очень прекрасная гробница Анны Клевской, вплотную к алтарю, о которой они не знали, пока я не сказал им, чья она, хотя ее герб на ней есть, и хотя в Сэндфорде есть точная гравюра ее. Они могли бы, по крайней мере, вырезать портреты и перенести их на видное место; но хотя этот век стал таким антикварным, он не прибавил ни на йоту смысла в этой области — свидетель тому, как вы приводите пример с легендами мистера Гроуза, и как декан и капитул перезахоронили корону, мантии и скипетр Эдуарда I — ведь, безусловно, было бы столько же благочестия в том, чтобы сохранить их в казне, сколько в том, чтобы снова предать их тлену. Я не знал, что спасение мантий и корон зависит от получения христианского погребения. В то же время капитул нарушает волю этого принца, как и все их предшественники; ибо он приказал открывать свою гробницу каждые год или два и накрывать новым саваном или покровом; но теперь они хвастаются тем, что замуровали его так основательно, что его прах больше не может быть потревожен.

Именно нынешний епископ-декан показал мне картины и гробницу Анны и советовался со мной по поводу нового алтарного образа. Я посоветовал ему сделать легкий восьмиугольный навес, подобный кресту в Чичестере, помещенный над самим столом или алтарем, что придало бы ему достоинство, особенно если бы он был поднят на несколько ступенек; а от боковых арок восьмиугольника я бы сделал полукруг открытых арок, которые доходили бы до мест пребендариев, что открыло бы картины; а через сам восьмиугольник можно было бы увидеть святилище Эдуарда Исповедника, которое находится гораздо выше уровня хора — но люди, которые просят совета, редко следуют ему, если вы случайно не пришли к тем же идеям, что и они.

P. S. Картины из Хоутона не потеряны — но потеряны для Хоутона и Англии!(371)

(371) Они были проданы императрице России в предыдущем сентябре и немедленно перевезены в ту страну. — Изд.

Письмо 184 Роберту Джефсону, эсквайру(372). Беркли-сквер, 25 января 1780 г. (стр. 238)

Только вчера, сэр, я получил любезное письмо от вас, а сегодня утром, согласно вашему разрешению, отправил мистеру Шеридану-старшему просьбу прислать рукопись вашей трагедии(373); ибо, поскольку я только что оправляюсь от приступа подагры, который мучил меня более двух месяцев, я не был в состоянии вынести утомление от приема гостей у себя дома; и не смог бы уделить пьесе столько внимания, сколько хотел бы, если бы пригласил дам послушать ее, которым я должен был бы оказывать знаки внимания.

Я прочитал вашу пьесу один раз, сэр, бегло, хотя и в одиночестве, и поэтому не могу быть очень подробным в деталях; но уже могу с большой правдой сказать, что вы сделали гораздо больше, чем я считал возможным, из скелета истории; и расположили все так искусно, что, если только я не обманываюсь из-за слишком близкого знакомства с ней, она будет очень понятна аудитории, даже если они не читали оригинальную басню; и у вас хватило умения сделать ее связной, без чудес, хотя так много зависело от этой части. Короче говоря, вы поместили мои экстравагантные материалы в перегонный куб и извлекли только то, что было рационально.

Ваш слог очень красив, часто поэтичен, и все же, что я ценю, очень прост и естественен; а когда необходимо — быстр, краток и возвышен.

Если бы я не остерегался собственного самолюбия, я бы сказал, что, по моему мнению, это должна быть очень интересная пьеса: и все же я мог бы сказать это без тщеславия, так как большая часть расположения сцен — ваша собственная. Я еще не знаю, сэр, какие изменения вы предлагаете внести; и не вижу, где второй и четвертый акты нуждаются в исправлении. Первый в вашей рукописи несовершенен. Если бы я пожелал какой-либо правки, то это сократить сцену в четвертом акте между графиней, Аделаидой и Остином, которая скорее задерживает нетерпение аудитории в ожидании развязки и не способствует ей, кроме как приказом матери дочери в конце сцены отправиться в великую церковь. В последней сцене я хотел бы, чтобы Теодор впал в приступ ярости и отчаяния сразу после смерти Аделаиды и был унесен по приказу Остина; ибо я сомневаюсь, что интервал слишком велик для того, чтобы он упал в обморок после речи Нарбонна. Обморок, я думаю, лучше было бы применить к графине; не кажется необходимым, чтобы она умерла, но аудиторию можно было бы оставить в неведении относительно ее судьбы.

Мои последние замечания будут совсем пустяковыми, сэр; но я думаю, что вы слишком часто используете nobleness, niceness и т. д., которые, боюсь, не являются классическими окончаниями для nobility, nicety и т. д., хотя я признаю, что nobility не всегда выражает nobleness. «Children's timeless deaths» вряд ли можно сказать вместо untimely; и я бы не стал использовать children's как множественное число родительного падежа, что, как мне кажется, s в конце не может подразумевать. «Hearted preference» — очень смело для предпочтения, принятого к сердцу. Реймонд в последней сцене говорит —

«Покажи мне свою рану — о, ад! она прошла сквозь ее сердце!»

Эта строка совершенно излишня и подразумевает послушание в демонстрации раны, что было бы шокирующим; к тому же, поскольку в аудитории на новой трагедии часто бывает шут, это может быть воспринято опасно. Слово «Иегова», конечно, не будет допущено на сцене.

При распределении ролей я полагаю, что миссис Йейтс, поскольку женщины никогда не перестают любить играть молодые роли, предпочла бы роль Аделаиды, хотя графиня больше подходит ее возрасту; и глупо видеть, как она изображает дочь женщин на пятнадцать или двадцать лет моложе. Поскольку мое плохое здоровье редко позволяет мне ходить в театр, я видел мистера Хендерсона только один раз. Его внешность и стиль должны рекомендовать его на роли Реймонда или Остина. Смит, я полагаю, ожидал бы, что будет Теодором; но Льюис моложе, красивее и, я думаю, лучший актер; но вы правы, сэр, не имея благоприятного мнения о нашей сцене в настоящее время.

Мне жаль, сэр, что ни мои таланты, ни здоровье не позволяют мне предложить вам пролог и эпилог. Поэзия никогда не была моим естественным призванием; и та малая склонность, что у меня была к ней, полностью угасла от старости и боли. Для меня честь уже в том, что я предоставил каноны вашей трагедии; я бы опозорил ее, пытаясь добавить случайные украшения. Неуклюжесть швов выдала бы мои подагрические пальцы. Я возьму на себя смелость прочитать вашу пьесу еще раз, прежде чем верну ее. Будет действительно необычно, если ее не примут, но я не могу сомневаться, что ее примут, и она будет очень успешной; хотя будет очень жаль, если у вас не найдется ревностного друга, который позаботился бы о ней и смог бы проявить настойчивость, чтобы менеджеры воздали ей должное. Я сетую, что такое дряхлое существо, как я, не только совершенно неспособно к этой обязанности, но и что я совершенно не знаком с менеджерами и теперь слишком уединен, чтобы заводить новые связи. Я был еще больше обеспокоен, сэр, услышав о вашем несчастном случае, хотя плохие последствия уже позади.

(372) Публикуется впервые.

(373) Трагедия мистера Джефсона «Граф Нарбоннский», основанная на готической повести Уолпола «Замок Отранто». Как будет видно, она была поставлена в следующем году с значительным успехом в театре Ковент-Гарден. «В пятницу вечером, — пишет Ханна Мор в письме одной из своих сестер, — я ходила к мистеру Тайгу послушать, как он читает трагедию Джефсона. «Похвала, — говорит доктор Джонсон, — это дань, которую каждый человек обязан заплатить за право прочтения рукописи»; и действительно, я могла хвалить, не кривя душой, ибо «Граф Нарбоннский» имеет значительные достоинства; язык очень поэтичен, а части басни очень интересны; сюжет управляется с искусством, а персонажи хорошо прорисованы. Любовные сцены, я думаю, худшие: они красиво написаны и полны цветов, но довольно холодны; в них больше поэзии, чем страсти. Я не хочу умалять достоинства мистера Джефсона этим замечанием; ибо не умаляет славы поэта сказать, что он преуспевает больше в описании ужасных, чем нежных страстей». — Мемуары, том I, стр. 206. — Изд.

Письмо 185 Роберту Джефсону, эсквайру(374). Беркли-сквер, 27 января 1780 г. (стр. 240)

Я вернул вашу трагедию, сэр, мистеру Шеридану после того, как прочитал ее снова, и не желая никаких других изменений, кроме тех немногих, на которые я намекал ранее. Могут быть некоторые небольшие неточности, но ничего существенного. Я должен снова аплодировать вашему искусству и суждению, сэр, за то, что вы сделали такую рациональную пьесу из моей дикой сказки — и там, где вы изменили расположение событий, вы применили их с большой выгодой. Характеры матери и дочери вы сделали более естественными, придав ревность матери и больше страсти дочери. Короче говоря, вы почтили и улучшили мои наброски: мое тщеславие довольно, и истина велит мне воздать должное. Епископ Уорбертон в своих дополнительных примечаниях к сочинениям Поупа, которые я видел в печати в руках его книготорговца, хотя они еще не были опубликованы, заметил, что план «Замка Отранто» был регулярно драмой(375) (намерение, которое, я уверен, я не претендую на то, чтобы иметь; да и, право, я не могу рискнуть утверждать, что у меня вообще было какое-либо намерение, кроме как развлечь себя — нет, даже плана, пока не были написаны несколько страниц). Вы, сэр, реализовали его идею, и все же я полагаю, что епископ был бы удивлен, увидев, как хорошо вы преуспели. Нельзя совсем стыдиться своих глупостей, если гений снисходит до того, чтобы принять их и использовать с умом. Мисс Эйкин польстила мне даже тем, что склонилась идти по моим эксцентричным стопам. Ее «Фрагмент», хотя и был лишь образцом, показал ее талант к запечатлению ужаса. Я не могу сделать комплимент автору «Старого английского барона», написанного якобы в подражание, но как исправление «Замка Отранто». Он был совершенно лишен воображения и интереса, почти не имел событий, и, хотя осуждал чудесное, допускал призрака. Полагаю, автор думал, что ручной призрак может вписаться в законы вероятности. Вы один, сэр, остались в рамках природы и заставили суеверие заменить феномен, действуя при этом как агент божественного правосудия — прекрасное использование ханжества.

Я ошибся, думая, что конец первого акта недостаточен. Листы склеились, и, поскольку между первым и вторым актами было две или три пустые страницы, я не стал проверять дальше, а решил, что первый несовершенен, что при втором чтении я обнаружил, что это не так.

Я полагаю, сэр, что в театрах Дублина не может быть меньше хороших исполнителей, чем в Лондоне; могу ли я спросить, почему вы предпочитаете наши? Ваши собственные указания и инструкции были бы большим преимуществом для вашей пьесы; особенно если вы подозреваете антитрагические предрассудки у менеджеров. Вы также были бы лучшим судьей репетиции того, что могло бы стать улучшениями. Менеджеры будут позволять себе вольности и часто сокращать необходимые речи, так что получается бессмыслица. Мне кажется, нехорошо отправлять ребенка, которым вы имеете столько причин гордиться, в Воспитательный дом.

(374) Печатается впервые.

(375) Панегирик епископа Уорбертона «Замку Отранто» появляется в примечании к следующим строкам в подражании Поупа одному из посланий Горация: —

«Тогда пэры стали гордиться мастерством в верховой езде, Слава Ньюмаркета росла, пока Британия падала, Солдат вдыхал галантность Франции, И каждый цветистый придворный писал роман».

«Среди всей этой чепухи, — говорит епископ, — когда дела были в худшем состоянии, нас недавно развлекли тем, что я осмелюсь назвать шедевром в басне; и притом нового вида. Пьеса, которую я имею в виду, — это «Замок Отранто». Сцена разворачивается в готическом рыцарстве; где прекрасное воображение, подкрепленное силой суждения, позволило автору выйти за пределы своего предмета и осуществить полную цель древней трагедии; то есть очистить страсти жалостью и ужасом, в красках столь же великих и гармоничных, как у любого из лучших драматических писателей». — Изд.

Письмо 186 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 5 февраля 1780 г. (стр. 242)

Я просматривал новый второй том «Биографии» и нахожу дополнения очень бедными и скудными работами. Жизнеописания, совершенно новые, пристрастны и льстивы, будучи вкладами друзей тех, чьи жизни записаны. Эта публикация, сделанная в то время, когда я дожил до того, чтобы увидеть нескольких своих современников, помещенных в этот национальный храм славы, заставила меня улыбнуться и задуматься о том, что многие предыдущие авторы, которые были установлены там с большим уважением, могли быть такими же пустяковыми личностями, как те, кого мы знали и теперь видим освященными памятью. Три или четыре поразили меня особенно, как доктор Берч(376), который был достойной, добродушной душой, полной трудолюбия и активности, бегающей повсюду, как молодая легавая в поисках чего-то нового или старого, и не имеющей ни способностей, ни вкуса, ни суждения. Затем есть доктор Блэквелл(377), самый дерзкий литературный хлыщ на земле — но редактор был настолько справедлив, что вставил весьма заслуженную сатиру на его «Двор Августа».

Третий — доктор Браун, тот шарлатан, который на короткое время наделал столько шума своим «Эскизом», сколько любой знахарь своим снадобьем. Не знаю, рассказывал ли я вам, как сильно я был поражен в единственный раз, когда видел его. Вы знаете один объект, и анафемы его «Эскиза» были итальянской оперой; однако я застал его однажды вечером, на Страстной неделе, аккомпанирующим некоторым итальянским певцам на концерте у леди Карлайл. Священник, несомненно, не обязан стоять на коленях всю неделю перед Паской, а музыка и концерт — безобидные развлечения; но когда Катон или Кальвин выходят из образа, реформация становится смешной — но бедный доктор Браун был сумасшедшим(378), и поэтому мог быть искренним, играл ли он дурака или реформатора.

Вы, возможно, помните угрозу доктора Кипписа мне, которая должна быть исполнена над моим отцом за то, что я назвал первое издание «Биографии» Vindicatio Britannica — но заметьте, как истина всплывает наконец! В своем новом томе он признается, что статья о лорде Арлингтоне, которую я указал как одну из самых предосудительных, является той, которая больше всего заслуживает этого порицания, и что характер лорда Арлингтона приукрашен вопреки всякой истине и разуму — слова сильнее моих — однако мои заслужили навлечь месть на моего отца! так пресвитерианский священник извращает божественный суд и посещает грехи детей на родителях!

Характер кардинала Битона, смягченный в первом издании, нежный доктор Киппис объявляет «чрезвычайно отвратительным» — однако я был виноват в том, что намекнул на такие недостатки в этой работе! — и все же мои слова цитируются, чтобы показать, что поэзия лорда Оррери была смехотворно плохой. Точно так же мистер Камберленд, который присваивает всю честь публикации «Лукана» своего деда и не удостаивает упоминанием о том, что он был опубликован в Строуберри-Хилл (хотя, кстати, я полагаю, его будут покупать чаще за то, что он был напечатан там, чем за то, что на посвящении стоит имя мистера Камберленда), и все же он цитирует меня за то, что я хвалил его предка в одной из моих публикаций. Эти маленькие примеры гордости и злобы забавляют меня, а затем заставляют меня грустно размышлять о человеческих слабостях. Я сам очень склонен любить то, что льстит моим мнениям или страстям, и презрительно отвергать то, что им мешает, даже в одних и тех же людях. Чем больше живешь, тем больше обнаруживаешь свои уродства в чертах других! Прощайте! дорогой сэр; надеюсь, вы не страдаете от этого сурового сезона.

P. S. Я помню два других случая, когда моя беспристрастность, или, по крайней мере, искренность, подвергли меня двойному порицанию. Вы, возможно, осудили мою строгость к Карлу I; однако покойный мистер Холлис писал против меня в газетах за то, что я осуждал республиканцев за их разрушение древних памятников. Некоторые обвиняли меня в недооценке фламандских и голландских картин в моем предисловии к Aedes Walpolianae. Барри-художник, потому что я смеялся над его экстравагантностями, говорит в своем отказе от этой школы: «Но я оставляю их на восхищение достопочтенному Горацию Уолполу и таким судьям». Разве не подумали бы вы, что я был их защитником!

(376) См. том I, стр. 434, письмо 177. — Изд.

(377) Доктор Томас Блэквелл, директор Маришаль-колледжа в Абердине. Помимо вышеуказанной работы, он написал «Исследование жизни и сочинений Гомера» и «Письма о мифологии». Он умер в 1757 году.

(378) В сентябре 1766 года он покончил с собой в приступе безумия. См. том II, стр. 232, письмо 119, примечание 234. — Изд.

Письмо 187 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 27 февраля 1780 г. (стр. 243)

Несклонный к расспросам о новостях, дорогой сэр, вы желаете, чтобы победа адмирала Родни была подтверждена(379). Теперь я могу заверить вас, что он одержал значительное преимущество и захватил по меньшей мере четыре испанских военных корабля и адмирала, который, говорят, с тех пор скончался от ран. Мы должны радоваться этим прискорбным успехам — но я от всей души желаю, чтобы у нас больше не было повода надеяться на уничтожение кого-либо из нашего вида, но, увы! похоже, что опустошение все еще будет открывать новые поля крови! Перспектива омрачается даже дома — но, как бы мы с вами ни расходились в наших политических принципах, было бы счастьем, если бы все преследовали других с такой малой злобой. Как редко случается в политических спорах, что какая-либо сторона может считать что-либо, кроме своих ран! ваши привычки уединяют вас от вмешательства в наши разногласия; так же, как мой возраст и мои болезни — меня. Шестьдесят два — не сезон для суеты среди молодых партизан. Действительно, если времена станут совершенно серьезными, я не пожелаю дожить до шестидесяти трех. Даже дряхлый зритель — тогда жалкое существо; ибо, хотя бесчувственность — одно из смягчений старости, ни чувства, ни наслаждения не могут сопровождаться спокойствием. Мы, ветераны, должны скрыться в бесславной безопасности и оплакивать то, что не можем предотвратить; и нас не будут слушать, пока несчастья не приведут актеров в чувство; и тогда будет слишком поздно, или они успокоятся быстрее, чем могли бы проповедовать — но я надеюсь, что опыт прошлого века окажет некоторое действие и сдержит нашу враждебность. Конечно, мы также вспомним о разорении, которое принесла бы гражданская война, если бы она сопровождалась такими сопутствующими явлениями, как французские и испанские войны. Только Провидение может направить нас среди всех этих скал. Я буду следить за вмешательством его эгиды с тревогой и смирением. Оно спасло нас прошлым летом, и ничто другое, я уверен, не сделало этого; но часто взаимные глупости врагов — инструменты Небес. Если ему не угодно внушить мудрость, я буду доволен, если оно вызволит нас взаимными ошибками и упущениями всех сторон — на что, по крайней мере, мы никогда не должны отчаиваться. Это почти мое систематическое убеждение, что, поскольку хитрость и проницательность редко проявляются ради благих целей, именно абсурдность человечества часто действует как суррогат и поддерживает равновесие, которое Небеса предназначили существовать. Прощайте, дорогой сэр! Доживем ли мы до того, чтобы склонить головы в мире? Ваш навсегда.

28-е. — Сегодня прибыл второй том о подвигах сэра Джорджа Родни. Я не знаю достоверных обстоятельств, ибо еще не выходил из дома, но говорят, что он захватил еще четыре испанских линейных корабля и пять фрегатов; из первых — один девяностопушечный. Испания была сыта войной и раньше — как было бы удачно, если бы она отказалась от нее!

Я только что получил новую «Историю Лестера» в шести небольших томах. Она кажется поверхностной; но автор молод и говорит скромно, что, если и не послужит заменой достоинству, заставляет, по крайней мере, надеяться, что он улучшится и не станет наглым с возрастом и большими знаниями. Я также получил из Парижа копию миниатюры из «Города дам» Кристины Пизанской из библиотеки французского короля. Там есть ее собственный портрет с тремя аллегорическими фигурами. Я узнал гораздо больше о ней и о ее романе с английским пэром(380); но у меня нет времени сказать больше в настоящее время.

(379) Адмирал сэр Джордж Родни, который был отправлен на помощь Гибралтару, гарнизон которого был сильно обеспокоен нехваткой провизии, после захвата конвоя испанских кораблей, направлявшихся в Каракас, столкнулся 16 февраля у мыса Сент-Винсент с испанским флотом под командованием дона Хуана Лангары, который он разгромил и захватил четыре линейных корабля. — Изд.

(380) Джон Монтегю, граф Солсбери; прибыв в Париж в качестве посла Ричарда II, чтобы просить руки принцессы Изабеллы, дочери Карла V, вскоре после смерти Кастеля, мужа Кристины, был настолько поражен ее красотой и достижениями, что предложил ей свою руку. Кристина почтительно отказалась; после чего граф простился с любовью, отказался от брака и с ее согласия взял ее старшего сына с собой в Англию, чтобы воспитывать и защищать. — Изд.

Письмо 188 Преподобному мистеру Коулу.

Беркли-сквер, 6 марта 1780 г. (стр. 245)

Я только что получил ваш портрет на стекле, дорогой сэр, и нетерпеливо хочу поблагодарить вас за него и сказать, как высоко я его ценю. Он выполнен лучше, чем я, признаюсь, ожидал, и все же я не совсем доволен им. Рисунок немного неточен, глаза слишком малы в пропорции, а рот преувеличен. Короче говоря, это сильное сходство с вашими чертами, но не с вашим лицом, которое лучше и безмятежнее. Однако я достаточно доволен, чтобы поместить его в Строуберри среди всех моих любимых, хрупких, преходящих реликвий, которые скоро исчезнут вместе с их основателем — и с его невеликим нежеланием для самого себя.

Мне неприятно, что вы думаете, будто я заподозрил бы вас в том, что вы косвенно просите мои «Благородные авторы» — и тем более, если бы вы не были так свободны, чтобы просить о них прямо — подарок, безусловно, пустяковый — и от вас, кто сделал мне тысячу! Я знаю, что у меня есть несколько экземпляров в моем старом доме на Арлингтон-стрит, надеюсь, обоих томов, уверен, что второго. Я скоро пойду туда и поищу их.

Я просмотрел шесть томов Лестера. Автор настолько скромен и смиренен, что мне очень жаль, что это настолько плохая работа; расположение отвратительное, материалы пустяковые, его размышления гуманные, но глупые. Он располагает все под правлением римских императоров и английских королей, делали ли они что-нибудь или ничего в Лестере. Мне жаль, что у меня такая предрасположенность к историям отдельных графств и городов: определенно не существует худшего класса чтения.

Доктор Э. нанес мне визит на прошлой неделе. Он ничуть не менее громок из-за своего позора. Жаль, что у меня нет цесарок. Я могу легко достать вам несколько яиц у леди Эйлсбери и попрошу ее о них, чтобы вы могли получить удовольствие от выращивания своих собственных цыплят — но как вы можете выносить их шум? они более диссонирующие и шумные, чем павлины. Как мне передать яйца?

Я улыбнулся тому, что доктор Киппис отдал победу декану Миллесу, а веточку — мистеру Мастерсу. Я отношусь к этому так, как если бы церковный сторож Сент-Джайлса на Брод-стрит сделал более низкий поклон торговцу сыром из своего прихода, чем мне. Они все трое галантерейщики мелочных товаров и рады любезностям друг друга. Когда таких людей вызывают в присяжные по делу одного из их собственного ремесла, естественно, что они должны быть пристрастны. Они не рассуждают, а вспоминают, насколько сами завысили цену на несколько ярдов сукна. Прощайте!

P. S. Мистер Пенникотт показал мне самую любопытную и восхитительную картину. Это Роуз, королевский садовник, преподносящий первый ананас, когда-либо выращенный в Англии, Карлу II. Они в саду, с видом на хороший частный дом, такие есть несколько в Санбери и около Лондона. Это, безусловно, лучшее сходство короля, которое я когда-либо видел; лицо веселое, добродушное и очень разумное. Он в коричневом, на подкладке оранжевого цвета, и много черных лент, большая шляпа с полями, темный парик, не завязанный, но и не кустистый, кружевной галстук, без жилета, и платок с кисточками, свисающий из низкого кармана. Все это небольшого пейзажного размера и чрезвычайно хорошо раскрашено, с идеальной гармонией. Это было наследство от Лондона, внука того, кто был партнером Уайза.

Письмо 189 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 13 марта 1780 г. (стр. 246)

Вы делаете мне комплимент, мой добрый друг, по поводу проницательности, которая, безусловно, очень распространена. Как часто мы видим портреты, которые уловили черты, но упустили лицо или характер, что гораздо труднее передать; и нередко приходится слышать такое замечание.

Я признался вам, что люблю местные истории. Именно их общее исполнение я осуждаю и называю «худшим видом чтения». Я не могу понять, почему они не могли бы быть выполнены со вкусом. Я упоминал этой зимой новое издание «Глостершира» Аткинса как имеющее дополнительные описания ситуаций, которые, по моему мнению, имели достоинства. Я только что получил еще одну, «Вид Нортумберленда», в двух томах, кварто, с гравюрами(381); но я не поглощаю ее быстро; ибо пристрастие автора — к римским древностям, которые, такие, как найдены на этом острове, очень посредственны и внушают мне мало любопытства. Варварская страна, столь отдаленная от центра империи и занятая несколькими легионами, которые очень редко решали какие-либо великие события, не очень интересна, хотя это и моя собственная страна; и я не дам ни гроша за камень, который сохраняет имя знаменосца когорты или дочери полковника. Затем у меня нет терпения читать утомительные споры антикваров, чтобы установить забытые имена исчезнувших городов и доказать, что такая-то деревня называлась иначе в «Итинерарии» Антонина. Я не говорю, что готические древности, которые мне нравятся, имеют большее значение; но, по крайней мере, они существуют. Место римского лагеря, от которого не осталось ничего, кроме вала, не доставляет мне ни малейшего удовольствия. Знаешь, что у них были квадратные лагеря — имеешь ли ты более ясное представление с места, которое едва различимо? Как часто бывает, что комья земли настолько несовершенны, что никогда не ясно, являются ли они римскими, друидскими, датскими или саксонскими фрагментами: как только это становится неопределенным, ясно, что они не дают никакого конкретного представления об искусстве или истории, и тогда я не желаю ни видеть, ни читать их. Я был также развлечен другой работой, в которой я лично немного замешан. Вчера был опубликован октаво, претендующий на то, чтобы содержать переписку Хэкмана и мисс Рэй, которую он убил(382). Я сомневаюсь, что письма подлинные; и все же, если они вымышленные, они выполнены хорошо и входят в его характер: ее кажется менее естественной, и все же редакторы, безусловно, скорее могли обладать ее письмами, чем его. Невероятно, чтобы лорд Сэндвич отправил то, что нашел в ее комнатах, в печать. Никакого объяснения не дается о том, как они увидели свет.

Вы удивитесь, как я могу быть замешан в этой переписке, никогда не видев ни одного из любовников в свои дни. На самом деле, то, что меня втянули, — причина для сомнения в подлинности; и я не могу поверить, что длинное письмо, в котором я часто упоминаюсь, могло быть написано несчастным безумцем. Оно претендует на то, что мисс Рэй желала, чтобы он дал ей подробный отчет о Чаттертоне. Он дает самый полный; но есть ли хоть капля вероятности, что существо столь неистовое могло отправиться в Бристоль и допрашивать сестру Чаттертона и других с таким же хладнокровным любопытством, как мог бы сделать мистер Лорт? и в такой момент! К тому же, он убил мисс Рэй, я думаю, в марте; моя печатная защита не была вовсе распространена до предыдущего января или февраля, и я не думаю, что Хэкман мог даже видеть ее. Есть примечания, действительно, редактора, который, безусловно, видел ее; но я скорее полагаю, что редактор, кто бы он ни был, сочинил весь том. Я оправдан в том, что был соучастником смерти этого человека, что любезно; но сильно порицаем за то, что говорил о его дурном характере и был слишком суров к его подделкам, хотя я приложил столько усилий, чтобы уточнить их невинность; а что касается его характера, я только процитировал слова его собственного редактора и панегириста. Я не повторял то, что доктор Голдсмит сказал мне в Королевской академии, где я впервые услышал о его смерти, что он ходил под прозвищем «Молодой злодей»; но для меня не ново, как вы знаете, быть порицаемым двумя противоположными сторонами. Редактор в одном месте перепутал меня и моего дядю; который, говорит он, как и правда, упрекнул лорда Чатема за то, что он был слишком самоуверенным молодым человеком в 1740 году. В том году я даже не пришел в парламент; и должен был быть действительно абсурдным, если бы я упрекал лорда Чатема в молодости, который был, по крайней мере, на шесть или семь лет моложе его; и как он мог ответить, упрекая меня в старости, когда мне тогда не было двадцати трех? Я не дам ответа на эти абсурдности, ни на какую часть работы. Ошибаться, я вижу, люди будут, и говорить о том, чего не понимают — и какое мне дело? Есть еще одна пустяковая ошибка еще меньшего значения. Редактор предполагает, что это Макферсон сообщил мне Оссиана. Это сэр Дэвид Далримпл прислал мне первый образец(383). Макферсон действительно приходил ко мне однажды, но моя доверчивость была тогда немного поколеблена.

Леди Эйлсбери обещала мне яйца цесарок для вас, но они еще не начали нестись. Я хорошо знаком с маленькой сказкой леди Крейвен, посвященной мне(384). Она небрежна и неточна, но в ней есть очень милые вещи. Я остановлюсь, ибо боюсь, что написал вам слишком много в последнее время. Одно вы не упомянули: я думаю, оно было от 28-го числа прошлого месяца.

(381) «Вид Нортумберленда; с экскурсией в аббатство Мелроуз, Шотландия, в 1776 году»; Уильям Хатчинсон, член Общества антикваров. Два тома, 4to.; 1778-80. — Изд.

(382) Работа, на которую здесь намекают, была написана сэром Гербертом Крофтом, баронетом. Это была смесь факта и вымысла под названием «Любовь и безумие, история слишком правдивая, в серии писем между сторонами, чьи имена, возможно, были бы упомянуты, если бы они были менее известны или менее оплакиваемы. Лондон, 1780». Работа выдержала несколько изданий. В 1800 году сэр Герберт опубликовал «Чаттертон и любовь и безумие, в письме от сэра Герберта Крофта мистеру Николсу». Босуэлл говорит, что доктор Джонсон сильно не одобрял смешение реальных фактов с вымыслом и по этой причине осудил «Любовь и безумие». — Изд.

(383) См. том III, стр. 63, письмо 25, примечание 64. — Изд.

(384) Озаглавлена «Миниатюрная картина». — Изд.

Письмо 190 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 30 марта 1780 г. (стр. 248)

Я не могу слышать, что вы очень больны, и не просить услышать, что вам лучше. Позвольте мне получить только одну строчку; если она хорошая, она удовлетворит меня. Если бы вы не были нездоровы, я бы отругал вас за то, что вы снова делаете оправдания по поводу «Благородных авторов»; нехорошо быть таким формальным из-за пустяка.

Мы не так сильно расходимся в политике, как вы думаете, ибо когда они становятся слишком серьезными, они далеки от того, чтобы разжигать мое рвение, они делают меня более умеренным: и я могу так же легко разглядеть ошибки на своей стороне, как и на другой; и не стал бы помогать вигам больше, чем тори в изменении конституции. Проект ежегодных парламентов или добавления ста членов в Палату общин, я думаю, был бы очень неразумным и никогда не получит моего одобрения — но умеренного человека вряд ли будут слушать в бурные времена; и когда у кого-то нет молодости и легких, или амбиций, чтобы заставить себя слушать, можно только молчать и сетовать, и сохранять себя невиновным в любом зле, которое совершается или замышляется.

Письмо 191 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 11 мая 1780 г. (стр. 248)

Мистер Годфри, гравер, сказал мне вчера, что мистер Тайсон скончался.(385) Мне жаль это слышать, хотя он и перестал со мной общаться. Вчера умер мой гораздо более старый друг, о котором, впрочем, я должен сказать то же самое, — Джордж Монтегю, которого вы должны помнить по Итону и Кембриджу. Еще несколько лет назад я был бы крайне опечален известием о нем, но он сам порвал со мной — отчасти из-за политики, отчасти из-за каприза, ибо мы никогда не ссорились; однако он стал чрезмерно своенравным и отдалил от себя почти всех своих друзей, не исключая и меня. До недавнего времени он обладал способностями, бесконечной живостью и оригинальностью, и меня глубоко огорчало, что он изменился по отношению ко мне после дружбы, длившейся от тридцати до сорока лет.

Мне сказывали, что племянник ректора Королевского колледжа произнес и опубликовал самую яростную проповедь, в которой предает всю Оппозицию сожжению на костре. Прошу вас, кто это и по какому случаю? Мистер Брайант опубликовал «Ответ доктору Пристли».(386) Я купил его, но, хотя я очень ценю автора, предмет обсуждения столь метафизичен и столь недоступен человеческому разумению, что я вскоре отложил книгу в сторону. Надеюсь, вы сможете сообщить мне что-нибудь доброе о себе, несмотря на столь неблагоприятную весну. Искренне ваш.

(385) Мистер Коул в письме от 14-го числа пишет: «Известие о кончине бедняги мистера Тайсона потрясло и опечалило меня больше, чем я мог себе представить: со времен смерти мистера Грея я ни о ком так не горевал. Да упокоит Господь его душу! Надеюсь, он счастлив; и если бы не те, кого он оставил после себя, я, будучи в некотором роде философом, теперь, когда все кончено, предпочел бы поменяться с ним местами». — Ред.

(386) Она называлась «Обращение к доктору Пристли по поводу его учения о философской необходимости в иллюстрациях». — Ред.

Письмо 192 Преподобному мистеру Коулу. Пятница, вечер, 19 мая 1780 г. (стр. 249)

Завтра с дилижансом вы получите ящик яиц цесарок, которые леди Эйлсбери прислала мне сегодня из Парк-плейс. Надеюсь, они доедут в целости и все вылупятся.

Благодарю вас за рассказ о проповеди и портрет дяди. Этого мне достаточно, и покупать саму проповедь я не стану. Поскольку я знал мистера Джозефа Спенса,(387) не думаю, что чтение его писем доставило бы мне такое же удовольствие, как доктору Киппису. Он был добродушным, безобидным человечком, но скорее походил на серебряный пенни, нежели на гения. Это была милая, пустяковая безделушка, которая читала хорошие книги и водила знакомство с достойными людьми, но была слишком никчемной для дела и годилась лишь на то, чтобы позабавить ребенка.

Я колеблюсь, стоит ли покупать второе издание мистера Гофа. Не думаю, что в первом было развлечения на гинею; как же дополнения могут стоить полторы гинеи? Я знаю о королевском авторе, о котором вы мне пишете, и пометил его для будущего издания; но оно не появится при моей жизни; ибо, помимо прочего, в нем будут те купюры, что есть в моем оригинальном экземпляре, и другие редакции, которые я не спешу выпускать. Меня просили переиздать этот труд, но я не считаю честным выпускать весьма несовершенное издание, когда я мог бы напечатать его полностью, чего я делать не желаю, так как питаю отвращение к литературным склокам: человек кажется себе слишком важным, когда вступает в полемику по поводу своих сочинений; а когда он их не защищает, отвечающий слывет победителем, как вы видите, доктор Киппис отдает пальму первенства доктору Миллсу, хотя вы знаете, что у меня есть гораздо больше аргументов в защиту моей гипотезы. У меня действительно есть некоторые надежды на еще большие доказательства, о которых я слышал, но пока я их не увижу, я не буду рассчитывать на них как на поддержку моей стороны.

Мистер Лорт рассказал мне о процессии короля Якова к собору Святого Павла; но за нее просят такую цену, а Яков I интересует меня так мало, что я не пошел смотреть на эту картину.

Ваши предвыборные хлопоты, вероятно, скоро усилятся. Старый мистер Томас Тауншенд при смерти.(388) Парламент, вероятно, будет распущен до начала следующей сессии. Нам не хватало только выпивки, чтобы разжечь наше безумие, которое я не ограничиваю политикой; но что толку извергать общие порицания? Мы, старики, склонны думать, что никто не мудр, кроме нас самих. Хотел бы я, чтобы позор последних двух-трех лет не оправдывал чуть большую суровость, чем та, что проистекает из раздражительности преклонных лет! Всегда ваш.

(387) См. том I, стр. 168, письмо 29. — Ред.

(388) Достопочтенный Томас Тауншенд, сын Чарльза, второго виконта Тауншенда, многолетний член парламента от Кембриджского университета. Он скончался через несколько дней после даты этого письма. Он был весьма изящным ученым и жил в знакомстве и близости с большинством значительных людей своего времени. В молодости он поступил в канцелярию государственного секретаря при своем отце, которого сопровождал в поездках в Германию с Георгом I и II. На момент смерти ему шел семьдесят девятый год. — Ред.

Письмо 193 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 30 мая 1780 г. (стр. 250)

Надеюсь, вы выгодно продадите свои яйца. Наконец я получил от Бонуса свои алтарные створки, которые купил у мистера Айвса; он их изумительно отреставрировал. Я не позволил ему перекрашивать или покрывать их лаком. Там, несомненно, изображены герцог Хамфри Глостерский, кардинал Бофорт и архиепископ Кемп. Четвертого я разобрать не могу. Это мужчина в малиновом одеянии, подбитом белым, без тонзуры. Он находится в конюшне со скотом и имеет вид Иосифа; но над его головой висит большой щит с таким гербом. * * *(389) Корнуоллские галки — черные на золотом фоне; остальные три части — червленые, на первой из которых золотой полумесяц.

На втором гербе три бычьи головы черные, с золотыми рогами. Шеврон был так изменен, что Бонус принял его за черный; но я думаю, что он был червленый, и тогда это был бы Буллен или Болейн. Лорд де Феррарс говорит, что первые — это герб сэра Бартоломью Тейта, который, как он выяснил, был женат на Сандерс. Новый «Словарь геральдики» Эдмондсона подтверждает оба герба — и для Тейта, и для Сандерс, за исключением того, что у Сандерс шеврон был горностаевый, каким он, возможно, и был. Но я хочу выяснить, был ли сэр Бартоломью Тейт благотворителем собора в Сент-Эдмундсбери, откуда пришли эти створки, или состоял в каком-либо качестве на службе у герцога Глостерского или кардинала Бофорта. Фигуры герцога и сэра Бартоломью были на внутренних сторонах створок (которые я велел распилить на четыре панели) и написаны в гораздо более высоком стиле, чем фигуры кардинала и архиепископа, которые выглядят очень жестко и сухо. Две другие настолько хороши, что выполнены в стиле школы Карраччи. По крайней мере, они были написаны каким-то итальянцем; драпировки имеют крупные и смелые складки, и удивляешься, как они могли быть выполнены в правление Генриха VI. Буду очень рад, если вы сможете помочь мне какими-либо сведениями, хотя бы о сэре Бартоломью. Я намерен поместить их в своей часовне, так как они будут уместно смотреться рядом с реликварием. Фигуры герцога и архиепископа идеально совпадают с их портретами в моей картине «Бракосочетание Генриха VI» и доказывают, насколько верно я угадал. У кардинала лицо скорее более длинное и худое, но таким оно могло быть в конце жизни; а на картине «Бракосочетание» на нем красная шапочка, которая укорачивает лицо. На створке он представлен в том образе, которым должен был обладать — благочестивый, раскаявшийся вид, а не то более правдивое сходство, которое нарисовал Шекспир: «Он умирает, не подав и знака!» — но сам Аннибале Карраччи не смог бы писать, как наш поэт-Рафаэль! Прошу вас, не рискуйте собой в новых предвыборных беспорядках: вы видите, что чернь не уважает ни поэтов, ни, полагаю, антикваров.

P. S. Я не спешу с ответом на мои вопросы.

(389) Здесь мистер Уолпол набросал черновой вариант герба.

Письмо 194 Миссис Абингтон.(390) Строуберри-Хилл, 11 июня 1780 г. (стр. 251)

Мадам, Вы, безусловно, всегда можете распоряжаться мной и моим домом. Мой обычный порядок — выдавать билет только на четырех человек одновременно, но было бы весьма дерзко с моей стороны, когда все законы попраны, пытаться устанавливать правила. В такие времена есть тень законности в том, чтобы сами законодатели отменяли законы; и хотя у меня нет армии, чтобы заменить их, я объявляю, что миссис Абингтон может маршировать по всем моим владениям во главе столь большого отряда, сколь ей будет угодно. Я не говорю «столь большого, сколь она может собрать и возглавить», ибо тогда, уверен, мой дом не вместил бы их всех. День, к тому же, она может выбрать сама; а хозяин — ее покорнейший слуга.

(390) Печатается впервые.

Письмо 195 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 12 июня 1780 г. (стр. 251)

Мой дорогой лорд, Если бы недавние события укладывались в обычную пропорцию новостей, я бы попытался развлечь ваше светлость рассказом о них; но они вышли далеко за эти рамки и могли вызвать лишь ужас и негодование. Религия часто была прикрытием для несправедливости, насилия и злодейства: в наших недавних беспорядках(391) она едва ли удерживала свою маску хоть мгновение; ее преследование было самым настоящим грабежом; и она была настолько пьяна, что убивала своих бандитов быстрее, чем они успевали грабить. Беспорядки проводились столь жестоким и скандальным образом, что я надеюсь, у них не будет подражателей. Когда тюрьмы сравниваются с землей, когда целью становится Банк, а реформы пытаются проводить с помощью поджогов, дикари Канады — единственные подходящие союзники для лорда Джорджа Гордона(392) и его шайки. Тауэр — слишком почетная тюрьма для него, но другой для него не осталось.

Я выехал из города в пятницу, увидев немало шокирующих событий вечера среды — на самом деле, было трудно находиться в Лондоне и не видеть или не думать, что какая-то его часть в огне. Я видел пожары в Кингс-Бенч, Новой тюрьме и те, что охватили три стороны Флит-маркета, превратившись в одно сплошное пламя.(393) Город и парки теперь — один сплошной лагерь; следующее неприятное зрелище — столица в пепле. Это все же не будет роковой трагедией, если она приведет нацию, всех до единого, в чувство. Страна все еще будет не совсем несчастной, если мы осознаем, что старая конституция, в точности такая, какой она была в прошлое царствование, была самой желанной из всех в мире. Она сделала нас тогда первым народом в Европе — нам предстоит наверстать очень многое, — но можем ли мы выбрать лучший путь, чем тот, на который указал нам король Вильгельм? Я имею в виду систему, которую он оставил нам после Славной революции. Я против любых изменений в ней — она подходила нам именно такой, какой была.

Некоторое время даже частным лицам следует быть начеку. Наш новый и ныне заключенный апостол освободил из тюрем столько святых Петров, что только и слышишь о грабежах на большой дороге. Сестра вашего светлости, леди Браун, и я были сегодня вечером в Туикенем-парке, держались вместе, а на обратном пути нас сопровождал всадник. В барона д'Агилара стреляли в том самом переулке в четверг вечером. Отряд беглецов устроил сходку в Комб-Вуд, откуда вчера их выбили легкие кавалеристы.

Я не знаю ни слова, кроме того, что касается этих беспорядков. Газеты упустили немногие истины. Лжи, без их естественной склонности к фальши, они избежать не могли, ибо каждая минута порождает что-то, по крайней мере преувеличения. Нам угрожали полчища добрых протестантов, готовых все сжечь, и молва посылала различные отряды с подобными целями; но, слава Богу, это были лишь слухи! О, когда же у нас наступят мир и спокойствие? Надеюсь, ваше светлость и леди Страффорд хотя бы насладятся последним в ваших очаровательных лесах. Я давно сомневался, какая из наших страстей самая сильная — возможно, каждая из них одинаково сильна в том или ином человеке, — но у меня нет сомнений, что честолюбие — самая отвратительная и самая непростительная; ибо его беды гораздо более обширны, а его наслаждения отнюдь не соразмерны его тревогам. Последнее, полагаю, верно для большинства страстей, — но тогда все они, кроме честолюбия, причиняют мало боли кому-либо, кроме их обладателя. Честолюбивый человек должен быть лишен всех чувств, кроме чувств к самому себе. Мучения других — его главная дорога к счастью. Если бы переселение душ было правдой и сопровождалось сознанием, как были бы счастливы Александр или Крез обнаружить себя на четырех ногах и лишенными желания завоевывать новые миры или копить все богатства этого! Прощайте, мой дорогой лорд!

(391) Беспорядки 1780 года, когда лорд Джордж Гордон поднял антикатолический клич и собрал много тысяч человек на Сент-Джордж-Филдс, чтобы сопровождать его в Палату общин с петицией об отмене акта, принятого в предыдущую сессию для облегчения положения римских католиков. Петиция была, разумеется, отклонена; о чем лорд Джордж сообщил толпе, которая на время разошлась, но в тот же вечер начала свое дело разрушения, уничтожив две католические часовни на Дьюк-стрит и Уорик-стрит: Ньюгейт и все другие тюрьмы были также подожжены; была предпринята попытка нападения на Банк; и бунт был подавлен только тогда, когда 210 человек были убиты и 248 ранены, из которых семьдесят пять скончались в больницах. Лорд Джордж был заключен в Тауэр; и многие из зачинщиков, после суда специальными комиссарами, понесли высшую меру наказания по закону. — Ред.

(392) Лорд Джордж Гордон был братом Александра, герцога Гордона. Считалось, что он не всегда был в здравом уме. Через несколько лет после оправдания по обвинению, выдвинутому против него в суде Кингс-Бенч как подстрекателя беспорядков, он был осужден за клевету на Марию-Антуанетту и графа д'Адемара, одного из французских министров. Чтобы избежать наказания, он бежал из страны; но вскоре был обнаружен в Бирмингеме в одежде еврея и заключен в Ньюгейт согласно приговору, где прожил некоторое время, исповедуя иудейскую религию, пройдя через ее крайние обряды, и где скончался в ноябре 1793 года. — Ред.

(393) В своем ответе на письмо Уолпола с описанием этих беспорядков мадам дю Деффан пишет: «Нет ничего ужаснее всего того, что происходит у вас. Ваша свобода меня ничуть не прельщает; эта столь восхваляемая свобода кажется мне гораздо более обременительной, чем наше рабство; но не мне судить о таких материях: позвольте мне пожурить вашу неосторожность за то, что вы гуляли по улицам во время этого шума». — Ред.

Письмо 196 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 15 июня 1780 г. (стр. 253)

Возможно, вам будет приятно узнать, что я жив, дорогой сэр, после резни и пожара в столице. Я был в самом центре событий, как в пятницу, так и в «черную среду»; это было самое ужасное зрелище, которое я когда-либо видел, и я ожидал, что в течение шести часов половина города будет превращена в пепел. Я мало что могу рассказать о первопричине этого шокирующего дела; небрежность, безусловно, была его кормилицей, а религия — лишь крестной матерью. Мнимый автор находится в Тауэре. Двенадцать или четырнадцать тысяч человек подавили все беспорядки; и поскольку из провинции не поступало плохих новостей, кроме как на мгновение из Бата, и прошло восемь дней — даже больше — с момента начала, я льщу себя надеждой, что вся нация потрясена увиденным; и что, если план и существовал, он был составлен только в столице и для столицы. Самые низкие и самые подлые из людей, и в небольшом количестве, были почти единственными участниками.

Надеюсь, ваше предвыборное буйство(394) не смешалось и не смешается с этими беспорядками. Это было бы крайне нелепо; ибо лорд Рокингем, герцог Ричмонд, сэр Джордж Сэвилл и мистер Берк, покровители веротерпимости, были обречены на уничтожение в той же мере, что и министры. Перила, сорванные с дома сэра Джорджа, были главным оружием и инструментом толпы. Ради чести нации я был бы рад, если бы было доказано, что инженерами были французы. Вы и я прожили слишком долго для нашего спокойствия — закроем ли мы глаза в мире? Я больше не буду беспокоить вас по поводу гербов, которые я вам прислал: мне бы хотелось, чтобы они принадлежали семье Болейн; и раз я не могу быть уверен, что это не так, почему бы мне не вообразить их таковыми? Я возвращаюсь к молитве о мире. Вы и я, умеющие развлекаться своими книгами и бумагами, испытываем такое же негодование к бунтарям, какое они испытывают к нам. По крайней мере, обидно, что те, кто никого не тревожит, не могут найти убежища, в котором можно было бы предаваться своей безобидной праздности. Кто застрахован от Джека Строу и вихря? Как я ненавижу мистера Бэнкса и доктора Соландера, которые выгнали бедных таитян из центра океана и принесли наши отвратительные страсти среди них! Даже этот бедный маленький вид не смог избежать европейского беспокойства. Что ж, я видел много бурных сцен и пережил их! Нынешняя перспектива слишком густа, чтобы видеть сквозь нее — хорошо, что надежда никогда не покидает нас. Прощайте!

(394) О «предвыборном буйстве», происходившем в это время в Кембриджшире, мистер Коул в письме от 14 мая дает следующее описание: «Предвыборное безумие и фракционность разожгли эту страну до такой степени, что мир, которым она наслаждалась более полувека, может потребовать столько же времени, прежде чем вернется снова. Вчера были выдвинуты три кандидата: брат герцога Ратленда, сын покойного мистера Чарльза Йорка и сэр Сэмпсон Гидеон, чьи расходы за этот месяц были огромны, сверх всякой веры. Послав своего слугу с особым поручением к сэру Сэмпсону, он застал его в постели, нездоровым и, вероятно, полусонным; ибо он не только написал адрес на двух конвертах, которые я ему послал, но и запечатал их оба, хотя это были только конверты. Я удивляюсь, право, что он жив, учитывая огромную усталость и необходимое пьянство, которое он должен перенести — жалкая тяжелая задача попасть в Парламент!» Состязание завершилось избранием лорда Роберта Мэннерса, который умер в апреле 1782 года от ран, полученных в великом морском сражении в Вест-Индии; и мистера Филипа Йорка, который в 1790 году сменил своего дядю на посту графа Хардвика. — Ред.

Письмо 197 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 4 июля 1780 г. (стр. 254)

Я отвечаю на ваше письмо в тот же момент, как получил его, чтобы умолять вас ни в коем случае не упоминать, даже косвенно и без моего имени, о «Жизни мистера Бейкера». Я настаиваю на том, чтобы никто не знал о ее существовании. Меня замучают просьбами показать ее. Мистер Гоф может наводить справки о ней — я не желаю его знакомства; и прежде всего я полон решимости, если смогу, не вступать ни в какие споры, пока жив. Вы знаете, что до сих пор я подавлял свои ответы критикам «Ричарда III» по этой причине; и больше всего на свете я ненавижу теологические или политические споры — и вам не нужно бояться, что я буду спорить с вами, хотя мы и расходимся весьма значительно во мнениях о папистах и пресвитерианах. Надеюсь, вы еще не отправили рукопись мистеру Лорту, и если нет, умоляю вас сделать неразборчивым то, что вы написали о моей «Жизни мистера Бейкера».

Прошу вас, заверьте меня, что никакого упоминания о ней не появится в печати. Я ни в коем случае не могу на это согласиться, и уверен, что вы предотвратите это. Искренне ваш.

Письмо 198 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 9 сентября 1780 г. (стр. 255)

Я очень счастлив получить письмо от вашего светлости в этот момент, так как мне казалось, что прошло много времени с тех пор, как мы переписывались, но я боюсь быть назойливым, когда у меня нет повода поблагодарить вас или сообщить что-то стоящее, что, по правде говоря, сейчас не так. Ни одна душа, заинтересована она или нет, не дает прохода, говоря только о выборах. Я всегда ненавидел их, даже когда был в Парламенте; и когда я много жил в «Уайтсе», предпочитал слушать о Ньюмаркете, а не о выборах; ибо первое, будучи произнесенным на языке, которого я не понимал, не привлекало моего внимания; но поскольку о выборах говорили по-английски, я не мог не знать, что они говорят. Меня удивляет, признаюсь, что люди могут желать забивать свои головы деталями и обстоятельствами, о которых через шесть недель они больше никогда не услышат и не подумают. Погода до сих пор была главной темой разговоров. В последнее время это третье очень жаркое лето; но освежаемое столь малым количеством дождя, что берега Темзы были и, полагаю, остаются подобны берегам Мансанареса. Позавчера у нас были хорошие ливни, а сегодня густой туман рассеялся в чем-то столь же тонком, как марля. Все же я не совсем огорчен наслаждаться погодой иссушающих климатов без их бурь и насекомых. Леди Каупер я недавно посетил, и только недавно: если то, что я слышу, правда, я останусь в выигрыше, ибо говорят, что лорд Данканнон берет ее дом в Ричмонде: как и ваше светлость, признаюсь, я был удивлен его выбором. Я не знаю ничего предосудительного о молодой леди,(395) но я бы не выбрал для столь мягкого и очень любезного человека сестру императрицы моды(396) или дочь богини мудрости.(397)

Говорят о большом недовольстве во флоте. Гири и Баррингтон определенно ушли в отставку. Похоже, если эта прискорбная война продолжится, все наши командующие на море и на суше будут опозорены или разочарованы.

Здешние люди окрестили новый дом мистера Ширли «Спит-холл» (Дом злобы).(398) Печально думать, что можно дожить до семидесяти семи лет и уйти из мира, совершив как можно более недоброжелательный поступок! Когда я дохожу до того, чтобы пересказывать газету Туикенема, мне лучше отпустить ваше светлость; но в любом случае это от величайшего внимания и уважения к вашему светлости и леди Страффорд, ибо я всегда ваш самый преданный и благодарный слуга.

(395) В следующем ноябре лорд Данканнон женился на Генриетте-Фрэнсис, второй дочери Джона, первого графа Спенсера. — Ред.

(396) Джорджиана, старшая дочь Джона, первого графа Спенсера; вышла замуж в 1774 году за герцога Девонширского. — Ред.

(397) Маргарет-Джорджиана, дочь достопочтенного Стивена Пойнца; вышла замуж в 1755 году за Джона, первого графа Спенсера. — Ред.

(398) Потому что, как говорили, он был построен специально для того, чтобы перекрыть вид на Темзу его соседу напротив.

Письмо 199 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 27 сентября 1780 г. (стр. 256)

Дорогой сэр, Я ДОЛЖЕН узнать, как вы поживаете после всех ваших предвыборных волнений, которые рычали даже вокруг вашего отшельничества. Кандидаты и их эмиссары подобны авторам из поэмы Поупа:

«Они пронзают наши чащи, они скользят сквозь наши рощи».

Однако я забаррикадировал свои двери; и раз я не хотел идти на выборы ради себя, я не пойду и ради кого-либо другого.

Не усугубило ли ваши недуги третье настоящее лето, к тому же такое сухое? Я чувствую себя удивительно хорошо, лучше, чем за последние пять лет. Хотел бы я сказать то же самое обо всех моих друзьях — но, увы! Я ожидаю каждый день услышать, что потерял мою дорогую старую подругу мадам дю Деффан.(399) Ей было, правда, около восьмидесяти четырех, но она сохранила все свои внутренние способности — два дня назад письма из Парижа лишили всякой надежды. Так что я считаю себя умершим для Франции, где у меня не осталось никаких других связей.

Я наконец собираюсь опубликовать мой четвертый том «Живописцев», который, хотя и был напечатан так давно, я буквально рассматривал по правилу Горация: «Nonumque prematur in nonum» (Девять лет пусть хранится). Скажите мне, как мне отправить его вам. Всегда ваш.

(399) В последнем письме, которое мадам дю Деффан когда-либо написала Уолполу, датированном 22 августа, она так описывает свое состояние: «Я сообщала вам в своем последнем письме, что чувствую себя неважно; сегодня еще хуже. Я в состоянии чрезмерной слабости и упадка сил; мой голос угас, я не могу держаться на ногах, я не могу совершать никаких движений, у меня сердце сжато; мне трудно поверить, что это состояние не предвещает скорого конца. У меня нет сил бояться этого; и, не имея возможности увидеться с вами в этой жизни, мне не о чем жалеть. Развлекайтесь, мой друг, как только можете; не огорчайтесь моим состоянием; мы были почти потеряны друг для друга; мы никогда не должны были увидеться! Вы будете жалеть обо мне, потому что приятно знать, что тебя любили. Возможно, впоследствии Виар будет сообщать вам мои новости; мне утомительно диктовать». С этого дня она не вставала с постели. 8 сентября мистер Уолпол написал ей, выражая свою глубокую тревогу за нее. На его вопросы она не смогла продиктовать ответ. Ее прихожая продолжала каждый день быть заполнена людьми, которые прежде окружали ее стол для ужина. Ее слабость стала чрезмерной; но она не испытывала боли и сохраняла память, понимание и идеи до последних восьми дней своего существования, когда наступило летаргическое бесчувствие, которое закончилось смертью, без усилий и борьбы, 24 сентября. Она была похоронена, согласно ее собственному распоряжению, самым простым образом, в своей приходской церкви Сен-Сюльпис. Мистеру Уолполу она завещала все свои рукописи, бумаги, письма и книги любого описания; с разрешением принцу де Бово снять копию с любых бумаг, которые он пожелает. — Ред.

Письмо 200 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 3 октября 1780 г. (стр. 256)

Я не ездил в Малверн и поэтому не могу подтвердить вам, мой добрый сэр, ошибся ли Том Херн, приняв камень за латунь или нет, хотя осмелюсь сказать, что ваша критика справедлива.

Моя книга, если я смогу, отправится на постоялый двор завтра или, по крайней мере, послезавтра. Вы найдете в ней много мусора, при всей вашей предвзятости — но я с ней покончил.

Я не могу достаточно отблагодарить вас за вашу доброту по поводу заметок, которые вы обещали мистеру Гроузу; но я никак не могу быть менее щедрым и менее бескорыстным, и ни в коем случае не могу быть причиной того, что вы нарушите свое слово. Короче говоря, я настаиваю на том, чтобы вы отправили ему свои заметки — а что касается моей «Жизни мистера Бейкера», если известно о ее существовании, никто не может заставить меня выпустить ее раньше, чем я захочу, или вообще, если я не захочу; так что, прошу вас, отправьте свои отчеты, а меня оставьте быть твердым с нашими антикварами или любопытствующими. Я не буду удовлетворять последних и ни на грош не забочусь о первых.

Магистр Пемброка (кто он такой, я не знаю(400)) подобен любовнику, который сказал:

«Не видел ли я тебя там, где тебя не было?»

Я был в Кенте с мистером Барреттом, но не был в Рамсгейте; магистр, направляясь туда, возможно, видел меня. Это ошибка, не стоящая исправления. У меня нет времени на большее, я в разгаре рассылки своих книг. Всегда ваш.

(400) Доктор Джеймс Браун; см. выше, стр. 62, письмо 36. — Ред.

Письмо 201 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 11 ноября 1780 г. (стр. 257)

Боюсь, вы нездоровы, мой добрый сэр; ибо вы столь любезно пунктуальны, что, думаю, вы бы подтвердили получение моего последнего тома, если бы не были нездоровы.

Лорд Дакр одолжил мне новое издание «Топографии» мистера Гофа, и древние карты и количество дополнений соблазнили меня купить его. Я не прошел много больше половины первого тома и нахожу его более занимательным, чем первое издание. Это не предвзятость; ибо я думаю, что он, кажется, склонен, хотя и вежливо, придираться ко мне. Действительно, в отрывке, где я упоминаюсь больше всего, он дает не только очень запутанный, но и совершенно неверный отчет: как и в других местах, он записывает некоторые пустяки, находящиеся у меня, не стоящие записи — но я знаю, что мы, антиквары, слишком склонны думать, что все, что имело честь войти в наши уши, достойно быть представленным глазам всех остальных. История, которую я имею в виду, на стр. ix предисловия. Теперь три тома рисунков и гробниц, сделанных мистером Летьюлье и сэром Чарльзом Фредериком, за которые, как говорит мистер Гоф, я отказался от двухсот фунтов, теперь принадлежат лорду Бьюту, не принадлежат лорду Бьюту, а мне, и за которые мне никогда не предлагали двухсот фунтов, и за которые я дал шестьдесят фунтов — вполне достаточно. Обстоятельства были гораздо более занимательными, чем запутанный рассказ мистера Г. Епископ Литтелтон сказал мне, что сэр Чарльз Фредерик жаловался на то, что мистер Л. не завещал их ему, так как он был его соавтором; и что сэр Чарльз хотел, чтобы я не перебивал его цену на аукционе. Я сказал, что это очень разумная просьба, и что я готов услужить сэру Чарльзу; но поскольку я слышал, что другие намерены предложить высокую цену за книги, я хотел бы знать, как далеко он зайдет, и что я не буду противостоять ему; но если книги превысят цену, которую сэр Чарльз готов дать, я хотел бы иметь свободу торговаться за них против других. Однако, добавил я, поскольку сэр Чарльз (который жил тогда на Беркли-сквер, как и я тогда на Арлингтон-стрит) проходит мимо моей двери каждый раз, когда идет в Палату общин, если он зайдет ко мне, мы договоримся. Вы вряд ли поверите продолжению. Достоинство сэра Чарльза Фредерика было задето тем, что я предложил ему нанести мне первый визит, хотя бы ради его собственной выгоды — ничто не могло быть дальше от моего воображения, чем церемониал визитов; хотя, когда он был настолько прост, что сделал из этого вопрос принципа, я не мог понять, с какой стати я должен был наносить первый визит — и так договор закончился; и так я купил книги. Был еще один труд, кажется, в двух томах, который был их дневником их путешествия, с несколькими легкими видами. Епископ Литтелтон предложил их мне и обязался достать их для меня у сестры мистера Летьюлье за десять гиней. Она колебалась, епископ умер, я больше не думал о них, и они могут быть теми, что есть у лорда Бьюта. Есть еще одно утверждение у мистера Гофа, которое я могу достоверно опровергнуть. Он говорит, что сэр Мэтью Декер первым ввел ананасы, стр. 134. Моя очень любопытная картина Роуза, королевского садовника, преподносящего первый ананас Карлу II, доказывает культуру здесь на несколько лет раньше.

На странице 373 он, кажется, сомневается в моем утверждении о том, что Гравело делал рисунки гробниц в Глостершире, потому что он никогда не встречал гравюр с них. Я взял свой отчет у Вертью, который, безусловно, знал, что говорил. Я купил на собственной распродаже Вертью некоторые из рисунков Гравело наших королевских памятников, которые Вертью гравировал: но, что сильнее, сам мистер Гоф через несколько страниц, а именно на стр. 387, упоминает рисунок Гравело церкви в Тьюксбери; который, будучи в Глостершире, мистер Г. мог бы поверить мне, что Гравело действительно рисовал в этом графстве. Это немного похоже на то, как мистер Мастерс сердится на меня за то, что я позволяю себе вольности с епископами и канцлерами, а затем грубо оскорбляет того, кто был и епископом, и канцлером. Я забыл, что в примечании о сэре Чарльзе Фредерике мистер Гоф называет мистера Уорсли Уортли. На странице 354 он говорит, что Рукер выставил рисунок Уолтемского креста в Королевской академии наук — скажите, где эта академия? Я полагаю, он имеет в виду академию живописи. Я нахожу несколько упущений; одно очень комичное; он говорит, что Пенсхерст был воспет Беном Джонсоном, и, кажется, совершенно в неведении относительно того, какой еще большей славой он обязан Уоллеру. Мы, антиквары, немного склонны к тому, чтобы над нами смеялись за то, что мы знаем то, что все забыли, и за то, что мы невежественны в том, что знает каждый ребенок. Не говорите ему об этих вещах, ибо я не хочу его расстраивать. Надеюсь, я ошибся и услышу, что вы здоровы. Всегда ваш.

Письмо 202 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 24 ноября 1780 г. (стр. 259)

Мне жаль, что я оказался так прав, предположив, что вы были больны, но в нашем возрасте мало проницательности в таком гадании. В мои нынешние каникулы от подагры у меня небольшой ревматизм или что-то из этих сопутствующих явлений.

Я сделал еще несколько заметок к новой «Топографии», но ни одна из них не достаточно важна, чтобы переписывать. Хорошо, что это книга только для адептов, иначе насмешники часто бы смеялись. Мистер Гоф, говоря о каком-то кресте, который был убран, говорит, что на его месте теперь бессмысленный крытый рынок. С сохранением его почтения и наших предрассудков, я сомневаюсь, что в крытом рынке гораздо больше смысла, чем в кресте. Мне говорят, что там бесчисленное количество ошибок. Мистер Пеннант, которого я видел вчера, говорит так. Он не один из наших трудяг; скорее другая крайность. Его телесные духи (ибо я не могу назвать их животными) не дают ему времени переварить что-либо. Он сделал крутой прыжок от орнитологии к античности; и, как будто они имеют какое-то отношение, думал, что понимает все между ними. Эти приключения забавляют меня, кто выбрался на берег и обнаружил, как сладко оглядываться на тех, кто трудится в глубоких водах, будь то на кораблях, или на лодках, или на старых гнилых досках. Мне жаль декана Эксетера; если он умрет, я заключаю, что свинцовая булава Общества антикваров будет отдана судье Баррингтону,(401)

Et simili frondescet Virga metallo (И ветвь зазеленеет подобным металлом).

Я пытался дать нашим антикварам небольшой толчок в сторону вкуса — но тщетно. Сэндби и наши граверы дали им очень много — но на этом все останавливается. Диссертации капитана Гроуза столь же скучны и глупы, как если бы они были написаны для карт остготов начала новой «Топографии»: и которые столь квадратны и непостижимы, что выглядят так, будто они являются иконографиями Нового Иерусалима. Я в восторге от того, что покончил с профессиями автора и печатника, и намерен быть максимально комфортно ленивым, я хотел сказать праздным (но это было бы не ново) до конца своих дней.

Если бы был мир, я бы построил свои службы — если его скоро не будет, мы будем банкротами — нет, я не знаю, что может случиться в таком случае. Ну что ж! У мистера Гроуза будет много руин для гравировки! Королевская академия составит прекрасную массу с тем, что осталось от старого Сомерсет-хауса.

Прощайте! Мой добрый сэр. Дайте знать, что вы здоровы. Вам больше ничего не нужно, ибо вы всегда можете развлечь себя, и не позволяйте глупому миру беспокоить вас. Искренне ваш.

(401) Достопочтенный Дэйнс Баррингтон, четвертый сын Джона, первого виконта Баррингтона, второй судья Честера и автор «Наблюдений над статутами» и т. д. Он был выдающимся натуралистом и в нескольких областях литературы; скончался в 1800 году. — Ред.

Письмо 203 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 30 ноября 1780 г. (стр. 260)

Мне жаль, мой дорогой сэр, что вы столь смиренны со мной, вашим давним другом, которому вы всегда были столь щедры, что приносите извинения за просьбу удовлетворить просьбу другого человека. Я не менее огорчен тем, что, боюсь, не смогу выполнить ее; и вы должны иметь терпение выслушать мою причину. Первое издание «Анекдотов» было в трехстах экземплярах, двух первых томов; и столько же третьего тома, и тома «Граверов». Затем было издание в трехстах экземплярах всех четырех. К несчастью, я не оставил никакого количества двух первых томов и буквально не имею ни одного, кроме тех, что приберег для себя. Из других двух у меня есть два или три: и, полагаю, у меня есть первый, но без гравюр. Если я смогу, с некоторыми отдельными томами, которые я оставил для исправлений, составить приличный комплект, библиотека Университета получит их; но вы не должны обещать их, чтобы я не оказался не в состоянии выполнить.

Своего нового четвертого тома я напечатал шестьсот; но поскольку их можно достать, полагаю, и третья часть не продана. Это очень простой урок для меня, что мои издания продаются из-за их любопытства, а не из-за каких-либо достоинств в них: так было бы, если бы я напечатал «Сказки матушки Гусыни», и лишь несколько экземпляров. Поскольку мои «Анекдоты живописи» публиковались в такие отдаленные периоды и в трех частях, полные комплекты будут встречаться редко; так что, если я унижен как автор, я могу быть тщеславен как печатник; и когда нечем больше гордиться, определенно очень мало стоит гордиться этим.

Я теперь доверю вам секрет, но прошу, чтобы мистер Гоф не узнал его, ибо он напечатает его немедленно. Хотя я забыл Alma Mater, я не забыл своих Alma Nutrices, мокрых или сухих, я имею в виду Итон и Кингс. Я отложил для них и оставил им в своем завещании настолько полный комплект, насколько мог, всего, что я напечатал. Несколько я действительно дал им вначале; но у меня нет ни для кого полного комплекта «Анекдотов», я имею в виду не два первых тома. Я был бы очень обязан вам, если бы, не называя меня, вы могли узнать, посылал ли я в Кингс те два первых тома — полагаю, нет.

Я теперь объясню, что я сказал выше о мистере Гофе. Он узнал, я полагаю, от моих граверов, что я велел выгравировать несколько видов Строуберри-Хилл. Хлоп-шлеп, он тут же записал это, и он даже указал каждый вид во втором томе. Это любопытство немного дерзко; но он возместил мне ущерб новой ошибкой, ибо говорит, что они выгравированы для второго издания моего «Каталога». Но я, безусловно, напечатал только одно издание, для которого предназначены гравюры. Он верно говорит, что я напечатал лишь несколько для использования; следовательно, я ни в коем случае не желал, чтобы весь мир знал об этом; но он глуп, и поэтому я больше не буду говорить о нем. Доктор Лорт заходил вчера и спрашивал, есть ли у меня сообщение для вас; но я писал слишком недавно.

Мистер Пеннант был, как я думаю, я говорил вам, в городе: к этому времени я заключаю, что он, как леди Таунли говорит о пятидесяти фунтах, по всему королевству. Когда доктор Лорт вернется, я буду очень рад прочитать ваш транскрипт писем Уолси; ибо, в вашем исполнении, я могу прочитать их. Я не возьму их иначе, как с какой-нибудь очень надежной оказией, и верну их с равной осторожностью.

Я не могу иметь никаких возражений против того, чтобы Робин Мастерс был деревянной головой Общества антикваров; но, полагаю, он недостаточно достоин для них. Я бы предпочел и судью, потому что чепец делает его больше похожим на старуху, а я считаю это Общество повивальными бабками перезрелых выкидышей. Я огорчен возвращением ваших головных болей — боюсь, вы слишком много пишете. Искренне ваш.

P. S. Будет вежливо сказать доктору Фармеру, что я не знаю, смогу ли я выполнить его приказы, но что я сделаю это, если смогу. Что касается почетного места, я прошу не предпочитать меня гораздо лучшим авторам; более того, чем заметнее, тем вероятнее, что их украдут по причинам, которые я вам привел, о том, что существует мало полных комплектов, а настоящие коллекционеры очень склонны красть.

Письмо 204 Сэру Дэвиду Далримплу.(402) 11 декабря 1780 г. (стр. 261)

Я был бы постыдно неблагодарен, сэр, если бы мог когда-либо забыть все милости, которые я получил от вас, и упустил бы какой-либо знак уважения к вам, который был в моей власти показать. Действительно, то, за что вы так добры, что благодарите меня, было жалким пустяком, но это было все, что у меня есть или будет в этом роде. Оно было несовершенным также, так как некоторые художники с именем умерли с тех пор, как оно было напечатано, что было девять лет назад. Они будут добавлены с вашими добрыми замечаниями, если я буду жить, что не вероятно, чтобы увидеть, что нужно новое издание. Шестьдесят три года и много болезней — слишком говорящие напоминания, чтобы не обращать на них внимания; и когда публика была более снисходительна, чем можно было ожидать, не прилично нагружать ее своим слабоумием.

Полагаю, сэр, что я, возможно, был излишне снисходителен к Хогарту, и его пыл, молодость и талант могли увлечь его к созданию более явных карикатур, чем я указал; однако он, безусловно, довольно рано обуздал свою склонность в этом направлении. Чартериса я видел; но, хотя я на несколько лет старше вас, сэр, не могу сказать, что составил о нем сколько-нибудь полное представление: равно как и никогда не слышал любопытного анекдота, который вы мне рассказываете о «банкире и моем отце». Я был гораздо лучше знаком с епископом Блэкборном. Он жил в двух домах от моего отца на Даунинг-стрит и проявлял ко мне большое внимание, когда я был почти взрослым. Не из неблагодарности и желания очернить его, а чтобы развлечь вас, я дам вам некоторое представление о нем, исходя из того, что помню. Он оставался истинным джентльменом до самого конца, до восьмидесяти четырех лет; его любимым автором был Уоллер, которого он часто цитировал. Что касается приличий, то он был не столь строг, как вам рассказывали, сэр. Я часто обедал с ним, его любовница, миссис Конвис, сидела во главе стола, а Хейтер, его внебрачный сын от другой женщины, очень на него похожий, — в конце стола в качестве капеллана: впоследствии он стал епископом Лондонским. Я слышал, но не утверждаю, что миссис Блэкборн перед смертью жаловалась на то, что миссис Конвис поселили под одной крышей. Со своим духовенством он, как я слышал, был весьма властен. Припоминаю одну историю, которая показала, насколько он был человеком мира сего, и которую сама королева пересказывала моему отцу. Во время последней поездки короля в Ганновер, еще до приезда леди Ярмут, архиепископ, находясь с Ее Величеством, сказал ей: «Мадам, я был у вашего министра Уолпола, и он говорит мне, что вы мудрая женщина и не возражаете против того, что у вашего мужа есть любовница». Он был немного задет тем, что его не возвели в сан архиепископа Кентерберийского после смерти Уэйка, и сказал моему отцу: «Вы не подумали обо мне: но это правда, я слишком стар, я слишком стар». Возможно, сэр, это пустые сплетни, но, по крайней мере, они теперь никому не вредят.

Мало что могу сказать, сэр, в оправдание своей глупости или забывчивости по поводу поэзии Хогарта, о которой я до сих пор не уверен, что когда-либо слышал, хотя знал его так хорошо; но это лишь дополнительный довод в пользу того, чтобы не доверять самому себе, если моя память подводит, что вполне возможно. Целый том поэзии Ричардсона был опубликован уже после того, как мой том был напечатан, не столько к чести его музы, сколько к великой чести его благочестия и доброго сердца. Вам также будет приятно, сэр, услышать историю, которую лорд Честерфилд рассказал мне (тоже слишком поздно) о Джервасе, который кичился обратным — полным безверием. Однажды, когда он рассуждал в таком духе весьма непристойно, доктор Арбетнот, который был столь же набожен, как Ричардсон, сказал ему: «Полно, Джервас, это все поза и жеманство; никто не является более твердым верующим, чем ты». «Я!» — сказал Джервас, — «Я ни во что не верю». «Да нет, веришь», — ответил доктор, — «мало того, ты не только веришь, но и практикуешь: ты столь щепетильный блюститель заповедей, что никогда не создаешь кумира ни из чего, что на небесах, или на земле внизу, или...» и т. д.

Боюсь, сэр, это письмо слишком длинное для благодарности, и что я доказал то, о чем говорил, — что становлюсь дряхлым; но, поскольку я составил свое завещание в последнем томе, вы можете рассматривать это как кодицил.

P. S. Я уже запечатал письмо, сэр, но вскрываю его, чтобы вы вскоре не подумали, что я не ведаю, что говорю, или легко нарушаю свое решение. Примерно через два месяца я смогу прислать вам весьма любопытную работу, которую собираюсь напечатать и которая уже находится в печати; но в ней нет ни слога моего сочинения. Это открытие, только что сделанное в отношении двух очень древних рукописей, копии которых были найдены в двух или трех библиотеках Германии и более полные рукописи которых имеются в Кембридже. Они датируются самое позднее одиннадцатым веком и доказывают, что масляная живопись была тогда известна, более чем за триста лет до мнимого изобретения Ван Дейка. Сами рукописи будут напечатаны с полной вводной диссертацией первооткрывателя, мистера Распе, очень образованного немца, бывшего библиотекаря ландграфа Гессенского, который пишет по-английски удивительно хорошо. Рукописи написаны на самом варварском монашеском латинском языке и представляют собой нечто вроде тех работ, которые наши книготорговцы публикуют в качестве рецептов смешивания красок, лаков и т. д. Один из авторов, называющий себя Теофилус, был монахом; другой, Гераклитус, совершенно неизвестен; но доказательства неоспоримы. Поскольку мой печатный станок неисправен, а кроме того, на печать там ушло бы слишком много времени, они будут напечатаны здесь за мой счет, и если останется какой-либо излишек, он пойдет на пользу Распе.

(402) Впервые собрано.

(403) Пресловутый полковник Фрэнсис Чартерис, которому Хогарт отвел видное место на первой гравюре своего «Пути распутницы». Поуп описывает его как «человека, печально известного всеми видами пороков», и таким образом вводит его в свое третье «Моральное эссе»:—

«Богатство, по сути, не милость Небес и не знак Избранных; дано дураку, безумцу, тщеславному, злодею, Уорду, Уотерсу, Чартерису и дьяволу!»

Он умер в Шотландии в 1731 году в возрасте шестидесяти двух лет. На его похоронах толпа устроила большой бунт, едва не вырвала тело из гроба и бросила в могилу вместе с ним дохлых собак и т. д. — Ред.

(404) См. примечание к тому I, стр. 314, письмо 101. — Ред.

(405) Опровержение утверждения Уолпола о том, что епископ Хейтер был внебрачным сыном епископа Блэкборна, см. в томе II, стр. 100, письмо 39. — Ред.

Письмо 205 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 19 декабря 1780 г. (стр. 263)

Я не могу оставить вас ни на мгновение в заблуждении, мой добрый сэр, когда вы приписываете мне комплимент, на который я не имею ни малейшего права, и обделяете им того, кому он принадлежит по праву.

Друг мистера Грея, в котором авторство не вызывало ни ревности, ни разногласий, как справедливо говорит мистер Мэйнваринг, — это мистер Мейсон. Я, безусловно, никогда не преуспевал в поэзии и никогда не пробовал себя в упомянутом жанре поэзии — одах. Доктор Лорт, полагаю, переезжает на приход или, по крайней мере, на пребенду; надеюсь на это. Он может рискнуть, если повезет свою книгу в Ламбет. «Sono sonate venti tre ore e mezza» («Пробило двадцать три с половиной часа»), как сказал Александр VIII своему племяннику, когда был избран папой в глубокой старости. У моего лорда Кентерберийского возраст не предельный, но весьма шаткий. Я обнаружил в новом издании мистера Гофа, что в библиотеке Пипса есть вид театра в Дорсет-Гарденс и виды четырех или пяти других древних особняков. Позволяют ли когда-нибудь люди из колледжа Магдалины делать копии таких вещей? Если бы они позволили, найдется ли кто-нибудь в Кембридже, кто мог бы выполнить их и по разумной цене? Ответьте мне совершенно не спеша; а также, что это за алтарный образ, который лорд Карлайл подарил Королевскому колледжу, и кем он написан? Я не знал, что он был из нашего колледжа. У меня есть две или три гравюры Строуберри-Хилл сверх тех, что вы упоминаете; но мои коллекции столь многочисленны, и по разным причинам мои гравюры пребывают в таком беспорядке, что в настоящее время я не знаю, где находятся ни доски, ни оттиски. Я намерен следующим летом заняться завершением своего плана Каталога и его гравюр; и когда я найду какие-либо из досок или оттисков, вы обязательно получите те, что вам нужны. Есть два больших вида дома, один коттеджа, один библиотеки, один фасада, выходящего на дорогу, и камин в комнате Гольбейна. Думаю, это все, что закончено — о! да, полагаю, сад приора; но я не видел их уже два года. Я был так болен позапрошлым летом, что ничем не занимался; то немногое, о чем я думал в этом плане прошлым летом, было издание моего последнего тома «Анекдотов»; теперь у меня нет забот как у редактора, причем не публично, а лишь закончить свой Каталог — и это будет довольно неловко; так как с момента составления описания в мою коллекцию было добавлено столько предметов, что я должен добавить их в приложение или перепечатать его: и, что еще более неудобно, расположение многих картин изменилось; так что это будет хромая работа. Прощайте, мой дорогой сэр! Искренне ваш.

Письмо 206 Сэру Дэвиду Далримплу.(406) Беркли-сквер, 1 января 1781 г. (стр. 264)

Ваше благоприятное мнение о моем отце, сэр, слишком лестно для меня, чтобы я не поблагодарил вас за то удовлетворение, которое оно мне доставило. Остроумия, думаю, у него не было от природы, хотя я уверен, что в нем не было ни капли жеманства, поскольку простота была преобладающей чертой его милого характера. Но он обладал, пожалуй, самым истинным видом остроумия, которое проистекает из опыта и глубокого знания людей, и, следовательно, имел его больше в свои поздние годы, чем в ранние; что не свойственно таланту, который обычно вспыхивает от жизненных сил, хотя одни лишь они не могут его даровать. Когда вы однажды уже были так добры, сэр, что предложили мне попытаться написать биографию моего отца, я, вероятно, дал вам ответ, который должен повторить сейчас, а именно: что похвалы сына будут приписаны пристрастности; и при моей глубокой преданности его памяти я всегда подозревал бы это в самом себе. Но я представлю свою неприязнь в более ярком свете, рассказав один небезынтересный анекдот. В новом издании «Британской биографии» доктор Киппис, ее «лудильщик», размышляя о том, что я назвал предыдущее издание «Vindicatio Britannica», или «Защита всех и каждого», пригрозил, что, когда он дойдет до жизни моего отца, он убедит меня, что новое издание не заслуживает такой критики. Признаюсь, я счел это странным видом исторической справедливости — перевернуть Писание и наказывать детей за грехи отцов! Однако я ничего не сказал. Вскоре после этого сам доктор Киппис зашел ко мне и в весьма любезных выражениях попросил меня оказать ему любезность и поделиться анекдотами из жизни моего отца. Это было небольшое нисхождение с его цензорского трона, но я не обратил на это внимания и лишь сказал ему, что я настолько убежден в справедливости характера моего отца, что предпочитаю доверить его самым беспристрастным рукам; и что все, на что я могу согласиться, — это то, что когда он напишет ее, если он сообщит ее мне, я укажу ему на любые существенные факты, если таковые найду, которые были неверно отмечены. Это все, чем я мог помочь. С тех пор я видел во втором томе весьма грубое обвинение сэра Роберта, из вторых или третьих рук, на которое малейшее внимание должно дать отрицательный ответ. Сэра Роберта обвиняют в том, что он из злобы повлиял на Палату общин, чтобы исключить покойного лорда Баррингтона за пресловутую махинацию с гамбургской лотереей.(407) Злоба не была самым доминирующим ингредиентом в характере моего отца; но что бы ни говорили о коррупции или раболепии Палат общин, когда была хоть одна настолько продажная, чтобы исключить одного из своих членов за недоказанное мошенничество, чтобы удовлетворить месть министра? И министр должен был быть поистине неумолим, а Палата общин — поистине распутна, чтобы наложить такое клеймо на невиновного человека только за то, что он был привязан к сопернику-предшественнику министра. Не менее странно, что сын гамбургского дельца не оправдал память своего родителя при возможности секретного комитета по сэру Роберту, а стал ждать рукописной записки сержанта Скиннера после смерти последнего. Надеюсь, у сэра Роберта не будет такого апологета!

Я не менее согласен с вами, сэр, в вашем высоком мнении о короле Вильгельме. Я думаю, и гораздо лучший судья, сэр Роберт, считал этого принца одним из мудрейших людей, когда-либо живших. Ваш бон-мот о нем был для меня совершенно новым. Есть два или три отрывка в Дневнике второго графа Кларендона, которые всегда поражали меня как примеры мудрости и юмора одновременно, в частности, ответ Его Величества лордам, которые советовали ему (кажется, в Солсбери) отослать короля Якова; и его несколько слов, после долгого терпения, тому глупому лорду, который разглагольствовал перед ним о соблюдении его декларации. Такие черты, и несколько черт королевы Анны (не столь глубоких) в том же журнале, рисуют этих монархов так же характерно, как нарисовал бы их способный отец лорда Кларендона. В «Nugae Antiquae» есть два письма, которые представляют столь же верные портреты королевы Елизаветы и Якова Первого, изображая их в частной жизни и в часы беззащитности.

Вы совершенно правы, сэр, посмеиваясь над теми мудрыми особами, которые не только выкопали труп Эдуарда Первого, но и вернули христианское погребение его короне и мантиям. Мне кажется, если бы они поместили эти регалии в церковную казну, они не совершили бы никакого святотатства. Признаюсь, у меня нет столь гнусного представления о святотатстве, как у доктора Джонсона. Из всех видов грабежа тот кажется мне самым легким, который никому не вредит. Доктор Джонсон настолько благочестив, что в своем путешествии в вашу страну он льстит себя надеждой, что все его читатели присоединятся к нему, радуясь гибели двух голландских экипажей, которые были поглощены океаном после того, как ограбили церковь.(408) Сомневаюсь, что эта немилосердная анафема больше в духе Ветхого Завета, чем Нового.

(406) Впервые опубликовано.

(407) См. выше, стр. 201, письмо 147. — Ред.

(408) Вот слова Джонсона: — «Две церкви в Элгине были обобраны, а свинец был погружен на корабли для продажи в Голландии: надеюсь, каждый читатель порадуется, что этот груз святотатства погиб в море». — Ред.

Письмо 207 Достопочтенному Г. С. Конуэю. 3 января 1781 г. (стр. 266)

После того как я написал вам записку вчера вечером, я зашел к * * * *, который сообщил мне печальные известия о Ямайке,(409) которые вы увидите в «Газетт», и об ущербе, нанесенном нашему флоту. Адмирал Роули в безопасности; но есть опасения за Уолсингема. Он сказал мне также то, чего нет в «Газетт»: что из экспедиции против испанских поселений не выжил ни один человек! Газеты сегодня, вижу, говорят о большой опасности для Гибралтара.

Ваш брат повторил мне свое огромное желание, чтобы вы опубликовали свою речь,(410) как он и говорил вам. Я не понимаю, почему он так стремится к этому, ибо он выражает полное отчаяние по поводу Америки. Мне кажется, будто есть желание переложить вину на кого-то; но признаюсь, я слишком прост, чтобы вникать в объекты и оттенки интриг: да и не забочусь о них. Мы будем низведены до жалкого маленького острова; и из могущественной империи превратимся в такую же незначительную страну, как Дания или Сардиния! Когда наши торговля и флот исчезнут, последний из которых мы поддерживаем неестественными усилиями, которым наш долг положит конец, мы потеряем Ост-Индию, как это сделала Португалия; и тогда Франция будет диктовать нам более властно, чем мы когда-либо диктовали Ирландии, которая, в некотором смысле, уже тоже потеряна! Это унизительные размышления, к которым английский ум не может легко приспособиться. Но, увы! мы проводили именно ту политику, которую предписала бы Франция, и даже больше, чем она могла ожидать при всей своей самонадеянности. Могла ли она льстить себя надеждой, что мы не воспользуемся нерешительностью и нежеланием Испании вступать в войну? что мы отвергнем готовность России поддержать нас? и что наш еще более естественный друг, Голландия,(411) будет втянута в лигу против нас? Все это произошло; и, как младенец, мы в восторге от того, что подожгли собственный сюртук! Я сижу и смотрю с изумлением на наше безумие. Но почему? Разве нации не подвержены опьянению так же, как и индивидуумы? Разве предсказания, основанные на расчетах, не отвергаются чаще, чем пророчества мечтателей? Разве мы не действуем в точности как Чарльз Фокс, который думал, что открыл новую истину в цифрах, когда проповедовал ту мудрую доктрину, что никто не может нуждаться в деньгах, если готов платить за них достаточно? Следствием было то, что за два года он остался без возможности занять и шиллинга. Я не удивлен духом мальчика со способностями; я не удивлен народом; я удивляюсь правительству, которое проигрывает свое влияние. Ибо ради чего мы сейчас действительно воюем с Америкой, Францией, Испанией и Голландией! — Не с надеждой отвоевать Америку; не с малейшей перспективой завоевать хоть фут земли у Франции, Испании или Голландии. Нет; мы ведем оборонительную войну, чтобы защитить то, что осталось, или, вернее, чтобы отсрочить, возможно, на год, мир, который должен провозгласить нашу наготу и бессилие. Я не хотел бы прибегать к этому женскому видению, что «что-то может измениться в нашу пользу»! Это «что-то» должно быть морской победой, которая разом уничтожит все эскадры Европы — должна стереть сорок миллионов нового долга — примирить чувства Америки, которые мы шесть лет старались оттолкнуть; и которая должна вернуть из могилы армии и моряков, которые погибли — и которая должна заставить тринадцать провинций подчиниться закону без необходимости держать среди них десять тысяч человек. Гигантское воображение лорда Чатема не могло бы породить такую химеру. Лорд * * * * возможно, сказал бы, что мог, лишь бы не отказываться от предприятия; или мистер Берк мог бы создать метафорическое видение, которое не удовлетворило бы ничье воображение, кроме его собственного: но я, который nullius addictus jurare in verba (ни к чьим словам не присягаю), не питаю надежд ни на наши ресурсы, ни на наших гениев и смотрю на свою страну уже как на погибшую! Это прискорбно — но у меня не будет много времени оплакивать ее падение!(412)

(409) 3 октября произошел один из самых страшных ураганов, когда-либо случавшихся в Вест-Индии. На Ямайке Саванна-ла-Мар вместе с тремястами жителями была полностью сметена морским наводнением; а на Барбадосе 10-го числа Бриджтаун, столица острова, был почти сровнен с землей, и несколько тысяч жителей погибли. — Ред.

(410) «Вступительное слово к предложению о внесении законопроекта об умиротворении волнений, которые некоторое время существовали между Великобританией и Америкой, и о предоставлении Его Величеству права отправить комиссаров с полными полномочиями для переговоров с Америкой по этому вопросу». Предложение было отклонено 123 голосами против 81. Речь генерала Конуэя и копию предложенного им законопроекта см. в «Парламентской истории», том XXI, стр. 570, 588. — Ред.

(411) Мистер Генри Лоуренс, президент американского совета, был захвачен одним из королевских фрегатов в начале октября 1780 года во время перехода в Голландию, и из бумаг, находившихся у него, выяснилось, что американские штаты долгое время вели секретную переписку с Амстердамом. Сэр Джозеф Йорк, британский министр в Гааге, потребовал удовлетворительного объяснения; но поскольку оно не было предоставлено, 28 декабря 1780 года были объявлены военные действия против Голландии. — Ред.

(412) К этому отрывку редактор «Сочинений Уолпола» в марте 1798 года добавил следующее примечание: — «Может быть некоторым утешением в момент, не менее зловещий и печальный, чем описанный здесь, вспомнить почти нежданное восстановление национального процветания, которое произошло с момента заключения мира в 1782 году до объявления войны Франции в 1793 году. Пусть наши усилия ускорят применение подобного лекарства к нашим нынешним бедам, и пусть это лекарство принесет столь же хорошие результаты!» — Ред.

Письмо 208 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 7 февраля 1781 г. (стр. 268)

Дорогой сэр, я не оставлю вас ни на мгновение в неведении относительно сохранности вашего весьма ценного тома, который вы так любезно прислали мне и который я только что получил вместе с приложенными письмами и вашим другим вчерашним письмом. У меня сейчас нет времени добавить ни слова, так как я полон дел: позавчера вечером получил известие о смерти леди Орфорд в Пизе(413) и копию ее завещания, что обязывает меня написать несколько писем и повидаться с родственниками. Она оставила все, что было в ее власти, своему другу кавалеру Моцци во Флоренции; но ее сын вступает в права владения большим поместьем, помимо ее огромного вдовьего обеспечения. Можете себе представить, как я сожалею, что у него не хватило терпения подождать шестнадцать месяцев, прежде чем продавать свои картины!

Мне очень жаль, что вы были хоть немного нездоровы. Я позабочусь о вашем пятьдесят девятом томе (на который даю вам эту расписку) самым тщательным образом и верну его, как только у меня будет время его просмотреть. Свидетельствую своей рукой.

(413) См. том I, стр. 243, письмо 61. — Ред.

Письмо 209 Преподобному мистеру Коулу. 9 февраля 1781 г. (стр. 268)

У меня не было времени, дорогой сэр, когда я писал в прошлый раз, ответить на ваше письмо, да и сделать что-то большее, чем бросить взгляд на ваши рукописи. По правде говоря, моего терпения не хватает, чтобы продраться через переговоры Уолси. Вижу, что ваше упорство было вынуждено приложить максимум усилий, чтобы переписать их. Они невыносимо многословны, не говоря уже об ошибках первого переписчика. Поскольку я читаю только ради развлечения, я не могу, будучи в столь преклонном возрасте, покупать информацию о том, что меня не очень-то заботит, ценой большого количества скуки. Старые завещания в конце вашего тома позабавили меня гораздо больше, чем устаревшая политика. Я ничего не скажу о том, что вы называете своей «старой закваской». Каждый должен судить сам в этих вопросах: да и ни вы, ни я не в том возрасте, чтобы менять давно сформировавшиеся мнения, поскольку ни один из нас не руководствуется личной выгодой. Прошу, скажите мне, как я могу наиболее безопасно вернуть ваш том. Я так высоко ценю все ваши рукописи, что никогда бы не простил себе, если бы хоть одна из них пострадала из-за того, что вы так любезно одолжили их мне. Это великие сокровища, и они содержат что-то такое, что должно удовлетворить большинство вкусов: не говоря уже о вашем удивительном трудолюбии, аккуратности, разборчивости, с примечаниями, гербами и т. д. Я не знаю подобных хранилищ. Вы получите вместе со своей рукописью письма мистера Керрика и мистера Гофа. Первый очень любезен. Инаугурация Антикварного общества — это фарс, как и нехватка материалов для еще одного тома; неужели им когда-нибудь может понадобиться такой мусор, из которого состоят их предыдущие анналы?

Думаю, вероятно, что «история» должна быть «камнем»: однако я никогда не кичился тем, что записывал каждого каменщика. Я сохранил слишком много таких, которые не заслуживали упоминания. Осмелюсь сказать, что когда я уйду, в мои тома будет добавлено еще много подобных. Я не слышал о несчастье бедного мистера Пеннанта. Мне очень жаль, ибо я считаю его очень честным и добродушным человеком. Он, безусловно, был слишком оживлен для своей доли разума и слишком порывист, чтобы наилучшим образом использовать то, что имел. Однако это честь для нас, антикваров, иметь одного из нашего класса, расстроенного живостью. Надеюсь, ваша подагра прошла и эта последняя прекрасная неделя снова поставила вас на ноги.

Письмо 210 Графу Бьюкену.(414) Беркли-сквер, 10 февраля 1781 г. (стр. 269)

Вчера я был удостоен чести получить карточку вашего светлости с уведомлением о дополнительной чести — моем избрании почетным членом Общества антикваров Шотландии;(415) милость, милорд, которую я принимаю с уважением и благодарностью, подобающими столь ценному отличию; и за которую я должен просить позволения, через ваше любезное посредничество, предложить мои самые искренние и смиренные благодарности этому ученому и почтенному Обществу. Моя особая благодарность по-прежнему принадлежит вашему светлости, который, в память о прежней пристрастности, соблаговолил, рискуя собственным суждением, оказать предпочтение старому смиренному слуге, который может только получать честь от Общества, в которое ваш светлость и ваши соратники соизволили принять его, но не может отразить никакой чести на него. В свои лучшие дни, милорд, я никогда не мог претендовать на большее, чем на то, что порхал над некоторыми цветами знания. Теперь, изношенный и близкий к концу своего пути, я могу быть лишь разбитым памятником, доказывающим, что Общество антикваров Шотландии стремится сохранить даже наименее ценные остатки прежней эпохи и вознаградить всех, кто внес свою лепту в просвещение нашего общего острова. Я и т. д.

(414) Впервые напечатано.

(415) Королевское общество антикваров Шотландии было сформировано в Эдинбурге в предыдущем декабре, когда граф Бьюкен был избран президентом. — Ред.

Письмо 211 Сэру Дэвиду Далримплу.(416) Строуберри-Хилл, 10 февраля 1781 г. (стр. 270)

Я был очень близок, сэр, с последним лордом Финлейтером, когда он был лордом Дескфордом. Мы познакомились в Риме во время наших путешествий, и хотя во время его болезни и долгого пребывания в Шотландии мы не общались, я имел честь видеть его иногда во время его последнего визита в Англию; но я совершенно не знаком с анекдотом, касающимся моего отца и сэра Уильяма Уиндхэма. Я спросил своего брата, который был гораздо более сведущ в событиях того времени, ибо я был за границей, когда сэр Уильям умер, и вернулся в Англию лишь за шесть месяцев до отставки моего отца, так что, будучи в школе и в Кембридже, или в младенчестве во время правления сэра Роберта, то немногое, что я сохранил от него, было подобрано в последние три года его жизни, что является ответом, сэр, на ваши вопросы, почему, среди прочих причин, я всегда отказывался писать его биографию; ибо я в действительности мог сказать лишь немногое по собственному знанию; и все же имел бы вид авторитетного источника, по крайней мере, более авторитетного, чем я был бы на самом деле. Мой брат, сэр Эдвард, который на одиннадцать лет старше меня, никогда не слышал вашего анекдота. Могу добавить, что в последнее время я жил в большой близости с маркизой Блэндфорд, вдовой сэра Уильяма, которая умерла всего полтора года назад в Шипе, здесь, по соседству со мной; и с леди Саффолк, которая не могла не быть хорошо знакома с историей тех времен благодаря своему долгому пребыванию при дворе, и с которой за последние пять или шесть лет ее жизни здесь, в Туикенеме, я провел много-много долгих бесед на эти темы, и все же я никогда не слышал ни слова о предполагаемом событии, которое вы упоминаете. Я сам никогда не слышал, чтобы сэр У. Уильям говорил более одного раза в Палате общин, но мне всегда говорили, что его стиль и поведение были самыми либеральными и джентльменскими; и мой брат говорит, что между ним и нашим отцом никогда не было никакой горечи или язвительности.(417)

Я отвечу вам так же честно и откровенно, сэр, об Арчибальде, герцоге Аргайле, которого я, по крайней мере, видел очень много. Я верю, что сэр Роберт имел полное представление о его способностях как о человеке весьма полезном. На самом деле, это очевидно; ибо он зависел от герцога, когда тот был лордом Айлеем, в управлении вашей частью острова и, как я слышал в то время, оттолкнул самых твердых шотландских вигов этим предпочтением. Сэр Роберт поддерживал лорда Айлея против самой королевы, которая ненавидела его за привязанность к леди Саффолк, и он был единственным человеком хоть какого-то значения, которому Ее Величество не дала почувствовать, насколько неблагоразумно (как бы ново это ни было) предпочитать интересы любовницы интересам жены. После поражения моего отца его горячие друзья громко жаловались на лорда Айлея как на человека, предавшего шотландские округа при выборах в последний парламент сэра Роберта его брату, герцогу Джону. Верно и то, что сэр Роберт всегда отвечал: «Я не обвиняю его». Должен признаться, зная манеру моего отца и то, что когда он говорил лишь немногое, это не было благоприятным симптомом, я действительно думал, что если он не хотел обвинять, то, по крайней мере, он не оправдывал. Герцог Арчибальд был, несомненно, темным, проницательным человеком. Я припоминаю случай, который не хотел бы, чтобы цитировали прямо сейчас, хотя он никого из живущих не порочит. Я забыл точный период и даже некоторых из вовлеченных лиц; но это было в период несовершеннолетия нынешнего герцога Гордона, и вы, сэр, вероятно, сможете уточнить даты. Был сформирован полк Гордонов. Герцог Арчибальд пожелал командования им для своего фаворита. Вдовствующая герцогиня настаивала на нем для своего второго мужа. Герцог А. сказал: «О! конечно, ее светлости нужно повиноваться»; но немедленно добился того, чтобы полк был отправлен в Ост-Индию, на что вдова, вышедшая замуж за молодого человека, не рассчитывала.(418)

Во время восстания, помню, герцога Арчибальда в Лондоне крайне порицали за то, что он приехал туда и оправдывался тем, что не был уполномочен взяться за оружие. Но полагаю, что я более чем удовлетворил ваше любопытство, сэр, и что вы не сочтете очень благоразумным заставлять старика говорить о днях своей юности.

Я только что получил любезное письмо от лорда Бьюкена, в котором его светлость так добр, что сообщает мне о чести, которую ваше новое Общество антикваров оказало мне, назначив меня почетным членом. Я, безусловно, очень польщен этим отличием, но боюсь, что пристрастность и покровительство его светлости в данном единственном случае не сделают ему чести. Мои познания даже в британской древности всегда были отрывочными и самыми поверхностными; я никогда не изучал ни одну отрасль науки глубоко и основательно, и никогда не делал этого иначе как для временного развлечения, без какой-либо системы, последовательности или метода. В последние годы я порвал всякую связь с обществами, не только с Парламентом, но и с нашими антикварами, а также с Обществом искусств и наук, и не посещал собрания Королевского общества. Я в значительной степени удалился от мира и живу в очень узком кругу, праздно и незаметно. И все же, сэр, я не мог отклонить честь, которую ваше Общество соизволило предложить мне, чтобы это не было сочтено отсутствием уважения и благодарности, вместо знака смирения и осознания собственного недостоинства. Я настолько осознаю последнее, что не могу осмелиться предложить свои услуги в этой части нашего острова столь почтенному собранию; но если вы, сэр, который слишком хорошо знает мои ограниченные способности, сможете в любое время указать на любую информацию, которую в моих силах дать Обществу (как в случае с королевскими шотландскими портретами, по поводу которых лорд Бьюкен соизволил советоваться со мной), я буду очень горд подчиниться вашим и их приказам и всегда буду с большим уважением их и вашим покорнейшим слугой.

P. S. Не знаю, упоминал ли я когда-нибудь вам или лорду Бьюкену, сэр, о любопытной и превосходной голове леди Маргарет Дуглас, написанной маслом, у мистера Картерета в Хоунесе в Бедфордшире, резиденции его деда лорда Грэнвилла; я знаю мало портретов лучше. Это одновременно лицо доброты и хитрости, смесь, на мой взгляд, приятная. Это, кажется, подразумевает, что добродетель человека не была основана на глупости или незнании мира; это подразумевает, возможно, большее, что человек боролся бы с предательством и плутовством и знал, как это делать. Я мог бы представить, что упомянутая голова была таким же характером, как Маргарет, королева Наваррская, сестра Франциска Первого, которая была очень свободна в своих разговорах и писаниях, но строго добродетельна; дебонэр, лишенная амбиций; но политик, когда того требовало положение ее брата. Если ваше Общество займется гравированием исторических портретов, эта голова заслужила бы раннее место. У лорда Скарборо в Йоркшире есть двойной портрет, возможно, работы Гольбейна или Лукаса де Хере, матери леди Маргарет, королевы Маргарет, и ее второго мужа.

(416) Впервые собрано.

(417) Поуп во втором своем «Диалоге за 1738 год» передал характер сэра Уильяма потомству —

«Как могу я, Палтни, Честерфилд, забыть, пока римский дух очаровывает, и аттическое остроумие? Или Уиндхэма, справедливого к свободе и трону, хозяина наших страстей и своих собственных?»

Спикер Онслоу говорит: «в его речи был дух и сила, которые всегда воодушевляли его самого и его слушателей, и с украшением его манеры, которая была, действительно, весьма декоративной, вызывали не только самое внимательное, уважительное, но даже благоговейное отношение ко всему, что он говорил». — Ред.

(418) См. «Мемуары Георга II», том I, стр. 240. «В своей частной жизни», — говорит Уолпол, — «он имел больше достоинств, за исключением случая с женой, которую, будучи обманутым, женившись без приданого, он наказал суровым и непрерывным заточением в Шотландии. Он имел огромную жажду к книгам; голову, удивительно приспособленную к механике; был покровителем изобретательных людей, сторонником открытий и одним из первых поощрителей посадок в Англии; большинство любопытных экзотических растений, которые были акклиматизированы в этом климате, были введены им. Он умер внезапно в своем кресле после обеда, в своем доме в Аргайл-билдингс, Лондон, 15 апреля 1761 года». — Ред.

Письмо 212 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 2 марта 1781 г. (стр. 272)

Дорогой сэр, моя леди Орфорд приказала похоронить себя в Ливорно, единственном месте в Тоскане, где протестанты имеют погребение; поэтому я полагаю, что она не стремилась к перемене. Напротив, я верю, что у нее не было предпочтения ни к одной секте, а скорее она посмеивалась над всеми. Я не знаю ничего нового, ни в новинках, ни в античности. У меня не было подагры этой зимой, и поэтому я называю это своим високосным годом. Мне жаль, что это не ваш год тоже. Прошел век с тех пор, как я видел доктора Лорта. Надеюсь, причина не в болезни. Вас позабавит известие, что я избран почетным членом нового Антикварного общества в Эдинбурге. Я принял это по двум причинам: во-первых, это перо, которое не требует моего полета туда; и во-вторых, чтобы показать презрение к нашим собственным старым дуракам.(419) Для меня это будет идеальная синекура; ибо я сбросил все свои перья и не буду иметь амбиций гнездиться в их печатных трудах. Прощайте, мой добрый сэр. Ваш весьма обязанный.

(419) Коул в письме к мистеру Гофу, сообщая ему об избрании Уолпола, добавляет — «Допущение нескольких вещей в нашу Археологию, боюсь, навсегда отвратило одного из самых живых, образованных и занимательных членов в нашем списке». — Ред.

Письмо 213 Преподобному мистеру Коулу. 5 марта 1781 г. (стр. 273)

Я нисколько не догадываюсь и не представляю, что вы имеете в виду под публикацией лорда Хардвика «Walpoliana».(420) Естественно, это должно означать сборник высказываний или анекдотов о моем отце, согласно французским «Anas», которые начались, я думаю, с тех, что принадлежали Менажу. Или это сборник писем и государственных бумаг времен его администрации? Признаюсь, мне любопытно узнать хотя бы, что содержит эта вещь. Я не слышал об этом ни слова; и, если бы не имя, у меня было бы очень мало любопытства по этому поводу: ибо ничего на свете не было скучнее, чем три тяжелых тома, которые его светлость напечатал из «Переговоров» сэра Дадли Карлтона и того, что он называл «Государственными бумагами». Прошу, пришлите мне ответ, как только сможете, по крайней мере о том, что вы слышали об этой вещи.

(420) «Walpoliana; или несколько анекдотов о сэре Роберте Уолполе» — приятный маленький сборник анекдотов, касающихся сэра Роберта Уолпола, составленный Филиппом, вторым графом Хардвиком; напечатан в кварто, но никогда не публиковался. — Ред.

Письмо 214 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 29 марта 1781 г. (стр. 273)

Вы настолько добродушны, что я уверен, вам будет приятно узнать, что слух о расстройстве мистера Пеннанта не соответствует действительности. Он приехал в город — был у меня и, по крайней мере, так же спокоен, как я его когда-либо видел. Он собирается опубликовать еще одну часть своего «Валлийского тура», что он вполне может себе позволить; хотя я полагаю, что он не теряет на своих работах. Умерла тетя, чрезвычайно богатая, которая дала несколько тысяч ему и его дочери, но внезапно изменила свое мнение и оставила все его сестре, которая благороднейшим образом отдала ему все, что было предназначено в аннулированном завещании. Доктор Нэш только что опубликовал первый том своего «Вустершира». Это фолиант поразительной тучности и все же достаточно сухой; но зато он прекрасно одет и имеет много голов и видов.(421) Доктор Лорт был у меня вчера, и я никогда не видел его лучше, да и он не был сильно нездоров. Надеюсь, ваша подагра покинула вас; но здесь ветры достаточно горькие, чтобы дать человеку что угодно. Ваш всегда.

(421) «Коллекции для истории Вустершира» доктора Тредвея Нэша; 1781-1799; в двух томах, фолио. — Ред.

Письмо 215 Преподобному мистеру Коулу. 3 апреля 1781 г. (стр. 274)

Мне очень жаль, дорогой сэр, что в своем предпоследнем письме я обратил внимание на то, что вы сказали о лорде Хардвике; правда в том, что мне совершенно безразлично, что он печатает или публикует. Там обычно есть немного косвенной злобы, но гораздо больше скуки, так что последняя вскоре душит первую. Это значит сказать вам, что я не мог обидеться ни на что, что вы сказали о нем, и я вряд ли заподозрю искреннего друга в том, что он меня расстроил. Вы доказывали прямо противоположное эти сорок лет. У меня нет времени сказать больше, но я всегда искренне ваш.

Письмо 216 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 4 мая 1781 г. (стр. 274)

Я буду не только готов показать Строуберри-Хилл в любое время, когда он пожелает, доктору Фармеру как вашему другу, но и буду почтен его знакомством, хотя я теперь очень стесняюсь заводить новые. Я питаю большое уважение к его характеру, способностям и здравому вкусу и совершенно уверен, что он разъяснил Шекспира(422) более разумным и удовлетворительным образом, чем любой из его жеманных комментаторов, которые только льстили ему ученостью, которой у него не было, чтобы выставить напоказ свою собственную.

Прошу, дайте мне своевременное уведомление, когда я, вероятно, увижу доктора Фармера, чтобы я не оказался в отъезде, когда смогу иметь возможность проявить внимание к вашему другу и отдать малую часть вашей благодарности ему. Для него будет готова кровать; ибо вы знаете, что Строуберри нельзя осмотреть в одно мгновение, да и англичане не настолько общительны, чтобы познакомиться за то время, пока они ходят по дому.

Но теперь, мой добрый сэр, как вы могли позволить своей предвзятой пристрастности ко мне увлечь вас так экстравагантно, чтобы назвать меня одним из величайших характеров века? Вы слишком честны, чтобы льстить, слишком отшельник, чтобы быть заинтересованным, а я слишком бессилен и незначителен, чтобы быть объектом ухаживания, если бы вы были способны платить им из корыстных побуждений. Я знаю тогда, что это могло исходить только из теплоты вашего сердца; но если вы слепы ко мне, я не таков к самому себе. Не знаю, как другие чувствуют себя в таких случаях, но если кто-то случайно хвалит меня, все мои недостатки бросаются мне в лицо и заставляют меня обращать глаза внутрь и наружу с ужасом. Кто я, как не бедный старый скелет, шатающийся к могиле и осознающий тысячу слабостей, глупостей и того хуже! А что касается талантов, что мои, как не пустяковые и поверхностные; и по сравнению с талантами людей с настоящим гением, самые ничтожные! Мой — великий характер! Помилуйте меня! Я — композиция из Энтони Вуда и мадам Дануа,(423) и не знаю каких еще никчемных писателей. Это меньшее, что я могу сказать, чтобы опровергнуть ваш панегирик, который я сейчас же сожгу; ибо я не хочу, чтобы такое хвалебное письмо было найдено у меня, чтобы не показалось, что я был им доволен. Я налагаю на вас епитимью — не противоречить ни одной йоте из того, что я здесь сказал; ибо я не выпрашиваю больше комплиментов и серьезно обижусь, если вы когда-нибудь скажете мне еще хоть один. Мы дружим более сорока лет; я убежден в вашей искренности и привязанности; но подобает ли нам, когда нам обоим за шестьдесят, говорить друг другу красивые вещи? Подумайте, как скоро мы оба станем ничем!

Уверяю вас, с большой правдой, я в настоящее время очень болен своей маленькой порцией славы. Моя трагедия попала в руки каких-то книготорговцев-бандитов, и я вынужден опубликовать ее сам, чтобы предотвратить пиратство.(424) Все, что я могу сделать, — это осудить ее самому, и я это сделаю. Я читаю новый «Валлийский тур» мистера Пеннанта; он порадовал меня, очень лестно упомянув вас; но я не буду делать того, в чем упрекал.

Собачка моей бедной дорогой мадам дю Деффан прибыла. Она взяла с меня обещание позаботиться о ней в последний раз, когда я ее видел: я сделаю это самым религиозным образом и сделаю ее настолько счастливой, насколько это возможно.(425) У меня не много любопытства увидеть вашего кембриджского Рафаэля, но огромное желание увидеть вас, и я обязательно этим летом приму ваше приглашение, которое я принимаю гораздо любезнее, чем ваш «великий характер», хотя оба проистекали из одной и той же дружбы. Моя к вам — в точности такая, какой она была с тех пор, как вы узнали (и немногие люди могут похвастаться столь непрерывной дружбой, как ваша и моя —) Г. У.

(422) В его известном «Эссе об учености Шекспира». — Ред.

(423) Мадам д'Онуа, современница Перро и, подобно ему, писательница сказок. Она была автором «Путешествий леди в Испанию» и многих других работ, которые были переведены на английский язык. — Ред.

(424) Уолпол напечатал пятьдесят экземпляров «Таинственной матери» в Строуберри-Хилл еще в 1765 году; но поскольку в 1781 году было объявлено о суррогатном издании, он согласился на публикацию подлинного издания Додсли. — Ред.

(425) В своем ответе на это письмо от 7 мая достойный антиквар пишет: «Поздравляю маленькую парижскую собачку с тем, что она попала в руки столь гуманного хозяина. У меня есть маленькая крошечная собачка, Бази, такая же всеобщая любимица, которая никогда не слезает с моих колен: я уже, на случай непредвиденных обстоятельств, обеспечил ей убежище от голода и дурного обращения. Это самое малое, что мы можем сделать для бедных, безобидных, беспомощных, избалованных животных, которые нас развлекали и которых мы сами же испортили». Один коллега-антиквар, прочитав этот отрывок, воскликнул: «Как мистер Коул мог вообще заниматься переписыванием епископского реестра или картулярия, если Бази никогда не слезала с его колен!» — Ред.

Письмо 217 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, воскресенье, вечер, 6 мая 1781 г. (Стр. 275)

В пятницу я ужинал с вашей графиней у лорда Фредерика Кэмпбелла, где услышал об освобождении Гибралтара Дарби. Испанский флот держался близ Кадиса: однако он [Дарби] поднял ногу и просто брызнул на них презрением. Поскольку он освободился от своих транспортов, полагаю, их корабли скорее выбросятся на берег, чем вступят в бой. Что ж, я буду вполне доволен, если наш флот вернется в целости и сохранности; будет достаточно того, что мы пере-Дон-Кихотствовали саму нацию Дон Кихота. Поскольку я знал, что ваша графиня напишет на следующий день, я подождал, пока она уедет из города, чтобы у нее не было много новостей для вас — не то чтобы они были у меня; и это было бы позерством — делать вид, что в Туикенеме я знаю больше, чем она в Хенли. Несмотря на пронизывающий северо-восточный ветер, я приехал сегодня сюда, чтобы взглянуть на свои сирени, хотя они и «а la glace» [ледяные]; и чтобы сбежать от фараона, по которому все помешались. Я обожал эту игру более тридцати лет назад; но теперь уже неприлично сидеть всю ночь напролет с мальчиками и девочками. Мой племянник, лорд Чолмондели, модный банкир, был разорен. Он и его компаньон, сэр Уиллоби Астон, пришли на днях рано в «Брукс», еще до того, как Чарльз Фокс и Фицпатрик, которые держат там банк, прибыли; но те вскоре явились, атаковали своих соперников, сорвали банк и выиграли более четырех тысяч фунтов. «Вот так, — сказал Фокс, — следует поступать со всеми узурпаторами!» Он сделал еще лучше: он послал за своими кредиторами и расплатился, насколько хватило денег. По утрам он продолжает свою войну с лордом Нортом, но не может сорвать этот банк. Двор добился создания секретного комитета по делам Индии, и предполагается, что Рамболд станет жертвой; но так как он почти так же богат, как лорд Клайв, я заключаю, что он спасется тем же золотым ключом.

В своем последнем письме я сообщал вам, что Тонтон прибыл. Сегодня утром я привез его вступить во владение его новой виллой, но его водворение прошло совсем не мирно. Поскольку он уже обнаружил, что может быть таким же деспотом, как в Сен-Жозефе, он начал с изгнания моей прекрасной маленькой кошки; впрочем, по этому поводу мы не совсем сойдемся. Затем он набросился на одну из моих собак(426), которая ответила тем, что укусила его за лапу до крови, но была за это сурово наказана. Я немедленно позвонил Маргарет(427), чтобы она перевязала ему лапу: но посреди своего смятения не смог сдержать улыбки; ибо она воскликнула: «Бедное маленькое создание, он не понимает моего языка!» Надеюсь, она не вспомнит еще и о том, что он папист!

Беркли-сквер, вторник, 8 мая.

Я приехал до обеда и нашел ваше длинное письмо от 3-го числа. Вы ошиблись насчет пола Тонтона, он кавалер и еще немного мушкетер; но если я и не исправлю его живость, то, по крайней мере, не буду поощрять ее, как моя дорогая старая подруга.

Вы ничего не пишете о своем здоровье; поэтому я верю, что оно полностью восстановилось: мое собственное — самое цветущее, насколько это возможно для меня. Говорят, парламент распустится к дню рождения короля; не то чтобы это было для кого-то огорчением или ограничением. Надеюсь, вы скоро приедете и насладитесь спокойным летом под лаврами собственной совести. Они, по крайней мере, такие же раскидистые, как у кого-либо другого; и почва сохранит их зелень навеки. Мне кажется, нам, западным державам, стоило бы заключить мир, раз уж мы ведем войну так неуклюже. И все же я сомневаюсь, что неловкость наших врагов умерит наш аппетит. Что ж, ради человечества я желаю, чтобы их страданиям пришел конец! Даже зрители не развлекаются — вся война прошла, как неистовый гул на галерке перед началом спектакля: они забросали свечных мастеров, сцена была подметена, музыка играла, люди заняли свои места — но черта с два, никакого представления! — И когда люди вернутся домой, они не увидят ничего, кроме фарса, который стоил в пятьдесят раз дороже лучшей трагедии!

(426) Это не совсем согласуется с благоприятной характеристикой, данной Тонтону секретарем мадам дю Деффан, Виртом, в письме к Уолполу: «Я буду держать, — пишет он, — Тонтона до отъезда мистера Томаса Уолпола; я забочусь о нем самым тщательным образом. Он очень кроток; он никого не кусает; он был злым только рядом со своей хозяйкой». — Ред.

(427) Экономка мистера Уолпола.

Письмо 218 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Беркли-сквер, 28 мая 1781 г. (Стр. 277)

Это письмо, подобно отплытию, не отправится, пока не наберет свой комплект; но я начинаю его, так как только что получил ваше второе письмо. Я писал вам два дня назад и не собирался жаловаться; ибо у вас, конечно, не может быть разнообразия событий на вашем уединенном острове: и поскольку вы не презираете пустяковые новости, этот добрый город, который не производит ничего другого, по крайней мере порождает сорняки, которые прорастают вопреки шотландскому чертополоху, заглушившему все добрые плоды. Не знаю, что леди Крейвен собирается делать со своей пьесой; надеюсь, играть ее только в частном порядке; ибо ее предыдущая была растерзана, а публика не проявила ни малейшей галантности к столь милой писательнице, хотя она дала им такой прекрасный повод. Что касается моей собственной пьесы, я собирался опубликовать ее в свою защиту, так как здесь рекламировалось поддельное издание, помимо одного в Ирландии. Мое объявление на данный момент перекрыло предыдущее, и это искушает меня подавить свое, так как я испытываю полное отвращение к ее появлению. Тем не менее, думаю, я выпущу ее в разгар лета, чтобы к зиме о ней забыли; ибо я не вынес бы, если бы она стала предметом разговоров в переполненном городе. Она напечатана; так что я могу позволить ей просочиться в разгар первого же события, которое поглотит внимание публики; и поскольку это не совсем новинка, я не боюсь, что она родится мертвой, если будет близнецом с любым младенцем, который кричит и производит много шума.

Одновременно с вашим я получил письмо от другого кузена из Парижа, который сообщает мне, что Неккер на грани отставки, а в постскриптуме говорит, что он фактически ушел в отставку. Я слышал об этом несколько дней назад; но это полное подтверждение. Помните ли вы разговор в вашем доме за ужином, в котором ваш друг очень нелестно отзывался о Неккере и, казалось, желал его падения? На мой взгляд, они сильно ошибаются. Правда, Неккер изо всех сил старался восстановить их финансы; однако я убежден, что его внимание к этой великой цели заставляло его тормозить все их военные операции. Они будут платить дороже за деньги; но деньги у них будут: и они не так уж дороги для них, ибо, когда они их получают, им остается только не платить. Господин Жоли де Флёри — генеральный контролер. Я ничего о нем не знаю; но поскольку они так часто меняются, в конце концов кто-нибудь способный окажется министром — и в этом они снова будут иметь преимущество.

Курьер лорда Корнуоллиса, мистер Бродерик, еще не прибыл; так что вы немного поспешны, полагая, что Америка так близка к покорению, что вы часто проглатывали ее, как если бы были министром; и все же, мне кажется, эта эра так часто откладывалась, что я удивляюсь, как вы еще не излечились от оптимизма — или, скорее, от веры в великолепную ложь, которую порождает каждое пустяковое преимущество. Если бы четверть американцев присоединилась к роялистам, как говорят, все колонии не удержали бы их. Но, по крайней мере, они были похожи на карточный фокус королей и королев, где один из двух возвращается каждый ход, чтобы привести другого. Однако это лишь для разговора на данный момент. При таком отвращении к спорам у меня нет рвения обращать других в свои взгляды, даже по вопросам, которые касаются меня ближе.

Четверг, 31 мая.

Если вы читаете газеты, то обнаружите, что вчера были жаркие дебаты по поводу нового предложения Хартли(428) о примирении с Америкой; в которых министров прямо упрекали в их хвастовстве возвращающимся рвением колоний, которое, хотя, по их собственным словам, должно было быть гораздо ближе к завершению, они не смогли доказать как сколько-нибудь эффективное; хотя даже вчера возродился слух о второй победе лорда Корнуоллиса. Эти дебаты предотвратили другие, по поводу закона о браке, который Чарльз Фокс хочет отменить и над чем, как он сказал мне, собирается работать. Я упоминаю об этом из-за обстоятельств того момента, когда он мне это сказал. Я ходил посмотреть, приехала ли леди Эйлсбери в город; когда я поднимался по Сент-Джеймс-стрит, я увидел телегу и носильщиков у дверей Чарльза; грузили медную посуду и старые комоды. Короче говоря, его успех в фараоне разбудил его сонм кредиторов; но если бы его банк не раздулся до размеров Банка Англии, он не смог бы дать по кусочку каждому. Эпсом тоже был неблагосклонен; и один кредитор фактически наложил арест и вывез его имущество, которое, казалось, не стоило того, чтобы его забирать. Когда я возвращался, полный впечатлений от этой сцены, кого бы вы думали я увидел прогуливающимся у моей собственной двери, как не Чарльза? Он подошел и заговорил со мной в окно кареты о законе о браке(429) с таким хладнокровием, как будто ничего не знал о случившемся. Я не испытываю восхищения перед нечувствительностью к собственным ошибкам, особенно когда они совершены из тщеславия. Возможно, вся философия заключалась в самом совершении. Если бы вы могли быть настолько виноваты, последнее, что вы бы вынесли, были бы ваши собственные размышления. Чем удивительнее способности Фокса, тем больше злят его глупости, которые утешают стольких негодяев и болванов и делают все, что есть в нем восхитительного и милого, лишь предметом сожаления для тех, кто любит его, как я.

Я намеревался обосноваться в Строуберри в воскресенье; но должен вернуться в четверг из-за приема в Мальборо-хаусе для принцессы Амелии. Меня постоянно искушает уйти на покой совсем; и я бы сделал это, если бы не видел, насколько английский характер не приспособлен для жизни вне мира. Мы становимся невыносимо раздражительными и суровыми к другим, если нас постоянно не трут о них и не полируют ими. Мне не нужно называть друзей и родственников ваших и моих в качестве примеров. Мое пророчество о коротком царствовании фараона уже сбылось. Банкиры обнаружили, что все расчетные преимущества игры не уравновешивают фальшивых пари и долгов благородных дам. Банкиры, я думаю, могли бы иметь более раннюю и более благородную причину — очень дурной дух содержания банка: — но эта страна так же очерствела к малой морали, как и к великой. — Что бы я подумал о мире, если бы покинул его совсем?

(428) Накануне мистер Хартли внес предложение о разрешении внести законопроект, наделяющий Корону достаточными полномочиями для ведения переговоров о средствах восстановления мира с провинциями Северной Америки. Он был отклонен 106 голосами против 72. — Ред.

(429) 7 июня мистер Фокс внес предложение о разрешении внести законопроект о внесении поправок в акт 26-го года Георга II о предотвращении тайных браков. Законопроект прошел через Палату общин, но был отклонен Палатой лордов. — Ред.

Письмо 219 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 3 июня 1781 г. (Стр. 279)

Вы знаете, что у меня больше философии по поводу вас, чем храбрости, но на этот раз я был очень храбр. На прошлой неделе в газетах была заметка о том, что в письме из Джерси упоминались опасения нападения четырех тысяч французов. Знаете ли вы, что я отнесся к этому абзацу с презрением? Нет, нет; я не боюсь за ваш остров, когда вы дома, и у вас было время укрепить его, и есть достаточные силы. Нет, нет; он не будет застигнут врасплох, когда вы там, и когда наш флот вернулся, а Дигби перед Брестом. Однако, при всей моей доблести, я не мог не пойти к вашему брату, чтобы задать несколько вопросов; но он не слышал о таком письме. Французы были бы действительно глупы, если бы в третий раз разбили свои головы о ваши скалы, находясь под наблюдением самого бдительного из всех губернаторов. Ваш племянник Джордж(430) прибыл с флотом: на днях открылась моя дверь; я посмотрел в сторону общего горизонта голов, но оказался на полтора фута ниже любого лица. Самый красивый великан в мире сделал всего один шаг через мою комнату и, схватив мою руку, сжал ее так крепко, что я взвизгнул; ибо он раздавил мои бедные известковые отложения в порошок. Когда я оправился от боли его дружеского приветствия, я сказал: «Это должен быть Джордж Конуэй! И все же, возможно ли это? Ведь не прошло и пятнадцати месяцев с тех пор, как ваш рост был всего шесть футов!» Одним словом, он на дюйм ниже Роберта и Эдварда, с более крупными конечностями; почти такой же красивый, как Хью, со всем цветом юности; и, короче говоря, еще один из тех статных сыновей Анака, породу которых ваш брат и леди Хартфорд благочестиво восстановили для утешения дочерей Сиона. Он в восторге от того, что начал свое военное поприще с осады Гибралтара, и горит желанием отправиться в Америку. Город, говорит он, полностью разрушен, и погибло от двухсот до трехсот человек. — Что ж, жаль, что леди Хартфорд перестала рожать: нам понадобится такая раса, чтобы заселить даже те руины, которые мы не теряем! Подрастающее поколение действительно дает некоторые надежды. Я ограничиваюсь некоторыми птицами этого года. Юный Уильям Питт(431) снова продемонстрировал отцовское красноречие. На днях, в комиссии по счетам, он ответил лорду Норту и разорвал его на части. Если бы Чарльз Фокс мог чувствовать, следовало бы думать, что такой соперник с незапятнанной репутацией взбодрил бы его. Что, если Питт и Фокс снова станут соперниками! Еще более новый оратор появился в индийских делах, мистер Бэнкс(432), и тоже против лорда Норта; и с достоинством, которое самый последний урожай ораторов исключил из своей рубрики — скромностью. Поскольку юный Питт тоже скромен, можно надеяться, что нечто подлинно английское возродится!(433)

Вторник, 5 июня.

Это сезон открытия моего «кондитерского домика». Я выбрал плохое место, если хотел уединиться; и плохо рассчитал, когда превратил его в кукольный театр. На прошлой неделе у нас было два или три «мастифьих дня»; ибо они были свирепее наших обычных собачьих дней. Снова похолодало; но дождь — такая же редкость, как в Египте; и отец Темза настолько далек от того, чтобы быть Нилом, что сам умирает от жажды. Но было бы благоразумно приберечь абзацы о погоде до тех пор, пока люди не уедут из города; ибо тогда мне отсюда будет мало что еще вам послать.

Беркли-сквер, 6 июня.

Как только я приехал сегодня в город, Ле Тексье зашел ко мне и сказал, что у него случился выкидыш с «Пигмалионом». Расходы составили бы 150 фунтов, а он смог набрать только шестьдесят подписчиков по гинее с каждого. Я рад, что его опыт и успех научили его бережливости. Я этого не ожидал. У Шеридана вчера был более тяжелый провал. Два Вестриса задумали праздник; и, решив, что все, что они задумают, покорит город и его кошельки, потратили 1200 фунтов и, распространяя билеты по две гинеи за штуку, продали не более двухсот. Все закончилось плохой оперой, которая началась на три часа позже обычного и по цене вчетверо выше. Были груды мертвых цветов, лампы, деревенские танцы — и холодный ужин. И все же их не ругают так, как бедного Ле Тексье в прошлом году.

8 июня.

Я заканчиваю свое письмо, и, надеюсь, нашу нынешнюю переписку, очень приятно; ибо ваш брат сказал мне вчера вечером, что вы написали лорду Хиллсборо с просьбой о разрешении вернуться. Если бы все наши губернаторы могли оставлять свои владения в таком же хорошем состоянии, это было бы удачей. Ваш брат признал, чего «Газета» со всеми своими обстоятельствами не может скрыть, что триумфы лорда Корнуоллиса лишь увеличили наши потери, не оставив никаких надежд. Мне сказали, что его армия, которая, когда он расстался с Клинтоном, насчитывала семнадцать тысяч человек, теперь не содержит более стольких же сотен, за исключением отрядов. «Газета», к моему огорчению и вашему еще большему огорчению, говорит о том, что полковник О'Хара получил два опасных ранения. Принцесса Амелия была вчера вечером в Мальборо-хаусе и играла в фараона до двенадцати часов. На этом заканчивается зимняя кампания! Завтра я еду в Строуберри-Хилл; и надеюсь, по-ирландски, что следующее письмо, которое я вам напишу, будет о том, чтобы больше вам не писать.

(430) Лорд Джордж Сеймур Конуэй, седьмой сын Фрэнсиса, первого графа и маркиза Хартфорда; родился в 1763 г. — Ред.

(431) Юный Уильям Питт, впоследствии, как и предвидел Уолпол, гордый соперник Чарльза Фокса и столь долгое время премьер-министр Англии, произнес свою первую речь в Палате общин 26 февраля в поддержку законопроекта мистера Берка об экономической реформе гражданского списка. «Никогда, — говорит его наставник, епископ Томлайн, — не возлагалось больших ожиданий на кого-либо при первом вступлении в Парламент, и никогда ожидания не оправдывались более полно. Они были, действительно, более чем оправданы; таковы были беглость и точность языка, таковы ясность изложения, и таковы близость рассуждений и мужественное и достойное красноречие — обычно, даже в гораздо меньшей степени, плоды долгой привычки и опыта, — что едва ли можно было поверить, что это первая речь молодого человека, которому еще нет двадцати двух лет. На следующий день, зная мою тревогу по поводу любого предмета, который касался его, мистер Питт, с присущей ему добротой, написал мне в Кембридж, чтобы сообщить, что «он услышал свой собственный голос в Палате общин», и скромно выразил свое удовлетворение тем, как была принята его первая попытка парламентского выступления». — Ред.

(432) Генри Бэнкс, эсквайр, из Кингстон-холла. Он представлял Корф-Касл с 1780 по 1826 год и графство Дорсет с того времени до 1831 года. В 1818 году он опубликовал «Гражданскую и конституционную историю Рима, от основания до эпохи Августа» в двух томах, 8vo; и умер в 1834 году. — Ред.

(433) Мистер Уилберфорс в письме к другу от 9 июня говорит: «Газеты сообщили вам, как отличился мистер Уильям Питт, второй сын покойного лорда Чатема: он выходит, как и его отец, готовым оратором, и я не сомневаюсь, что однажды увижу его первым человеком в стране». Life, том 1, стр. 22. — Ред.

Письмо 220 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 13 июня 1781 г. (Стр. 281)

Было очень любезно с вашей стороны, мой дорогой лорд, вспомнить обо мне так скоро: я хотел бы ответить тем же, развлекая вас; но здесь я ничего не знаю, и полагаю, это из-за возраста, что даже в городе я не нахожу дела мира очень занимательными. Нужно сидеть всю ночь, чтобы что-то увидеть или услышать; и если город намерен что-то сделать, они никогда не начинают делать это до следующего дня. Мистер Конуэй определенно будет здесь в конце этого месяца, полностью обезопасив свой остров от внезапного нападения, и его нельзя взять никаким другим способом. Я хотел бы, чтобы он был губернатором и этого, большего острова, который, кажется, не так уж хорошо гарантирован.

Ваша светлость удивится визиту, который я получил вчера: это был мистер Сторер, который провел здесь день и ночь. Это было не потому, что я был соучеником Вестриса, а потому, что он стал антикваром; последняя страсть, которую, как я думал, мог бы перенять макарони. Я так же горд таким учеником, как и тем, что обратил Дики Бейтмана из китайца в гота. Хотя он был основателем вкуса «шараваджи» в Англии, я проповедовал так эффективно, что каждая его пагода приняла обет. Методисты говорят, что нужно быть очень порочным, прежде чем стать избранным — но разве эта крайность дальше от «тона», который признает знание и любовь только к моде момента, чем изучение того, каковы были моды пятьсот лет назад? Надеюсь, это обращение не погубит состояние мистера Сторера при лорд-лейтенанте Ирландии. Как будет шокировано его ирландское величество, когда он спросит, насколько большими стали пряжки на туфлях принца Бутби, и получит ответ, что он не знает, но что гульфик Чарльза Брэндона на последнем дне рождения имел три ярда бархата! и что герцогиня Бекингем выпятила подбородок на два дюйма дальше, чем когда-либо, в восхищении им! и что маркиза Дорсет вывихнула челюсть, пытаясь подражать ей!

У нас наконец прошли дожди, которые, надеюсь, распространились на Йоркшир, и что ваша светлость нашла Вентворт-Касл в цветущей зелени. Я всегда, как и положено, желаю процветания всем и всему там, и остаюсь вашей светлости вечно преданным и благодарным покорным слугой.

Письмо 221 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 16 июня 1781 г. (Стр. 282)

Ваш последний отчет о себе был столь безразличным, что я с нетерпением жду лучшего: пожалуйста, пришлите мне гораздо лучший.

Я мало что знаю в вашем духе, кроме того, что сэр Ричард Уорсли только что опубликовал «Историю острова Уайт» с множеством видов, выполненных довольно посредственно(434). Мистер Булл(435) оказывает мне, по крайней мере, моим «Анекдотам о живописи», чрезвычайную честь. Он вставил каждую страницу в помпезный лист и добавляет каждую гравюру портрета, здания и т. д., которые я упоминаю и которые может достать, а также образцы всех наших граверов. Это составит восемь великолепных фолиантов и будет ценнейшим корпусом наших искусств. Николс, печатник, опубликовал новую «Жизнь Хогарта»(436) почти на двухстах страницах — гораздо больше, по правде говоря, чем требовалось: в основном это жизнь его работ, содержащая все вариации и упоминания любых лиц, которых он имел в виду. Не могу сказать, что там есть открытия многих гравюр, которые я не упоминал, хотя я слышал, что мистер Галстон(437) говорит, что у него есть пятнадцать таких; но полагаю, он только воображает это. Мистер Николс говорит, что наши продавцы гравюр уже добавляют имя Хогарта к нескольким поддельным. Мистер Стивенс, как я слышал, получил разрешение обыскать дом миссис Хогарт в поисках устаревших и незаконченных пластин, которые должны быть завершены и опубликованы. Хотя она была не в восторге от моего описания ее мужа и, кажется, этими сделками поощрила второе, уверяю вас, у меня гораздо больше причин быть довольным, чем у нее, так как редактор или редакторы гораздо вежливее к живому мне, чем к мертвому Хогарту — но я не должен был жаловаться. У каждого есть такое же право высказывать свои чувства. Более того, в целом, ко мне относятся мягче, чем я ожидал, и я думаю, что мир и я расстаемся добрыми друзьями.

Я сейчас приступаю к завершению моих «Aedes Strawberrianae». Художник должен приехать сюда в понедельник, чтобы сделать рисунок Трибуны и закончить прекрасный вид галереи Т. Сэндби, к которому я никогда не мог заставить его приложить руку в последний раз. Затем они будут выгравированы вместе с несколькими каминными полками, что завершит пластины. Я должен добавить приложение с диковинками, купленными или приобретенными с тех пор, как был напечатан Каталог. Это будет неловко, но я не могу позволить себе выбросить сотню экземпляров. Я позабочусь, если смогу, чтобы мистер Гоф не получил свежих сведений от моих граверов, иначе он прорекламирует мое дополнение до того, как книга появится. Я не думаю, что было очень вежливо публиковать такие частные сведения, на которые он не имел права без моего разрешения; но все, кажется, думают, что могут делать то, что считают правильным в своих глазах. На днях я видел в коллекции усадеб (изысканно выгравированной) очень грубое оскорбление герцога Девонширского. Дизайнер поехал рисовать вид Чизвика, не спросив разрешения, и ему не помешали, ибо он его дал; но он говорит, что с ним обошлись нелиберально, так как дом не показывают без билетов, что он не только осуждает, но и называет странностью, хотя это частая практика в других местах, и, насколько мне известно, практикуется там уже тридцать лет: так что каждый должен входить в ваш дом, если ему угодно, рисовать его, угодно вам это или нет, и по тому же правилу, полагаю, класть в карман все, что ему нравится. Я знаю по опыту, какое это огорчение — иметь дом, стоящий того, чтобы его видели, и хотя я в результате терплю большие неудобства, они не спасают меня от многих грубостей. Мистер Сауткот(438) был вынужден закрыть свой сад, ибо дикари, которые приходили как знатоки, нацарапали тысячу грубостей в зданиях по поводу его религии. Я сам в Кэнонсе видел прекрасный стол из восточного алебастра, который был расколот пополам оленем в сапогах, прыгнувшим задом наперед, чтобы сесть на него.

Я поместил дубовую голову Генриха III над средней аркой оружейной палаты. Пожалуйста, скажите мне, что это была за церковь в Барнуэлле, недалеко от Ондла, которую его Величество наделил и откуда пришла его голова. Дорогой сэр, искренне ваш.

(434) Сэр Ричард Уорсли более известен своей великолепной работой «Museum Worsleianum; или Коллекция античных барельефов, бюстов, статуй и драгоценных камней; с видами мест в Леванте, снятыми на месте в 1785-6-7 годах»; в двух томах, фолио. Сэр Ричард много лет заседал в Парламенте от боро Ньюпорт и был губернатором острова Уайт, где и умер в 1805 году. — Ред.

(435) Ричард Булл, эсквайр, известный коллекционер портретов. — Ред.

(436) «Биографические анекдоты о Уильяме Хогарте; и Каталог его работ, расположенный в хронологическом порядке; с попутными замечаниями». — Ред.

(437) Джозеф Галстон, эсквайр, также выдающийся коллекционер портретов. — Ред.

(438) Филип Сауткот, эсквайр, из Вуберн-Фарм, Чертси: одно из первых мест, улучшенных в соответствии с принципами современного садоводства. — Ред.

Письмо 222 Графу Шарлемонту(439). Строуберри-Хилл, 1 июля 1781 г. (Стр. 284)

Я был бы чрезвычайно польщен, милорд, получив подарок от вашей светлости, который сразу доказывает, что я сохраняю место в памяти вашей светлости и вы считаете меня достойным читать то, что вам нравится. Я не мог ждать, чтобы выразить вашей светлости тысячу благодарностей за столь любезный знак вашего уважения, пока не закончу том, которым, смею сказать, буду восхищаться, так как обнаружил, что он содержит некоторые произведения, которые я видел и которыми восхищался, не зная их автора. Это одобрение было совершенно беспристрастным. Возможно, мое будущее суждение об остальном будет не в малой степени предвзятым, и все же на хорошем основании; ибо если мистер Престон(440) сохранил мой голос в свою пользу, посвятив свои стихи вашей светлости, то, по крайней мере, следует признать, что я предвзят свидетельством его вкуса. Он не обладал бы честью вашей дружбы, если бы не заслуживал ее; и, поскольку он знает вас, он не рискнул бы поставить ваше имя, милорд, на стихах, которые не заслуживали вашего покровительства. Смею сказать, они встретят одобрение лучших судей, чем я могу претендовать быть. Имею честь быть, с величайшим уважением, почтением и благодарностью.

(439) Теперь собраны впервые.

(440) Уильям Престон, эсквайр, молодой ирландский джентльмен, другом и покровителем которого стал лорд Шарлемонт. Впоследствии он опубликовал «Мысли о лирической поэзии с одой Луне»; «Эссе об иронии, остроумии и юморе»; и перевод «Аргонавтики» Аполлония Родосского. Он умер в 1807 году. — Ред.

Письмо 223 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 7 июля 1781 г. (Стр. 284)

Мой добрый сэр, вы забываете, что у меня есть кузен, старший сын лорда Уолпола, брачного возраста, который носит то же христианское имя, что и я. Мисс Черчилль, на которой он женился, — моя племянница, вторая дочь моей сестры, леди Мэри Черчилль; так что, если бы я впал в маразм, мне пришлось бы искать другую невесту — короче говоря, надеюсь, у вас не будет повода поздравлять меня с какой-либо вопиющей глупостью. Я поздравляю вас с улучшением здоровья и с любезностями герцога Ратленда по отношению к вам. Я немного удивлен его братом, который моряк, имеющим склонность к богословию, и удивляюсь, что вы возражаете против этого; церковь «плавающая» была бы расширением ее власти. Что касается ортодоксии, простите меня, если я думаю, что она вообще ничего не значит, кроме собственного мнения каждого человека. Если бы каждый человек определял свою веру, я убежден, что никакие два человека не придерживаются и никогда не придерживались в точности одного и того же мнения по всем пунктам, и поскольку люди больше злятся на других за то, что те расходятся с ними в одном пункте, чем удовлетворены их согласием во всех остальных, каждый считал бы всех остальных еретиками. Старые или новые мнения имеют в точности одинаковый авторитет, ибо каждое мнение должно было быть новым, когда оно впервые возникло; и никто не имеет и никогда не имел больше права, чем другой, диктовать, если только он не вдохновлен. Святой Петр и святой Павел расходились во мнениях с самых ранних времен, и кто может быть уверен, кто был прав? И если один из апостолов был неправ, кто может не ошибаться? Когда вы скажете мне, кто был ортодоксальным, а кто гетеродоксальным апостолом, я признаю, что вы знаете, что такое ортодоксия(441). Вы и я, возможно, два человека, которые лучше всего ладят при очень разных образах мышления; и, возможно, причина в том, что мы питаем взаимное уважение к искренности друг друга и, по опыту более сорока лет, убеждены, что ни у кого из нас нет никаких корыстных видов(442). Что касается меня, я честно признаюсь, что я далек от того, чтобы питать ту же благотворительность к тем, кого я подозреваю в корыстных целях. Если доктор Батлер, будучи частным священником, писал памфлеты вигов, а будучи епископом Оксфордским, проповедует проповеди тори, я не стал бы говорить ему, что он не знает, что такое ортодоксия, но я убежден, что ему все равно, что это такое. Герцог Ратленд кажется гораздо более либеральным, чем Батлер или я, когда он так любезен к вам, хотя вы голосовали против его брата. Я не знаком с его светлостью, но я уважаю его поведение; он выше предрассудков.

История бедного мистера Коттона(443) шокирует, как бы это ни произошло, но, скорее всего, это была случайность.

Мне стыдно за цену моей книги, хотя это и не моя вина; но я сам так часто был виновен в том, что давал смехотворные цены за редкости, хотя и не имеющие внутренней ценности, что не должен осуждать ту же глупость в других. Все говорит мне, как я глуп! Я претендую на разум, и все же я виртуоз! Почему я должен предполагать, что в шестьдесят четыре года я слишком мудр, чтобы жениться? И разве вы, знающий так много моих слабостей, были неправы, подозревая меня в еще одной? О! нет, мой добрый друг: и я не вижу ничего в вашей вере в это, кроме доброты, с которой вы желаете мне счастья по этому случаю. Я сердечно благодарю вас за это и сердечно ваш.

(441) Когда лорд Сэндвич заметил, что не знает разницы между ортодоксией и гетеродоксией, епископ Уорбертон, как говорят, ответил: «Ортодоксия, милорд, — это моя доксия, а гетеродоксия — это доксия другого человека». — Ред.

(442) Коул в письме к мистеру Гофу от 10 августа говорит: «Мистер Уолпол и я противоположны в политических вопросах, насколько это возможно; тем не менее мы остаемся друзьями. Ваши политические и религиозные взгляды, возможно, могут быть столь же несхожими; тем не менее я надеюсь, что мы все встретимся в лучшем мире и будем счастливы». — Ред.

(443) Сын сэра Джона Коттона, который был случайно убит во время охоты в лесах своего отца. — Ред.

Письмо 224 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 26 июля 1781 г. (Стр. 286)

Я не буду откладывать благодарность вам, дорогой сэр, за второе письмо, которое вы написали из доброты, хотя у меня есть время сказать лишь слово, так как мой дом полон гостей. Думаю, я где-то упоминал «Robertus Comentarius» (вероятно, по какой-то прежней информации от вас, которую ВЫ никогда не забываете мне давать), по крайней мере, имя звучит знакомо для меня; но прямо сейчас я не могу проконсультироваться со своими бумагами или книгами из-за помехи моих гостей. Поскольку я фактически готовлю новое издание моих «Анекдотов», у меня очень скоро будет повод поискать. Мне жаль слышать, что вы жалуетесь на подагру, но верю, что это будет короткий перерыв. Искренне ваш, с благодарностью.

Письмо 225 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 31 августа 1781 г. (Стр. 286)

Слишком дружеская предвзятость вашей светлости видит во мне таланты, которыми, я уверен, я не обладаю. При всем моем желании развлечь вас и при всем моем чувстве благодарности за вашу долгую и неизменную доброту, совершенно невозможно отправить вам занимательное письмо отсюда. Безвкусие моей жизни, которая проходит с несколькими старыми людьми, изнашивающимися, как и я сам, после того как я пережил столь многих своих знакомых, не может дать материала для переписки. Какие немногие новинки я слышу, приходят несвежими, и не раньше, чем их пережуют в газетах, и хотя мы вовлечены в такие большие и широкие войны, они не производят никаких поразительных событий и не дают ничего, кроме сожалений о жизнях и миллионах, которые мы выбрасываем впустую! Нельзя развлекаться, когда можно только считать, или извлекать развлечение из пророчеств, которые нет оснований окрашивать благоприятно. Мы, действительно, предсказывали успех семь лет подряд, но долги и налоги были единственным завершением.

Если обратиться к частной жизни, что может дать приятные темы? Рассеянность, без цели, удовольствия или гения, — единственный цвет времен. Каждый день слышишь о том, что кто-то разорен, но можем ли мы или они сказать как, кроме случаев, когда это происходит самым быстрым из всех способов — азартными играми? И теперь даже потеря ста тысяч фунтов не настолько редка, чтобы быть удивительной. Можно таращиться или ворчать, но нельзя рассказать ничего, что стоило бы слушать. Я не люблю осуждать более молодой возраст; но по правде говоря, они ни развлекают меня, ни позволяют мне развлекать других.

Самое приятное событие, о котором я знаю, случилось со мной в прошлое воскресенье утром, когда генерал Конуэй совершенно неожиданно вошел, пока я завтракал, по пути в Парк-плейс. Он выглядит таким же здоровым и бодрым, каким я его видел всегда; и хотя он пробыл всего полчаса, я был совершенно доволен, так как он дома.

Я рад, что вашей светлости нравится четвертая книга «Сада»(444), которая восхитительно раскрашена. Версию Френуа я считаю самым прекрасным переводом, который я когда-либо видел. Это прекраснейшая поэма, извлеченная из такой сухой и прозаической кучи стихов, какую только можно было собрать: мистер Мейсон позолотил свинец и отполировал его до блеска. Лорд и леди Харкорт, я думаю, нанесут ему визит, и я надеюсь, ради них самих, посетят Вентворт-Касл. Поскольку у них обоих есть вкус, мне было бы жаль, если бы они не увидели самый совершенный образец архитектуры, который я знаю.

Миссис Дамер определенно едет за границу этой зимой. Я рад этому по всем причинам, кроме ее отсутствия. Я уверен, что это будет существенно для ее здоровья; и у нее настолько выдающийся классический гений, и она сама настолько превосходный художник, что я наслаждаюсь удовольствием, которое она получит, посещая Италию.

Поскольку ваша светлость почтила все произведения моего печатного станка своим принятием, я осмеливаюсь приложить последнее, которое я напечатал, чтобы угодить Луканам. В нем много прекрасных и поэтических выражений. Свадьба, конечно, не является ни новым, ни многообещающим предметом, и не переживет свадебных лент: все же я думаю, что Ода мистера Джонса(445) необычайно хороша для этого случая; по крайней мере, если она не очень очарует леди Страффорд и вашу светлость, я знаю, вы примете ее любезно как дань уважения от Строуберри-Хилл, так как всякая честь причитается вам обоим от его хозяина. Ваш преданный слуга.

(444) Четвертая книга «Английского сада» Мейсона только что появилась. — Ред.

(445) Ода мистера, впоследствии сэра Уильяма, Джонса на свадьбу лорда Элторпа, впоследствии графа Спенсера, с мисс Бингем. — Ред.

Письмо 226 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 16 сентября 1781 г. (Стр. 227)

Я не удивлен, что такой ум, как ваш, не может не выражать благодарность: это был бы не ваш ум, если бы он мог командовать этим чувством так же триумфально, как он делает это с вашими страстями. Только помните, что выражение излишне. Я знаю, что вы чувствуете всю дружбу, которую я питаю к вам; и я не любил бы вас так сильно, если бы не был убежден в этом. В моей дружбе к вам не было ни грана чего-либо романтического. Мы любили друг друга с детства, и как столь близкие родственники; но моя дружба росла вместе с вашими добродетелями, которыми я восхищался, хотя и не подражал. У нас едва ли было одно общее, кроме бескорыстия. В обратном мы оба, могу сказать, были настолько абсолютно чисты, что нет ничего более естественного и легкого, чем маленькие денежные сделки между нами — и поэтому, зная, насколько я совершенно безразличен в этом вопросе, и помня бумаги, которые я показывал вам, и то, что я говорил вам, когда видел вас в последний раз, я уверен, у вас хватит любезности никогда больше не упоминать о благодарности. — Теперь, чтобы ответить на ваши вопросы.

Что касается приезда к вам, так как этот «feu grégeois» лорд Джордж Гордон отказался от выборов, к моей великой радости, я могу приехать к вам в следующее воскресенье. Правда, я предпочел бы, чтобы вы сначала посетили свой полк, по этой причине: я ожидаю вызова в Нанем каждый день; и кроме того, никогда не любив две поездки вместо одной, я становлюсь более жадным до своего времени, так как у меня его осталось мало, и поэтому предпочел бы заехать в Парк-плейс, по пути туда и обратно, к лорду Харкорту.

Я не знаю ни слова новостей, публичных или частных. Я глубоко погружен в бумаги моего дорогого старого друга(446). Есть некоторые очень восхитительные; и хотя я верю, нет, знаю, что у меня не совсем все, есть многие, о которых я почти удивляюсь, после того как мало деликатности они(447) проявили, что они вообще попали мне в руки. Смею сказать, они будут не совсем так справедливы к публике; ибо хотя я согласился, чтобы переписка с Вольтером была передана редакторам его работ, я убежден, что есть много отрывков, по крайней мере, которые они подавят, как очень презрительные к его главным почитателям: я имею в виду, почитателям его чувств; ибо, как и другие ересиархи, он презирал свои инструменты. Если я доживу до того, чтобы увидеть издание, меня позабавит сравнить его с тем, что у меня в руках.

Вы — человек в мире, наиболее подходящий для того, чтобы встретить собрание, которое вы упоминаете, для выбора моста(448). У вас достаточно характера и терпения, чтобы терпеть дураков и дурной вкус. Я, столь непохожий на вас, тоже научился некоторому терпению с обоими сортами, но более кратким методом, чем ожидание, чтобы внушить им разум. Мой — только оставляя их на произвол их собственных причуд и отчаиваясь в том, что здравый смысл и вкус когда-либо распространятся. Прощайте!

P. S. В письмах Вольтера есть горькие черты о короле Пруссии, которые, поскольку он является защитником их безверия, я заключаю, будут тоже вычеркнуты.

(446) Мадам дю Деффан, которая умерла в сентябре 1780 года и оставила все свои бумаги мистеру Уолполу. См. выше, стр. 256, письмо 199. — Ред.

(447) Душеприказчики мадам дю Деффан; которых Уолпол подозревал в том, что они изъяли некоторые из ее бумаг. — Ред.

(448) Мост через Темзу в Хенли, в исключительную красоту которого хороший вкус мистера Конуэя внес существенный вклад.

Письмо 227 Джону Николсу, эсквайру. Строуберри-Хилл, 31 октября 1781 г. (Стр. 288)

Я рад слышать, сэр, что ваш отчет о Хогарте требует другого издания; и я очень ценю вашу великую любезность в предложении изменить любые отрывки, которые критикуют мою собственную работу. Хотя я очень обязан за это предложение, я покраснел бы перед самим собой, если бы даже пожелал такой любезности. Боже мой! Сэр, кто я такой, чтобы обижаться на критику или исправление или быть выше них? Я не знаю, кто должен быть; я уверен, ни один автор. Я частное лицо, не имеющее значения, и в лучшем случае автор очень умеренных способностей. В работе, которая охватывает так много биографии, как мои «Анекдоты о живописи», было бы невозможно, даже с гораздо большим усердием, чем я приложил, не сделать бесчисленное количество ошибок. Любезно с вашей стороны указывать на эти ошибки; для мира это справедливость. У меня также нет причин быть недовольным даже манерой. Я помню, что во многих отрывках вы были очень любезны ко мне. Я не припоминаю никаких резких фраз. Поскольку моя работа отчасти критическая, а также биографическая, там тоже у меня не было причин или права ожидать почтения к моим мнениям. Критика, боюсь, не имеет очень определенного правила, которому нужно следовать; в вопросах вкуса это еще более расплывчатая и произвольная наука.

Поскольку я, сударь, весьма искренен в своих словах, то с той же прямотой признаюсь, что в одном-двух местах вашей книги критика в мой адрес кажется мне недостаточно обоснованной. Например, на стр. 37 говорится, что Хогарт не заслуживает того комплимента, который я ему отвесил, отметив, что он не опускается до непристойностей фламандских и голландских живописцев. Совершенно верно, что вы привели несколько примеров, на которые я не обратил внимания, где он грешит тем же недостатком, хотя я и не считаю, что во всех случаях, которые вы упоминаете, или в той степени, которую вы приписываете. В некоторых, на мой взгляд, юмор искупает непристойность, чего никогда не бывает у голландцев; а в одном конкретном случае я считаю это достоинством — я имею в виду бурлеск «Павел перед Феликсом», — ибо там, сударь, вам следует помнить, что сам Хогарт стремился высмеять, а не подражать живописцам Голландии и Фландрии.

Вы также привели, сударь, гораздо больше портретов в его сатирических гравюрах, чем это укладывается в мою защиту его как художника, не занимающегося личной сатирой; но и здесь, с вашего позволения, я думаю, вы зашли слишком далеко; ибо, хотя вы и указали на портреты, все ли они сатиричны? Сэр Джон Гаусон — это изображение деятельного магистрата, узнаваемое, но оно не является карикатурным, если только быть деятельным магистратом не означает быть смешным. Мистер Пайн, как я полагаю, вы признаете, сам пожелал позировать для толстого монаха в «Воротах Кале» — безусловно, не с целью стать посмешищем.

Что касается окровавленных пальцев Сигизмунды, вы говорите, сударь, что мне изменила память, поскольку утверждаете, что они не запятнаны кровью. Простите, если я скажу, что твердо уверен: изначально они были таковыми. Я видел их такими и часто упоминал об этом факте. Вспомните, сударь, что вы сами допускаете в примечании на стр. 46, что картина постоянно «изменялась по критическим замечаниям того или иного знатока». Не может ли моя память быть более верной в отношении столь поразительного обстоятельства, чем память другого человека, который взялся бы припомнить все изменения, претерпевшие эту замечательную картину?

Я был бы очень рад, сударь, если бы смог внести дополнительные разъяснения в вашу новую публикацию; право, те дополнительные сведения, что я получил, почерпнуты из вашего труда, который снабдил меня многими из них. Я собираюсь опубликовать новое издание всех пяти томов моих «Анекдотов о живописи», в которое я, безусловно, включу то, что собрал благодаря вам. Это издание будет состоять из пяти тонких томов формата октаво, без гравюр, чтобы сделать покупку доступной для художников и тех, кто не может позволить себе кварто, которые стали настолько непомерно дорогими, что мне за это стыдно. К тому же, поскольку они выходили в разное время и многие из них были разрезаны на части ради портретов, так как погоня за портретами зашла так далеко, встретить полный комплект — большая редкость. Мой исправленный экземпляр сейчас находится у печатника, за исключением последнего тома, в котором содержатся мои дополнения к Хогарту из вашего списка, и, возможно, еще одно или два, но этот том я также оставил в городе, хотя и не у печатника, так как для его завершения я должен дождаться его новых работ, которые собирается опубликовать миссис Хогарт. Когда я устроюсь в городе, сударь, я буду очень рад, если вы соблаговолите заглянуть ко мне на Беркли-сквер, чтобы я мог сообщить вам любые дополнения, которые я сделал к своему описанию Хогарта.

(449) Джон Пайн, художник, опубликовавший «Процессию и церемонии при инсталляции рыцарей Бани, 17 июня 1725 года»; фолио, 1730; и в 1739 году «Гобелены Палаты лордов» и т. д., позировал для Толстого монаха в «Воротах Кале» Хогарта и получил от этого обстоятельства прозвище «Монах Пайн», которое сохранял до самой смерти. Э.

Письмо 228 Роберту Джефсону, эсквайру(450). Беркли-сквер, 7 ноября 1781 г. (стр. 290)

Вчера, сударь, я получил любезное письмо от вас с приложенным прологом(451) и остался им чрезвычайно доволен; не только потому, что в нем нет упоминания обо мне, за что приношу вам самую горячую благодарность, но и как произведением. Мысли верны и удачно выражены; а заключение столь живо и хорошо придумано, что мистер Харрис, которому я отнес его сегодня утром, считает, что оно произведет большой эффект. Нам очень жаль, что вы не прислали нам и эпилог; но, прежде чем коснуться этого, я буду более последователен в своих деталях. Мисс Янг приняла роль весьма грациозно; и, судя по письму, которое я получил от нее в ответ на свое, я льщу себя надеждой, что она позаботится отдать ей должное. Более того, она настолько усердна, что мистер Харрис говорит мне, что она приложила много усилий, занимаясь с молодой особой, которая должна играть дочь, но чье имя я в данный момент не могу припомнить(452).

Должен теперь признаться, что я снова встревожен. В прошлую субботу я получил сообщение от мистера Харриса, в котором говорилось, что актеры были столь расторопны и так хорошо подготовили свои роли, а многие разочарования, случившиеся в этом сезоне, были столь пагубны для него, что было бы легко и необходимо выпустить вашу пьесу в следующую субботу, 10-го числа, и он просил прислать пролог и эпилог. Эта поспешность заставила меня опасаться, что вашей трагедии не будет отдано должное. Все же я не осмелился возражать; и не рискнул бы охладить пыл, который, как я не ожидал, смогу разжечь снова. Вместо того чтобы возражать против его спешки, я лишь сказал, что не получил вашего пролога и эпилога, но написал за ними и ожидаю их с минуты на минуту, хотя, поскольку это зависит от ветров, никогда нельзя быть уверенным. Я доверился случаю в надежде на задержку; по крайней мере, я думал, что смогу придумать что-нибудь, не создавая впечатления, будто я борюсь с тем, что он считает в своих интересах.

Я не ошибся. Получив вчера ваш пролог, я приехал сегодня в город и отнес его ему, чтобы показать, что я не терял времени. Он сказал мне, что мистер Хендерсон еще недостаточно оправился, но он надеется, что тот будет достаточно здоров, чтобы выпустить пьесу через неделю в субботу. Что вчера утром у него была черновая репетиция, которой он остался очарован; и он убежден, и актеры тоже так думают, что ваша пьеса произведет большой эффект. Все это меня очень успокоило. В субботу должна состояться регулярная репетиция, ради которой я специально останусь в городе; и если я обнаружу, что актеры безупречны, думаю, не будет никаких возражений против ее появления через неделю в субботу. Я скорее предпочту этот день более позднему; поскольку Парламент еще не собрался, у нее будет неделя проката, прежде чем вмешаются политические дела.

Теперь, сударь, об эпилоге. Я взял на себя смелость попросить мистера Харриса подготовить один на случай, если ваш не прибудет вовремя. Это комплимент ему (я не имею в виду, что он напишет его сам), это еще больше заинтересует его в успехе дела; и хотя он, возможно, не добудет очень хороший, антрепренер может знать лучше нас, что придется по вкусу публике. Успех пьесы уже предрешен, эпилог не может ему повредить, хотя некоторые пьесы были спасены; и если он не будет хорошим, это вас не затронет. Если вы пришлете нам хороший, пусть даже слишком поздно, его можно будет напечатать вместе с пьесой.

В отношении печати я должен действовать прямо противоположно тому, что делал в отношении постановки, и должен просить вас поручить какому-нибудь другу заняться этим делом; ибо я ничего не смыслю в условиях и, вероятно, навредил бы вам, если бы взялся за переговоры с книготорговцами, к тому же у меня не было бы времени следить за корректурой. По правде говоря, это настолько неприятное занятие, что я сомневаюсь, не дал ли я в своей собственной типографии доказательств излишней небрежности; а поскольку в настоящее время я перепечатываю свои «Анекдоты о живописи», у меня и так слишком много дел такого рода. Вы простите мне эти слова, особенно если примете во внимание, что мои руки очень больны и что сегодня утром в кабинете мистера Харриса правая рука дрожала так сильно, что я был вынужден попросить его написать для меня памятную записку.

Думаю, я ничего существенного не упустил. Мистер Роттон будет играть Графа. Не знаю, кто будет читать пролог; вероятно, не мистер Хендерсон, так как он был очень болен: да и я не стал бы настаивать на этом; ибо роль Монаха настолько центральна и трудоемка, что я не хотел бы ослаблять его силы какими-либо предварительными усилиями. Возможно, я слишком мудрствую, но признаюсь, что считаю преимуществом отсутствие главного актера до того, как начнется его роль.

Добавлю лишь, что должен просить вас не говорить об обязательствах передо мной. Вы, по крайней мере, переплатили мне авансом той честью, которую оказали мне, приняв «Замок Отранто».

(450) Печатается впервые.

(451) К трагедии «Граф Нарбоннский». См. выше, стр. 238, письмо 184. — Э.

(452) Мисс Сэтчелл.

Письмо 229 Роберту Джефсону, эсквайру(453). Строуберри-Хилл, 10 ноября 1781 г. (стр. 292)

Поскольку я был сегодня на репетиции вашей трагедии, сударь, я должен дать вам краткий отчет о ней; хотя я мало способен писать, имея сильный приступ подагры в правой руке, который удержал бы меня от чего угодно другого и заставил поспешить обратно сюда, как только все закончилось, чтобы меня не приковали к городу. Мистер Мэлоун, возможно, который тоже был в театре, мог опередить меня; ибо я не успел к сегодняшней почте, и это письмо уйдет не раньше завтрашнего дня.

Мистер Хендерсон все еще слишком болен, чтобы присутствовать, но надеется выйти во вторник: мистер Халл читал свою роль очень хорошо. Мисс Янг в совершенстве владеет своей ролью, довольна ею, и я думаю, что она отдаст ей должное. Я никогда не видел, чтобы она играла так мастерски. Мисс Сэтчелл, которая должна играть Аделаиду, именно такая, какой должна быть: очень молодая, довольно хорошенькая, естественная и простая. Она уже с успехом играла Джульетту. Ее голос не только приятен, но и очень слышен; и, что гораздо более редко, очень отчетлив: она не тараторит, как большинство молодых женщин, даже вне сцены. Мистер Роттон намного превзошел мои ожидания. Он горячо входит в свою роль, с полным усердием. Мистер Льюис был настолько не готов в своей роли, что я не могу судить, что он сделает, ибо он не мог повторить две строки наизусть; но он выглядел надменно, и, поскольку он понравился мне в «Перси», который является персонажем того же рода, я обещаю себе, что он преуспеет и в этом.

Очень, очень немногие строки будут опущены; и будет одно или два словесных изменения, чтобы приспособиться к диспозиции, но они не появятся в печатных экземплярах, управление которыми, как говорит мистер Мэлоун, он берет на себя. Поскольку мистер Харрис и все актеры казались усердными и в хорошем настроении, я не буду оспаривать некоторые мелочи; и, действительно, они были совсем не неразумны. Я должен увидеть декорации в пятницу, если смогу: и если мистер Хендерсон будет достаточно здоров, пьеса будет исполнена 17-го или сразу после. Некоторые незначительные задержки, которые нельзя предвидеть, могут случиться всегда. По правде говоря, я мало ожидал такой готовности и уступчивости как от антрепренера, так и от актеров; и, исходя из всего, что я слышал о сцене, не мог представить таких удобств. С того момента, как мистер Харрис согласился поставить вашу пьесу, не было ни одного случая упрямства или неразумия ни с чьей стороны. Если публика будет столь же разумна и справедлива, вы, сударь, можете обещать себе полный успех.

(453) Печатается впервые.

Письмо 230 Роберту Джефсону, эсквайру(454). Строуберри-Хилл, 13 ноября 1781 г. (стр. 293)

Я только что, сударь, получил исправленный экземпляр вашей трагедии, что почти все, что я могу сказать, ибо у меня так много подагры в этой руке, и она так сильно дрожит, что я едва могу держать перо. Я поеду в город, если смогу, и посоветуюсь с мистером Хендерсоном по поводу изменений; хотя признаюсь, что считаю опасным предлагать их так поздно перед представлением, которое, как снова пишут газеты, должно состояться в субботу, если мистер Хендерсон будет достаточно здоров. Мистер Мэлоун получит исправленный экземпляр для печати.

Признаюсь, я не могу заподозрить, что мистер Шеридан будет использовать какие-либо неблагородные приемы против вашей пьесы. Я никогда не слышал ничего, что могло бы вызвать у меня подозрения в его нечестном поведении; и поскольку вы снисходительно относитесь к моему рвению и возрасту, позволяя говорить как другу, я бы посоветовал вам подавить в себе чувство чрезмерных прерогатив театральных монархов. Надеюсь, у вас еще не раз будет повод искать расположения их корон; и поэтому, если не ради себя, то ради публики, не объявляйте им войну. Я не имел обыкновения проповедовать рабство; но пока имеешь дело с имитаторами суверенов и зависишь от них, я бы действовал осмотрительно, особенно когда временным пассивным послушанием можно действительно оказать длительную услугу своей стране, чем, собственно, и являются ваши пьесы.

Я рад, что вы одобряете то, что я предпринял ранее, — чтобы мистер Харрис подготовил эпилог; он сказал мне в субботу, что у него он будет. Вы очень счастливы в друзьях, сударь; что является еще одним доказательством ваших достоинств. Мистер Мэлоун не менее усерден, чем мистер Тай, которому я прошу передать мои комплименты.

(454) Печатается впервые.

Письмо 231 Роберту Джефсону, эсквайру(455). Беркли-сквер, 18 ноября 1781 г. (стр. 293)

Поскольку мистер Мэлоун взял на себя обязательство дать вам отчет, сударь, с почтой прошлой ночи об огромном успехе трагедии, я не спешил домой писать; а остался в театре, чтобы поговорить с мистером Харрисом и актерами и узнать, что говорили, помимо общих аплодисментов. Действительно, я никогда не видел более непредвзятой публики, ни большего внимания. Не было ни малейшего признака неодобрения ни в одной части, и аплодисменты были громкими и долгими, когда пьесу объявили снова на понедельник. Я упоминаю эти обстоятельства в оправдание мистера Шеридана, с которым я никогда в жизни не разговаривал, но который, безусловно, не посылал ни одного человека, чтобы навредить вам. Пролог был чрезвычайно хорошо принят; и, по эффекту, ни одна пьеса не вызывала большего страха. В артистической уборной я обнаружил, что внезапная смерть Гортензии была единственным эпизодом, который не одобрили; как мы слышали по сведениям из партера; и завтра будет обсуждаться, не предпочтительнее ли уносить ее, как в обмороке. Когда есть только столь незначительное возражение, вы не можете сомневаться в своем полном успехе. Невозможно сказать, как много справедливости мисс Янг отдала вашему тексту. Она показала себя великим мастером своей профессии, мастером достоинства, страсти и всех чувств, которые вы вложили в ее руки. Аплодисменты, данные ее описанию смерти Раймонда, длились несколько минут и возобновились; а ее сцена в четвертом акте, после дурного обращения Графа, была сыграна в высшем совершенстве. Мистер Хендерсон был гораздо лучше, чем я ожидал, учитывая его слабость и вчерашнюю репетицию, которой он сам был очень недоволен. Мистер Роттон был очень оживлен и сыграл роль Графа гораздо лучше, чем сделал бы любой другой человек сейчас на сцене. Жаль, что я не могу сказать, что мистер Льюис удовлетворил меня; и что бедное дитя мисс Сэтчелл была гораздо хуже, чем казалась на репетициях, где полная тишина и наша близость обманывали нас. У ее голоса нет силы, и она еще совсем не владеет сценой. Я умолял мисс Янг попробовать, что она сможет сделать с ней к понедельнику. Однако опасности для вашей пьесы нет: она полностью утвердилась. Признаюсь, я рад не только за вас, сударь, но и за мистера Харриса, так как он был очень любезен со мной. Вряд ли у меня будет еще какое-то общение со сценой; но я буду счастлив, если оставлю там свою интерлюдию, установив дружбу между вами и мистером Харрисом, из чего, надеюсь, он извлечет прибыль, а вы — больше славы.

(455) Печатается впервые.

Письмо 232 достопочтенному Г. С. Конуэю. Беркли-сквер, воскресное утро, 18 ноября 1781 г. (стр. 294)

Я снова здесь уже три дня, ухаживаю, нянчусь и жду пьесу мистера Джефсона. Я вывел ее в свет, благополучно разрешился ею, она может стоять на собственных ногах — и я возвращаюсь на свой собственный тихий холм, вряд ли имея когда-либо еще дело с театрами. Действительно, мне, кто за эти три или четыре года не был столько раз в театре и не знал в лицо шестерых актеров, показалось странным быть на двух репетициях, за кулисами, в артистической уборной и быть знакомым с половиной труппы. «Граф Нарбоннский» был сыгран вчера вечером с огромным успехом и без единого ропота неодобрения. Мисс Янг очаровала меня(456). Она играла с интеллектом, который был просто удивителен. Аплодисменты после одного из ее монологов длились минуту и возобновлялись дважды, прежде чем пьеса могла продолжаться. Я уверен, что вы будете довольны поведением и легким прекрасным языком пьесы и поражены ее игрой.

(456) В 1786 году эта знаменитая актриса вышла замуж за мистера Поупа, комедийного актера. Она умерла в 1797 году и была похоронена в Вестминстерском аббатстве. — Э.

Письмо 233 Роберту Джефсону, эсквайру(457). Строуберри-Хилл, 21 ноября 1781 г. (стр. 295)

Я только что получил ваши два письма, сударь, и эпилог, который, к сожалению, пришел так поздно, так как в нем есть очень милые вещи: но я полагаю, было бы очень неуместно представлять его сейчас, поскольку два других уже были произнесены.

Мне жаль, что вы недовольны отсутствием стоящей фигуры Альфонсо и что я согласился на то, чтобы она была лежачей. Я действительно уступил, и думаю, что мои причины оправдают меня. Во-первых, вы, казалось, провели различие между статуей и гробницей; и если бы были представлены обе, они создали бы путаницу. Но более веской причиной моего согласия была нехватка времени, которая не позволяла подготовить совершенно новую сцену, как я предлагал в прошлом году и в этом, более того, я упоминал об этом мистеру Харрису. Когда я пришел в театр, чтобы увидеть подготовленную сцену, было совершенно невозможно приспособить к ней прямостоящую фигуру; да и, право, я не представляю, если бы сцена была устроена так, как вы рекомендуете, как Аделаиду можно было бы заколоть за сценой. Поскольку я никогда не скрываю правды, я должен признаться — ибо я действительно считал себя столь обязанным мистеру Харрису, — что не хотел нагромождать трудности на него, когда не думал, что они повредят вашей пьесе. К счастью, я не ошибся: выход раненой Аделаиды произвел наибольший эффект, и я полагаю, гораздо больший, чем если бы ее закололи на сцене. Короче говоря, успех был настолько полным, а и ваша поэзия, и ведение трагедии настолько и столь справедливо восхищают, что я льщу себя надеждой, что вы не будете винить меня за то, что не повлекло ни малейшего неудобства. И антрепренер, и актеры были покладисты, я полагаю, сверх всякой меры; и в моей природе — терпеть некоторые противоречия, когда это поможет решить существенные вопросы. В то самое утро, единственное утро, которое у меня было, чтобы уладить диспозицию, мне пришлось примирять еще одну трудность — соперничество двух эпилогов, которое мне также посчастливилось уладить. Я ничего не скажу о том, что я по три часа каждый раз, в течение двух разных дней, находился в холодном театре с подагрой; и, возможно, было слишком естественно уступить несколько пунктов, чтобы добраться домой, за что я прошу вашего прощения. И все же событие показывает, что я не навредил вам, и если я в одном случае был нетерпелив, я льщу себя надеждой, что мои просьбы к мистеру Харрису и мисс Янг, и рвение, которое я проявил, чтобы служить вам, искупят то, что я в один момент подумал о себе, и то лишь тогда, когда причины, которые перевесили для меня, были столь правдоподобны, что без совершенно новой сцены, которую время не позволило бы сделать, я не вижу, как их можно было бы избежать. Ваша трагедия, сударь, заняла такое место на сцене, что можно разумно надеяться, что в будущем она будет представлена со всеми декорациями по вашему вкусу; и я восхищаюсь ею столь искренне, что буду рад, если ее будет вести более искусный механик, чем ваш покорный слуга.

(457) Печатается впервые.

Письмо 234 графу Страффорду. Беркли-сквер, 27 ноября 1781 г. (стр. 296)

Каждый новый знак доброты и дружбы вашего светлости призывает меня к благодарности и ответу: любая другая причина предписала бы мне молчание. Я не только становлюсь таким старым, но и признаки старости нарастают так быстро, что, поскольку они советуют мне держаться подальше от мира, это уединение делает меня менее способным информировать или развлекать. Те философы, которые резвились на краю могилы, или те, кто делал вид, что резвится в такой же ситуации, оба молчаливо подразумевали, что это не выходит из их мыслей; и как бы дорого ни было то, что мы собираемся оставить, все, что не является особенно дорогим, должно перестать нас сильно интересовать. Если эти размышления смешиваются с нашими самыми веселыми мыслями, не должен ли их оттенок стать более мрачным, когда общественные несчастья и позор отбрасывают общую тень?(458) Век, это правда, вскоре выходит из любого мрака и резвится, как прежде. Но не накладывает ли эта легкомысленность еще более глубокую меланхолию на тех, кто действительно думает? Исправили ли нас какие-либо из наших бедствий? Не пируем ли мы на краю пропасти? Становится ли администрация мудрее, или желает, чтобы мы стали трезвее? Темы ли это для писем, мой дорогой лорд! Можно ли повторять обычные новости с безразличием, в то время как наш позор пишется для будущей истории перьями всех наших многочисленных врагов? Когда Англия видела, чтобы две целые армии сложили оружие и сдались в плен? Могут ли продажные адреса стереть такие клейма, которые будут записаны в каждой стране Европы? Или такие позоры не будут иметь последствий? Не потеряна ли для нас Америка? Принесем ли мы в жертву еще больше человеческих жертв демону упрямства; и будем ли мы облагать себя большими налогами, чтобы обеспечить жертвоприношение? Это мысли, которые я не могу подавить в тот момент, когда они возникают; и хотя я не сомневаюсь, что тот же дух расточительства, который поглотил все наши принципы, снова воцарится через три дня со своим привычным суверенитетом, я предпочел бы молчать, чем изливать свое негодование. И все же я не могу говорить, ибо не могу думать ни о чем другом. Не прошло и шести дней, как посреди четырех бушующих войн я увидел в газетах отчет об Опере и нарядах общества; и оттуда город, а оттуда, конечно, и вся нация были проинформированы, что у мистера Фицпатрика было очень мало пудры на волосах(459). Не подумал ли бы кто, что наши газеты пишутся мальчишками, только что вышедшими из школы, для информации своих сестер и кузин? Если бы у нас были «Газеты» и «Утренние почты» в те дни, были бы они заполнены такой болтовней после битвы при Азенкуре или в более похожие недели после битвы при Нейзби? Развлекались ли французы так же даже во время нелепой войны Фронды? Если они и были тогда столь же дерзки, по крайней мере, в их легкомыслии был ум. Мы — обезьяны в поведении и неуклюжи, как медведи, когда пытаемся резвиться. О! мой лорд! У меня нет терпения к моей стране! и я покину ее без сожаления! — Можем ли мы гордиться, когда вся Европа презирает нас? Она привыкла завидовать нам, иногда ненавидеть нас, но никогда прежде не презирала. Яков Первый был достоин презрения, но он не потерял Америку! Его старший внук продал нас, его младший потерял нас — но мы сохранили себя. Теперь мы побежали навстречу гибели — и она приближается!

Прошу прощения у вашего светлости, если я сказал слишком много — но я не верю, что сказал слишком много. Вы никогда не продавали себя и поэтому не были соучастником нашего разрушения. Вы должны быть счастливы теперь, что у вас нет сына, который жил бы, чтобы пресмыкаться в отбросах Англии. Ваше светлость давно были столь мудры, чтобы отделиться от глупостей своих соотечественников. Пусть вы и леди Страффорд долго наслаждаетесь спокойствием, которое было вашим выбором даже в лучшие дни! — и пусть вы развлекаетесь, не давая воли таким размышлениям, которые переполнили это письмо от вашего преданного покорного слуги!

(458) Роковое известие о капитуляции британских войск при Йорктауне под командованием лорда Корнуоллиса объединенным армиям Америки и Франции под командованием генерала Вашингтона достигло Англии 25-го числа. — Э.

(459) Следующая картина светской жизни во времена сетований Уолпола принадлежит мистеру Уилберфорсу: — «Когда я покинул университет, я так мало знал об общем обществе, что приехал в Лондон, запасшись аргументами, чтобы доказать подлинность стихов Роули; и теперь я сразу погрузился в политику и моду. В самый первый раз, когда я пошел в «Будлс», я выиграл двадцать пять гиней у герцога Норфолкского. В то время я принадлежал к пяти клубам — Майлза и Эванса, Брукса, Будлса, Уайта, Густри. В первый раз, когда я был в «Бруксе», почти никого не зная, я присоединился, из чистой застенчивости, к игре за столом для фараона, где Джордж Селвин держал банк. Друг, который знал мою неопытность и считал меня жертвой, украшенной для жертвоприношения, окликнул меня: «Что, Уилберфорс! это ты?» Селвин очень обиделся на вмешательство и, повернувшись к нему, сказал своим самым выразительным тоном: «О, сэр, не прерывайте мистера Уилберфорса; он не мог бы быть лучше занят!» Ничто не могло быть более роскошным, чем стиль этих клубов, Фокс, Шеридан, Фицпатрик и все ваши ведущие люди часто посещали их и общались на самых простых условиях; вы болтали, играли в карты или азартные игры, как вам угодно. Я был одним из тех, кто встретился, чтобы провести вечер в память о Шекспире, в «Голове кабана», Истчип. Присутствовало много профессиональных острословов, но Питт был самым забавным из компании. Он довольно много играл в «Густри»; и я хорошо помню ту напряженную серьезность, которую он проявлял, участвуя в этих азартных играх. Он осознал их растущее очарование и вскоре после этого внезапно оставил их навсегда». Жизнь, том I, стр. 16. — Э.

Письмо 235 графу Бьюкену(460). Беркли-сквер, 1 декабря 1781 г. (стр. 297)

Я искренне признателен и благодарен за доброжелательную память вашего светлости обо мне и с большим уважением и удовольствием приму коллекцию, которую ваше светлость соблаговолили приказать отправить мне. Я должен также восхищаться, мой лорд, щедрой помощью, которую вы оказали своим приемным детям; но сильнее всего я чувствую ваши патетические выражения по поводу бедствия публики, которое заметно даже в этом расточительном и бездумном городе. Количество домов, сдаваемых в аренду на каждой улице, может прочитать всякий, кто бежит.

Во время написания вашего письма ваше светлость не знали о накоплении несчастий и позора, которые обрушились на нас(461); и я не хотел бы быть трубачом бедствий моей страны. И все же, поскольку они должны плавать на поверхности разума и смешивать свой оттенок со всеми его эманациями, они наводят на такое размышление, что не может быть времени более подходящего для учреждения исследований прошлой истории, чем момент падения империи, — нация становится темой для антикваров, когда перестает быть таковой для историка! — и пока ее руины свежи и в читаемой сохранности.

Поздравляю ваше светлость с открытием портрета шотландского монарха в Швабии и сожалею, что вы не уточнили, какого именно; но я не могу думать о том, чтобы беспокоить ваше светлость писать снова специально; я, вероятно, найду это упомянутым в некоторых бумагах, которые получу.

Есть один отрывок в письме вашего светлости, в котором я не могу осмелиться считать себя включенным; и все же, если бы я мог предположить, что это так, это выглядело бы как самое дерзкое пренебрежение и недостойность той чести, которую ваше светлость и общество оказали мне, если бы я не предложил хотя бы очень смиренно подчиниться этому. Вам угодно говорить, мой лорд, что члены, будучи авторами, согласились давать копии таких своих работ, которые каким-либо образом относятся к объектам учреждения. Среди моих весьма пустяковых публикаций, я думаю, нет таких, которые могут претендовать даже отдаленно на это отличие, кроме «Каталога королевских и знатных авторов» и «Анекдотов о живописи», в каждом из которых есть шотландские авторы или художники. Если бы они были сочтены достойными уголка на какой-либо полке библиотеки общества, я был бы горд послать, по приказу вашего светлости, оригинальное издание первого. Из последнего у меня не осталось ни одного комплекта, кроме моего собственного. Но я печатаю новое издание в октаво, со многими дополнениями и исправлениями, хотя и без гравюр, так как прежнее издание было слишком дорогим для многих художников. Новое я пришлю, когда закончу, если бы мог надеяться, что оно будет приемлемо, и ваше светлость соблаговолили бы сказать мне, по какому каналу.

Мне стыдно, мой лорд, что я сказал так много или что-либо, касающееся меня самого. Я прошу прощения также за небрежное написание моего письма; но моя рука и больна, и дрожит, и я писал бы только хуже, если бы попытался переписать.

Имею честь быть, с большим уважением, мой лорд, вашего светлости покорнейшим и обязанным покорным слугой.

P. S. Мне только что пришло в голову, мой лорд, что я слышал, будто в старом замке в Обиньи, принадлежащем и примыкающем к дому герцога Ричмонда, есть исторические картины или портреты древнего дома Ленноксов. Я припоминаю также, что отец Гордон, настоятель Шотландской коллегии в Париже, показывал мне портрет королевы Марии в полный рост, молодой, и который, как он полагал, был написан, когда она была королевой Франции. Он показывал мне также оригинальное письмо, которое она написала в ночь перед казнью, некоторые грамоты шотландских королей и одну короля (я думаю, Роберта) Брюса, примечательную тем, что к ней не была приложена печать, что, как сказал отец Гордон, было исполнено во время его столь великого бедствия, что он не владел печатью. Я буду счастлив, если эти намеки приведут к каким-либо полезным исследованиям.

(460) Печатается впервые.

(461) Капитуляция британской армии при Йорктауне. См. выше, стр. 296, письмо 234. — Э.

Письмо 236 Роберту Джефсону, эсквайру(462). Беркли-сквер, 3 декабря 1781 г. (стр. 299)

У меня не только дрожащая рука, но и едва хватает времени, чтобы успеть к почте; все же я пишу несколько строк, чтобы просить вас быть совершенно спокойным за меня, кто никогда серьезно не расходится со своими друзьями, когда знаю, что они не желают мне зла. Мне было жаль, что вы так близко к сердцу приняли изменение в декорациях вашей пьесы(463), которое не показалось мне очень существенным; и которое, будучи с тех пор приведено в соответствие с вашим желанием, не имело лучшего эффекта. Я сказал вам, что это моя вина, а не мистера Мэлоуна, который горячо ваш друг; и я уверен, что вы будете сожалеть, если поступите с ним несправедливо. Я не жалею ни о каких усилиях, которые предпринял, поскольку они были увенчаны вашим успехом; и было бы праздным делом для любого из нас вспоминать какое-либо маленькое неприятное обстоятельство, которое могло случиться (как всегда бывает при постановке пьесы на сцене), когда они не предотвратили ее появление или удачу. Будьте уверены, сударь, если это стоит знать, что я не обиделся и имею все те же добрые пожелания для вас, которые имел всегда с тех пор, как узнал о ваших достоинствах и способностях. Я легко могу сделать скидку на беспокойство родителя вашего гения за его любимое детище; и хотя у меня нет ваших талантов, у меня была та же теплота, хотя возраст и болезнь охладили ее: но, слава Богу! они не лишили меня моего хорошего настроения, и я — в самом благодушном и искреннем расположении ваш покорный слуга.

(462) Печатается впервые.

(463) См. выше, стр. 295, письмо 233. — Э.

Письмо 237 преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 30 декабря 1781 г. (стр. 299)

Мы оба сердечные друзья, мой дорогой сэр, ибо я вижу, что мы оба упрекали себя в молчании в один и тот же момент. Я очень обеспокоен тем, что у вас была причина для вашего(464). У меня было меньше, хотя я тоже был нездоров в части, существенной для переписки, — моей руке, которая все это лето была в трудах по образованию известковых отложений, а временами настолько нервной, что дрожала так сильно, что, за исключением случаев, когда это было совершенно необходимо, я избегал пера. Я разрешился таким количеством известкового вещества, что не только почти свободен от боли, но и надеюсь избежать приступа этой зимой. Как может быть сомнение, что такое подагра, меня поражает! что это такое, как не конкреция гуморов, которые либо закупоривают тонкие сосуды, вызывают боль и воспаление и проходят только через потоотделение; или которые разряжаются в известковые отложения, которые иногда остаются в своих ложах, иногда прокладывают себе путь наружу? Я испытал все три. Можно возразить, что иногда мгновенное перемещение боли из одной конечности в другую слишком быстро для потока извести — верно, но не для гумора до коагуляции. Поскольку в подагре, очевидно, также присутствует степень ветра, не может ли этот ветер быть пропитан вредными эффлювиями, особенно когда последние заперты в теле и могут быть испорчены? Надеюсь, ваше нынешнее недомогание в ноге очистит остальную часть вашей особы. Большое спасибо за вашу гравюру мистера Брауна Уиллиса: я буду ценить ее не только как коллекционер, но и потому, что он был вашим другом. Что мне сказать о мистере Гофе? Он не приятный человек, и я сомневаюсь, что он будет мучить меня по многим вещам, о некоторых из которых я никогда не заботился, и обо всех из которых я мало интересуюсь теперь, когда стремлюсь провести свой остаток в самой праздной безмятежности. Он был не очень вежлив со мной, он поклоняется дуракам, которых я презираю, и, как я полагаю, не имеет подлинного вкуса; все же, что касается пустяковых обид, когда объекты не действовали со злыми сердцами, я могу очень легко забыть их. Пожалуйста, мистера Гофа, я, безусловно, не буду; я не могу быть очень серьезным по поводу таких праздных занятий, как его и мои собственные, и склонен быть нетерпеливым или смеяться, когда люди воображают, что я серьезен по поводу них. Но есть более сильная причина, почему я не удовлетворю мистера Гофа. Он человек, который записывает все, что ему рассказывают, что он может назвать информацией, и вбивает это в свою следующую публикацию. Однако, хотя я от природы очень откровенен, я могу регулировать себя теми, с кем общаюсь; и поскольку я буду начеку, я не откажусь от посещения мистера Гофа, так как было бы нелиберально или выглядело бы угрюмо, если бы я отказался. Вы будете иметь заслугу, если хотите, моего согласия; и скажете ему, что я буду рад видеть его в любое утро в одиннадцать часов. Это избавит вас от хлопот присылать мне его новую работу, так как я полагаю, он упомянет ее мне.

Я более охотно заверяю вас, что мне будет приятно видеть мистера Стивенса(465) и показать ему Строуберри. Вы никогда не присылали мне человека, которого хвалили, чтобы я не обнаружил, что он того заслуживает.

Вы будете удивлены, когда я скажу вам, что я только заглянул в книгу мистера Брайанта и одолжил книгу декана, прежде чем разрезал страницы, хотя я заглянул в нее достаточно, чтобы увидеть, что не буду ее читать. И он, и Брайант настолько многословны в нашей устаревшей литературе, что я лучше поверю в Роули, чем пройду через их доказательства. Доктор Уортон и мистер Тируитт имеют больше терпения и намерены ответить им — и так спор будет на двести лет вне моей досягаемости. Мистер Брайант, я обнаружил, просил о множестве вопросов, что доказало мне его собственные сомнения. Глупые доказательства доктора Глинна заставили меня смеяться, как и чувствительность мистера Брайанта ко мне; он говорит, что Чаттертон обращался со мной очень жестоко в одном из своих писаний. Я уверен, что не почувствовал этого так. Я полагаю, Брайант имеет в виду под титулом Барона Отранто, который написан с юмором. Я должен был быть чувствительным растением, если бы что-то в этом персонаже задело меня! Мистер Брайант также, и декан, как я вижу по выдержкам в газетах, украсили Чаттертона святошеской честью — подумайте о записке того молодого негодяя, когда, суммируя свои доходы и убытки от писательства за и против Бекфорда, он говорит: «Рад, что он мертв, на три фунта 13 шиллингов 6 пенсов». Был парень слишком тонкой чести, чтобы быть способным на подлог! и парень, который, они не отрицают, подделал стихи в стиле Оссиана и пятьдесят других вещей. В частях, которые я читал, мистер Брайант, как я и ожидал, рассуждает восхитительно и ошеломил меня; но когда я снова взял стихи, называемые Роули, я протестую, что не могу увидеть ни малейшего налета древности, кроме старых слов. Вся текстура задумана на идеях нынешнего века. Либеральный образ мышления монаха так долго до Реформации столь же изумителен; и где он встретил «Метаморфозы» Овидия, эклоги и планы греческих трагедий, когда даже Кэкстон, печатник, принял «Энеиду» Вергилия за столь редкую новинку, не менее непостижимы: хотя об этих вещах я говорю наугад, и не искал эру, когда греческие и латинские классики снова вышли на свет — в настоящее время я представляю, что долго после нашего Эдуарда Четвертого.

Другая вещь поразила меня в моем очень беглом прочтении Брайанта. Он спрашивает, где Чаттертон мог найти столько знаний об английских событиях? Я мог бы сказать ему, где он мог, по очень естественной гипотезе, хотя и просто гипотезе. Из доказательств следует, что Каннинг оставил шесть сундуков рукописей и что Чаттертон получил владение некоторыми или несколькими. Теперь что было там столь вероятно, как дневник, составленный самим Каннингом, или каким-либо церковным старостой или старостами, или монахом или монахами? Есть ли что-нибудь более естественное, чем для такого человека, среди событий в Бристоле, записывать другие общественные факты, как они случались в остальной части королевства? Не было ли это почти всем материалом нашей древней истории? Есть фактически такой, с некоторыми любопытными побочными фактами, если я не ошибаюсь, — ибо я пишу по памяти, — в Истории аббатства Фернесс или Фаунтинс, я забыл, какой: если Чаттертон нашел такой, нуждался ли он в обширной литературе, на которой делается такой упор. Гипотеза за гипотезой — я уверен, что это столь же рациональная, как предположение, что шесть сундуков были заполнены стихами, о которых никогда больше не слышали.

Это мои непереваренные мысли по этому вопросу — не то чтобы я когда-либо намеревался переварить их — ибо я не буду, в шестьдесят четыре года, плыть обратно в четырнадцатый и пятнадцатый века и утонуть в океане монашеских писателей тех веков или этого! Ваш самый искренний.

(464) Мистер Коул в письме от 31-го говорит: «Около шести недель назад подагра терзала обе мои ноги; в день Рождества она сменила квартиры и перешла в мою левую руку; и невыразимыми были боль и мучение, которые я перенес, с бессонными ночами, мучительной болью и отсутствием покоя или облегчения днем. Надеюсь, худшее позади, так как у меня был комфортный сон всю ночь прошлой ночью: но мои надежды подобны надеждам на корабле в шторм; когда одна волна прошла, другая и большая у нее на пятках: для пьющего воду моя доля тяжела». — Э.

(465) Джордж Стивенс, эсквайр. В 1770 году этот выдающийся ученый и ученый комментатор стал ассоциироваться с доктором Джонсоном в издании Шекспира, которое идет под их совместными именами. Четвертое издание, с большими дополнениями, было опубликовано в 1793 году в пятнадцати томах октаво. При подготовке его к печати мистер Стивенс дал пример редакторской активности и настойчивости, который, вероятно, не имеет аналогов. В течение восемнадцати месяцев он посвятил себя исключительно и всецело работе; и в течение этого времени покидал свой дом каждое утро в час ночи с патрулями Хэмпстеда и направлялся, без всякого учета погоды или сезона, в палаты своего друга, Исаака Рида, в Стейплс-Инн, где он находил лист шекспировского набора, готовый для его пересмотра: таким образом, пока печатники спали, редактор бодрствовал; и пятнадцать больших томов были завершены в короткий срок двадцати месяцев. Подвиг записан мистером Маттиасом в «Поисках литературы»:

«Его поздно, из Хэмпстеда путешествующего к своей книге, Аврора часто принимала за Кефала; В то время он счищал ее росы поспешным шагом, Чтобы встретить лицо печатника лицом к лицу».

Он умер в Хэмпстеде в 1800 году, на своем шестьдесят четвертом году жизни. — Э.

Письмо 238 преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 27 января 1782 г. (стр. 302)

В течение этих трех недель у меня была подагра в левом локте и руке, и я могу пока только едва выносить класть последнюю на бумагу, пока пишу другой. Однако это не жалоба, ибо это самый короткий приступ, который у меня был за эти шестнадцать лет, и с пустяковой болью: поэтому, поскольку приступы уменьшаются, это делает большую честь моему режиму бутикинов и методу. Рядом с моими бутикинами я приписываю много заслуг диетическому напитку из корней дока, рецепт которого доктор Тертон просил у меня как лучший, который он когда-либо видел, и который я пришлю вам, если хотите. Он пришел от старого врача в Ричмонде, который делал удивительную службу им при застарелых цингах — родителях или предках, по крайней мере, я полагаю, всех подагр. Ваш приступ, надеюсь, совсем прошел.

Ко мне заходил мистер Гоф. Я никогда не встречал более сухого и холодного джентльмена. Он сообщил мне, что его новый план состоит в создании серии английских надгробий. Идея мне нравится, и я предложил одолжить ему рисунки для этой работы.

Я также виделся с мистером Стивенсом, который гораздо более общителен. Жаль, что вы не сказали мне, что это редактор Шекспира, ибо, когда он упомянул доктора Фармера, я разоткровенничался и сказал, что тот был, безусловно, самым здравомыслящим из комментаторов Шекспира и дал единственное разумное объяснение авторам, к которым обращался наш великий поэт. Я, разумеется, имел в виду тех, кто писал до доктора Фармера. Мистер Стивенс, по-видимому, был немного удивлен, что заставило меня осознать допущенную оплошность. Я очень сожалел об этом, хотя не вкладывал в свои слова никакого подвоха; впрочем, не упоминайте об этом. Надеюсь, он достаточно разумен, чтобы не обидеться, так как должен был заметить, что у меня не было намерения оскорбить его; напротив, все мое поведение свидетельствовало о желании быть любезным с ним как с вашим другом, в каковой роли вы мне его и представили. Прошу вас, не придавайте этому значения, хотя я не мог не упомянуть об этом, так как у меня на совести лежит то, что я, пусть даже непреднамеренно и косвенно, проявил невежливость к человеку, которого вы рекомендуете. Я, смею надеяться, не поступил бы так непреднамеренно ни с кем, да и намеренно — только если бы меня не спровоцировали великой глупостью или грязью. Прощайте!

Письмо 239 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 14 февраля 1782 г. (стр. 303)

Дорогой сэр, я получил от вас через мистера Николса такие сокровища, что не знаю, как вас благодарить и как найти время, чтобы изучить их так быстро, как мне того хочется. Вы должны завершить свою любезность, позволив мне задержать их у себя на несколько дней, пока я не ознакомлюсь с ними, после чего я самым бережным образом верну их тем же путем; особенно любопытный образец эмали; ибо, хотя вы, как всегда, достаточно великодушны, чтобы предложить его мне, я уже слишком часто вас грабил; и, право, у меня не осталось места ни для чего нового, да и нет того скупого аппетита, чтобы продолжать копить то, чем я не могу насладиться, и чем мне осталось владеть недолго.

Я уже заглянул в вашу прекрасную иллюминированную рукопись, скопированную с письма доктора Стьюкли, с «Анекдотами об антикварах Беннет-колледжа»; и нашел в ней столько очаровательных примеров вашей искренности, смирения и справедливости, что мне жаль лишать мистера Гофа даже на минуту обладания столь ценным трактатом. Я не стану вредить ему или самому трактату, умоляя вас вычеркнуть то, что касается меня, так как это лишило бы вас части вашей защиты мистера Бейкера. Если я и хочу, чтобы он был задержан у меня и не попал к мистеру Гофу до срока, указанного на первом листе, или, вернее, до моей смерти, которая, вероятно, наступит раньше вашей, то только по этой причине: мистер Гоф склонен, как и мы, антиквары, нетерпеливо рассказывать миру все, что он знает, — что, к несчастью, гораздо больше того, что мир жаждет узнать. Что касается того, что вы называете своим пылким рвением, я нисколько не возражаю против него. Мы договорились терпеть друг друга, и, конечно, никто из нас не непогрешим. Думаю, мы больше всего расходимся в том, что вы называете мои взгляды модными; они были таковыми, когда мы их приняли: боюсь, именно ваши сейчас наиболее в моде, по крайней мере в этой стране. Император, кажется, на нашей стороне; но, если мне и нравятся его идеи, я не восхищаюсь его суждениями, которые слишком поспешны, чтобы быть взвешенными.

Я улыбнулся мысли мистера Гофа о том, что я якобы избегаю знакомства с ним как с членом этого одиозного Общества антикваров. Одиозна мне лишь их глупость, но разве они могут с этим что-то поделать? Я буду очень охотно помогать ему.

Я рад, что вы не в обиде из-за полемической статьи в «Джентльменс мэгэзин», о которой я должен был заверить вас — как вы теперь и сами знаете, — что она не моя. В своей «Защите» я заявил, что больше не буду ничего публиковать по этому вопросу. Я этого не делал и не собираюсь. Также не я писал пролог к «Графу Нарбоннскому», а сам мистер Джефсон. На обороте я добавлю рецепт лечебного напитка: что касается моего режима, то я не стану его расписывать. Вы не только не стали бы его придерживаться, но я бы содрогнулся, если бы вы попытались. На самом деле я никогда его не прописываю, так как убежден, что он убил бы самого сильного человека в Англии, если бы тот не обладал точно таким же темпераментом, как у меня, и не приучил себя к нему с ранних лет. Он заключается в умеренности в количестве еды — на качество я не смотрю; я убежден, что при подагре опасен строгий отказ от пищи; ибо, если не получать достаточно питания, не будет сил, чтобы выгнать подагру, и тогда она переходит в паралич. Но мое главное средство — использование холодной воды, внутрь и наружно, по всем поводам, и полное пренебрежение мерами предосторожности против простуды. Шляпу, как вы знаете, я никогда не ношу, грудь никогда не застегиваю, не ношу шинелей и т. д. У меня часто бывала подагра в лице (как на прошлой неделе) и в глазах, и я мгновенно окунаю голову в ведро с холодной водой, что всегда излечивает ее и не перегоняет ни в какое другое место. Все это я делаю, потому что так поступаю уже сорок лет, несмотря на то, что выгляжу слабым; но Милон не прожил бы и недели, если бы вытворял такие штуки. Мой лечебный напиток не столь донкихотского толка; любой врач скажет вам, насколько он, по крайней мере, безвреден. Через несколько дней, ибо я быстро читаю, когда мне нравится предмет, я верну все ваши бумаги и письма; а пока благодарю вас искренне за возможность ими воспользоваться.

Ханна Мор в письме к миссис Боскауэн пишет: «Большое спасибо за разумный, умеренный и гуманный памфлет мистера Уолпола. Я еще не совсем перешла на его сторону в чаттертоновской полемике, хотя этот элегантный писатель и все антиквары и критики против меня: мне очень нравится то искреннее сожаление, которое он повсюду обнаруживает по поводу того, что не поддержал этого несчастного юношу, чьи распутные манеры, однако, я очень боюсь, не сделали бы чести никакому покровителю. Миссис Гаррик прочитала его и была более заинтересована, чем я когда-либо видела ее». — Ред.

Письмо 240 Преподобному мистеру Коулу. 15 февраля 1782 г. (стр. 304)

Я был так нетерпелив ознакомиться со всеми литературными сокровищами, которые вы мне прислали, дорогой сэр, что остался дома специально, чтобы посвятить им целый вечер. Я просмотрел все: вашу собственную рукопись, которой я завидую мистеру Гофу, его образец и четыре письма к вам от последнего и мистера Стивенса. Я рад, что оба они остались довольны моим приемом. По правде говоря, вы знаете, что я не формалист и не сухарь, и не питаю никакой глубокой неприязни к нашим древностям, хотя время от времени и забавляюсь их торжественностью по поводу сущих пустяков; однако, возможно, мы многим обязаны тому, что они считают эти пустяки важными, иначе, бог весть, хватило бы у них терпения исследовать их столь неутомимо. Мистер Стивенс показался приятным человеком, но сомневаюсь, что я когда-нибудь стану достаточно чопорным, чтобы расположить к себе мистера Гофа. К тому же у меня есть порок для антиквара, вернее, то, что уничтожает саму его суть: я не могу приучить себя к привычке проявлять мелочную точность в совершенно безразличных вопросах. Не сомневаюсь, что в моих «Анекдотах» роится множество мелких неточностей — ну что ж! если они есть, я завещаю право на их исправление микроскопическим умам моих продолжателей. Даты и факты я брал у прилежного и верного Вертью, и гордился лишь тем, что давал представление о духе времени в отношении искусств в разные периоды.

Образец описания наших памятников, который вы мне представили от мистера Гофа, трактован совсем иначе, доказывает огромное трудолюбие и свидетельствует о самой обстоятельной верности. Он также охватывает гораздо больше, чем я ожидал; ибо, кажется, включает в себя всю массу наших памятников, даже тех, что исчезли. Это не то, что я думал — намерение представить наши стили одежды по фигурам на надгробиях, — а скорее история наших гробниц. К счастью, хотя он может так не считать, что так много более древних памятников уничтожено, поскольку в течение трех или четырех веков они были неуклюжими, грубыми и уродливыми. Я знаю, что я лишь фрагмент антиквара, ибо терпеть не могу все саксонское и все, что не демонстрирует хоть какого-то вкуса, изящества или элегантности, а также мастерства художников. Более того, если я могу сказать вам это, мне ни на грош не интересны архиепископы, епископы, митрофорные аббаты и рыцари со скрещенными ногами. Когда увидишь одного из них, считай, видел всех. Однако для такого поверхностного исследователя древностей, как я, работа мистера Гофа не лишена интереса. В ней часто встречаются анекдоты и обстоятельства из жизни королей, королев и исторических личностей, которые меня занимают, хотя мне ни на грош не интересна череда епископов, у которых были только христианские имена или которых переводили из одной старой церкви в другую. Тем не менее я буду помогать мистеру Гофу всем, что есть в моем распоряжении. Я верю, что он очень достойный человек, и я был бы грубияном, если бы не оказал услугу человеку, который так невинно занят. Я ощущал эгоистичную, горделивую алчность тех, кто копит литературные редкости только для себя, как другие скряги копят деньги.

Я заметил в вашем описании графа-епископа Харви, что вы называете одного из его посвятителей Мартином Шерлоком, эсквайром. Этот мистер Шерлок — ирландский священник; я знаком с ним. Он очень любезный, добродушный человек, которому не хватает не способностей, а здравого смысла. Он немного испорчен стремлением подражать капризной дерзости Стерна, которую оригинал уже изжил; и которая, будучи восхваленной и превознесенной до небес иностранными критиками, была, напротив, слишком сурово встречена нашими собственными. Эта несправедливость потрясла мистера Шерлока, у которого доброе сердце и много простодушия, и отправила его в прошлом году в Ирландию в дурном расположении духа, с твердым намерением больше не писать; однако я убежден, что он будет, так сильна в нем склонность быть автором; и если он будет, исправления могут сделать его более внимательным к тому, что он говорит и пишет. В нем нет желчи; напротив, слишком много доброжелательности в его неразборчивых похвалах; но он сделал много остроумных критических замечаний. Он справедливый, должный энтузиаст Шекспира: но, увы! он едва ли меньше любит Ричардсона.

Джордж Вертью, гравер, родился в Лондоне в 1684 году и умер в 1756 году. Уолпол дал краткий очерк его деятельной жизни в своих «Анекдотах о живописи в Англии»; работе, материалами для которой он в значительной степени был обязан коллекциям Вертью, купленным им у его вдовы. «Эти коллекции, — говорит он, — составляли почти сорок томов, больших и малых: в одной из его записных книжек я нашел заметку о его первом намерении составить такой труд; это было в 1713 году, и он продолжал его усердно до самой смерти». — Ред.

Этот эксцентричный и самобытный писатель опубликовал книгу в Риме на итальянском языке и две другие в Париже на французском. Первый том его «Писем английского путешественника», переведенный преподобным Джоном Данкомбом, появился в Лондоне в 1779 году, по возвращении автора с континента, и до того, как стало известно, что он принял духовный сан. Письма были посвящены достопочтенному и преподобному Фредерику Августу Харви, епископу Дерри, а впоследствии графу Бристолю. (См. выше, стр. 236, письмо 182.) Этот том был переиздан, пересмотрен и исправлен автором в 1780 году и вскоре за ним последовали «Новые письма английского путешественника». В 1781 году мистер Шерлок имел сильное желание вновь посетить континент и фактически распорядился поместить в общественном журнале следующую статью: «Теперь общепринято считать, что, кто бы ни был удостоен чести вести переговоры в Вене, мистер Шерлок, знаменитый английский путешественник и капеллан графа Бристоля, будет назначен секретарем его посольства. Его великие литературные и политические достижения высоко ценятся на всем континенте; и он, возможно, единственный англичанин, который может похвастаться тем, что фамильярно беседовал с высокими властителями, чей союз в этот важный момент было бы желательно получить. То, что он в сане, является возражением, которое исчезнет, если вспомнить, что та же самая важная должность предназначалась в 1708 году доктору Свифту: имя, которое, как бы заслуженно его ни почитали в Великобритании и Ирландии, должно в любом другом королевстве Европы уступить место именам Шерлока, Руссо и Стерна, светилам нынешнего века». В июне того же года епископ Киллалы предоставил ему приход с доходом в 200 фунтов в год. По этому случаю он написал своему издателю: «Думаю, для наших продаж будет полезно дать знать об этом в газете; и я убежден, что удвоение стоимости прихода заставит книги продаваться лучше. Мир (да благословит его Бог!) очень склонен оценивать писания человека в соответствии с его рангом и состоянием. Я уверен, что они будут думать о моих Письмах гораздо выше, если поверят, что у меня 400 фунтов в год, чем если будут думать, что только два. Поуп, вы знаете, говорит что-то подобное —

«Святой в сутане — вдвойне святой в епископском облачении».

Будьте так добры, поместите этот параграф в «Морнинг Геральд», «Морнинг Кроникл», «Морнинг Пост» и любую другую четвертую газету, которую выберете? «Мы слышали, что преподобный Мартин Шерлок, магистр искусств и т. д., назначен на объединенные викариаты Каслконнера и Рилгласса стоимостью 400 фунтов в год». Есть ли какие-нибудь новости обо мне в Лондоне? Ругают меня или хвалят в печати? Писатели так же обеспокоены моим тщеславием, как раньше? Сохраняйте все печатные материалы, обзоры, газеты и т. д. обо мне, пока у меня не появится возможность послать за ними. Думаю, к следующей неделе у меня будет что-то для вас; но держите это в секрете. Желаю, ради вас, чтобы я был епископом; ибо тогда, ручаюсь, мои труды продавались бы хорошо». Элегантное издание всех Писем мистера Шерлока было опубликовано мистером Николсом в 1802 году в двух томах октаво. Сейчас это очень редкая книга. В 1788 году он был назначен на ректорат и викариат Стрина, а вскоре после этого — на архидиаконство Киллалы. Он умер в 1797 году. — Ред.

Письмо 241 Преподобному мистеру Мейсону. (стр. 307)

Я читал новый французский перевод Плиния Старшего, от которого раньше читал только отрывки; потому что в поэтической манере, в которой мы учим латынь в Итоне, мы никогда не знакомимся с названиями самых обычных вещей, слишком недостойных, чтобы быть допущенными в стихи; и поэтому у меня никогда не хватало терпения искать в словаре значение каждого существительного. Я обнаруживаю, что у меня будет не намного меньше хлопот с переводом, так как я не более знаком с их обычными «drogues», чем с латынью. Впрочем, начало идет очень гладко, так как я еще не дошел до планет: но знаете ли вы, что это изучение, о котором я никогда не думал с тех пор, как учил астрономию в Кембридже, снабдило меня некоторыми очень занимательными идеями! Я давно устал от обычного жаргона поэзии. Вы, барды, исчерпали всю природу, с которой мы знакомы; вы угощали нас солнцем, луной и звездами, землей и океаном, горами и долинами и т. д. под каждым возможным углом. Короче говоря, я жаждал какой-то американской поэзии, в которой мог бы найти новые проявления природы и, следовательно, искусства. Но моя нынешняя экскурсия в небо предоставила мне более занимательные перспективы и более новые явления. Если бы я был таким же хорошим поэтом, как вы, я бы немедленно сочинил идиллию или элегию, действие которой происходило бы на Сатурне или Юпитере: и тогда, вместо скупого монолога при свете единственной луны, я бы описал ночь, освещенную по крайней мере четырьмя или пятью лунами, и они были бы все на перпендикулярной или горизонтальной линии, в зависимости от того, как глаза Селии (у которой, вероятно, в той стране по крайней мере две пары) расположены по долготе или широте. Вы должны признать, что эта система удивительно разнообразила бы поэзию. — А потом пояс Сатурна! который, как говорит переводчик в своих примечаниях, находится не вокруг талии планеты, как гонт; а представляет собой кристаллический шар, который охватывает весь орбис, как вы, возможно, видели эмалированные часы в стеклянном корпусе. Если вы не понимаете, какие бесконечно милые вещи можно сказать, будь то в поэзии или романе, о хрупком небе из хрусталя и какие оборчатые радуги должны быть в той стране, то вы не тот Овидий и естествоиспытатель, за которого я вас принимаю. Прошу вас, пришлите мне эклогу прямо по этому плану — и я даю вам разрешение принять мою идею о сатурнианских Селиях, у которых все учетверено — что составило бы гораздо более занимательную рапсодию, чем мысль Свифта об увеличении или уменьшении видов в его «Гулливере». Сколько бы дел натворила красивая женщина с двумя парами пронзающих глаз! или четырьмя! и как дольше длился бы медовый месяц, если бы оба пола имели (как, несомненно, имеют) в четыре раза больше страстей и в четыре раза больше средств для их удовлетворения! — Я открыл для вас новые миры — Вы должны быть в четыре раза большим поэтом, чем вы есть, и тогда вы будете выше Мильтона и равны Шекспиру, единственным двум смертным, с которыми я знаком, которые отважились выйти за пределы видимой дневной сферы и сохранили свой интеллект. Драйден сам говорил бы чепуху и, боюсь, непристойности по моему плану; но вы, я уверен, слишком хороший богослов, чтобы трактовать мою четверную любовь иначе как платонически. На Сатурне, несмотря на их стеклянный футляр, они, как предполагается, очень холодны; но платоническая любовь сама по себе производит достаточно ледяных острот, и вам не нужно увеличивать дозу. — Но я не буду диктовать. Тема новая; и вы, у кого так много воображения, уйдете далеко вперед меня. Фонтенель сделал бы что-то из этой идеи, даже в прозе; но Альгаротти отбил бы у любого охоту пытаться во второй раз вмешаться в систему вселенной в светском диалоге. Доброй ночи! Я иду спать. — Помилуй меня! если мне приснится Селия с четырьмя обычными прелестями!

Пуансине де Сиври, в двенадцати томах кварто. — Ред.

Перевод «Ньютонианства для дам» графа Альгаротти, выполненный миссис Элизабет Картер под названием «Философия сэра Исаака Ньютона, объясненная для использования дамами; в шести диалогах о свете и цветах», появился в 1739 году. — Ред.

Письмо 242 Преподобному мистеру Коулу. 2 февраля 1782 г. (стр. 308)

Боюсь, вы снова ошибаетесь, мой добрый сэр, насчет письма в «Джентльменс мэгэзин» против роулианцев, если только мистер Мэлоун не прислал его вам; ибо он автор, а не мистер Стивенс, от которого, как я полагаю, вы его получили. Ходят слухи, что часть подделок Чаттертона должна быть представлена сообщником; но за это я не ручаюсь и обстоятельств не знаю. Я почти не видел человека, который не был бы убежден, что подделка стихов была делом рук самого Чаттертона, хотя он, возможно, нашел какой-то старый материал, чтобы работать с ним, что, весьма вероятно, и было; но теперь, когда стихи были так тщательно изучены, никто (у кого есть слух) не может преодолеть современность модуляций и недавний оттенок идей и фразеологии, подкрепленный столь явным грабежом Поупа и Драйдена. Тем не менее мальчик остается чудом, какими бы средствами он ни добыл или ни создал воздвигнутое здание; и все еще будет оставаться необъяснимым, как он нашел время или материалы для совершения таких чудес.

Вы в другом заблуждении насчет сэра Гарри Энглфилда, который не может собираться жениться на дочери лорда Кадогана, если только у него нет внебрачной, о которой я никогда не слышал. У лорда Кадогана нет дочери от первой жены, а его старшей девочке от моей племянницы еще нет пяти лет. Акт Императора, на который я намекал, — это всеобщее уничтожение монастырей во Фландрии и, полагаю, в его германских владениях тоже. Папа отменил карнавал в знак траура и предлагает поездку в Вену, чтобы молить о милосердии. Это немного отличается от времен, когда понтифики топтали шеи императоров и называли это попиранием «super Aspidem et Draconem». Надеюсь, вы получили свой груз обратно неповрежденным. Я был очень обязан вам и остаюсь ваш навсегда.

Впоследствии он был опубликован отдельно под названием «Беглые наблюдения о стихах, приписываемых Томасу Роули, священнику пятнадцатого века». — Ред.

Лорд Кадоган женился в 1747 году на Фрэнсис, дочери первого лорда Монтфорта; и во второй раз в 1777 году на Мэри, дочери Чарльза Черчилля, эсквайра, от леди Мэри, дочери сэра Роберта Уолпола. — Ред.

Император Иосиф, будучи ограниченным при жизни Марии Терезии в действиях по церковным делам, после ее смерти в ноябре 1780 года издал два указа относительно религиозных орденов: одним запрещая римским католикам поддерживать переписку со своим главой в иностранных государствах; а другим запрещая принимать в его владениях какую-либо буллу или указ Папы без его санкции. В 1782 году он распорядился о подавлении религиозных домов; по этому поводу его посетил в Вене Папа, который был принят с большим уважением, но не смог добиться никакого смягчения церковных реформ Императора. — Ред.

Письмо 243 Достопочтенному Джорджу Хардингу. 8 марта 1782 г. (стр. 309)

Очень приятно получать поздравления от друга по поводу успеха друга: этот успех, однако, не так приятен, как всеобщее уважение, оказываемое характеру мистера Конуэя, которое не только сопровождает его триумф, но, я полагаю, способствовало ему. Сегодня, полагаю, все, кроме его характера, будет перевернуто; ибо должно было произойти чудесное изменение, если филистимляне не засвидетельствуют честь своего Дагона так же полно, как убеждение свидетельствует о чести добродетельного человека. По правде говоря, я вовсе не желаю, чтобы Оппозиция победила уже сейчас: нация недостаточно изменилась, недостаточно пробудилась, и она обязательно будет неоднократно подвергаться нападкам со стороны новых бед; удар возымеет больше эффекта через некоторое время: шум должен быть достаточно громким, чтобы заглушить крики пяти охрипших тел — шотландцев, тори, духовенства, закона и армии, которые вскоре заквакают, если новые министры не смогут сделать то, что старые сделали невозможным; и поэтому, пока всеобщее бедствие не вовлечет всех в жалобы и не возложит причину неоспоримо на нужные двери, победа будет лишь мгновенной, и победители вскоре станут более непопулярными, чем побежденные; ибо, поверьте, нынешние министры не были бы столь приличной и безобидной Оппозицией, как нынешняя. Их преступность должна быть юридически доказана и заклеймена, иначе само зрелище вскоре вернется к своей сути. Фальшивые деньги будут ходить, пока их не запретят. Желаю, чтобы вы сдержали свое обещание зайти ко мне лучше, чем делали это до сих пор. Помните, что хотя у вас впереди достаточно времени, у меня его нет; и, следовательно, я должен быть гораздо более нетерпелив в ожидании нашей встречи, чем вы, ибо я, дорогой сэр, ваш искренне.

Генерал Конуэй 27 февраля отличился в Палате общин предложением: «Что дальнейшее ведение наступательной войны на континенте Америки с целью принуждения восставших колоний к повиновению силой будет средством ослабления усилий этой страны против ее европейских врагов; будет способствовать в нынешних обстоятельствах усилению взаимной вражды, столь фатальной для интересов как Великобритании, так и Америки; и, предотвращая счастливое примирение с этой страной, сорвет искреннее желание, милостиво выраженное его Величеством, восстановить благословения общественного спокойствия». Это предложение было принято большинством в 234 голоса против 213; после чего генерал внес по этому поводу смиренное обращение к его Величеству, которое было принято без голосования. — Ред.

Письмо 244 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 9 марта 1782 г. (стр. 310)

Хотя у меня едва есть время, я должен написать строчку, чтобы поблагодарить вас за гравюру мистера Каупера и сказать, как мне стыдно, что вы проявляете столько внимания ко мне по малейшему моему желанию, когда я боюсь, что моя благодарность не наполовину так активна, хотя она должна превосходить обязательства.

Доктор Фармер был у меня; и хотя это был короткий визит, он так понравился мне своей простой естественностью и здравым смыслом, что я желаю большего знакомства с ним.

Не знаю, искупит ли Император перед вами разрушение креста нападением на полумесяц. Газеты пишут, что он объявил войну туркам. Он кажется мне шарлатаном, который берется лечить все болезни. Поскольку власть — его единственная панацея, лекарство, мне кажется, хуже болезни. Будет ли христианство отброшено, не могу сказать. Поскольку ничего от духа не осталось, формы, я думаю, значат очень мало. Конечно, это не век морали и принципов; важно ли, крещен распутство или нет? Я смотрю на мотивы, а не на профессии. Я не одобряю монастыри: но если Цезарь хочет сделать солдат из монахов, я презираю его реформацию и думаю, что людям лучше не плодиться, чем совершать убийство; более того, я верю, что монахи заводят больше детей, чем солдаты; но к чему отвлеченные рассуждения? Человеческие страсти носят одежды времен и преследуют одни и те же цели, хотя и в разных привычках. Амбиции и интересы воздвигают религии или разрушают их, как мода представляет повод; и совестливые должны быть довольны, когда мода благоприятствует их желаниям, или вздыхать, когда нет.

Письмо 245 Преподобному мистеру Коулу. 13 апреля 1782 г. (стр. 310)

Ваша предвзятость ко мне, мой добрый сэр, очень велика, если вы считаете меня способным исправить вашу латынь. Увы! Я не просматривал десяти страниц латыни эти дюжину лет. Я имел дело только с английским, французским и немного итальянским; и не думаю, что если бы от этого зависела моя жизнь, я мог бы написать четыре строки чистой латыни. Мне приходилось пару раз говорить на этом языке, и вскоре я обнаружил, что все мои глаголы были итальянскими с римскими окончаниями. Я бы ни за что не втянул вас в неприятности, полагаясь на свое мастерство в том, что наполовину забыл. Но вы находитесь в метрополии Лациума. Если вы не доверяете своим собственным знаниям, чего я не делаю, особенно исходя из образца, который вы мне прислали, конечно, у вас должны быть хорошие критики под рукой, с которыми можно посоветоваться.

По правде говоря, я не люблю римские надписи вместо нашего собственного языка, хотя, если где-то и уместны, то в университете; также я не могу одобрить написание того, чего сами римляне не поняли бы. Что толку давать латинский хвост ратуше? Хотя слово, используемое современниками, разве мэр передало бы Цицерону идею мэра? Architectus, я полагаю, правильное слово; но я сомневаюсь, является ли «veteris jam perantiquae» классическим для ветхого здания — но не полагайтесь на меня; проконсультируйтесь с более хорошими судьями.

Хотя я рад недавней революции, слову, к которому я питаю большое почтение, я, конечно, не буду спорить с вами по этому поводу. Я ненавижу ликование. Если перемена принесет мир, я разожгу костер в своем сердце. Личного интереса у меня нет; вы и я, конечно, никогда не выиграем от политики, к которой привязаны. «Археологическое послание» я восхищаюсь чрезвычайно, хотя мне жаль, что оно нападает на мистера Брайанта, которого я люблю и уважаю. Декан — такой абсурдный олух, что заслуживает того, чтобы над ним смеялись. Есть ли что-то более гиперболическое, чем его предпочтение Роули Гомеру, Шекспиру и Мильтону? Был ли автором Роули или Чаттертон, сравнимы ли стихи в какой-то степени с этими авторами? Разве нелепый автор не является объектом насмешек? Я даже не догадываюсь о вашем смысле в вашем заключительном параграфе на эту тему. «Словарь» я полагаю, намекает на Джонсона; но неужели вы приравниваете составителя словаря к подлинному поэту? Стоит ли кирпичник на одном уровне с мистером Эссексом? Не могу я также считать, что изысканное остроумие и сатира — это брань; если бы они были, Миллес и Джонсон смогли бы написать ответ на послание. Я так же мало догадываюсь, кого вы имеете в виду, кто получил пенсию за торизм: если тоже Джонсон, он получил пенсию за то, что оскорблял пенсионеров, и все же взял ее сам, что было достаточно презренно. Еще меньше знаю я, кто предпочел оппозицию принципам, что не очень частый случай; кто бы это ни был, как говорит Поуп,

«Путь, который он выбрал, был странно окольным».

С мистером Чемберлейном я был очень мало знаком и никогда не видел его шести раз в жизни. Он был близок с ветвью лорда Уолпола, и чьим старшим сыном мистер Чемберлейн был наставником. Этот бедный джентльмен имел самый превосходный характер повсеместно и был оплакан более трогательно, чем почти любой человек, которого я когда-либо знал. Это все, что я могу вам сказать. Я забыл сказать, что я также в неведении относительно человека, которого вы угадываете автором Послания. Это не может быть тот же человек, которому его обычно приписывают; который, конечно, не имеет ни пенсии, ни отказался от своих принципов, ни имеет причин ревновать к тем, над кем смеялся; ибо их способности далеко ниже его. Я не имею в виду, что это его, но оно приписывается ему. Оно было прислано мне; и я никогда не видел ни строчки из него, пока не прочитал в печати. В одном отношении наиболее вероятно, что это он; ибо в Англии нет двух таких неподражаемых поэтов. Я улыбнулся, читая его, и сказал себе: «Доктор Глинн хорошо отделался, что избежал!» Его язык, действительно, обо мне был бранным; но мир его праху и праху Роули, если у них есть призраки, которые никогда не существовали. Послание не положило конец этой полемике, которая стала такой утомительной. Я радуюсь, что сдержал свое решение не писать ни слова больше на эту тему. Декан раздул ее до огромного пузыря; археологический поэт проколол его булавкой; острой, действительно, и он лопнул. Прошу вас, пришлите мне лучший отчет о себе, если можете.

Отставка лорда Норта и формирование администрации Рокингема. — Ред.

Эдвард Чемберлейн, эсквайр, недавно назначенный секретарем казначейства. Он был настолько подавлен нервным страхом перед ответственностью должности, что покончил с собой, выбросившись из окна 6 апреля. На следующий день Ханна Мор отправила сестре следующее описание этого печального события: «Чемберлейн! Любезный, образованный, добродетельный, религиозный Чемберлейн! В полном расцвете сил, с высокой репутацией, счастливый в своих перспективах, выбросился из окна Казначейства, был подобран живым и прожил тридцать шесть часов в полном обладании своей умственной активностью, своей религией и своими рассудочными способностями. С поразительным спокойствием он уладил свои дела с обоими мирами. Он никогда не казался чувствующим какое-либо раскаяние или упрекающим свою совесть в вине самоубийства. Напрасно они умоляли его принять это место. В роковой момент он согласился: после этого у него не было ни минуты покоя и мало или совсем не было сна; это привело к медленной нервной лихорадке, но не приковало его ни на минуту. Я видела его за два дня до этого. Он выглядел бледным и встревоженным и говорил с большим отвращением о своем месте, когда я поздравила его с таким приобретением. Мы, однако, поболтали, и он стал приятным; и мы расстались — чтобы никогда больше не встретиться». — Ред.

В обзоре издания трудов Мейсона, появившегося в 1816 году, «Квортерли Ревью», выразив пожелание, чтобы это и «Героическое послание сэру Уильяму Чемберсу» были включены в коллекцию, говорит: «Археологическое послание было поспешным, но оживленным излиянием, вызванным роулианской полемикой и облаченным в одеяние старого английского стиха, чтобы предотвратить аргумент, вытекающий из трудности письма на языке пятнадцатого века. Задача могла быть действительно выполнена многими; но настроения соответствовали известным декларациям Мейсона». Том xv. стр. 385. — Ред.

Письмо 246 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 24 мая 1782 г. (стр. 312)

Вы всегда добры ко мне, дорогой сэр, во всех отношениях, но я был вынужден прибегнуть к более грубому рецепту, чем ослиное молоко. Боль и стеснение в груди заставили меня пустить кровь два дня подряд, что сняло простуду и лихорадку; но, как я и предвидел, оставило мне подагру вместо них. Она была у меня в левой ноге и руке неделю, но проходит. Эта простуда очень эпидемична. У меня по крайней мере полдюжины племянниц и внучатых племянниц слегли с ней, но она не опасна и не продолжительна. Я пришлю вам в течение дня или двух новое издание моих «Анекдотов о живописи»; вы найдете очень мало нового: это дешевое издание для использования художниками, и по крайней мере те, кому действительно нужна книга, а не редкость, могут иметь ее, не будучи вынужденными платить возмутительную цену, по которой продается издание Строуберри, просто потому, что оно редкое.

Я мог бы заверить мистера Гофа, что Письмо о Чаттертоне стоило мне 6 очень малых усилий. Мне не нужно было ничего делать, кроме как вспомнить и рассказать точную правду. Было опубликовано еще одно произведение об этом, которое, не могу сказать, стремится ли похвалить или обвинить меня, так жалко оно написано; и я получил еще одно анонимное, датированное Оксфордом (что может быть, чтобы скрыть Кембридж) и которое претендует на то, чтобы относиться ко мне очень сурово, хотя и набито елейными комплиментами. Оно ругает меня за то, что я скромно говорю о себе — недостаток, который, надеюсь, я никогда не исправлю; заявляет о согласии со мной в предположении о стихах, что может быть ложью, ибо не является немилосердным заключить, что анонимный писатель — лжец; оправдывает меня в том, что я вовсе не был причастен к катастрофе бедного юноши; а затем, с самыми чувствительными нервами, потрясено до смерти и находит меня виновным в этом за то, что я, после того как это случилось, обронил, что если бы он жил, он мог бы впасть в более серьезные подделки, хотя я заявляю, что никогда не слышал, чтобы он это делал. Конечно, ни один ирландец не ошибался больше, чем обвинять кого-то в убийстве ex post facto! Если этот гибернийский казуист достаточно поражен своей собственной неудачей, чтобы сохранить ее в журнальной склянке, я, конечно, не отвечу на это, даже этим двустишием, которое предлагается:

Столь елейно, но и столь придирчиво, чтобы сказать вам, как сильно меня огорчает, что хотя ваша лесть вызывает у меня тошноту, ваша раздражительность приносит облегчение.

Прощайте, мой добрый сэр. Прошу вас, наведите справки о своих книгах, если не получите их: они идут Кембриджским дилижансом.

Письмо 247 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 1 июня 1782 г. (стр. 313)

Я очень благодарю вас, дорогой сэр, за ваше доброе намерение относительно Елизаветы Йоркской; но было бы обжорством и алчностью принять ее: она у меня уже есть на картине ее бракосочетания, которая была у леди Помфрет; кроме того, гравюра Вертью с ней, ее мужем, сыном и невесткой. По правде говоря, у меня нет места для большего количества картин где-либо; однако, не грабя вас или не обедняя себя, у меня есть лишние картины, которыми я могу обставить ваши вакансии; но я должен сначала поправиться, чтобы найти их. Пока я не могу ходить один; и моя поза, как вы видите, заставляет меня писать плохо. Невозможно поправиться в такую погоду — никогда не было такого болезненного времени.

Я еще не видел жизни епископа Ньютона. Я не дам три гинеи за то, за что не дал бы и трех пенсов, его Труды; его Жизнь, я заключаю, будет заимствована всеми журналами, и там я ее увижу.

Я ничего не знаю об Acciliator — я забыл немного своей хорошей латыни и, к счастью, никогда не знал никакой плохой; всегда презирал монашеское варварство. Я только что закончил новый том мистера Пеннанта, части которого позабавили меня; хотя я знал каждый слог, который стоил того, чтобы знать раньше, ибо там нет ни слова новизны; и утомительно, что он дает такие длинные выдержки из Дагдейла и других обычных книг и рассказывает длинные истории обо всех самых знаменитых персонажах в английской истории, кроме панегириков всем, кто показывал ему свои дома: но гравюры очаровательны; хотя я не могу понять, почему он дал одну графини Камберленд, которая никогда не делала ничего стоящего памяти, кроме записи самой ночи, в которую она зачала.

«Прекрасная черкешенка» была написана мистером Праттом, который опубликовал несколько работ под именем Кортни Мелмот. Пьеса могла быть написана Камберлендом, она достаточно плоха. Я читал кокскомбические Анекдоты последнего, но не увидел ничего о себе, кроме упоминания моих Живописцев. Скажите, какой отрывок вы имеете в виду обо мне или Вертью? Не пишите специально, чтобы ответить на это, оно того не стоит.

Эта картина бракосочетания Елизаветы Йоркской с Генрихом Седьмым была написана Мабюзом и описана в «Анекдотах о живописи» Уолпола. — Ред.

Вскоре после смерти епископа Ньютона его Труды были опубликованы с автобиографическими Мемуарами в двух томах кварто. Прелат, говоря в этих Мемуарах о «Жизнях поэтов» Джонсона, заметив, что «искренность была сильно задета и оскорблена злобой, которая преобладала в каждой части», Доктор, в разговоре с доктором Адамсом, магистром Пемброк-колледжа, Оксфорд, таким образом отплатил своему земляку: — «Том знал, что он умрет до того, как то, что он сказал обо мне, появится: он не осмелился бы напечатать это, пока был жив». Доктор Адамс: «Я полагаю, его «Рассуждения о пророчествах» — его великий труд». Джонсон: «Ну, сэр, это великий труд Тома; но насколько он велик или сколько в нем Тома — другие вопросы. Я полагаю, значительная часть его была заимствована». Доктор Адамс: «Он был очень успешным человеком». Джонсон: «Я так не думаю, сэр. Он не поднялся очень высоко. Он поздно получил то, что получил, и он не получил это лучшими средствами. Я полагаю, он был грубым льстецом». — Жизнь, том viii. стр. 286. — Ред.

Мистер Пратт был автором «Сведений об Англии», «Сведений через Уэльс, Голландию и Вестфалию» и многих других работ, которые пользовались временной популярностью, но сейчас забыты. О мистере Пратте мистер Гиффорд в «Мавиаде» рассказывает следующий забавный анекдот: — «Этот джентльмен недавно применил на практике весьма примечательную схему. Написав себя начисто из поля зрения, он счел целесообразным удалиться на континент на несколько месяцев, чтобы спровоцировать запросы неутомимых читателей мистера Лейна. Отметьте неблагодарность существ! Никаких запросов не было сделано, и мистер Пратт был забыт до того, как пересек пролив. Ibi omnis effusus labor — но что!

Мышь, довольствующаяся одной бедной норой, никогда не может быть мышью с душой:

потерпев неудачу в этом средстве, он прибег к другому, и, пока мы не мечтали ни о чем меньшем, предстал перед нами в следующем параграфе: — «Несколько дней назад в Базеле в Швейцарии скончался изобретательный мистер Пратт: его потеря будет остро ощущаться литературным миром, так как он соединял в себе достижения джентльмена с эрудицией ученого». Это было помещено в лондонских газетах в течение нескольких дней подряд; сельские газеты тоже выли подобные слоги скорби; наконец, пока наши глаза были еще влажными от невосполнимой потери, которую мы понесли, пришел второй параграф следующего содержания: «Поскольку никакое событие в последнее время не вызвало более всеобщей печали, чем предполагаемая смерть изобретательного мистера Пратта, мы счастливы иметь возможность заверить его многочисленных поклонников, что он так же здоров, как они могут пожелать, и (что их восхитит услышать) занят подготовкой своих Путешествий к печати». — Ред.

«Анекдоты выдающихся художников в Испании в течение шестнадцатого и семнадцатого веков, с беглыми замечаниями о нынешнем состоянии искусств в этом королевстве».

Письмо 248 Джону Николсу, эсквайру. Беркли-сквер, 19 июня 1782 г. (стр. 315)

Сэр, в этот самый момент, открыв ваш пятый том Разнообразных стихов, я нахожу перевод речи Катона на латынь, приписываемый (по общему мнению) епископу Аттербери. Я могу самым положительным образом заверить вас, что этот перевод был работой доктора Генри Бланда, впоследствии директора Итонской школы, проректора колледжа там и декана Дарема. Я не раз слышал, как мой отец сэр Роберт Уолпол говорил, что именно он сам дал этот перевод мистеру Аддисону, который был чрезвычайно удивлен его верностью и красотой. Возможно, стоит, сэр, по какому-то будущему случаю упомянуть этот факт в какой-либо из ваших ценных и любопытных публикаций. Я, сэр, с большим уважением.

Письмо 249 Преподобному мистеру Коулу. Беркли-сквер, 21 июня 1782 г. (стр. 315)

Мне совсем не в тягость, мой добрый сэр, писать вам, ибо я поправился настолько, насколько это обычно бывает. Мне очень жаль, что вы не чувствуете себя так же, особенно из-за ваших рук, ведь от них зависит столько ваших удовольствий и удобств. Старость отнюдь не бремя, пока она не вынуждает человека зависеть от других; когда же это происходит, она примиряет со всем; по крайней мере, я полагаю, что вы и я думаем так, ибо мы не считаем одиночество бедствием. Завтра я отправлюсь в Строуберри и, как я и собирался, загляну в труды Дагдейла и Коллинза, чтобы уточнить младшие титулы герцога Ирландского. Буду рад видеть мистера Гофа, когда обустроюсь там, а это случится не раньше чем через две недели. Мне кажется, «Марианна» состоит всего из одиннадцати частей и обрывается на истории монахини, которая обещала быть весьма интересной. Мариво так и не закончил ни «Марианну», ни «Удачливого крестьянина» (что произошло и с младшим Кребийоном в «Заблуждениях сердца»). Я видел два неудачных завершения «Марианны», написанных другими авторами. Брускость мистера Камберленда не стоит внимания, да я ее и не запомнил. Вам также следует не обращать внимания на порывистость мистера Пеннанта, хотя я ценю вашу деликатность по отношению к памяти вашего друга. Никто из знающих вас не заподозрит вас в ее отсутствии; но в океане книг, который ежедневно переполняет нас, кто вспомнит хотя бы тысячную долю того, что в них содержится? Судя по количеству писателей, можно было бы предположить, что существует множество читателей; но если они и есть, в чем я сомневаюсь, то читают они лишь произведения дня. В самом деле, если бы они читали прежние публикации, у них не было бы нужды читать современные, которые, подобно трудам мистера Пеннанта, целиком заимствованы из более древних: печально признавать, что заимствователи добавляют мало нового, кроме ошибок. Я только что пролистал восемь томов «Избранных стихотворений» мистера Николса, которые он неоправданно раздул большими кусками старых авторов, большинство из которых едва ли заслуживали воскрешения. Я купил их ради биографических заметок, в которых обнаружил как неточности, так и грубые ошибки. Например, одна из них заставила меня посмеяться. В «Красавицах» лорда Лэнсдауна он воспевает некую леди, некую миссис Воган. Мистер Николс обращается к пэрам того времени и обнаруживает, что герцог Болтон был женат на леди Энн Воган; он тут же записывает ее в ту самую даму и представляет потомству как красавицу. К несчастью, она была чудовищем, настолько уродливым, что герцог, тогда еще маркиз Уинчестер, будучи вынужденным отцом жениться на ней из-за ее огромного состояния, как полагают, так и не вступил с ней в супружеские отношения и расстался с ней, как только его отец скончался. Но если наши предшественники подвержены таким искажениям, что же ждет нас, когда не только вся частная история подробно излагается в газетах, но едва ли когда-либо с терпимой достоверностью! Я давно говорил, что если газетная заметка содержит хоть слово правды, то она непременно сопровождается двумя-тремя ошибками; и все же, кто поверит, что газеты, публикуемые на глазах у всего города, являются лишь сборниками лжи, каждый из которых пятьдесят человек могли бы опровергнуть и доказать их ложность? Однако это определенно так, и будущая история, вероятно, будет в десять раз лживее всех предыдущих. Прощайте! Искренне ваш.

Письмо 250 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 23 июля 1782 г. (стр. 316)

Я был более медлительным, чем обычно, дорогой сэр, отвечая на ваше последнее письмо; но оно не требовало особого ответа, да и мне сейчас нечего вам рассказать. Мистер Гоф и мистер Николс обедали со мной в прошлую субботу. Я одолжил первому двадцать три рисунка надгробий из книг мистера Летьёлье для его большого труда, который будет великолепным. Мистер Николс, как вы и говорите, очень быстрый издатель, и я должен похвалить его за то, что он очень точный. Я едва ли видел книгу столь же корректную, как его «Жизнь мистера Боуера». Жаль, что она не во всем заслуживает тех усилий, которые он на нее потратил, и что он называет великими столь многих людей. Я знал нескольких его героев, которые были весьма мелкими людьми. У доктора Мида не было ничего, кроме претензий, а Филип Картерет Уэбб был жалким плутом, к тому же с еще меньшими основаниями. К какому ничтожному итогу сводятся те, кто являются кумирами своего времени! Как мало кто известен вообще в конце следующего столетия! Но в Вольтере есть глава, которая излечила бы любого от того, чтобы быть великим человеком даже в собственных глазах. Это глава, в которой китаец заходит в книжную лавку и удивляется, не находя там ни одного классика своей страны. Это глава, которая никогда не должна упускаться из виду любым тщеславным автором. Я только что получил каталог рукописей в Музее. Он во всех отношениях до жалости дорог; метод крайне запутан, а содержание в основном мусор: кто даст хоть грош за переписку доктора Берча? Многие из этих произведений уже напечатаны. По правде говоря, я невысоко ценю коллекцию рукописей. Труд, который никогда не мог быть напечатан, должен быть малоценным; я имею в виду, если он существует уже полвека. Статьи, которые позабавили меня больше всего, были абсолютной новинкой; я знал, что Генрих VIII был королевским автором, но не королевским шарлатаном. Там есть несколько его собственных рецептов, и среди прочих этот восхитительный: «Мазь Его Королевского Величества, изготовленная в Сент-Джеймсе, чтобы охлаждать, сушить и успокаивать...». Другой, с той же целью, был придуман в Коуде — разве это не был епископский дворец? Как благочестиво был занят глава церкви! Надеюсь, что вы восстановили свое расположение духа и что лето, которое наконец наступило, принесет вам значительное облегчение.

Письмо 251 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 16 августа 1782 г. (стр. 317)

Если это письмо дойдет до вашей светлости, полагаю, оно должно быть доставлено голубем; ибо мы все под водой, и почтальону негде поставить ногу. Мне говорят, что на севере вас так не залило, что будет очень удачно: ибо в этих краях приходится опасаться за урожай, овец и лагеря; но, по правде говоря, все виды перспектив весьма мрачны, и даже в меньшем свете неутешительны. Здесь мы не можем пошевелиться, не вооружившись для битвы. Мистер Поттс, живущий у мистера Хиндли, был атакован и ограблен на прошлой неделе в конце Ганнерсбери-лейн пятью пешими разбойниками, у которых были два мушкетона. Леди Браун и я продолжаем ездить в Туикенем-парк; но я не знаю, как долго это будет благоразумно, и является ли таковым сейчас.

Я не был в Парк-плейс, ибо мистер Конуэй никогда не бывает там, по крайней мере, только на ночь или две. Его полк проходил смотр вчера на Эшфорд-коммон, но я не поехал смотреть. По правде говоря, у меня так мало вкуса к обычным зрелищам, что я еще ни разу в жизни не видел смотра: я был в городе на прошлой неделе, но не видел месье де Грасса; и не видел ни великана, ни карлика.

Бедная миссис Клайв, безусловно, очень слабеет, но в последнее время ей стало лучше; и, чему я рад, она сама считает, что ей лучше. Все видения, которые утешают человека, желательны: условия смертности не выносят того, чтобы в них вглядывались; и я не поклонник той философии, которая их исследует: философия самообмана гораздо предпочтительнее. Что толку предвосхищать то, что мы не можем предотвратить?

Я не претендую на то, чтобы сообщать вашей светлости какие-либо новости, ибо не знаю ни крупицы и не спрашиваю. Мир — единственное событие, о котором я желаю слышать. Что касается частных новостей, я пережил почти весь мир, с которым был знаком, и не испытываю любопытства к следующему поколению, едва ли больше, чем к двадцатому веку. Жаль, что я не менее равнодушен, ради тех немногих, с кем я переписываюсь — в частности, вашей светлости, которая всегда так добра и пристрастна ко мне, и к которой я бы несомненно приехал, будь я в состоянии совершить долгое путешествие; но так как я хожу не лучше черепахи, я считаю своим долгом не обременять своих друзей, которых я бы только запер дома. В самом деле, и мои ноги, и руки настолько больны, что я теперь почти никогда не обебую вне дома. Будучи столь устаревшим и пресным, я отпущу вашу светлость; и остаюсь, с неизменным почтением к леди Страффорд, вашей светлости покорнейшим слугой.

(482) Граф де Грасс, адмирал французского флота, который Родни разгромил 12 апреля 1782 года и который спустил свой флаг в этом сражении перед «Барфлёром» и сдался сэру Сэмюэлю Худу, высадился в Портсмуте как военнопленный 5 августа. — Ред.

Письмо 252 Достопочтенному Г. С. Конуэю.(483) Строуберри-Хилл, 20 августа 1782 г. (стр. 318)

Вы знаете, я слишком разумен, чтобы ожидать ответа от вас, когда вы так перегружены делами, или писать, когда у меня нет ни малейшего повода. Я бы приехал в город, но в четверг у меня гости, в пятницу я занят с леди Сесилией в Диттоне, а в понедельник я должен обедать и провести день в Сион-хилле; и, поскольку я на двадцать лет старше любого человека моего возраста, я вынужден отдыхать между своими визитами. Я чувствую это особенно в данный момент, так как союзные дома Лукан и Элторп только что завтракали здесь, и я достаточно утомлен.

Я не был в Отлендсе уже много лет; ибо учтите, что я не могу ходить, тем более взбираться на кручу; а у герцога Ньюкасла нет того величия мелких князей из романа или Германии, чтобы предоставлять кареты тем, кто посещает его владения. Он не определился насчет продажи этого места; но, помимо того, что никто не решился его купить, ему необходимо согласие лорда Линкольна.

Вчера я видел еще одного гордого принца, вашего кузена Сеймура из Парижа, и его дочь. Она была так растрепана, что выглядела как кукла-образец, которую потрепали на таможне.

Я очень рад, что война уснула, как пароли в фараоне, и что дождь выплакался до смерти; если только первая не избавит нас от всех разбойников на дорогах, пеших грабителей и взломщиков, или последний не утопит их, ибо никто здесь не смеет выйти после наступления темноты и не чувствует себя в безопасности дома. Когда у вас будет перерыв в ваших маленьких кампаниях, я буду надеяться увидеть вас и леди Эйлсбери здесь.

(483) Печатается впервые.

Письмо 253 Графу Бьюкену.(484) Строуберри-Хилл, 15 сентября 1782 г. (стр. 319)

Поздравляю вашу светлость с приобретением ценной картины Джеймсона. «Мемуары» вашего Общества я еще не получил; но когда получу, прочту с большим удовольствием и прошу вашу светлость передать мою благодарность членам, а также принять ее самому.

В это время года здесь не появляется никакой литературы. Лондон, как я слышу, особенно пуст. Не только начался сезон охоты, но и до семнадцати дней назад шли непрерывные дожди, и не было ни одного летнего дня. Каталог рукописей в Британском музее в двух томах кварто, который, судя по всему, не содержит великих сокровищ, и книга мистера Тируита о роулианской полемике, которая считается полностью победоносной, — вот все новинки, которые я видел с тех пор, как покинул город. Война и политика занимают тех, кто вообще думает — а их не так уж много; и большинство из них довольствуются событиями дня и забывают их на следующий. Но это слишком похоже на старика — винить век; и, поскольку я не имею к нему отношения, я могу так же хорошо молчать и позволить ему развлекаться. Я с большим уважением, милорд, ваш и т. д.

(484) Собрано впервые.

Письмо 254 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 17 сентября 1782 г. (стр. 319)

Вчера у меня не было времени сказать то, что я хотел сказать о вашем приезде сюда. Я, конечно, был бы счастлив видеть вас и леди Эйлсбери в любое время: но было бы бессовестно ожидать этого, когда у вас едва ли есть целый день в месяц, чтобы провести его в собственном доме и присмотреть за своими делами. Друзья, я знаю, придают такое же значение пустякам, как и серьезным вопросам; но так как никогда не было более искренней привязанности, чем моя, то она и самая разумная: ибо я всегда думаю о вас больше, чем о себе. Делайте все, что должны, и будьте уверены, что это именно то, что я больше всего хочу, чтобы вы делали. Нынешняя спешка не может длиться вечно. Ваша нынешняя цель — показать, насколько вы больше подходите для своей должности(485), чем любой другой человек; этим вы также окажете бесконечную услугу и добавите к счету множество частных актов доброты и справедливости. Вы думаете, я стал бы мешать чему-либо из этого? И что я не осознаю этого? Вы думаете обо мне? Если вам удобно в любой момент, приезжайте. За исключением следующего воскресенья, когда я занят обедом вне дома, у меня нет дел до середины октября, когда я поеду в Нанем; и, по пути туда или обратно, возможно, застану вас в Парк-плейс.

Я не совсем доверчив насчет вашего превращения дыма в золото(486): возможно, это потому, что я невежественен. Мне чрезвычайно нравится мистер Мэплтон; и хотя я прожил так долго, что у меня мало доверия, я думаю, вы не могли бы выбрать более надежного человека. Я понимаю, что мое недоверие предотвратило бы все великие предприятия; и все же я не могу не опасаться, что если не отдаться полностью преследованию новой цели, этот риск должен удвоиться. Но я больше ничего не скажу; ибо я даже не хочу отговаривать вас, так как уверен, что ничего не понимаю в этом деле, и поэтому не имею в виду ничего, кроме как держать вашу осмотрительность начеку.

Буря в ночь на понедельник встревожила меня и за флот: и так как мне ничего не остается, кроме как беспокоиться, я сопереживаю как отдельным людям, так и обществу, и думаю обо всех тех, кто может погибнуть, и обо всех тех, кто может стать несчастным из-за такой потери. В самом деле, я больше забочусь об отдельных людях; ибо что касается общества, оно кажется совершенно нечувствительным ко всему! Я не знаю ничего, что стоило бы повторять; и, ответив на все ваше письмо, пожелаю вам спокойной ночи. Ваш всегда.

(485) Мистер Конуэй был теперь главнокомандующим.

(486) Намек на коксовые печи, на которые мистер Конуэй впоследствии получил патент.

Письмо 255 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 3 октября 1782 г. (стр. 320)

Мне казалось, что прошло много времени с тех пор, как я имел честь получить известие от вашей светлости; но, сознавая, как мало я могу отплатить вам каким-либо развлечением, я ждал с терпением. На самом деле, я полагаю, летняя переписка часто сводится к жалобам на нехватку новостей. Несчастливо, что это обычно сезон переписки, как и сезон разлуки. Люди, собравшиеся в столице, ухитряются поставлять материал, но тогда у них нет нужды писать его. Лето, будучи сезоном кампаний, должно быть более плодородным: я рад, когда это не так, ибо что такое отчет о битвах, как не список захоронений? Стервятники и хищные птицы могли бы с удовольствием писать своим корреспондентам в Альпах о таких событиях; но они должны быть печальными темами для тех, у кого нет клювов или когтей. В этот момент, если бы я был эпикурейцем среди акул, я бы радовался, что генерал Эллиот только что отправил туши пятнадцати сотен испанцев на рынок под Гибралтаром(487); но я больше доволен тем, что он отправил лодки и спас некоторых из тех, кого он опрокинул. Что должен был пережить человек с такой чувствительностью, будучи вынужденным исполнить свой долг так хорошо, как он это сделал! Я помню, как слышал от другого такого же гуманного существа, того храброго старого адмирала сэра Чарльза Уэйгера, что за всю свою жизнь он не убил ни одной мухи.

Это разрушение испанской армады — великое событие: очень хорошее, если оно предотвратит битву между лордом Хау и объединенными флотами, на что я надеюсь; и еще лучше, если оно приведет к миру, единственному политическому кризису, на который я смотрю с нетерпением. Если бы этот счастливый момент настал, у наших великих людей, если они у нас есть, было бы достаточно дел, чтобы исправить дела этой страны, если их вообще можно исправить. Но хотя наши кабинетные политики пишут массу писем в газеты, полных планов общественного духа, я сомневаюсь, что нация достаточно трезва, чтобы всерьез взяться за свою собственную работу. Когда никто не исправляет себя, мало хорошего можно ожидать. Мы видим по избытку разбойников, как далеко могут зайти беды, прежде чем будет предпринята попытка их вылечить. Я уверен, исходя из масштабов этого неудобства, что я говорю не просто как старик. Я живу здесь более тридцати лет и привык ходить повсюду в любое время ночи без всякой предосторожности. Теперь я не могу отойти на милю от своего дома после заката без одного или двух слуг с мушкетонами. Я не удивлен, что фазаны вашей светлости были украдены: в прошлую субботу ночью была поймана женщина, нагруженная девятью гусями, и, говорят, она выдала банду из четырнадцати взломщиков — но это студенты; когда им следовало бы получить докторские степени, они не стали бы размениваться на такую мелкую дичь. Те королевские профессора, набобы, научили людей не грабить ради грошей.

Я очень ценю доброту вашей светлости к моему племяннику мистеру Чолмондели. Он разумный, хорошо воспитанный молодой человек, и, я верю, не злоупотребил бы вашей добротой. Мистер Мейсон пишет мне, что будет в Йорке в конце этого месяца. Я должен был поехать в Нанем; но дом так мало продвинулся, что вопрос, могут ли они меня принять. Мейсон, я сомневаюсь, бездельничал там. Я уверен, если он не нашел там муз, он не мог подобрать их в Оксфорде, где нет даже горничной, которая когда-либо жила в семье музы. Тонтон шлет свой поклон всем ягнятам и верит, что леди Страффорд не отвергнет его почтение.

(487) 13 сентября, когда генерал Эллиот отразил великую атаку на Гибралтар — и капитан Кертис из «Бриллианта», командовавший морской бригадой по этому случаю, и его люди спасли множество испанцев, рискуя собственными жизнями. — Ред.

Письмо 256 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 5 ноября 1782 г. (стр. 321)

Я начал письмо в ответ другому человеку, которое прервал, получив ваше, дорогой сэр. Я чрезвычайно обеспокоен плохими известиями о вас; и все же, взвесив их, я льщу себя надеждой, что вы не только вне всякой опасности, но и пережили счастливый кризис, который, надеюсь, продлит вашу жизнь. Преодоленная желчь — это подарок природы нам, кто уже не мальчики: и хотя вы говорите, что устали от жизни из-за страданий, и все же с должной покорностью и философией, это не пугает меня, так как я знаю, что любое недомогание и нарыв, даже в десне, странно обескураживают. Я пишу не просто из сочувствующей дружбы, а чтобы попросить, что если ваша желчь не закрылась или не заживает, дайте мне знать; ибо кора необходима, но ее очень трудно достать подлинную. Мой аптекарь здесь, я полагаю, имеет очень хорошую, и я пришлю вам немного немедленно.

Я поблагодарю вас, но не буду утруждать вас рассказом о себе. У меня не было приступа подагры или какой-либо новой жалобы, но с величайшим трудом я удерживаю гумор от того, чтобы полностью искалечить меня, особенно в руках, которые являются шахтой известковых отложений; но, поскольку они разряжаются сами, я льщу себя надеждой, что они предотвращают более тяжелые атаки.

Я выписываю «Европейский журнал» и считаю его в целом одним из лучших. Я забыл, что было сказано обо мне: иногда меня поправляют, иногда льстят, и мне нет дела ни до того, ни до другого. Я не видел ответа мистеру Уортону, но пошлю за ним.

Я не буду огорчен от своего имени, если доктор Лорт покинет Ламбет и приедет на Сэвил-роу, что в моем районе; но я не думал, что жена — это тот причал, где он поставит свой посох.

Вы дали мне единственную причину, почему я не могу быть совсем не огорчен тем, что вы не печатаете то, что подготовили для прессы. Никакое доброе намерение по отношению ко мне с вашей стороны не удивляет меня — но тогда мне не нужны новые доказательства. Мое желание, на то, что останется от моей жизни, — быть спокойным и забытым. Если бы мой путь начался заново, и можно было бы думать в юности так, как в шестьдесят пять, у меня нет понятия, хватило бы у меня мужества появиться как автор. Знаете ли вы также, что я смотрю на славу теперь как на самое праздное из всех видений? Но эта тема завела бы меня слишком далеко.

Я собираю новое утешение из вашего письма. Почерк намного лучше, чем в большинстве ваших последних писем. Если бы ваша боль не прошла, вы не смогли бы сформировать свои буквы так твердо и отчетливо. Я не буду говорить больше, чтобы не вовлечь вас в большую усталость; позвольте мне получить хотя бы одну строчку в ответ. Ваш сердечно.(488)

(488) Это последнее письмо, адресованное Уолполом мистеру Коулу; который умер в течение шести недель с даты его написания. Событие зафиксировано мистером Гофом во втором томе его издания «Британии» Кемдена. «В Милтоне, небольшой деревне на дороге в Или, было уединение преподобного Уильяма Коула. Здесь, 16 декабря 1782 года, на шестьдесят восьмом году жизни, он завершил жизнь, проведенную в ученых исследованиях истории и древностей этого графства в частности, чему только его ухудшающееся состояние здоровья помешало этому труду разделить пользу. Он был похоронен под колокольней церкви Святого Климента в Кембридже». — Ред.

Письмо 257 Джорджу Колмену, эсквайру.(489) Строуберри-Хилл, 10 мая 1783 г. (стр. 322)

Дорогой сэр, ибо так вы должны позволить мне называть вас, после того как вы были так добры, что прислали мне столь ценный и приятный подарок, как ваш перевод Горация(490) — я желаю, чтобы комплимент оставил нетронутым какой-либо термин, который искренность могла бы использовать без подозрений. Это были бы именно те слова, которые я бы употребил, хваля вашу поэму; и, если бы они оказались слишком простыми, чтобы удовлетворить мою благодарность, я бы удовлетворился подношением истине и ждал бы более благородной возможности принести жертву более теплой добродетели. Если я не потерял память, ваш перевод — лучший из всех, что я когда-либо видел в этом трудном послании. Ваше выражение легко и естественно, а когда необходимо — поэтично. Короче говоря, у него есть главное достоинство: у него есть воздух оригинала.

Ваша гипотеза в вашем комментарии очень остроумна. Я не знаю, верна ли она, чего теперь нельзя узнать; но если целью послания было, как вы предполагаете, намекнуть в деликатной и дружеской манере старшему из сыновей Пизона, что он написал плохую трагедию, Гораций, безусловно, выполнил свой план с большим искусством; и, я думаю, никто не сможет показать, что что-либо в поэме противоречит вашей идее. Более того, если он пошел дальше и намеревался скрыть свою цель, придав своему посланию вид общих правил о поэзии и трагедии, он достиг обеих целей; и в то время как юноша, его друг, был одновременно исправлен и не посрамлен, все остальные читатели были оставлены в неведении, кроме вас, и отвлечены на другие следы.(491) Извините мой комментарий к вашему комментарию, но у меня не было другого способа доказать, что я действительно одобряю как вашу версию, так и критику, кроме как изложив основания моего одобрения. Если вы исказили смысл оригинала, чтобы поддержать свою собственную гипотезу, я не смог обнаружить ваше искусство; ибо я не вижу, где оно было применено. Если вы придали Горацию больше смысла, чем он имел право, вы оказали ему услугу, ибо вы сделали все его послание последовательным, красота, которую все очки всех его комментаторов не смогли обнаружить — но, действительно, они действуют по глубоким законам критики, вы — по законам здравого смысла, который, шагая по ровному естественному пути, очень склонен прибыть к цели быстрее, чем те, кто путешествует по Аппиевой дороге; которая была очень дорогой и долговечной работой, но очень неудобна, и в настоящее время не ведет к четверти тех мест, к которым она была изначально направлена.

Я, сэр, с большим уважением, ваш покорнейший и обязанный покорный слуга.

(489) Собрано впервые.

(490) Его перевод «Послания к Пизонам об искусстве поэзии» Горация. — Ред.

(491) Мнение епископа Херда заключалось в том, что «это было надлежащей и единственной целью Горация просто критиковать римскую драму»; но мистер Колмен принял противоположную позицию. «Если моя пристрастность к моему оплакиваемому другу, мистеру Колмену, — говорит доктор Джозеф Уортон, — не вводит меня в заблуждение, я бы счел его изложение дела самым здравым из всех опубликованных. Он полагает, что старший Пизон написал или задумал поэтическое произведение — вероятно, трагедию, и доверительно сообщил свое произведение Горацию; но Гораций, либо не одобряя работу, либо сомневаясь в поэтических способностях старшего Пизона, или и то, и другое, хотел отговорить его от всяких мыслей о публикации. С этой целью он написал свое Послание, адресовав его, с учтивостью и деликатностью, совершенно соответствующими его признанному характеру, безразлично всей семье, отцу и двум его сыновьям». — Ред.

Письмо 258 Графу Бьюкену.(492) Строуберри-Хилл, 12 мая 1783 г. (стр. 324)

Милорд, я не знал, пока не получил честь письма вашей светлости, что какие-либо препятствия были чинимы вашему уставу. Поздравляю вашу светлость и Общество с поражением той оппозиции, которая не кажется либеральной. Поиск национальных древностей редко был объектом, я полагаю, любого университета: почему они должны мешать другим маршировать по этому пути? Я часто думал, что английское Общество антикваров сбилось с пути, когда вмешивалось в римские остатки, особенно если они не были обнаружены на нашем острове. Если бы я высказался откровенно, я бы признал, что считаю большинство реликвий римлян, найденных в Британии, малозначимыми, если только они не относятся к таким императорам, которые посещали нас. Провинциальные армии, дислоцированные в столь отдаленном и варварском квартале, как мы были тогда, действовали мало, произвели мало того, что стоит помнить. Надгробия, воздвигнутые легионерским офицерам и их семьям, ныне возвеличенные титулом надписей; и валы и рвы, окружавшие лагеря, которые мы понимаем гораздо лучше по книгам и планам, чем по таким слабым фрагментам, преподносятся с большой помпой и не говорят нам ничего нового. Новое основание вашей светлости, кажется, идет по гораздо более рациональному и полезному плану. Биография выдающихся людей вашей страны будет честью для Шотландии, для этих выдающихся людей и для авторов: и может значительно способствовать общей истории; ибо исследование частных жизней может выявить множество анекдотов, которые могут раскрыть государственные секреты или объяснить отрывки в таких историях, которые уже были написаны; особенно если нравы времен могут войти в частную биографию, хотя до Вольтера нравы редко взвешивались в общей истории, хотя очень часто они были источниками значительных событий. Я буду очень счастлив видеть такие жизни, которые будут опубликованы, пока я остаюсь в живых. Я не могу внести ничего существенного в задуманный вашей светлостью отчет о Джоне Ло. Я слышал много анекдотов о нем, хотя ни одного, который я мог бы гарантировать, особенно тот о дуэли, из-за которой он бежал рано.(493) На днях я встретил отчет в какой-то французской литературной газете, не помню какой, о том, что он увез жену другого человека. Леди Кэтрин Ло, его жена, жила во время его власти во Франции самым величественным образом. Ваша светлость знает, конечно, что он умер и похоронен в Венеции. У меня есть два или три разных его портрета, и отличная голова его в мелках работы Розальбы, лучший из ее портретов. Он, безусловно, очень похож, ибо, если бы струящийся парик был превращен в женский головной убор, это было бы точное сходство леди Уоллингфорд, его дочери, которую я часто вижу у герцогини Монтроз и которая отнюдь не выглядит на тот возраст, которого достигла. Ло был очень необычным человеком, но вовсе не достойным уважения.

Я не помню, говорил ли я когда-нибудь вашей светлости, что многие грамоты ваших древних королей хранятся в Шотландском колледже в Париже, и, вероятно, многие другие диковинки. Думаю, я упоминал многие картины старого дома Ленокс в древнем замке в Обиньи.

(492) Собрано впервые.

(493) Эвелин в своем Дневнике дает следующий отчет об этой дуэли: «22 апреля 1694 года. Очень молодой человек по имени Уилсон, младший сын того, у кого было не более двухсот фунтов стерлингов годового дохода, жил в одежде и экипаже богатейшего дворянина, имел дом, мебель, кареты, верховых лошадей, держал стол и все прочее соответственно, выкупил поместье своего отца и дал приданое своим сестрам, будучи вызванным на дуэль неким Ло, шотландцем, был убит, нечестно. Ссора возникла из-за того, что он забрал свою собственную сестру из квартиры в доме, где у этого Ло была любовница, что хозяйка дома, считая это унижением для него и теряя из-за этого, подстрекала Ло к этой дуэли. Он был схвачен и осужден за убийство. Загадка в том, как этот столь молодой джентльмен, очень трезвый и с хорошей репутацией, мог жить таким дорогим образом; это не могло быть обнаружено всеми возможными усилиями или просьбами его друзей заставить его раскрыть это. Не было видно, чтобы его содержали женщины, азартные игры, фальшивомонетничество, грабежи или химия; но он иногда говорил, что, если бы он прожил сколько угодно долго, у него было бы чем содержать себя таким же образом. Это было предметом многих разговоров». Ло был признан виновным в убийстве, и ему был вынесен смертный приговор. Однако он нашел способ сбежать и благополучно добрался до континента. Награда в пятьдесят фунтов за его поимку появилась в «Лондонской газете» от 7 января 1695 года. — Ред.

Письмо 259 Достопочтенному Джорджу Хардингу. Беркли-сквер, 17 мая 1783 г. (стр. 325)

Хотя я не буду привязан к Строуберри в этот день через две недели, я приму ваше предложение, дорогой сэр, потому что мое время больше в моем распоряжении, чем ваше, и у вас может не быть другого дня, чтобы уделить мне позже. Благодарю вас за вашего второго: который я прочту так же внимательно, как и предыдущего. Это не ваша вина, если вы еще не сделали сэра Томаса Рамболда белым как снег для меня.(494) Природа провиденциально дала нам мощное противоядие от красноречия, иначе преступник, у которого лучший адвокат, избежал бы наказания. Но когда риторика и логика шатают моих лордов-судей, вступает предрассудок, и, без единого аргумента, который составил бы силлогизм, опровергает господ Демосфена, Туллия и Хардинга, и заставляет их светлости видеть так же ясно, как любая старуха в Англии, что вера — гораздо лучшее правило веры, чем доказательство. Это как раз мой случай: я верю, более того, я буду верить, что никто никогда не ездил в Индию с честными намерениями. Если он возвращается со 100 000 фунтов, ясно, что я был прав. Но у меня есть еще более сильное доказательство; мой лорд Кок говорит: «Поймай вора вором»; мой лорд-адвокат(495) говорит: «Сэр Томас — мошенник»: ergo. — Я не могу дать столь полный ответ на остальную часть вашей записки, как, я верю, сделал на ваши доводы, потому что последние напечатаны, а ваша записка — рукописная. Теперь, к сожалению, я не могу прочитать и половины ее; ибо, позвольте мне сказать, что либо ваш почерк, либо мои очки настолько плохи, что я обычно угадываю ваш смысл, а не расшифровываю его, и в этот раз контекст не послужил мне хорошо.

(494) Законопроект о наказаниях и штрафах против сэра Томаса Рамболда, бывшего губернатора Мадраса, в это время находился на рассмотрении в Палате общин. 1 июля дальнейшее рассмотрение законопроекта было отложено до 1 октября; в результате чего все дело развалилось. — Ред.

(495) Мистер Дандас, впоследствии лорд Мелвилл. «Я считаю его, — сказал мистер Уилберфорс в июне 1781 года, — первым оратором на министерской стороне в Палате общин, и в его характере есть мужественность, которая не дает ему уклоняться от вопроса; он принимает все предпосылки своих противников и борется с ними на их собственной почве». Жизнь, том I, стр. 21. — Ред.

Письмо 260 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 24 июня 1783 г. (стр. 326)

Хотя пристрастие вашей светлости распространяется даже на мои письма, вы должны заметить, что они становятся такими же устаревшими, как и пишущий. Новости — душа писем: когда мы придаем им тело нашего собственного изобретения, это так же непохоже на жизнь, как статуя. Я настолько отстранился от мира, что газеты знают все раньше меня, особенно с тех пор, как они узурпировали право сообщать обо всем, частном, так же как и публичном: и, следовательно, гораздо больше, чем я хотел бы знать или хотел бы сообщать. Когда я слышу о делах гораздо более молодых людей, они не переходят из моих ушей в мою память; и ваша светлость не интересуется ими больше, чем я. И все же, когда сводишь свои отделы к таким узким пределам, твоя переписка страдает от этого. Однако, поскольку я желаю показать только свою благодарность и привязанность, а не свой ум, я, безусловно, буду повиноваться вашей светлости, пока вы довольны читать мои письма, после того как я честно сказал вам, как мало они могут развлечь вас.

Что касается импорта французов, я полагаю, у нас будет их немного. Они не разорили нас так тотально войной, тем более не обогатились сами настолько, чтобы те, кто был здесь, жаловались так жалобно на дороговизну Англии, что, вероятно, они удержат других от подобной поездки; и, такова их непостоянство, французы не постоянны ни в чем, кроме восхищения собой. Их англомания, я слышу, поднялась или опустилась от наших обычаев к нашим персонам. Англичане в моде в Версале. Мистер Эллис(496), написавший несколько милых стихов в Бате два или три года назад, там фаворит. Тот, кто был таковым, или может быть до сих пор, красавец Диллон, приехал с совсем другим поручением; короче говоря, купить любой ценой книгу, написанную Линге, которая только что выходила, под названием «Антуанетта». Это скажет вашей светлости, почему красавец Диллон(497) был посланником.

Месье де Гинь и его дочери приезжали сюда; но это было в восемь часов вечера в разгар потопа. Вы можете быть уверены, что я был очень польщен таким визитом! Я был вынужден зажечь свечи, чтобы показать им хоть что-то; и должен был бы зажечь луну, чтобы показать им виды. Если это их способ осмотра Англии, они могли бы так же хорошо смотреть на нее в оперный бинокль с берегов Кале.

Мистер Мейсон должен приехать ко мне в воскресенье и застанет меня очень занятым заготовкой моего сена, которое еще не скошено. Не знаю почему, но люди всегда больше беспокоятся о своем сене, чем о зерне или двадцати других вещах, которые стоят им дороже. Полагаю, мой лорд Честерфилд или какой-то такой диктатор сделал модным заботиться о своем сене. Никто не проявляет беспокойства о получении своей ренты.

Мы обменяли весну и лето на осень и зиму, так же как день на ночь. Если бы религия или закон предписывали людям любить свет, виды и зелень, я бы не удивился, если бы упрямство заставило нас ненавидеть их; нет, и если бы общество заставило нас предпочесть жить всегда в городе, а не в уединении и красоте. Но это не тот случай. Самые модные спешат в деревню на Рождество и Пасху, какая бы плохая ни была погода; и самые изысканные дамы, которые никуда не пойдут до одиннадцати вечера, конечно, проводят больше утомительных часов в Лондоне в одиночестве, чем провели бы в деревне. Но все это не мое дело: они делают, что хотят, и я тоже; и я чрезвычайно терпим к людям, которые совершенно безразличны ко мне. Солнце и времена года не вышли из моды, когда я был молод; и я могу делать что хочу с ними теперь, когда я стар: ибо мода, к счастью, не закон, кроме как для ее приверженцев. Будь мне двадцать пять, смею сказать, я бы считал каждую прихоть моих современников очень мудрой, как я делал тогда. В одном свете я всегда на стороне молодых, ибо они только молча презирают тех, кто не соответствует их установлениям; но старость очень склонна сердиться на смену обычаев и быть пристрастной к другим, не лучше обоснованным. Счастлив тот, кто не занят ничем более серьезным. Счастливо для нации, когда простые моды — это тема, которая может занять ее внимание; ибо, хотя рассеянность может привести к более серьезным моментам, она начинается с легкости и спокойствия: и по крайней мере те, кто живет до того, как сцена меняется, удачливы, рассматривая и сравнивая себя с различными регионами, которые не наслаждаются параллельным счастьем. Признаюсь, мои размышления в настоящее время couleur de rose. Я не очень ожидал дожить до мира без гораздо более обширного разорения, чем то, что пало на нас. Я не буду зондировать будущее в поисках менее приятных предположений. Прогнозисты могут видеть много семян темного оттенка; но я слишком стар, чтобы смотреть вперед. Без всяких предзнаменований здравый смысл говорит, что в революции веков нации должны иметь неблагополучные периоды. Но почему я должен мучить себя тем, что может случиться через двадцать лет после моей смерти, больше, чем тем, что может случиться через двести? И я не буду более заинтересован в одном, чем в другом. Это не безразличие к моей стране: я желаю, чтобы она всегда была счастлива; но так же я желаю и всем другим странам. И все же кто мог бы когда-либо провести спокойный момент, если бы такие будущие спекуляции беспокоили его?

Прощайте, мой добрый лорд! Сомневаюсь, что это письмо имеет больше признаков старческого слабоумия, чем то, о котором я объявил в начале. Когда у меня не было новостей, чтобы послать вам, это не было причиной утомлять вас банальностями. Но снисходительность вашей светлости портит меня. Разве не выглядит так, будто я думал, что, поскольку вы хвалите мои письма, вам понравится все, что я скажу? Не подумает ли леди Страффорд, что я злоупотребляю вашим терпением? Я прошу прощения у обоих и остаюсь для обоих покорнейшим слугой.

(496) Джордж Эллис, эсквайр; впоследствии участник «Роллиады»; соавтор мистера Каннинга и мистера Фрера в «Анти-якобинце» и редактор «Образцов древних английских романов» и т. д. Он умер в 1815 году в возрасте семидесяти лет. Сэр Вальтер Скотт во введении к пятой песни «Мармиона» так обращается к нему —

Ты, кто можешь придать легчайшему стиху
Непедантичную веселую мораль,
И не менее заставить скучнейшую тему лететь
На крыльях неожиданного остроумия;
В письмах, как и в жизни, одобренный,
Пример почитаемый и любимый;
Дорогой Эллис! передай барду
Урок твоего магического искусства
Завоевывать сразу голову и сердце, —
Одновременно очаровывать, наставлять и исправлять,
Мой гид, мой образец и мой друг!» — Ред.

(497) «Полковник Эдвард Диллон был особенно знаком с ним», — говорит Рэксалл в своих посмертных Мемуарах; «он происходил, я полагаю, побочно от благородной ирландской семьи графов Роскоммон, хотя его отец занимался торговлей вином в Бордо; но его обычно называли «Граф Эдуард Диллон» и «Красавец Диллон». По моей оценке, он обладал малой претензией на последний эпитет: но превосходил большинство людей в росте, как лорд Уитворт, лорд Хью Сеймур и другие лица, на которых Мария-Антуанетта бросала благосклонный взгляд. Что она выказала ему некоторые неосторожные знаки предпочтения на балу, которые, когда они имели место, вызвали комментарии, это правда; но они доказывают лишь нескромность и легкомыслие с ее стороны». — Ред.

Письмо 261 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 1 августа 1783 г. (стр. 328)

Это было бы великим счастьем для меня, мой дорогой лорд, если бы такие пустяки, как мои письма, могли внести вклад в любую часть вашей светлости; но так как ваша собственная пристрастность придает им главное достоинство, вы видите, что они обязаны больше вашей дружбе, чем автору. Не в моих интересах обесценивать их; тем более подрывать фундамент их единственной ценности. И все же было бы нечестно не предупредить вашу светлость, что если мои письма имели какую-либо внутреннюю рекомендацию, они должны терять ее с каждым днем. Годы и частые возвращения подагры сделали из меня руину. Тупость, в форме лени, растет во мне. Я бездеятелен, безжизненен и настолько безразличен к большинству вещей, что я ни о чем не спрашиваю и не помню никаких тем, которые могли бы оживить мои письма. Ничто не так пресно, как мой способ проводить время. Но мне не нужно уточнять то, о чем говорят мои письма. В них не осталось духа; и они были бы совершенно неодушевленными, если бы привязанность и благодарность к вашей светлости были так же подвержены угасанию от старости, как наши более забавные качества. Я не завожу новых связей; но лелею те, что остались, со всем теплом юности и благочестием седых волос.

Погода здесь была и остается, с очень редкими перерывами, удушливо жаркой по сей момент. Думаю, это пошло мне на пользу, хотя из-за перегрева я несколько дней прихрамывал. Урожай уже наполовину собран во всех наших окрестностях, и настолько чист, что не видно ни мака, ни василька. Кажется, каждое поле пропололи, как лужайку для игры в шары у Бриско. Если Церера, которая как минимум не моложе многих наших светских дам, любит украшать себя цветами, как они, то она должна быть уязвлена, и с большим основанием: ведь она всегда выглядит прекрасно с головными уборами из ультрамарина и киновари, чего современные богини не могут добиться и вполовину так долго, как им кажется. Поскольку Провидение осыпает нас столькими благами, я желаю, чтобы мир их упрочил! Я уверен, что он был необходим; и если он не может нас восстановить, где бы мы оказались, если бы война продолжалась? Признаюсь, мое мнение о нашем положении и перспективах меланхолично, и не из-за нынешней политики, а из-за прошлой. Боюсь, мы упустили самое блестящее положение на долгий срок! С политикой я покончил окончательно. Я желаю, чтобы нынешние министры продержались, ибо я лучшего мнения об их принципах, чем об их противниках (с несколькими оговорками с обеих сторон), как и об их способностях. Но было бы глупо с моей стороны беспокоиться о новых поколениях. Как мало я могу разглядеть в их прогрессе!

Я несколько удивлен новой графиней Денби. Как женщина могла стремиться уподобиться Прометею, чтобы ее терзал, клевал и грыз коршун? Прошу прощения у вашего графского достоинства, но я не мог представить, что корона настолько соблазнительна!

Леди Браун полностью поправилась, если только у нее не случится рецидив от того, что мы терпим в Туикенем-парке от лорда Нортеска, старого моряка, который приехал в Ричмонд с визитом к герцогу Монтрозу. Думаю, бедняга лишился рассудка, по крайней мере, он лишает его нас. Это самая непрерывная и бессвязная рапсодия, которую когда-либо приходилось слышать. Он сидит за карточным столом и выливает на миссис Н*** все, что когда-либо случалось в его плаваниях или его памяти. Он подробно описывает корабельный паек и говорит с ней так, будто она его старший помощник. Затем по утрам он возит свою дочь в город смотреть собор Святого Павла, Тауэр и Вестминстерское аббатство, а по вечерам извергает все, что видел, пока мы уже не можем отличить туза пик от карманного пистолета королевы Елизаветы в арсенале. Помилуй нас Бог! И помилуй ваше лордство тоже! Почему вы должны быть оглушены этим набатом? Было ли у вас землетрясение, милорд? У многих были свои. Уверяю вас, у меня было свое. Больше недели назад, когда я был совершенно бодр, дверцы шкафа у моей кровати загремели без дуновения ветра. Я вообразил, что кто-то ходит по свинцовой крыше или вломился в комнату подо мной. Было между четырьмя и пятью часами утра. Я позвонил в колокольчик. Прежде чем слуга успел прийти, это повторилось снова и было в точности похоже на горизонтальный тремор, который я ощутил от землетрясения несколько лет назад. Поскольку я позвонил один раз, ясно, что я не спал. Я позвонил снова, но больше ничего не услышал. Я совершенно убежден, что было какое-то сотрясение, и неудивительно, что ужасные извержения огня на побережьях Италии и Сицилии должны были вызвать некоторое изменение, которое слабо распространилось сюда и способствовало жаре и туманам, которые были столь необычны. Джордж Монтегю сказал о нашем последнем землетрясении, что оно было таким ручным, что его можно было погладить. Приятно жить там, где можно рассуждать о них, не страшась их! Какое удовлетворение вы бы получили, воздвигнув такой памятник своего вкуса, милорд, как Вентворт-Касл, если бы не знали, что он может быть опрокинут в одно мгновение и раздавить вас? Ожидается сэр Уильям Гамильтон: он копался во всех этих разрушениях. Из всех призваний я бы не хотел быть профессором землетрясений! Я предпочитаю занятия, которые couleur de rose; и никогда не думал бы о бедствиях, если не могу ничего сделать, чтобы облегчить их. И все же это слабость ума, которую я не защищаю. Более достойны уважения те, кто может философски созерцать великий театр событий, или, скорее, этот наш маленький театр! В какой-то более обширной сфере они могут смотреть на катастрофу в Мессине, как мы — на разрушение муравейника.

Боже мой! Какая мешанина мое письмо! Оно похоже на выдержки из книг в ежемесячном журнале! У меня не было права осуждать бредни бедного лорда Нортеска! Леди Страффорд подумает, что он заразил меня. Доброй ночи, мой дорогой лорд и леди! Ваш вечно преданный.

(498) Намек на фигуру лорда Денби и его герб, изображенный на распростертом орле. — Изд.

(499) Джордж, шестой граф Нортеск, морской офицер с отличием, дослужившийся до звания адмирала белого флага. Умер в 1792 году. — Изд.

(500) В течение этого года в Калабрии и на Сицилии произошла серия сильных землетрясений. В феврале город Казаль-Нуово был полностью поглощен, и принцесса Джераче Гримальди вместе с более чем четырьмя тысячами человек погибла в одно мгновение. Жители Сциллы, которые во главе со своим принцем спустились со скалы и укрылись на морском берегу, были смыты огромной волной, вернувшейся с земли, которую она затопила. — Изд.

(501) Мессина и все северные части Сицилии сильно пострадали от природных потрясений, упомянутых в предыдущем примечании. — Изд.

Письмо 262 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 15 августа 1783 г. (стр. 330)

Обращение от волонтеров действительно любопытно и на первый взгляд немного по-ирландски. Что! Они хотят сбросить наш парламент и при этом исправить его? Это похоже на то, как если бы кто-то исправил вопрос в Палате общин, а затем проголосовал против него. Но я полагаю, они скорее стремятся усилить здесь неразбериху, чтобы у нас не было досуга препятствовать их прогрессу; по крайней мере, это может быть намерением лидеров. Большими массами руководят только тогда, когда они сами искренни, в то время как их лидеры таковыми не являются: но моя голова недостаточно ясна, чтобы применить это к разным вопросам, да и не смог бы я принести никакой пользы, если бы была. Вся наша система стала разрозненным хаосом, и время должно переварить его или взорвать в скором времени. Я не вижу выхода из него и не ожидаю ничего благоприятного, кроме как от случая, который часто внезапно останавливает неразбериху. Чтобы восстановить нас с помощью какой-либо системы, потребовалась бы единственная голова, наделенная мудростью, выдержкой, обходительностью, стойкостью, полной и нераздельной властью и искренним патриотизмом, лишенным всяких личных взглядов. Где найти это чудо? И как оно могло бы обладать властью, если бы у него было все остальное? А если бы оно обладало властью, как оно могло бы быть лишено этой власти снова? И если бы не было, как долго оно сохранило бы свои добродетели? Власть и мудрость вскоре объединились бы, подобно Антонию и Августу, чтобы уничтожить своего коллегу — добродетель, за то, что он жалкое существо, подобное Лепиду. Короче говоря, масса материи слишком велика для меня: я ухожу из мира и не могу беспокоиться об этом. Я думаю о вашей роли в нем и желаю сохранить вас там, где вы есть, ради пользы, которую вы можете принести. Я высокого мнения о мистере Фоксе и верю, что благодаря откровенности вы можете стать настоящими друзьями, что было бы весьма выгодно для страны. В моем сознании нет конкуренции, когда дело касается вас: но Фокс — тот министр, с которым я больше всего желаю вашего объединения, — действительно, ко всем остальным я безразличен или враждебен: но, помимо его превосходных способностей, у него есть либеральность в действиях, которая мне по вкусу; это похоже на прямоту моего отца и не имеет никаких жалких маленьких уловок государственного деятеля.

Ваши партии меня не соблазняют, потому что я недостаточно здоров, чтобы присоединиться к ним: но и не остановят меня, хотя я предпочел бы найти только вас, леди Эйлсбери и миссис Дамер. Я не серьезно болен; нет, в целом я лучше, чем был в прошлом году: но я замечаю в себе достаточно упадка, чтобы осознать, что чаша весов легко может склониться в худшую сторону. Это наблюдение делает меня очень безразличным ко всему, что не лежит у меня на сердце. Следовательно, то, что касается вас, является, как и всегда было на протяжении более сорока лет, главной целью. Прощайте!

Письмо 263 Достопочтенному Г. С. Конуэю.(502)

Строуберри-Хилл, воскресенье, 27 августа 1783 г. (стр. 331)

Хотя я начинаю свое письмо в воскресенье и датировал его этим днем, я вспоминаю, что оно может не застать вас, если вы уедете в город во вторник, и поэтому я не отправлю его на почту до завтра. Я могу дать вам лишь посредственный отчет о себе. Я ездил к лорду Дакру: но то ли жара и усталость были для меня слишком велики, то ли гром превратил меня в кислоту, ибо я слаб, по крайней мере, как разбавленное пиво, я вернулся с подагрой в левой руке и правой ноге. Последняя приковала меня к дому на три дня; но хотя лодыжка все еще опухшая, я не сижу дома: однако я напуган и больше не рискну отправляться в экспедиции; ибо мои руки и ноги настолько больны, что я не чувствую себя комфортно ни сам, ни для кого-либо другого, находясь вне дома, когда я должен ограничивать их, оставаться один или рисковать болью, которую причиняет малейшая усталость. В этот момент на меня наложено даже худшее эмбарго, чем хромота. Принц Гессенштейн написал, что хочет нанести мне визит — не знаю когда. Я только что ответил на его записку и постарался ограничить ее смысл самым кратким значением, предложив ему обед или завтрак. Я лучше останусь в постели, чем буду ломать наш северный французский вместе в течение двенадцати часов.

Я не знаю на свете ничего, кроме собственных бедствий. Еще одна — то, что весь вчерашний день я думал, что всех моих золотых рыбок украли. Я не уверен, что их не украли; но мне говорят, что они держатся на дне из-за жаркой погоды. Завтра утром все будет вычерпано, и тогда я узнаю, исчезли они или сварились.

Как только погода остынет до английской нормы, я увижу вас в Парк-плейс или в городе: но думаю, не раньше конца следующего месяца, если только не обрету больше мужества, чем имею сейчас; ибо если бы у меня случился настоящий приступ и я был бы прикован к постели в такие душные дни, у меня не хватило бы сил перенести это. Я только что установил три новые скамейки вокруг своей лужайки для игры в шары, чтобы совершить четыре этапа прогулки. Прощайте!

Понедельник утром.

Когда я вставал сегодня утром, я получил экспресс от вашей дочери, что она привезет мадам де Камбис и леди Мельбурн обедать здесь завтра. Я буду очень рад этой компании, но это приводит Филиппа и Маргарет в отчаяние, чтобы приготовить им обед: здесь ничего нельзя достать; мы должны послать в Ричмонд, Кингстон и Брентфорд; я должен одолжить повара у мистера Эллиса и чьего-нибудь кондитера, и выпросить у кого-нибудь фруктов, ибо у меня самого ничего этого нет, и я ничего не смыслю в этом деле: но это дело Филиппа и Маргарет, а не мое; и чем хуже будет обед, тем более готическим мадам де Камбис сочтет его.

Я опустошал свой пруд, что занимало меня больше, чем честь моей кухни; и в иле мутной воды я нашел все свое золото, как Даннинг и Барре(503) в прошлом году. Я выловил пятнадцать молодых рыбок полуторагодовалого возраста для леди Эйлсбери и приберег их как подношение, достойное Амфитриты в вазе, в кошачьей вазе(504), среди лазурных цветов, которые цветут. Они слишком дородны, чтобы носить их в нюхательной соли в кармане. Я хотел бы, чтобы вы могли придумать какой-нибудь способ, чтобы лодочник зашел за ними и перевез их в Хенли. Они не изменили свой цвет, но изменят в следующем году. Как было бы удачно, если бы вы встретили свою дочь около Тернем-Грин и вернулись с ними!

(502) Напечатано впервые.

(503) В предыдущем году, благодаря влиянию лорда Шелберна, полковнику Барре была назначена значительная пенсия, а мистеру Даннингу — пэрство и пенсия. — Изд.

(504) Китайская ваза, в которой утонула любимая кошка Уолпола Селима. См. «Сочинения Грея», том I, стр. 6. — Изд.

Письмо 264 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 12 сентября 1783 г. (стр. 332)

Ваше лордство говорит мне, что надеетесь, что мое лето прошло приятно, как наша Темза — не могу сказать, что оно прошло очень приятно для меня, хотя, как и Темза, сухо и мелко; ибо так или иначе я подхватил ревматическую лихорадку в сильную жару и не могу от нее избавиться. Я только что был в Парк-плейс и Нунеме в надежде, что смена воздуха вылечит меня; но безрезультатно. Действительно, поскольку отсутствие сна — моя главная жалоба, боюсь, мне придется воспользоваться совсем другим и более неприятным средством — воздухом Лондона, единственным местом, которое, как я обнаружил, подходит мне, когда я нездоров. Я был там две ночи две недели назад и спал прекрасно. Напрасно моя предрасположенность к Строуберри заставляла меня пытаться убедить себя, что все это лишь воображение: но, боюсь, причины, которые кажутся вескими, хотя и противоречат нашим склонностям, должны быть верными. Лондон в это время года — такое же тошнотворное лекарство, как любое в аптеке. Я не мог найти себе совсем никакого дела и поэтому пошел к Эстли, что, признаться, было гораздо выше моих ожиданий. Я больше не удивляюсь, что Дарий был избран царем благодаря наставлениям, которые он давал своему коню; ни тому, что Калигула сделал его консулом. Эстли может заставить своих танцевать менуэты и хорнпайпы: что более необычно, чем заставить их голосовать на выборах или исполнять роль магистрата, что животные с меньшими способностями могут выполнять так же ловко, как возвращающий офицер или мастер в канцелярии. Но у меня не будет теперь даже Эстли: ее Величество королева Франции, у которой столько же вкуса, сколько у Калигулы, вызвала всю труппу в Париж. Сэр Уильям Гамильтон был в Парк-плейс и рассказал нам ужасные истории о Калабрии: он выглядит намного старше и имеет патину бронзы.

В Нунеме я был очень доволен улучшениями как внутри дома, так и снаружи. Мистер Мейсон был там; и, поскольку он блистает в любом искусстве, он помогал миссис Харкорт своими новыми открытиями в живописи, с помощью которых он объединит миниатюру и масло. Действительно, она очень способная и необыкновенная ученица. Поскольку наши профессора, кажется, утратили искусство колорита, я рад, по крайней мере, что у них есть недипломированные ассистенты.

У нас наконец изобилие и мир; следовательно, есть досуг для возмещения некоторых наших потерь, если у нас хватит ума взяться за эту задачу. О том, что произойдет, я не буду строить догадок, так как маловероятно, что я увижу многое из того, что грядет. Наши враги унизили нас достаточно, чтобы удовлетворить их; и мы так плохо преуспели в нововведениях, что, конечно, не будем спешить искушать новые бури.

Из этого места я не могу послать вашему лордству ничего нового или занимательного, и не ожидаю больше дичи в городе, куда меня должно нести только в поисках здоровья. Возможно, это тщетная погоня в моем возрасте; но в моем возрасте нельзя полагаться на то, что природа сама совершит исцеление, не помогая ей; всегда успеется забросить себя, когда никакая забота не облегчит наш упадок. Надеюсь, ваше лордство и леди Страффорд долго не будут нуждаться в таких заботах; и я не говорил бы так много о своих трещинах, если бы мне было что еще рассказать вам. Было бы глупо стремиться к живости, когда она ушла: и, хотя живой старик иногда бывает приятным существом, притворяющийся старик смешон. Боли и аптекарь не могут дать человеку подлинной бодрости; достаточно, если они не делают его раздражительным. Ваше лордство так любезны, что принимаете меня таким, какой я есть, и вы не найдете во мне ничего более фальшивого, чем искреннее уважение и благодарность, с которыми я имею честь быть самым преданным покорным слугой вашего лордства.

Письмо 265 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 11 октября 1783 г. (стр. 334)

Мой ревматизм, благодарю ваше лордство, определенно лучше, хотя и не совсем прошел. Он был очень беспокоен по ночам, пока я не принял кору; но это лекарство заставляет меня спать, как опиум. Но я больше не буду говорить об этом, ничто так не утомительно, как говорить о хронических жалобах: имеет ли кто-то право взывать к состраданию других, когда приходится возобновлять обращение ежедневно и месяцами?

Вид Ирландии очень бурный.(505) Боюсь, они причинят нам существенный вред, не принеся пользы себе. Если они добьются очень коротких сроков парламента, они навредят себе больше, чем нам, введя неразбериху, которая предотвратит их улучшения. Какая бы страна ни приняла короткие сроки парламента, она, я полностью убежден, будет вынуждена вернуться к своей прежней практике; я имею в виду, если возникшие беспорядки не приведут к деспотизму того или иного рода. Мне очень жаль, что мистер Мейсон соглашается пытаться возродить Ассоциации.(506) Мне кажется, наше состояние настолько плачевно, что вместо нововведений следует испробовать каждую целительную меру. Что касается меня, я не ожидаю ничего, кроме раздоров, и не обеспокоен тем, что я так стар. Я так стар, что, если бы я был склонен к новизне, я бы подумал, что она мало подходит моему возрасту. Мне было бы стыдно, когда придет мой час, быть пойманным в бунте деревенских сквайров и пасторов, и произносить речи перед толпой с трясущейся головой. Лидер фракции должен быть молодым и энергичным. Если пожилой джентльмен и получает перевес, он может быть уверен, что более молодые люди рассчитывают на его уход и только льстят ему, чтобы унаследовать его влияние, в то время как они смеются над его неуместной активностью. По крайней мере, таковы были бы мои мысли, так как я больше всего боюсь стать посмешищем для молодежи, если они застанут меня вне моей сферы.

Я видел пьесу лорда Карлайла, и в ней много достоинств — возможно, больше, чем ваше лордство ожидает. Язык и образы — лучшая часть, после двух главных сцен, которые действительно прекрасны.(507)

Я, как ваше лордство знает и говорит, всегда любил и уважал леди Фицуильям. Я едва знаю лорда; но, из того, что слышал о нем в Палате лордов, составил хорошее мнение о его здравом смысле; о его характере я никогда не слышал ничего плохого; что является большим свидетельством в его пользу, когда существует так много ужасных характеров и когда все выдающиеся личности подвергаются пыткам, чтобы их мельчайшие действия свидетельствовали против них.

Вы можете быть уверены, мой дорогой лорд, что я искренне сочувствую потере леди Страффорд и вашей потере четвероногих друзей. Здравый смысл и верность — замечательные рекомендации; и когда встречаешь их и можешь быть уверен, что тебя не обманывают, я не могу думать, что две дополнительные ноги — это какой-то недостаток. По крайней мере, я знаю, что у меня были друзья, которые никогда бы не расстроили и не предали меня, если бы ходили на четырех ногах.

У меня нет новостей для вашего лордства; действительно, я не спрашиваю ни о каких и не желаю слышать. Откуда придет что-то хорошее? Я каждый день удивляюсь, слыша, как люди жаждут новостей. Если есть какие-то, они обязательно услышат их. Как можно быть любопытным узнать, не знаешь что; и постоянно любопытным знать? Неужели нечего делать, кроме как слышать и рассказывать что-то новое? И почему нельзя заботиться ни о чем, кроме того, чего не знаешь? И почему каждое событие стоит того, чтобы его услышать, только потому, что его еще не слышал? Разве было недостаточно перемен? Достаточно разводов? Достаточно банкротств и грабежей? И, прежде всего, достаточно лжи? Нет: иначе люди не были бы каждый день нетерпеливы к газете. Признаюсь, я рад в воскресенье, когда нет газеты(508) и не циркулирует новая ложь. Прощайте, мой добрый лорд и леди! Пусть вы долго наслаждаетесь своим спокойствием, не потревоженным злодейством, глупостью и безумием!

(505) Корпус волонтеров Ирландии давно вынашивал планы реформирования парламентского представительства страны и назначил делегатов для осуществления этой цели. В сентябре они встретились в Данганноне, где был предложен и согласован план реформы, а 10 ноября назначено для конвента в Дублине представителей всего корпуса волонтеров. «Многие джентльмены, — говорит мистер Харди в своих «Мемуарах лорда Шарлемонта», — должно быть, видели письмо мистера Фокса, тогдашнего государственного секретаря, генералу Бергойну, в то время главнокомандующему в Ирландии, по поводу конвента. Оно было написано с духом патриота и мудростью истинного государственного деятеля. В своем рвении к парламентской реформе он, по его словам, не уступал никому из конвента, но опасался последствий такого шага; и добавил, что оплакивал бы это как глубочайшее несчастье своей жизни, если бы из-за каких-либо неблагоприятных шагов, предпринятых тогда, и пока он был министром, два королевства были бы разделены или подверглись бы малейшему риску разделения». — Изд.

(506) «Йоркширская ассоциация была сформирована в 1779 году из джентльменов умеренного достатка и более состоятельных йоменов под давлением тех тягот, которые стали результатом войны с Америкой, с целью получения сначала экономической, а затем парламентской реформы; но в различных изменениях, которые вскоре после этого привели в замешательство политический мир, ее первая цель была почти забыта, и ее важнейшей характеристикой стал фронт оппозиции, который она теперь поддерживала против той могущественной аристократии, которая долгое время правила страной с абсолютным господством. Теперь она заявила против администрации Коалиции». Жизнь Уилберфорса, том I, стр. 51. — Изд.

(507) О трагедии лорда Карлайла под названием «Месть отца» доктор Джонсон также был высокого мнения. «Из чувств, — говорит он, — я не помню ни одного, которое я хотел бы исключить. В образности я не могу не выделить сравнение радости, сменяющей горе, со светом, устремляющимся в глаза, привыкшие к темноте. Кажется, в ней есть все, что можно пожелать, чтобы она понравилась: она нова, справедлива и восхитительна. К персонажам, как задуманным, так и сохраненным, у меня нет претензий; но я был очень склонен поздравить писателя, который вопреки предрассудкам и моде сделал архиепископа хорошим человеком и презирал все бездумные аплодисменты, которые принес бы ему порочный церковник». Именно в связи с этой трагедией лорд Байрон сожалел о легкомысленных и несправедливых сарказмах против своего благородного родственника, которые он допустил в ранних изданиях своих «Английских бардов и шотландских обозревателей» под ошибочным впечатлением, что лорд Карлайл намеренно пренебрег им. — Изд.

(508) Что сказал бы Уолпол, если бы мог стать свидетелем изменений, которые произошли в этом отношении с 1783 года? — Изд.

Письмо 266 Леди Браун.(509) Беркли-сквер, 19 октября 1783 г. (стр. 336)

Поскольку не подобает, чтобы моя лучшая половина была в неведении о состоянии моей худшей половины, дабы сплетники по соседству не заподозрили, что мы расстались; пусть они знают, жизнь моя, что сегодня мне намного лучше. У меня было много лихорадки и плохая ночь в среду; но последняя была намного лучше, и лихорадка сегодня значительно уменьшилась. Короче говоря, я такого высокого мнения о городском сухом воздухе, что ожидаю, что буду достаточно здоров, чтобы вернуться в Туикенем в понедельник; и если я это сделаю, я зайду к вам в тот вечер; хотя я еще не выходил из дома. Действительно, прискорбно, что такая счастливая пара, которая никогда не обменивалась резким словом и которая могла бы претендовать на награду за супружеское согласие, не может быть здорова — один в городе, другой в деревне.

(509) Напечатано впервые.

Письмо 267 Губернатору Пауналлу. Строуберри-Хилл, 27 октября 1783 г. (стр. 336)

Я чрезвычайно обязан вам, сэр, за ценное сообщение, сделанное мне.(510) Оно чрезвычайно ценно для меня, так как воздает должное памяти, которую я чту в высшей степени; и я льщу себя надеждой, что оно будет приемлемо для той части мира, которая любит истину; и эта часть будет большинством, по мере того как они будут уходить — те, кто заинтересован в предпочтении лжи. К счастью, истина долговечнее страстей отдельных людей; и когда человечество не вводят в заблуждение, оно может отличить белое от черного. Я сам не претендую на то, чтобы быть беспристрастным; я должен быть таковым по отношению к лучшему из отцов — мне было бы стыдно быть совсем беспристрастным. Неудивительно тогда, сэр, если я очень доволен столь умелым оправданием; однако я не настолько ослеплен, чтобы не видеть веских причин восхищаться вашей защитой. Вы поместили эту защиту на прочные и новые основания; и, хотя очень кратко, очень учено изложили и разграничили ориентиры нашей конституции и посягательства на нее, справедливо отнеся принципы свободы к саксонской системе и приписав ее коррупцию норманнской. Это было слишком глубоко для того поверхностного шарлатана Юма; ибо шарлатаном он и был. Он воздвиг систему в облачении философского эмпирика, но не выдавал никаких лекарств, кроме тех, на продажу которых он был уполномочен королевским патентом и которые были полны турецкого опиума. Он не изучал ничего, относящегося к английской конституции до королевы Елизаветы, и выбрал ее самые произвольные акты, чтобы оправдать акты Стюартов: и даже ее он исказил; ибо ее худшие деяния были направлены против знати, деяния Стюартов — против народа. Ее деяния, следовательно, были скорее обязательством перед народом; ибо самая гнусная часть деспотизма заключается в том, что он порождает тысячу деспотов вместо одного. Мулей Молох не может отрубить много голов собственными руками; по крайней мере, он берет тех, кто у него на пути, тех, кто из его придворных; но его паши и вице-короли сеют разрушение повсюду. Легкомысленная, невежественная, неуклюжая манера, в которой Юм исполнил правления, предшествовавшие Генриху VII, является доказательством того, как мало он исследовал историю нашей конституции.

Я мог бы сказать гораздо, гораздо больше, сэр, в похвалу вашей работе, если бы не опасался быть предвзятым из-за темы. Тем не менее, что это было бы не из лести, я докажу, взяв на себя смелость сделать два возражения; и они касаются только предпоследней страницы. Возможно, вы подумаете, что мое первое возражение показывает, что я слишком предвзят. Признаюсь, мне жаль видеть сравнение моего отца с Суллой. Последний был кровавым узурпатором, монстром; первый — самым мягким, самым прощающим, самым добродушным из людей и законным министром. И, боюсь, единственный свет, в котором вы их сравниваете, не выдержит испытания. Сулла сложил свою власть добровольно, дерзко: возможно, робко, так как он мог думать, что у него больше шансов умереть в своей постели, если он отступит, чем продолжая править силой. Мой отец не ушел по собственному выбору. Он потерял большинство в Палате общин. Сулла, говорите вы, сэр, ушел в отставку без обвинения; это правда, но покрытый кровью. Мой отец не был обвинен в нашем строгом смысле слова; но, к моей великой радости, он был фактически обвинен. Был назначен секретный комитет, худшая инквизиция, чем присяжные; не чтобы судить его, а чтобы просеять его жизнь на предмет преступлений: и из таких присяжных, выбранных в темноте, и ни одного из которых он мог бы отвести, у него были некоторые решительные враги, многие противники и только двое, которых он мог считать своими друзьями. И каков был результат? Человек, обвиненный почти во всех государственных преступлениях за двадцать лет, доказал, что сделал — что? Заплатил некоторым писателям гораздо больше, чем они заслуживали, за то, что они защищали его от десяти тысяч и десяти тысяч пасквилей (некоторые из которых были написаны его инквизиторами), все из которых были признаны ложью самими его инквизиторами; ибо они не могли представить ни тени одного из преступлений, в которых его обвиняли! Должен признаться, сэр, я думаю, что Суллу и моего отца следует противопоставлять, а не сравнивать.

Мое другое возражение еще более серьезно: и если мне посчастливится убедить вас, я буду надеяться, что вы измените параграф; так как он, кажется, приписывает сэру Роберту нечто, в чем он был не только совершенно невиновен, но в чем, если бы он был виновен, я считал бы его крайне таковым, ибо он был бы очень неблагодарным. Вы говорите, что у него не было утешения видеть, что он обеспечил свою собственную семью чем-либо, что он получил от благодарности этой Ганноверской семьи или от благодарности той страны, которую он спас и которой служил! Добрый сэр, что, кажется, подразумевает это предложение, как не то, что либо сам сэр Роберт, либо его семья думали или думают, что короли Георг I и II или Англия были неблагодарны, не вознаградив его услуги? Защити его и нас от такого обвинения! Ни он, ни мы никогда не имели такой мысли. Разве не было вознаграждением сделать его премьер-министром и поддерживать его против врагов в течение двадцати лет? Разве Георг I не сделал его старшего сына пэром и не дал отцу и сыну ценное патентное место в таможне на три жизни? Разве Георг II не дал моему старшему брату место аудитора, а моему брату и мне другие богатые места на наши жизни; ибо, хотя они и были в даре первого лорда казначейства, разве мы не обязаны ими королю, который сделал его таковым? Разве покойный король не сделал моего отца графом и не отправил его в отставку с пенсией в 4000 фунтов в год на всю жизнь? Мог ли он или мы не считать это достаточной наградой? Какими алчными, низкими негодяями должны были быть он и мы, если бы могли питать такую идею! Мы все были далеки от мысли, что он был обойден вниманием своей страны. Разве его страна не видела и не знала об этих наградах? И могла ли она считать эти награды неадекватными? Кроме того, сэр, сколь великими я ни считаю заслуги моего отца, они были солидными и молчаливыми, а не показными. Они были такого рода, для которого я считаю ваше оправдание более подходящей наградой, чем денежные вознаграждения. Укрепить дом Ганноверов на троне, поддерживать эту страну в мире и достатке в течение двадцати лет, вместе с другими услугами, которые вы записываете, сэр, были действиями, блеск которых должен быть проиллюстрирован временем и размышлениями; и чье великолепие было выдвинуто вперед больше, чем я хотел бы, сравнением с периодом, очень непохожим! Если сэр Роберт не имел утешения оставить свою семью в достатке, это не было вменено его королю или его стране. Возможно, я горжусь тем, что он этого не сделал. Он умер, имея сорок тысяч фунтов долга. Таково было богатство человека, которого облагали налогами как грабителя своей страны! И все же, при всем моем обожании отца, я достаточно справедлив, чтобы признать, что это была его собственная вина, если он умер таким бедным. Он сделал Хоутон слишком великолепным для умеренного состояния, которое он оставил для его содержания; и, поскольку он никогда — я повторяю это с правдой, никогда — не получал денег, кроме как в «Южных морях» и пока был казначеем, его любовь к своему родовому поместью и его безграничная щедрость были слишком дороги для его состояния. Я упомяну один пример, который покажет, как мало он был склонен обращать милость короны к своей собственной выгоде. Он потратил четырнадцать тысяч фунтов своих собственных денег на Ричмонд-Нью-Парк. Я мог бы привести и другие причины, почему семья сэра Роберта не была в таком комфортном положении, как мир, введенный в заблуждение искажением фактов, мог ожидать увидеть их после его смерти. Мой старший брат был очень плохим экономистом при жизни отца и сам умер, имея пятьдесят тысяч фунтов долга или более; так что до сего дня ни сэр Эдвард, ни я не получили по пять тысяч фунтов, которые сэр Роберт оставил нам в качестве нашего состояния. Я не люблю обвинять мертвых; поэтому скажу только, что леди Орфорд (считавшаяся огромным состоянием, чего до самой смерти она так и не доказала) растратила огромные суммы; и ни мой брат, ни отец никогда не получали ничего, кроме двадцати тысяч фунтов, которые она принесла вначале и которые были потрачены на свадьбу и крестины; я имею в виду, включая ее драгоценности.

Прошу прощения, сэр, за эту утомительную подробность, которая является в точности, возможно, слишком в точности, правдивой; но когда я взял на себя смелость оспаривать какую-либо часть работы, которой я так восхищаюсь, я был обязан вам и себе привести свои причины. Я верю, что они удовлетворят вас; и если они это сделают, я уверен, вы измените параграф, против которого долг семьи — протестовать. Дорогая, как память моего отца для моей души, я никогда не смогу подписаться под положением, что он был не вознагражден домом Ганноверов.

(510) «Характер сэра Роберта Уолпола» губернатора. Он будет найден среди оригинальных бумаг в «Жизни сэра Роберта» Кокса. — Изд.

Письмо 268 Губернатору Пауналлу. Беркли-сквер, 7 ноября 1783 г. (стр. 339)

Вы должны позволить мне, сэр, повторить мою благодарность за второй экземпляр вашего трактата о моем отце и за вашу великую снисходительность в изменении двух отрывков, против которых я осмелился возразить; и которые не только более соответствуют точности, но, я надеюсь, не являются умалением достоинства произведения. Для меня они вполне удовлетворительны. И для меня также утешение, что то, что я просил изменить, не было каким-либо отражением, наносящим ущерб его памяти; но, в первом пункте, параллелью, не совсем схожей по обстоятельствам; а в другом — своего рода порицанием других, под которым я не мог подписаться. При всем моем почтении к памяти моего отца, я не стал бы протестовать против справедливого порицания его. К счастью, чтобы воздать ему должное, должны быть устранены самые несправедливые клеветы; и тогда останется достаточно добродетелей и заслуг, чтобы намного перевесить человеческие ошибки, от которых лучшие из людей, подобные ему, не могут быть свободны. Пусть его враги, да и его друзья, будут сравнены с ним, и тогда справедливость будет восстановлена! Ваше эссе, сэр, я надеюсь, когда-нибудь расчистит путь к его оправданию. Оно указывает истинный путь исследования его характера; и само по себе, насколько оно идет, неопровержимо. Как таковое, каким обязательством это должно быть для, сэр, и т. д.

Письмо 269 Графу Страффорду. Беркли-сквер, 10 ноября 1783 г. (стр. 339)

Если бы я заботился о своей репутации писателя, которую ваше лордство так любезно приписывает мне, я бы подождал несколько дней, пока мой амбар не наполнится запасами, что, вероятно, произойдет к концу следующей недели; но, по правде говоря, я предпочел бы быть благодарным и, следовательно, пунктуальным корреспондентом, чем изобретательным; так как я ценю честь дружбы вашего лордства больше, чем такие мишурные кусочки славы, которые могут выпасть на мою долю, и от которых я в настоящее время особенно болен, так как «Public Advertiser» нарядил меня на днях в кучу того шлака, который он разграбил у других странствующих драматургов, которых я не просил грабить ради меня.

Действительно, когда парламент соберется, я сомневаюсь, даже надеюсь, что он произведет меньше сенсации, чем обычно. Ораторы Дублина довели цветы Биллингсгейта до такого совершенства, что наши сравнительно не будут иметь больше аромата, чем мертвый одуванчик. Если ваше лордство не видело речей мистера Флада и мистера Граттана(511), вы, возможно, все еще думаете, что наши устричные торговки могут быть более оскорбительными, чем члены парламента. С тех пор как я начал свое письмо, я слышу, что собрание делегатов от волонтеров отложено до первого февраля.(512) Это кажется очень благоприятным обстоятельством. Мне не нравится реформация, начатая папистской армией! Действительно, я надеялся, что мир принесет нам мир, по крайней мере, не больше, чем раздоры, присущие свободному правительству: но мы, кажется, еще не достигли этой эры! Я надеюсь, она наступит, хотя я, возможно, ее не увижу. Я не поверю легко, что какое-либо радикальное изменение конституции, которая так долго сохраняла нас и вознесла на такую высоту, восстановит наши дела. Существует большая разница между исправлением злоупотреблений и удалением ориентиров. Никто не не любил больше меня шаги, которые предпринимались к увеличению прерогатив; но поскольку превосходство нашей конституции над всеми другими заключается в балансе, установленном между тремя властями короля, лордов и общин, я желаю видеть это равновесие сохраненным. Ни один человек, ни какая-либо частная хунта не имеет права диктовать законы всем трем. В Ирландии, правда, я опасаюсь, что в основе лежит еще худший дух; короче говоря, это безумие или глупость — полагать, что армия, состоящая на три четверти из католиков, может быть предназначена для каких-либо добрых целей.

Таковы мои чувства, мой дорогой лорд, и, вы знаете, очень бескорыстные. Для себя у меня нет ничего, кроме желания покоя и спокойствия на остаток моего времени. У меня нет вражды, которую нужно мстить. Я надеюсь, что нынешняя администрация продержится, так как я верю, что в ней больше честных людей, чем в любом наборе, который мог бы заменить их, хотя у меня нет ни грамма предвзятости больше, чем я имел к их соратникам. Мистер Фокс, я думаю, самый способный и здравый ум в Англии, и я убежден, что чем больше его будут испытывать, тем более великим человеком он будет казаться.

Возможно, дерзко беспокоить ваше лордство моим кредо, оно, конечно, не имеет никакого значения ни для кого; но у меня нет ничего другого, что могло бы развлечь вас, и в столь серьезный кризис можно ли думать о пустяках? В целом я не огорчен тем, что нация больше всего склонна к пустякам; чем меньше она принимает участие, тем больше досуга будет у министров, чтобы уделить внимание наиболее настоятельным пунктам. Когда так много людей берут на себя роль законодателей, к счастью, очень немногие подчиняются их установлениям.

Я рад слышать о хорошем здоровье леди Страффорд и являюсь ее и вашего лордства самым верным покорным слугой.

(511) В ходе дебатов в ирландской Палате общин 28 октября по поводу предложения сэра Генри Кавендиша о сокращении государственных расходов произошла бурная перепалка между соперничающими ораторами. В то время как мистер Граттан с постыдной горечью критиковал «сломанный клюв и катастрофическую внешность» своего оппонента и обвинял его в предательстве каждого, кто ему доверял, мистер Флад прямо намекал, что мистер Граттан предал свою страну за сумму золота; и за быструю оплату продал себя министру. — Изд.

(512) Они собрались в Дублине 10 ноября, когда был представлен и рассмотрен план реформы; и на следующий день мистер Флад внес в Палату общин предложение о разрешении внести законопроект о более равном представительстве народа в парламенте. Предложение было отклонено 157 голосами против 77. — Изд.

Письмо 270 Графу Страффорду. Беркли-сквер, 11 декабря 1783 г. (стр. 341)

Ваше лордство так пристрастны ко мне и моим праздным письмам, что я боюсь писать их; не потому, что они могут опуститься ниже стандарта, который вы соизволили установить для них в своем уме, а из страха быть опьяненным попыткой поддерживать их на этом уровне, что разрушило бы их единственное достоинство — то, что они написаны естественно и без претензий. Благодарность и хорошее воспитание заставляют меня давать надлежащие ответы; но я умоляю ваше лордство быть уверенным, что, как бы я ни был тщеславен вашим расположением, моя единственная цель — сохранить честь вашей дружбы; что это вся похвала, которую я прошу или желаю; и что, что касается написания писем, я твердо убежден, что это провинция, в которой женщины всегда будут блистать превосходно; ибо наш пол слишком ревнив к репутации здравого смысла, чтобы снизойти до того, чтобы рискнуть тысячей пустяков и небрежностей, которые придают грацию, легкость и фамильярность переписке.(513) Я больше не буду говорить на эту тему, ибо чувствую, что нахожусь на грани диссертации; и хотя эта ошибка доказала бы истинность моего утверждения, я не буду наказывать ваше лордство только для того, чтобы убедить вас, что я прав. Зима не скучная и не неприятная; напротив, она приятна, так как город занят общими темами, а не, как это слишком часто бывает, частными скандалами, частными пороками и глупостями. Индийский билль, воздушные шары, Вестрис и автомат разделяют все внимание. Миссис Сиддонс, как меньшая новизна, не поглощает весь разговор. Если оскорбления все еще держатся выше номинала, они ограничиваются своей предписанной провинцией — министерской линией. На этом поприще она немного скатилась в канаву. Низкая клоунада лорда Терлоу, положившего карикатуру на Коалицию на стол Палаты вашего лордства, опустила ее до уровня Сэдлерс-Уэллс; и мистер Флад, столп инвективы, не обещает восстановить ее; не, я заключаю, из-за отсутствия импортированного запаса ингредиентов, но его самонадеянный дебют в самый вечер его вступления был настолько жалок и доставлен с таким варварским акцентом, что я сомневаюсь, оправится ли он когда-нибудь от удара, который нанес ему мистер Кортни.(514) Молодой человек может исправиться и улучшиться, и подняться после первого падения; но пожилой сформировавшийся оратор не имеет равных шансов. Мистер Гамильтон(515), наследник лорда Аберкорна, но отнюдь не такой лаконичный, имел больше успеха. Хотя это была его первая проба, он совсем не был смущен застенчивостью; и хотя он мог бы покраснеть за то, что обнаружил столько личной злобы к мистеру Фоксу, он скорее казался нетерпеливым выплеснуть ее.

Ваше лордство видит в газетах, что обе Палаты Ирландии твердо сопротивлялись нововведениям волонтеров. Действительно, протестантским собственникам пора было занять свою позицию; ибо хотя католики ведут себя прилично, именно в их руки попал бы приз. Делегаты, правда, прислали самое лояльное обращение; но я желаю, чтобы их действия не противоречили их словам! Фиаско мистера Флада здесь, я полагаю, вернет его на поле, где его злой дух может иметь больше эффекта. Это очень серьезный момент! Я в мучении, боюсь, что ваше графство, мой дорогой лорд, (вы знаете, что я имею в виду) поддержит такие пагубные замыслы.

(513) Несколько превосходных советов на предмет женской эпистолярной манеры можно найти в письме, написанном в 1809 году лордом Коллингвудом одной из своих дочерей: «Ни один охотник, — говорит доблестный адмирал, — не попадет в куропатку, не целясь в нее; мастерство приобретается повторными попытками. Когда пишешь письмо, уделяй ему величайшее внимание, чтобы оно было столь же совершенным во всех своих частях, насколько ты способна его сделать. Пусть предметом будет здравый смысл, выраженный самым простым, понятным и изящным образом, на какой ты только способна. Если в дружеском послании ты захочешь быть игривой и шутливой, тщательно следи, чтобы твое остроумие не было язвительным, дабы не причинить никому боли; и прежде чем написать предложение, изучи его, даже слова, из которых оно состоит, чтобы в них не было ничего вульгарного или неэлегантного. Помни, дорогая моя, что твое письмо — это портрет твоего ума; и те, чей ум представляет собой смесь глупости, бессмыслицы и дерзости, сами виноваты, выставляя его на всеобщее посмешище или вызывая жалость своих друзей. Писать письмо небрежно, без надлежащих знаков препинания, кривыми строчками и с большими вычурными росчерками — неэстетично; это свидетельствует либо о великом невежестве в том, что подобает, либо о великом безразличии к человеку, которому оно адресовано, и, следовательно, является неуважительным». Мемуары, стр. 430. — Э.

(514) Мистер Флад занял свое место в Палате общин от Уинчестера 8 декабря и в тот же вечер выступил в оппозиции к законопроекту мистера Фокса об Ост-Индской компании. «Он говорил, — пишет Раксолл, — с большим мастерством и здравым смыслом, но медленный, размеренный и сентенциозный стиль изложения, который характеризовал его красноречие, казался английскому уху холодным и напыщенным: к несчастью для Флада, один из его соотечественников, Куртни, немедленно обрушил на него такую батарею насмешек и острот, что, казалось, подавил нового члена парламента. Он не сделал попытки ответить, и при таких обстоятельствах началось голосование. Оно стало триумфальной демонстрацией силы министерства: коалиция насчитывала 208 голосов, в то время как лишь 102 человека, среди которых был и я, последовали за Питтом в лобби; однако уже через двенадцать дней он оказался первым министром и оставался им более семнадцати лет». — Э.

(515) Джон Джеймс Гамильтон. В 1789 году он унаследовал от своего дяди титул девятого графа Аберкорна и второго виконта Гамильтона; а в 1790 году был возведен в достоинство маркиза Аберкорна. — Э.

Письмо 271 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Беркли-сквер, среда, 5 мая 1784 г. (стр. 342)

Ваша вишня, насколько я знаю, может, подобно мистеру Питту, поспеть наполовину раньше, чем другие зацветут; но в Туикенеме, я уверен, я мог бы найти финики и гранаты на живой изгороди раньше, чем вишню в пеленках на своих стенах. Сами листья на конских каштанах — это какие-то сопливые создания, которые плачут и боятся северного ветра, и цепляются за ветку, словно старый черт идет, чтобы их забрать. Что до меня, то я не видел ничего похожего на весну, кроме гирлянды трубочиста; и все же я провел три дня в деревне — и следствием этого стало то, что я был рад вернуться в город. Я не удивлен, что вы чувствуете иначе; все кажется теплом и зеленью по сравнению с корпением над меморандумами. По правде говоря, я думаю, что вы будете гораздо счастливее, покинув парламент. Вы не могли принести там никакой пользы; у вас нет честолюбивых замыслов, которые нужно удовлетворять: и когда ни долг, ни честолюбие не зовут (я не снисхожу до того, чтобы называть алчность, которую никогда не удовлетворить, с которой не стоит спорить и которой нет места в вашей груди), я не могу представить, какое удовлетворение пожилой человек может находить в том, чтобы слушать страсти или глупости других: да и красноречие — не такой уж пир, когда знаешь, что, кто бы ни были повара, какие бы ни были соусы, ты уже ел такую же говядину или баранину раньше, и, возможно, не хуже приготовленную. Пора, безусловно, жить для себя, когда осталось не так уж много времени; и вы, я убежден, проживете дольше, ведя деревенскую жизнь. Насколько лучше заниматься посадками, или даже ставить эксперименты с дымом (если это не слишком дорого), чем читать прошения от офицеров, четверти из которых вы не могли помочь, а трем четвертям — угодить! У вас не было времени для необходимых упражнений: и, я полагаю, вы бы ослепили себя. Короче говоря, если вы будете весь день жить на воздухе, будете совершенно праздны, не будете читать или писать ни строчки при свечах и сократите свои ужины, я буду радоваться тому, что у вас нет другого дела, кроме этого ужасного наказания — радовать самого себя. Никто не имеет на вас прав; вы удовлетворили все требования чести; у вас нет причин быть особенно благодарным оппозиции; и вам не нужно оправдание, чтобы жить для себя. Ваши решения об экономии не только благоразумны, но и справедливы; и, по правде говоря, я полагаю, что если бы вы остались во главе армии, вы бы разорили себя. У вас слишком много великодушия, чтобы сдерживать себя, и было бы слишком мало времени, чтобы следить за этим. Я знаю по себе, как приятно отложить немного для тех, кого я люблю, для тех, кто зависит от меня, и для старых слуг. Умеренные желания могут быть удовлетворены; и, что еще лучше, они менее подвержены разочарованиям.

Я не проповедую и не даю советов, а поздравляю вас; это, безусловно, не эгоизм, когда я радуюсь тому, что обстоятельства выбросили вас в уединенную жизнь, хотя это и приведет к тому, что я буду реже вас видеть; но я всегда предпочитал то, что больше всего соответствовало вашей собственной чести и счастью; и поскольку вы уже вкушаете удовлетворение, оно не уменьшится, ибо именно первые моменты перехода от суетной жизни к спокойной — самые тягостные. У вас есть счастье быть способным развлекать себя тем, что серьезный мир называет пустяками, но поскольку серьезность не является синонимом мудрости, пустяки столь же важны, как и то, что почитается серьезным; и более приятны, и, как правило, более невинны. Большинство людей порочны или смешны, а иногда и то, и другое: по крайней мере, мой опыт говорит мне то, что мое чтение говорило мне и прежде, что они таковы в великой столице тонущей страны. Если его цель — бессмертная слава, Катон может умереть, но он не принесет никакой пользы. Если бы его целью было лишь сохранение своей добродетели, он мог бы комфортно жить в Афинах, подобно Аттику, который, кстати, оказался столь же бессмертным; хотя я отдам ему должное за то, что у него не было таких видов. В самом деле, я смотрю на эту страну как на столь безнадежно стоящую на грани краха из-за своего огромного долга, из-за потери Америки, из-за почти столь же верной перспективы потери Индии, что моя гордость не позволила бы мне быть актером, когда может произойти катастрофа.

Вы, кажется, думаете, что я мог бы присылать вам больше новостей. Так я и мог бы, если бы хотел говорить о выборах;(516) но их, вы знаете, я ненавижу, как, впрочем, и все детали. Как мистеру Фоксу удалось восстановить такое большинство, я не угадываю, и еще меньше понимаю, как могло оказаться так много тех, кто не голосовал, после того как опрос длился так долго.(517) В самом деле, я был бы огорчен, если бы понимал такие тайны. О новых пэрах или новых возвышениях я слышу каждый день, но совершенно не знаю, какие из них окажутся правдой. Слухи всегда создают столько же, сколько Король, когда он делает нескольких. На самом деле, я ничего не знаю. Прощайте!

P. S. Лето пришло в город, но я надеюсь, что оно ушло и в деревню.

(516) Парламент был распущен в марте, и новый был созван на 18 мая. — Э.

(517) Мистер Питт говорит в письме к мистеру Уилберфорсу от 8 апреля: «Вестминстер идет хорошо, несмотря на герцогиню Девонширскую и других женщин из народа; но когда опрос закончится, неизвестно». По его окончании, 17 мая, цифры были: за Худа 6694, Фокса 6233, Рэя 5998. Уолпол, чье слабое здоровье в это время приковывало его почти полностью к дому, отправился в паланкине, чтобы отдать свой голос за мистера Фокса. «Кстати о выборах, — пишет Ханна Мор своей сестре, — я чуть не попала в переделку на днях. Я собиралась провести вечер у миссис Коул на Линкольнс-Инн-Филдс. Я поехала в паланкине: меня несли через Ковент-Гарден: множество людей по пути просили носильщиков не идти через Гарден, так как там было сто вооруженных людей, которые, подозревая, что каждый носильщик принадлежит к клубу Брукса, напали бы на нас. Несмотря на мои мольбы, люди настаивали; но один незнакомец из человеколюбия заставил их высадить меня; и крики раненых, ибо там была ужасная битва, запугали носильщиков, которых в конце концов удалось убедить нести меня другим путем. Огромное количество людей следовало за мной, выкрикивая: «Это миссис Фокс: никто, кроме жены мистера Фокса, не осмелился бы прийти в Ковент-Гарден в паланкине; она идет агитировать в темноте!» Хотя я была немало напугана, я от души посмеялась над этим; но некоторое время больше не буду передвигаться в паланкине». Мемуары, том I, стр. 315. — Э.

Letter 272 To Miss Hannah More.(519)

May 6, 1784 (page 344)

Мистер Уолпол благодарит мисс Мор тысячу раз не только за то, что она так любезно выполнила его просьбу, но и за то, что позволила ему получить удовольствие владеть и читать снова и снова ее очаровательную и очень изящную поэму «Bas Bleu». Он не должен, из скромности, так сильно хвалить произведение, в котором ему самому льстят; но истина долговечнее румянца, и он должен быть справедлив, хотя и может быть тщеславен. Изобретательность, с которой она ввела столь легко очень трудные рифмы, восхитительна; и хотя в ней много учености, она имеет весь вид небрежности, а не педантизма. Поскольку она повелевает им, он не ослушается; и, далеко не давая ни одной копии, он дает ей слово, что она не выйдет из его рук. Он просит передать его особые комплименты миссис Гаррик и остается самым преданным и очень обязанным покорным слугой мисс Мор.

(519) Близость Уолпола с мисс Ханной Мор началась в 1781 году. В ее письмах того и следующего года встречаются следующие отрывки: «Мистер Уолпол оказал мне честь, пригласив в Строуберри-Хилл: поскольку говорят, что он застенчивый человек, я должна считать это большим комплиментом». — «Мы обедали на днях в Строуберри-Хилл и провели день так восхитительно, как только могут позволить изящная литература, высокое воспитание и живое остроумие. Поскольку я была самой большой незнакомкой, мистер Уолпол посвятил себя моему развлечению с большой вежливостью». — Э.

Письмо 273 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 21 мая 1784 г. (стр. 345)

Я совершенно удовлетворен вашей эпитафией,(520) и не хотел бы, чтобы в ней была изменена хоть одна слог. Она говорит именно то, что намерена сказать, и эта истина, будучи похвалой, не нуждается в дополнении или амплификации. Я не люблю и поздний язык для современных фактов, и европейские языки не погибнут, так как изобретено книгопечатание. Я меньше всего одобрял бы французский; это было бы своего рода оскорблением побежденным: и, кроме того, пример героя должен быть выставлен перед его соотечественниками, а не перед их врагами. Вы должны позаботиться о том, чтобы слово «caused» в предпоследней строке было написано правильно, а не «caus'd».

Я ничего не знаю о парламенте, кроме того, что вы видели в газетах. Я приехал сюда вчера и восхищен, как и вы, красотой сельской местности; да, и ее напоенным ароматами воздухом тоже. Время сирени благоухает даже внутри комнат.

Я просил леди Эйлсбери привезти вам Дневник лорда Мелкома.(521) Он действительно любопытен; не столько секретами, которые он разбалтывает, которые скорее характерны, чем новы, сколько удивительной глупостью автора, который был так падок на разговоры о себе, что рассказывает все, что знал о себе, хотя едва ли найдется событие, которое не выдает его распутство; и (что еще более удивительно, что он должен был раскрыть) почти каждое из них обнажает презрение, в котором его держали, и его последовавшие разочарования и позоры! Был ли когда-нибудь человек, который стал лучше благодаря чужому опыту? Какой урок против непостоянства! Я, проживший через все развернутые сцены, развлечен; но я думаю, что для более молодых читателей половина книги должна быть непонятной. Он не объясняет ничего, кроме обстоятельств своего собственного положения; и, хотя он затрагивает многие важные периоды, он оставляет их неразвитыми и часто неопределенными. Забавно слышать, как он бранит лорда Галифакса и других за тот самый вид двуличия, о котором он хладнокровно рассказывает сам на следующей странице. Если бы он пошел вспять, он мог бы дать полдюжины томов своей собственной жизни с похожими анекдотами и вариациями. Я больше всего удивлен, что, когда самолюбие является всей основой исполнения, не было почти никакой попытки блеснуть как автор, хотя он им был. Поскольку у него было так много остроумия, я поражен, что ни одна его черта не проявляется. Дискуссия в приложении о вопросе покойного принца об увеличении содержания — единственная часть, в которой есть здравый смысл или честность. В несовершенном отчете о Рошфоре есть сильное обстоятельство или два, которые мне очень понравились. Есть много отрывков, которые не понравятся многим другим повсюду.

Путешествия мистера Кокса(522) совсем другие: простые, ясные, разумные, поучительные и занимательные. Это благородная работа, драгоценная для меня, кто наслаждается кварто: два тома содержат двенадцать сотен страниц; я уже проглотил четверть, хотя они у меня всего три дня. [Остальная часть этого письма утеряна.]

(520) Эпитафия для памятника, воздвигнутого штатами Джерси в память о майоре Пирсоне, убитом при нападении французов на этот остров в январе 1781 года.

(521) «Дневник Джорджа Бабба Додингтона, барона Мелком-Реджиса, с 8 марта 1749 г. по 6 февраля 1761 г.; опубликован Генри Пенраддоком Уиндемом».

(522) «Путешествия в Польшу, Россию, Швецию и Данию; перемежающиеся историческими отношениями и политическими изысканиями; Уильямом Коксом, магистром искусств», в двух томах кварто. — Э.

Письмо 274 Графине Эйлсбери. Строуберри-Хилл, ночь на вторник, 8 июня 1784 г. (стр. 346)

Вы напугали меня на минуту, дорогая моя мадам; но каждое письмо с тех пор доставляло мне удовольствие, сообщая, как быстро вы поправились и как совершенно здоровы снова. Прошу вас, однако, не доставлять мне больше таких радостей. Я буду вполне доволен тем, что вы останетесь бессмертной, без тени какой-либо тревоги. Вы вызвали панику у всех своих друзей и можете доверять их привязанности, не обновляя ее. Я получил на следующий день столько запросов, как если бы архиепископ был в опасности, и вся скамья надеялась, что он отправляется на небеса.

Мистер Конуэй удивляется, что я не говорю о Мемуарах Вольтера. Господи помилуй! Я видел их два месяца назад; Луканы привезли их из Парижа и одолжили мне: да, и я видел большую часть этого раньше; и я полагаю, что это несовершенная копия, ибо она заканчивается ничем. Кроме того, это совсем вылетело у меня из головы. Дневник лорда Мелкома вытеснил это и все остальное из моего ума. Я гораздо больше удивляюсь тому, что мистер Конуэй не говорит об этом! Он сплетничает о живых так же фамильярно, как современная газета. Я жажду услышать, что говорят об этом. Я хотел бы, чтобы газеты были столь же точными! Они были обстоятельны насчет праздничного наряда леди Уолсингем, что, конечно, приятно знать, только, к несчастью, такого человека не существует. Однако я смею сказать, что ее платье было очень к лицу и что она выглядела очаровательно.

Месяц июнь, по обычаю незапамятному, так же холоден, как Рождество. У меня вчера вечером горел огонь, и все мои бутоны роз, я полагаю, были бы очень рады посидеть у него. У меня есть и другие огорчения в придачу; но так как они тоже ежегодные — а именно, люди, желающие осмотреть мой дом, — я не буду терзать ими Ваше светлость: однако я ничего другого не знаю. Никто из моих соседей еще не приехал в деревню: можно подумать, что все вдовы были избраны в новый парламент. Прощайте, дорогая моя мадам!

Письмо 275 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 25 июня 1784 г. (стр. 347)

Я могу ответить вам очень охотно в вашем собственном тоне, то есть о погоде и деревенских огорчениях, и без единого слова о новостях или политике; ибо я не знаю ни того, ни другого, и не спрашиваю о них.(523) Я очень доволен быть Струльбругом и существовать после того, как перестал быть: и я еще больше доволен, что вы того же мнения, или не мнения; ибо я уверен, что и ваше здоровье, и ваш ум найдут пользу в том, чтобы жить только для себя и семьи. Не подобает молодым сосредотачиваться в столь узком кругу; да и молодые, кажется, не имеют такого намерения. Пусть они исправляют или портят мир, как им угодно; мир в целом идет своим путем; и, хотя может быть необычный рой микроорганизмов в течение сезона, вещи возвращаются в свое русло по своей собственной склонности, прежде чем будет обнаружено какое-либо эффективное средство или окуривание. Тем временем я за то, чтобы придавать должный вес местным огорчениям, хотя и без естественной склонности обращать на них внимание: но они служат для разговора. У нас нет вновь изобретенных личинок, чтобы поедать наши фрукты; в самом деле, у меня нет фруктов, которые можно было бы съесть: но я бы не сетовал, если бы черви съели моего садовника, который, вы знаете, такой плохой, что у меня никогда ничего нет в саду. Я сейчас жду сухой погоды, чтобы скосить сено; хотя природа, конечно, никогда не предполагала, что сено должно коситься сухим, так как весь июнь всегда идут дожди. Но вот худшее бедствие; человек никогда не бывает в безопасности ни днем, ни ночью: миссис Уолсингем, которая купила покойный дом вашего брата в Диттоне, была ограблена несколько дней назад на большой дороге, в миле от дома, в семь часов вечера. Di`a nimorum gentium крадут все подряд. Прошлой ночью они украли пару ярдов свинца с фронтона двери моего коттеджа. У джентльмена в Патни, у которого три слуги-мужчины, на прошлой неделе взломали дом и украли несколько прекрасных миниатюр, которые он ценил так высоко, что не хотел их вешать. Вы можете представить, какую боль это причиняет мне за мои безделушки! Я совершал обход своих укреплений сегодня утром и заказывал новые работы.

Я обеспокоен тем отчетом, который вы даете мне о своем брате. Жизнь не кажется такой драгоценностью, чтобы беречь ее тщательно ради нее самой. Я думаю то же самое о ее благах; если они не приносят развлечения или комфорта, я сомневаюсь, что они производят только обратное. И все же глупо сетовать; ибо, вероятно, все, что делает человек по выбору, он знает, что это доставит ему наибольшее удовольствие, или, по крайней мере, предотвратит большее беспокойство. Поэтому я скорее беру назад свою обеспокоенность; ибо, обладая огромным состоянием, лорд Хартфорд, безусловно, мог бы делать то, что хотел: и если в его возрасте он может желать большего, чем то, что может получить это состояние, я могу пожалеть его вкус или характер; но я буду думать, что вы и я гораздо счастливее, кто может находить наслаждения в более скромной сфере, и не завидовать тем, у кого нет времени на пустяки. Я, который никогда не делал ничего другого, совсем не устал от своего занятия. Даже три дня непрерывного дождя не вывели меня из хорошего расположения духа или бодрости. C'est beaucoup dire для англичанина. Прощайте! Ваш навсегда.

(523) «Поскольку политика портит весь разговор, мистер Уолпол на днях предложил, чтобы каждый платил штраф в полкроны, кто скажет что-либо, ведущее к введению идеи либо министров, либо оппозиции. Я добавила, что всякий, кто упомянет каменный уголь или муфту из лисьего меха, должен считаться виновным; и это было соответственно проголосовано». Ханна Мор, 8 марта 1784 г. — Э.

Письмо 276 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 30 июня 1784 г. (стр. 348)

Вместо того чтобы приехать к вам, я подумываю о том, чтобы собраться и уехать в город на зиму, так отчаянна погода! Я нашел большой огонь у миссис Клайв сегодня вечером, и мистера Рафтера, висящего над ним, как копченый окорок. Мне говорят, что мое сено будет испорчено из-за того, что его не скосили; но я предпочел бы, чтобы оно было уничтожено стоя, чем будучи скошенным, так как первое не будет стоить мне ничего, кроме урожая, а очень дорого делать из него только водяную похлебку.

Вы знаете, что я потерял племянницу и нашел другого племянника: он составляет пятьдесят четвертого, считая оба пола. Мы, безусловно, привязчивая семья, ибо в последнее время мы только и делаем, что женимся друг на друге. Не почувствовали ли вы легкого укола в отдаленном уголке своего сердца по поводу смерти леди Харрингтон?(524) Она так сильно боялась смерти, что я рад, что у нее не было ни мгновения, чтобы осознать ее. У меня большая привязанность к внезапным смертям; они избавляют самого себя и всех остальных от множества церемоний.

Герцог и герцогиня Мальборо завтракали здесь в понедельник и казались очень довольными, хотя все время шел дождь с египетской тьмой. Я бы подумал, что было достаточно потопов, чтобы уничтожить все другие египетские язвы: но газеты говорят о саранче: я полагаю, родственниках ваших жуков, хотя, вероятно, не столь падких на зеленые фрукты; ибо сцена их кампании — Квин-сквер, Вестминстер, где, безусловно, не было фруктового сада со времен правления Канута.

Я, наконец, увидел воздушный шар; точно так же, как однажды я видел крошечный смотр, случайно проезжая по Хаунслоу-хит. Я ехал вчера вечером к леди Онслоу в Ричмонд, и над полем мистера Кембриджа я увидел сверток в воздухе не больше луны,(525) и она сама не могла бы спуститься с большим спокойствием, если бы ожидала найти Эндимиона крепко спящим. Казалось, он опустился на Ричмонд-хилл; но миссис Хобарт проезжала мимо, и ее прическа помешала мне увидеть, как он опустился. Газеты говорят, что в Париже был сделан воздушный шар, изображающий замок Стокгольм, в качестве комплимента королю Швеции; но что они боятся его отпустить: так что, я полагаю, он будет подан ему на десерт. Никакого большого прогресса, безусловно, не сделано в этих воздушных навигациях, если они все еще боятся рисковать шеями двух или трех подданных ради развлечения посещающего суверена. Редко бывает feu de joie по случаю рождения дофина, который не стоил бы больше жизней. Я думал, что королевская власть и наука никогда не торгуются о цене крови, когда речь идет об экспериментах.

Я подожду лета, прежде чем нанесу вам визит. Хотя я смею сказать, что вы превратили свои дымовые печи в производство воздушных шаров, прошу вас, не воздвигайте замок Строуберри в воздухе для моего приема, если это будет стоить муравью волоска с его головы. Доброй ночи! Я приказал нагреть свою постель, как печь, и Тонтон и я должны отправиться в нее.

(524) См. том i, стр. 379, письмо 143. — Э. (525) «Гнездо Лунарди, — говорит Ханна Мор, — когда я видела его вчера, похожее на волчок, казалось, уверяю вас, выше луны, «скачущей к своему высшему полудню». — Э.

Письмо 277 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 6 августа 1784 г. (стр. 349)

Мне очень жаль, мой дорогой лорд, что я должен отвечать на письмо вашей светлости соболезнованием. Я не имел чести быть знакомым с миссис Вайс, но слышал так много хорошего о ней, что невозможно не оплакивать ее. С тех пор как начался этот месяц, у нас была прекрасная погода; и было бы великой жалостью, если бы ее не было, когда земля покрыта столь обильными урожаями! Они говорят о землетрясении, которое ощущалось в Лондоне. Если бы сэр Уильям Гамильтон был там, он бы подумал, что город придает себе слишком много важности. Он, я полагаю, устанавливает вулканы в своей собственной стране. В моей молодости философы стремились приписать каждое необычное открытие Потопу; теперь мода — объяснять каждое явление пожарами. Если на земле было такое наводнение, а под ней такая печь, я поражен, что Ной и компания не сварились до смерти. В самом деле, я большой скептик насчет человеческих рассуждений; они преобладают только на время, подобно другим смертным модам, и так часто опровергаются после того, как мода проходит, что я считаю их немногим более серьезными, хотя они и называют себя мудростью. Скольких я дожил до того, чтобы увидеть установленными и опровергнутыми! Например, необходимость южного континента как противовеса считалась неоспоримой; и так оно и было, пока капитан Кук не обнаружил, что такой вещи нет. Мы бедные глупые животные: мы живем мгновение на частице безграничной вселенной и очень похожи на бабочку, которая спорила бы о природе времен года и о том, что создает их перемены, и сама не существует, чтобы увидеть один их годовой оборот!

Прощайте, мой дорогой лорд! Если мои грезы глупы, помните, я выдаю их не за нечто лучшее. Если я принижаю человеческую мудрость, я уверен, что не присваиваю ни крупицы себе; и мне нечем дорожить больше, чем быть самым обязанным покорным слугой вашей светлости.

Письмо 278 Мистеру Додсли.(526) Строуберри-Хилл, 8 августа 1784 г. (стр. 350)

Я должен просить, сэр, чтобы вы сказали мистеру Пинкертону, что я очень обязан ему за честь, которую он готов мне оказать, хотя я должен просить его разрешения отклонить ее. Его книга(527) заслуживает выдающегося покровителя: я слишком незначителен, чтобы принести ей какое-либо облегчение, и даже в своей собственной области недостоин быть выделенным. Одним из моих первых увлечений была коллекция медалей; но я рано оставил ее, так как не мог позволить себе многие отрасли virtù, и с тех пор обменял или раздал несколько моих лучших греческих и римских медалей. То, что осталось, я буду рад показать мистеру Пинкертону; и, если бы ему не было неудобно приехать сюда в любое утро к одиннадцати часам, после следующего четверга, он не только увидит мои медали, но и любые другие безделушки здесь, которые могут его развлечь. Я, сэр, ваш самый покорный слуга.

(526) Теперь впервые собраны.

(527) Первое издание «Эссе о медалях» Пинкертона было опубликовано Додсли в двух томах октаво в этом году без имени автора. — Э.

Письмо 279 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 14 августа 1784 г. (стр. 350)

Поскольку леди Сесилия Джонстон предлагает быть почтальоном, я не могу удержаться от того, чтобы написать строчку, хотя мне нечего сказать. По правде говоря, я ничего не знаю, не слышу ни о чем, кроме грабежей и взломов; следовательно, никогда не думаю о министрах, директорах Индии и таких честных людях. Миссис Клайв была взломана, а мистер Рафтер не перенес и умер от испуга. Леди Браун потеряла все свои ливреи и свое самообладание, а леди Блэндфорд выплакала все глаза, проиграв партию и почти свой парик. Короче говоря, поскольку я не люблю преувеличений, я не верю, что за эту неделю было более шестидесяти грабежей на большой дороге, пятидесяти семи домов, которые были взломаны, и двухсот тридцати, которые должны быть ограблены при первой возможности. Мы в большой надежде, однако, что король Испании, теперь, когда он разрушил Алжир, митрополию воров, придет и будет бомбардировать Ричмонд, Туикенем, Хэмптон-Корт и все суффраганные города, которые кишат пиратами и бандитами, так как у него лучше получается уничтожать бродяг, чем возвращать свое собственное.

Ирландия в благословенном состоянии; и, как будто климат заражает всех, кто ступает туда, адъютанты вице-короля совершили ошибку, устроив бунт, который приведет в движение все настроения. Я поздравляю вас с тем, что лето пришло теперь, когда оно ушло, что лучше, чем не прийти вовсе. Я надеюсь, леди Сесилия вернется с известием о том, что вы все совершенно здоровы. Прощайте! Ваш навсегда.

Письмо 280 Джону Пинкертону, эсквайру.(528) Строуберри-Хилл, 24 августа 1784 г. (стр. 351)

Я очень обязан вам, сэр, за произведения, которые вы прислали мне своего собственного сочинения.(529) В них есть большая поэтическая красота и достоинство, с глубоким знанием древних мастеров и лучших из современных. У вас есть таланты, которые преуспеют во всем, чем бы вы ни занимались, и трудолюбие, чтобы не пренебрегать ничем, что их улучшит. Презирайте мелких критиков и опровергайте их, делая свои работы настолько совершенными, насколько можете.

Мне жаль, что вы прислали мне старую рукопись; потому что, как я сказал вам, у меня осталось так мало времени, чтобы наслаждаться чем-либо, что я считал бы себя скрягой, если бы желал хоть на мгновение того, что должен оставить так скоро. Я буду очень рад, сэр, видеть вас здесь снова, когда вам будет удобно.

(528) Это первое из серии писем, адресованных мистером Уолполом мистеру Пинкертону. Они взяты из его «Литературной переписки», впервые напечатанной в 1830 году в двух томах октаво Доусоном Тернером, магистром искусств, членом Королевского общества, из оригиналов в его ценной коллекции. Мистер Пинкертон родился в Эдинбурге в феврале 1758 года и умер в Париже в мае 1826 года. «Он был, — говорит мистер Доусон Тернер, — человеком емкого ума, большой остроты, сильной памяти, неугомонной активности и необычайного упорства: анекдоты, содержащиеся в этой переписке, дают поразительное доказательство силы таланта и трудолюбия, чтобы поднять их обладателя в масштабе общества, а также в мнении мира: к несчастью, они также рассчитаны на то, чтобы преподать нам другой и не менее поучительный урок, что требуется нечто большее, чтобы обратить такие преимущества в их полную пользу; и что дарования ума, если они не сопровождаются здравыми и последовательными принципами, могут мало способствовать счастью индивида или благу общества». — Э.

(529) В 1781 году мистер Пинкертон опубликовал том октаво под названием «Рифмы»; второе издание которого с дополнениями появилось в следующем году. — Э.

Письмо 281 Графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 7 сентября 1784 г. (стр. 351)

Лето пришло наконец, мой лорд, одетое так же изысканно, как на день рождения, хотя и не с таким количеством цветов на голове. По правде говоря, солнце — старый дурак, который подражает современным модным людям, прибывая слишком поздно: день ложится спать, прежде чем он появляется; и едва хватает времени, чтобы полюбоваться его вышивкой из зеленого и золотого. Было жестоко видеть такой простор зерна повсюду и все же видеть, как все оно превратилось в водяную похлебку. Если бы я мог восхищаться Данте — что, прося прощения у мистера Хейли, я не делаю, — я бы написал олео из евреев и язычников и послал бы Цереру упрекнуть мастера Ноя в нарушении его обещания, что мир больше никогда не будет затоплен. Но эта последняя неделя вернула дела в их старое русло; и я верю, что у нас будет хлеб, чтобы есть следующей зимой, или я думаю, что мы должны были бы жить на яблоках, которых, конечно, достаточно, чтобы предотвратить голод. Это все, что я знаю, мой лорд; и я надеюсь, что это не новости для вашей светлости. Я исчерпал темы воздушных шаров и разбойников; и если вы хотите моих писем, вы должны довольствоваться моей обыденной болтовней о временах года. Я не делаю ничего достойного повторения, и не слышу, чтобы другие делали: и хотя я доволен тем, что ржавею сам, я был бы рад рассказать вашей светлости что-нибудь, что развлекло бы вас. Я обедал два дня назад у миссис Гаррик с сэром Уильямом Гамильтоном, который возвращается в королевство пепла. Миссис Уолсингем(530) была там с сыном и дочерью. Он очень приятный молодой человек; прекрасная фигура; его лицо похоже на ее, с чем-то от его деда, сэра Чарльза Уильямса, без его тщеславия: очень разумный и необычайно хорошо воспитанный. Дочь — подражательница миссис Дамер и вылепила бюст своего брата. Сама миссис Дамер лепит две маски для замковых камней нового моста в Хенли. Сэр Уильям, который видел их, говорит, что они в ее истинном античном стиле. Я владею ее спящими собаками в терракоте. Она спросила меня, соглашусь ли я на то, чтобы она выполнила их в мраморе для герцога Ричмонда? Я сказал с радостью; я хотел бы, чтобы они существовали в более долговечном материале; но я не расстался бы с оригиналом, который острее и живее. Мистер Уайат, архитектор, видел их здесь недавно; и сказал, что он уверен, что если бы идея была дана лучшему скульптору в Европе, он не произвел бы столь совершенную группу. В самом деле, с этими собаками и богатствами, которыми я владею благодаря леди Ди,(531) бедный Строуберри может соперничать с гораздо более гордыми коллекциями.

Прощайте, мой добрый лорд! Когда я складываю письмо, мне стыдно за него; но это ваша собственная вина. Последнее, о чем я бы подумал, — это беспокоить вашу светлость такими безвкусными вещами, если бы вы не приказали. Леди Страффорд засвидетельствует мне, как часто я протестовал против этого.

(530) Шарлотта, дочь сэра Чарльза Хэнбери Уильямса, баронета, вышедшая замуж за достопочтенного Роберта Бойла Уолсингема. — Э.

(531) Количество оригинальных рисунков леди Дианы Боклерк в Строуберри-Хилл.

Письмо 282 Джону Пинкертону, эсквайру.(532) Строуберри-Хилл, 27 сентября 1784 г. (стр. 353)

Я прочитал ваше произведение, сэр, очень внимательно; и, как обещал, дам вам свое мнение о нем честно. В нем много остроумия, особенно в части Навуходоносора, и диалог очень легкий, а развязка в пользу Барбары интересна. Есть, однако, я думаю, некоторые возражения, которые, написав так хорошо, вы можете легко устранить, так как они скорее являются ошибками в механизме, чем в письме. Несколько сцен кажутся мне заканчивающимися слишком внезапно и недостаточно связанными. Джулиана недостаточно выделена как человек возраста, способного на более возвышенные чувства: ее желание играть в «горячие ладушки» и «жмурки» звучит скорее по-детски, чем вульгарно. Есть еще один дефект, который заключается в ведении сюжета: безусловно, слишком большой интервал между обнаружением брака Джулианы и Филиппа и гневом ее родителей. Аудитория должна ожидать немедленного эффекта от этого; и все же шум, который он должен произвести, приходит так поздно, что он был бы забыт в ходе промежуточных сцен.

Я сомневаюсь немного, не опасно ли открывать пьесу песней, которая должна быть совершенно непонятной по крайней мере почти всей аудитории. Безопаснее вовлечь их предрассудки чем-то захватывающим. У меня такое же возражение против того, что Джулия путает «deposit» с «posset», что может дать дурной оборот: кроме того, эти ошибки слишком часто производились на сцене; так же как и характер миссис Уинтер, романтичной старой девы; она также не способствует сюжету или катастрофе. Я боюсь, что даже отвращение миссис Вернон к деревне далеко не ново; и мистер Колман, более привычный к сцене, чем я, безусловно, подумал бы так. Остроты Навуходоносора «Очень хорошо, спасибо!» и введение Филиппа, когда ему велено идти как негодяю, напечатаны в «Terrae Filius» и, я полагаю, в других сборниках шуток; и поэтому их лучше опустить.

Я льщу себя надеждой, сэр, что вы извините эти замечания; так как они предназначены по-доброму, как для вашей репутации и интереса, так и для того, чтобы предотвратить их высказывание менеджером, или аудиторией, или вашими друзьями-рецензентами. Я готов предложить вашу пьесу мистеру Колману в любое время; но, поскольку я искренне высокого мнения о ваших способностях и талантах, долг друга — пожелать вам быть очень точным, особенно в первой пьесе; ибо такова недоброжелательность человечества и их недостаток суждения тоже, что, если новый автор не преуспевает в первой попытке на сцене, против него формируется предрассудок, и он может быть фатальным для других его произведений, которые могли бы преуспеть, если бы этот уклон не был взят. Установившийся писатель для сцены может рискнуть почти любой праздностью; но первая проба — это совсем другое.

Прислать ли вам вашу пьесу, сэр; и как? Поскольку театр мистера Колмана не откроется до следующего лета, у вас будет полное время внести любые изменения, какие вы пожелаете. Я имею в виду, если вы сочтете какие-либо из моих наблюдений обоснованными, и которые, возможно, очень пустяковые. У меня мало мнения о моей собственной проницательности как критика, и я не люблю делать возражения; и не взял бы на себя столько свободы с вами, если бы вы не настаивали. Я уверен, что во мне это знак уважения, который я никогда не оказываю безразличному автору: мое восхищение вашим эссе о медалях было естественным, невыпрошенным и, безусловно, непритворным. Мое знакомство с вами с тех пор, сэр, подтвердило мое мнение о вашем здравом смысле и заинтересовало меня в пользу ваших работ; и, прожив так долго в мире сам, если мой опыт может быть полезен вам, я не могу удержать его, когда вы просите об этом; в то же время оставляя вас совершенно свободным отвергнуть его, если он не принят вашим собственным суждением. Опыт старости очень вероятно будет уравновешен слабостями, присущими этому возрасту. У меня, однако, еще нет его категоричности; и я охотно уступаю свою критику силе вашего суждения.

(532) Теперь впервые собраны.

Письмо 283 Джону Пинкертону, эсквайру.(533) Строуберри-Хилл, 6 октября 1784 г. (стр. 354)

Вы приняли мои замечания с большим добродушием, сэр: я желаю, чтобы вы не уделили слишком много внимания им: и я был бы рад, чтобы вы не основывали никакие изменения на моем единственном суждении, к которому я сам имею мало уважения. Я не часто думал о театральных представлениях, а в последнее время и вовсе нет. Главная причина моих наблюдений по поводу вашей пьесы проистекала из того, что я заметил, что английская аудитория склонна поражаться какому-то знакомому звуку, хотя в отрывке нет ничего смешного; и впадает в глупый смех, который часто оказывается фатальным для автора. Таким было мое возражение против «горячих ладушек». Вы, действительно, убедили меня, что я недостаточно внимательно отнесся к вашей пьесе как к фарсу; и, вы должны извинить меня, мое уважение к вам и вашему остроумию заставило меня рассматривать ее скорее как короткую комедию. Очень вероятно также, что я сохранил педантичное впечатление французов и требовал большего соблюдения их правил, чем это необходимо или справедливо: хотя я сам часто осуждал их слишком деликатную строгость. Более того, я желал, чтобы фарс и говорящие арлекины поощрялись больше, чтобы оставить открытым более широкое поле изобретательности для писателей для сцены. В последнее время я вдоволь получил свое желание: мистер О'Киф заставил наши аудитории терпеть всякую экстравагантность; и, если бы не было такого неотразимого юмора в его предельной дерзости, было бы невозможно отрицать, что он вышел даже за пределы бессмыслицы. Но я ограничиваю это одобрение его «Приятным сюрпризом». В других его пьесах гораздо больше неразбавленной бессмыслицы, чем юмора. Даже это любимое представление, я удивлялся, что мистер Колман осмелился поставить.

Ваше замечание, что пьеса, полная отмеченных характеров, была бы лишена природы, наиболее справедливо. Это настолько сильно мое мнение, что я считал большим недостатком в «Сесилии» мисс Берни, хотя у нее есть тысяча других достоинств, что она слишком много трудилась, чтобы все ее персонажи всегда говорили в характере; тогда как в нынешнем утонченном или развращенном состоянии человеческой природы большинство людей стараются скрыть свой реальный характер, а не выставлять его напоказ. Профессиональный человек, как педантичный малый из колледжа или моряк, имеет характерный диалект; но это очень отличается от постоянного выплескивания своей правящей страсти. Это приводит меня, сэр, к изменению, которое вы предлагаете в персонаже миссис Уинтер, которую вы остроумно предлагаете превратить в русалку. Я одобряю идею очень: мне нравится также восстановление миссис Вернон до простой разумной женщины. Она будет контрастом к плохим персонажам, и лишь градацией для создания Барбары, не делая ее слишком ярко светящейся без каких-либо промежуточных оттенков. По правде говоря, поскольку вы, безусловно, можете писать превосходно, если хотите, я желаю, чтобы вы посвятили свои предельные способности всему, что вы даете публике. Я неправ, когда хочу, чтобы фарс был таким же целомудренным и трезвым, как комедия; но я хотел бы, чтобы фарс был сделан настолько хорошим, насколько он может быть. Я не знаю, как это должно быть достигнуто; но я верю, что вы знаете. Вы так любезны, что предлагаете принять песню мою, если у меня есть одна при себе. Дорогой сэр, у меня нет больше таланта к написанию песни, чем к написанию оды, как у Драйдена или Грея. Это талант per se; и данный, как и любая другая отрасль гения, только природой. Бедный Шенстоун трудился всю свою жизнь, чтобы написать идеальную песню, и, по моему мнению, по крайней мере, ни разу не преуспел; не лучше, чем Поуп в оде Св. Цецилии. Я сомневаюсь, не ушли ли мы далеко-далеко за пределы возможности написания хорошей песни. Все слова в языке были так часто использованы в простых образах (без которых такая песня не может быть хорошей), и такие стопки плохих стихов были произведены в этом роде, что я сомневаюсь, может ли истинная простота сама по себе понравиться сейчас. По крайней мере, у нас вряд ли будет такая вещь. Наш нынешний хор поэтических дев пишет в другой крайности. Они раскрашивают свои композиции так высоко выбором и изящными фразами, что их собственные платья не более фантастичны и романтичны. Их соловьи делают столько же делений, сколько итальянские певцы. Но это блуждание от темы; и, хотя я только намеревался сказать вам, что я не мог сделать сам, я рассказываю вам, что другие делают плохо. Я еще рискну высказать одно мнение, хотя и относящееся к композиции в целом. Есть два периода, благоприятные для поэтов: грубый век, когда гений может рискнуть чем угодно, и когда ничто не было предвосхищено — другой — это когда, после веков варварства и некорректности, мастер или два производят модели, сформированные чистотой и вкусом: Вергилий, Гораций, Буало, Корнель, Расин, Поуп взорвали распущенность, которая царила до них. Что случилось? Никто не осмеливался писать в противоречии с установленной строгостью; и очень немногие имели способности соперничать со своими мастерами. Наступает безвкусица, новизна опасна, и напыщенность узурпирует трон, который был обесценен расой fainéants. Эта рапсодия, вероятно, убедит вас, сэр, как сильно вы ошибались, придавая какое-либо значение моему суждению.

Февраля, безусловно, хватит, чтобы закончить вашу пьесу. Еще раз прошу вас, сударь, не придавать моим критическим замечаниям большего веса, чем вашим собственным спокойным размышлениям. Благоразумно советоваться с другими, прежде чем решаться на публикацию, однако любой человек так же склонен к ошибкам, как и сам автор. Пожилой человек по мере накопления опыта приобретает и предрассудки: старости, как правило, свойственны два недостатка; она слишком зорка к порокам современности и слишком слепа к тем, что царили в ее собственной юности, — к ним, поскольку он сам был их участником или, пусть и неразумно, ими восхищался, он относится снисходительно. Признаюсь также, что у драматургов должно быть два различных взгляда на свое творчество, один из которых им более простителен, чем другим авторам. Первый — это стремление к долговечной славе; второй, присущий именно драматургам, — это расчет на текущий вкус (и, возможно, как вы говорите, на уровень публики). Я не имею в виду погоню за прибылью; но даже высокая комедия должна отчасти рискнуть своим бессмертием, сообразуясь с господствующим вкусом, и потому комедия всегда теряет часть своих красот, преходящих, и часть своей понятности. Подобно своей более суровой сестре — сатире, многие ее аллюзии должны исчезнуть, как только объекты, которые она стремится исправить, выходят из моды; и, возможно, это прекращение, естественная смерть моды, часто приписывается автором собственным обличительным речам. Дамы перестали бы клеить мушки на вигскую или торийскую сторону лица, даже если бы мистер Аддисон не написал свой превосходный «Спектатор». Вероятно, даже те, кого могла бы исправить его критика, приняли бы какое-нибудь новое нелепое отличие, не осознав, что его сатира была направлена на их предвзятую враждебность, а не на манеру наклеивания мушек; ибо, к несчастью, поскольку мир невозможно излечить от глупости, проповедник, искореняющий одну глупость, лишь освобождает место для другой.

(533) Собрано впервые.

(534) Исключительно умная и остроумная статья, на которую здесь намекают, была написана самим Аддисоном; это № 81, «Женский партийный дух, обнаруживаемый мушками», опубликованная 2 июня 1711 года. — Д. Т.

Письмо 284 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 15 октября 1784 г. (стр. 356)

Поскольку я ничего от вас не слышал, я тешу себя надеждой, что леди Эйлсбери поправляется, иначе, полагаю, вы бы снова показали ее врачам. Вы, как я заключаю, приедете на следующей неделе, поскольку к концу ее истекут десять дней, которые они назначили. Мне самому нужно быть в городе примерно в четверг по некоторым моим небольшим делам.

Пока я писал это, слуги позвали меня посмотреть на воздушный шар. Полагаю, это шар Бланшара, который должны были запустить из Челси сегодня утром. Я видел его с поля перед окном моей «круглой башни». Он казался размером примерно с треть луны, или меньше, когда она заходит, чуть выше верхушек деревьев на ровном горизонте. Он тогда снижался; и, немного поднявшись и опустившись, медленно опустился за деревья, я думаю, где-то около или за Санбери, в пять минут второго. Но вы знаете, что я очень неточный оценщик мер и расстояний и могу ошибаться на много миль; и вы знаете, как мало я следил за этими «аэронавтами»; только на днях я развлекался своего рода размышлениями о будущем «воздухоплавании», полагая, что оно не только будет усовершенствовано, но и вытеснит мореплавание. Я не закончил это, потому что не владею, подобно джентльмену, который имел обыкновение писать политические «судовые сводки», тем стилем, который мне был нужен для завершения эссе, но во вступлении я заметил, как невежественны были древние, полагая, что Икар расплавил воск своих крыльев из-за слишком близкого приближения к солнцу, тогда как он замерз бы насмерть, прежде чем проехал бы первую почтовую станцию на той дороге. Затем я обнаружил связь между искусством полета епископа Уилкинса и его планом универсального языка, который он, несомненно, рассчитал, чтобы избежать нужды в переводчике, когда прибудет на луну.

Но главным образом я забавлялся идеями о переменах, которые произойдут в мире при замене кораблей воздушными шарами. Я воображал, как наши морские порты превращаются в заброшенные деревни, а Солсбери-Плейн, Ньюмаркет-Хит (еще одно полотно для изменения идей) и все холмы (кроме Даунса) превращаются в доки для воздушных судов. Такое поле было бы обширным для новых предположений. Но перейду к моим «судовым сводкам»:

«Добрый воздушный шар "Дедал", капитан Уинг-эйт, вылетит через несколько дней в Китай; он остановится на вершине Монумента, чтобы взять пассажиров».

«Прибыли на Бранд-Сэндс: "Стервятник", капитан Набоб; сне "Черепаха" из Лапландии; "Pet-en-l'air" из Версаля; "Бесстрашный" с горы Этна, командир сэр У. Гамильтон; "Тимпания", Монгольфье; и "Мина-в-коробке" с мыса Доброй Надежды. Потерпела крушение в ураган "Райская птица" с горы Арарат. "Пузырь", Шелдон, загорелся и сгорел до самой галереи; а "Феникс" будет переделан в судно второго ранга».

В те дни Старый Сарум снова станет городом, и в нем будут дома. Будут сражения в воздухе с пневматическими ружьями, луками и стрелами; и будет колоссальное увеличение земель для пахоты, особенно во Франции, за счет разрушения всех общественных дорог как бесполезных. Но довольно моих глупостей, за которые, к моему сожалению, вам придется платить двойной почтовый сбор.

Письмо 285 Джону Пинкертону, эсквайру (535). 28 октября 1784 г. (стр. 358)

Я не хотел отвечать на ваше письмо, сударь, пока не смогу сказать вам, что передал вашу пьесу в руки мистера Колмана, что я и сделал. Он попросил моего согласия на то, чтобы взять ее в деревню для вдумчивого прочтения: вы узнаете о его решении, как только я его получу. Я очень обязан вам за многие любезные и добрые выражения в вашем письме и за дружескую информацию, которую вы мне сообщаете. Боюсь, что первое продиктовано пристрастием, но последнее я могу приписать лишь доброте вашего сердца. Я не публиковал ничего значительного, кроме упомянутых вами произведений и одного-двух небольших трактатов, которые сейчас вышли из печати и забыты. Остальное — это предисловия к моим изданиям «Строуберри-Хилл» и к нескольким другим публикациям, а также некоторые разрозненные сочинения, которые я переиздал несколько лет назад в небольшом томе и которые будут к вашим услугам вместе с «Каталогом благородных авторов».

Что касается книготорговца, который взял на себя труд собрать мои сочинения (среди которых, я не сомневаюсь, он великодушно припишет мне многие, которых я не писал, согласно либеральной практике таких составителей) и который также намерен написать мою биографию, к которой (поскольку я никогда не делал ничего достойного внимания публики) он также должен быть добровольным вкладчиком, было бы тщетно с моей стороны пытаться предотвратить такой замысел. Тот, кто был настолько плохо вразумлен, чтобы выставить себя на суд публики, должен заплатить такой налог в виде памфлета или журнала, когда умрет; но, к счастью, насекомые, питающиеся падалью, живут еще меньше, чем туши, из которых они черпают свое пропитание. Эти сиюминутные выкидыши живут лишь день и оттесняются подобными же эмбрионами. Литературные персонажи, если они не выдающиеся, известны лишь немногим литераторам; и в мире книг мне достанется немного читателей. Печатание, которое обеспечивает существование (в библиотеках) посредственным авторам любого объема, подобно тем футлярам египетских мумий, которые в катакомбах сохраняют тела неизвестно кого и которые исписаны знаками, которые никто не пытается прочесть, пока никто не понимает языка, на котором они были написаны. Поэтому я полагаю, что будет мудрее всего плыть мгновение по течению, уверенным, что оно вскоре унесет меня в океан, где все предается забвению. Назначить биографа — значит заказать панегирик; и я сомневаюсь, не просят ли те, кто собирает свои книги для публики и, подобно мне, не осознают никакой внутренней ценности, человечество принять таланты (какими бы они ни были) вместо добродетелей. Предвосхитить подложные публикации всеобъемлющей и подлинной — зло почти столь же великое: это придание тела разрозненным атомам; и такой поступок в старости — это признание в любви к неблагоразумию юности или к пустякам возраста, который, хотя и более зрелый, лишь менее извинителен. Истинная правда, сударь, что, будучи далеко не предубежденным в пользу собственных сочинений, я убежден: если бы я думал в молодости так, как думаю сейчас, я бы никогда не выступил в качестве автора. Возраст, частые болезни и боль дали мне столько же часов для размышлений в промежутках между последними, сколько последние лишили меня возможности размышлять; и, помимо того, что они показали мне бесполезность всех наших мелких взглядов, они подсказали наблюдение, которое я люблю поощрять в себе из-за его рациональности. Я усвоил и практиковал унизительную задачу сравнения себя с великими авторами; и это сравнение уничтожило всю лесть, которую могло внушить самолюбие. Я знаю, насколько ничтожны мои собственные сочинения и как далеко они от стандарта, составляющего совершенство: что касается оттенков, различающих степени посредственности, то они не стоят того, чтобы их различать; и должен быть очень скромным или легко удовлетворяющимся тот, кто может довольствоваться тем, чтобы мерцать мгновение чуть ярче, чем его собратья-светлячки. Мое, таким образом, вы обнаружите, сударь, — это не смирение, а гордость. В молодости я жаждал славы; не проверяя, способен ли я ее достичь, и не задумываясь, в каком свете слава желательна. Есть два рода славы: та, что сопутствует поистине великим, и та, лучшая, что причитается добрым. Боюсь, я не стремился ко второй, не обнаружив, пока не стало слишком поздно, что не могу достичь первой. Пренебрегши лучшей дорогой и вместо этого забрел на узкую тропу, которая не вела ни к какому добру, стоящему того, чтобы его искать, я вижу праздность моего пути и считаю более изящным предоставить свои блуждания случаю или забвению, чем выказывать беспокойство о пустяках, которые я и сам таковыми считаю.

Прошу прощения за то, что так много говорю о себе; но ответ был должен тем незаслуженным вниманием, которое вы уделили моим сочинениям. Я с большим удовольствием перехожу к разговору о ваших. Простите меня, если я буду винить вас, если вы либо оставите свое намерение, либо будете слишком нетерпеливы, чтобы его осуществить (536). Ваше предисловие доказывает, что вы способны умело трактовать предмет; но позвольте мне повторить, что это работа, которую не следует выполнять поспешно. Простое перечисление подтвержденных фактов было бы сухим; более расширенный план потребовал бы большого знакомства с характерами действующих лиц и с вероятными источниками мер. Нынешнее время привыкло к деталям и анекдотам; а эпоха, непосредственно предшествующая собственной, известна любому человеку меньше, чем история любого другого периода. Вы достаточно молоды, сударь, чтобы собирать информацию о многих подробностях, которые встретятся вам в процессе, от живых участников, по крайней мере от их современников; и, как бы ни был велик ваш пыл, вы обнаружите, что вас задерживает нехватка материалов и дальнейшие необходимые запросы. Поскольку вы обладаете множеством талантов, почему бы вам не упражнять их в работах, которые допустят большую быстроту; и в то же время, в минуты досуга, начинать, переваривать и обогащать свой план, собирая для него новый материал?

Одним словом, у меня слишком много рвения к вашей репутации, чтобы не отговаривать вас от поспешности в работе того рода, которую вы замышляете. В том, что я говорю искренне, вы можете быть уверены; так как случай, а не замысел, познакомил вас с моим восхищением вашим трактатом о медалях. Если я желаю отсрочить вашу историю, то лишь из желания, чтобы она предстала с большими преимуществами; и я должен говорить бескорыстно, так как мой возраст не позволяет мне надеяться увидеть ее, если она не будет закончена вскоре. Я не простил бы себе, если бы отговорил вас от продолжения вашей работы; но, поскольку я уверен, что мои сочинения не могли дать вам мнения о том, что я обладаю здравым и глубоким суждением, пожалуйста, следуйте своему собственному и не приписывайте чувствам вашего покорного слуги и т. д. никакой заслуги, кроме искренности и рвения.

(535) Собрано впервые.

(536) О написании истории правления Георга II.

Письмо 286 Мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 13 ноября 1784 г. (стр. 360)

Тысячу раз благодарю вас, дорогая мадам, за ваше любезное письмо и новые бристольские камни, которые вы мне прислали; они сошли бы у более искусного лапидария, чем я, за обработанные профессиональным художником, если бы вы не сказали мне, что они вышли сияющими из родного рудника и не имели никакой иностранной алмазной пыли для полировки. В самом деле, можно ли дольше сомневаться, что Бристоль — такая же богатая и теплая почва, как Индия? Я убежден, что так оно и было в последние годы, хотя сомневаюсь, была ли она столь роскошной во времена олдермена Каннинга; и у меня БОЛЬШЕ причин так думать, чем от «чудес» Чаттертона. Но я отброшу метафоры, чтобы какой-нибудь набоб не принял меня au pied de la lettre, не снарядил экспедицию, не разграбил ваш город и не вырезал вас за то, что вы взвешиваете слишком много каратов.

Серьезно, мадам, я удивлен — и главным образом родом гения этой несчастной женщины (537). Ее слух, как вы замечаете, совершенен, но это, будучи даром природы, поражает меня меньше. Ее выражения более возвышенны, чем поэтичны; и обнаруживают вкус, как вы говорите, скорее, чем обнаруживают полеты фантазии и дикие идеи, как следовало бы ожидать. Поэтому я бы посоветовал ей оставить белый стих, которому не хватает высшей окраски, чтобы отличить его от прозы; тогда как ее вкус и, вероятно, здравый смысл могли бы придать достаточную красоту ее рифмам. То, что она не обучена, — еще одна причина против того, чтобы она писала белым стихом. Милтон использовал все свое чтение, более того, все свои географические знания, чтобы обогатить свой язык, и преуспел. Те, кто подражал ему в этой частности, были просто обезьянами; а те, кто пренебрегал этим, — плоскими и бедными.

Если бы я не был убежден образцами, которые вы мне прислали, мадам, что у этой женщины есть таланты, я бы не советовал поощрять ее склонность, чтобы это не отвлекло ее от заботы о семье и, после того как новизна пройдет, не оставило бы ее в худшем положении, чем она была. Когда покойная королева покровительствовала Стивену Даку (538), который был лишь чудом поначалу и не имел достаточно гения, чтобы поддержать характер, который он обещал, двадцать ремесленников и рабочих стали поэтами и умерли с голоду (539). Ваша поэтесса вряд ли может быть более несчастной, чем она есть, и даже репутация писательницы может привлечь ей покупателей: но поскольку поэзия — одно из ваших наименьших достоинств, мадам (ваши добродетели простят меня), я уверен, что вы не только дадите ей советы для ее работ, но и для ее поведения; и ваша мягкость смешает их так рассудительно, что она будет слушать друга так же, как и госпожу. Она должна помнить, что она Лактилла, а не Пастора; и должна пасти настоящих коров, а не аркадских овец.

Что! Если я пойду еще дальше, дорогая мадам, и возьму на себя смелость упрекнуть вас за то, что вы вложили в руки этой бедной женщины такую неистовую вещь, как «Замок Отранто»? Она годилась только для той эпохи, в которую была написана: эпохи, в которой многое было известно; которая требовала лишь развлечений, не заботилась о том, соответствуют ли ее развлечения истине и моделям здравого смысла; которую нельзя было испортить; которая не была в опасности стать слишком доверчивой и скорее хотела быть возвращенной к воображению, чем быть введенной им в заблуждение, — но вы устроите суматоху в голове этой бедной женщины, которую она не сможет развить и переварить.

Я не буду упрекать, не предложив что-то взамен. Дайте ей «Петуха и лису» Драйдена, эталон здравого смысла, поэзии, природы и легкости. Я бы порекомендовал другие его сказки: но ее воображение уже слишком мрачно и должно быть оживлено; по этой причине я не называю «Оду на Итонский колледж» и «Элегию» мистера Грея. «Соломон» Прайора (ибо я сомневаюсь, что его «Алма», хотя и намного превосходящая, слишком учена для ее ограниченного чтения) был бы очень уместен. По правде говоря, я думаю, что дух эпохи (я имею в виду в ее сочинениях) слишком мрачен. Хлипкое гигантство Оссиана ввело горные ужасы. Выставки в Сомерсет-хаусе переполнены бробдингнегскими призраками. Прочитайте и объясните ей очаровательную поэтическую фамильярность под названием «Клуб синих чулок». Если у нее нет других ваших произведений, могу ли я взять на себя смелость, мадам, попросить вас купить их для нее и позволить мне быть у вас в долгу? И чтобы ваши уроки могли легче достичь цели, даже если ее сердце доброе, не добавите ли вы гинею или две, как сочтете нужным? И хотя я не люблю, чтобы меня называли, все же, если бы это поощрило подписку, у меня не было бы колебаний. Лучше начать умеренно! Ибо, если она примет Иппокрену за Пактол, мы можем ускорить ее разорение, а не способствовать ее состоянию.

Вспомнив, лучше назовите меня мистером Кто-нибудь, чем называйте мое имя, которое, боюсь, в дурном запахе в Бристоле из-за бедного Чаттертона; и может показаться, что я искупаю его призрак: хотя, если бы его друзья показали ему мои письма, вы бы обнаружили, что я был так же нежен к нему, как и к вашей молочнице: но этого они никогда не делали, среди прочих примеров их несправедливости. Однако я прошу вас ничего не говорить на эту тему, так как я заявил, что не буду.

Я видел нашу превосходную подругу на Кларджес-стрит: она жалуется, как обычно, на свою глухоту; но уверяю вас, она по крайней мере не хуже, как и ее слабость. Действительно, я думаю, что и она, и мистер Вези лучше, чем прошлой зимой. Когда вы наденете «синие чулки» и придете к нам? Подумайте, сколько среди нас ветеранов; и, хотя мы не плетемся пешком согласно установлению, мы можем быть изношены до дыр — а пятка, вы знаете, мадам, никогда не была привилегированной.

(537) Миссис Йерсли, молочница из Бристоля, чей талант был открыт мисс Ханной Мор, которая ходатайствовала за нее о покровительстве миссис Монтегю в предисловии к ее «Стихотворениям», опубликованным в кварто в 1785 году. — Э.

(538) Некоторые стихи Стивена Дака, молотильщика, были показаны королеве Каролине, она назначила ему двенадцать шиллингов в неделю и назначила его хранителем своей избранной библиотеки в Ричмонде. (539) Впоследствии он принял сан и получил приход Байфлит в Суррее; но, впав в меланхолию, в 1750 году он бросился в реку близ Рединга и утонул. Свифт написал о нем следующую эпиграмму —

«Молотильщик Дак смог одолеть королеву; Пословица гласит: нет защиты от цепа; От молотьбы зерна он переходит к молотьбе своих мозгов, За что ее Величество отпускает ему зерно; Хотя признано, что те, кто когда-либо видел Его стихи, считают их всех не стоящими и соломинки. Трижды счастливый Дак! занятый молотьбой стерни, Твой труд облегчен, а прибыль удвоена». — Э.

(539) «Роберту Блумфилду, — говорит мистер Крэбб в своем дневнике за 1817 год, — лучше было бы остаться сапожником или даже мальчиком на побегушках у фермера; ибо он, возможно, со временем стал бы фермером, а теперь он несчастный поэт». Бедный Джон Клэр, как помнится, умер в работном доме. — Э.

Письмо 287 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Воскресенье вечером, 28 ноября 1784 г. (стр. 362)

Я получил посылку с бумагами, которую вы мне прислали, и заключаю, что они от лорда Страффорда, и применю их так хорошо, как только смогу, можете быть уверены, но с малой надеждой сделать что-то хорошее: человечность не ровня жестокости. Время от времени появляются такие ангельские существа, как мистер Хэнвей и мистер Говард; но наша раса в целом пагубно плоха и злонамеренна. Я уже два года желаю продвинуть план моего превосходного друга мистера Портера по облегчению страданий трубочистов, но никогда не мог произвести впечатление на трех человек; напротив, обычно вызывал улыбку.

Информация Джорджа Конуэя о военных действиях, начатых между голландцами и имперцами, заставляет меня предположить, что Франция поддержит первых — или могли бы они сопротивляться? Хотя я слышал, что Франция не будет. Некоторые думали, как и я, что произойдет комбинация раздела между Австрией, Францией и Пруссией, современное право наций для избежания войн. Я ничего не знаю: так что мои догадки могут быть ошибочными; особенно когда рассуждаешь о разуме; очень неадекватный судья, так как он оставляет страсти, капризы и случайности вне своего расчета. Не кажется интересом Франции, чтобы мощь императора увеличивалась в их соседстве и распространялась до моря. Следовательно, в интересах Франции защищать Голландию в согласии с Пруссией. Последняя — преходящая сила и может решиться со смертью нынешнего короля; но имперская — постоянная сила и должна быть врагом Франции, как бы нынешние связи ни склоняли чашу весов.

В любом случае, я надеюсь, что мы никоим образом не будем втянуты в эту ссору, не только из-за бессилия наших обстоятельств, но и потому, что я думаю, это решило бы потерю Ирландии, которая, кажется, успокаивается: но если бы у нас были какие-то стычки с Францией, она возобновила бы маневры, которые так фатально практиковала в Америке. Такова моя политика; я не знаю, с чьей она совпадает или расходится, и это не значит ровным счетом ничего. Ничто не будет зависеть от моего мнения; и у меня нет никакого мнения о них, кроме тех случаев, когда мне совсем нечего делать, что забавляет меня больше, или нечего больше заполнить письмо.

Я могу дать вам образец моей праздности, что может развлечь леди Эйлсбери и вашу академию искусств и наук на минуту вечером. Мне пришло в голову вчера послать карточку леди Литтлтон, чтобы спросить, когда она будет в городе; вот она в героическом послании: — Из замка, такого же огромного, как замки на вывесках, —

С холма, который затмевает все кротовые кучи Африки, Это послание отправлено в коттедж столь малый, Что дверь не может открыться, если вы стоите в прихожей, К леди, которой было бы пятнадцать, если бы ее рыцарь И старый поклонник были так же молоды, как Мафусаил; Оно приходит узнать, не то, сияют ли ее глаза Так же лучезарно, как всегда, но сколько вздохов Он должен излить скалам и эхо вокруг, (Хотя ни эха, ни скалы в приходе не найдено,) Прежде чем она, непреклонная, встретит его страсть — Его страсть увидеть ее на Португальской улице?

Поскольку шестая строка подходит слишком близко к сути, не давайте ее копию: однако я был бы огорчен, если бы она не понравилась; хотя я не верю, что это произойдет, но будет воспринята с хорошим настроением, как и задумывалось (540).

(540) Она была воспринята в совершенно хорошем настроении; и леди Литтлтон прислала следующий ответ, который, как признал мистер Уолпол, был лучше его обращения: —

«Помнят, хотя я стара, остроумца и щеголя! Я скоро воображу, что я Нинон де Ланкло: Я должна чувствовать нетерпение встретить такую доброту, И поспешу в своем полете на Португальскую улицу». Коттедж Рипли, 28 ноября.

Письмо 288 Мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 5 апреля 1785 г. (стр. 363)

Если бы я не слышал часть вашего разговора с миссис Картер на днях, мадам, я бы, конечно, не обнаружил автора весьма остроумного предвосхищения нашего будущего жаргона (541). Как бы я мог? Я не настолько удачлив, чтобы знать все ваши таланты; более того, я сомневаюсь, подозреваете ли вы сами все, чем обладаете. Ваш «Bas Bleu» написан в стиле, очень отличном от любого из ваших других произведений, которые я видел; и это письмо, которое показывает вашу интуицию в вырождении нашего языка, имеет жилку юмора и сатиры, которую нельзя было вычислить по вашему «Bas Bleu», в котором доброта и хорошее настроение заставили огромное количество знаний носить всю легкость фамильярности. Я желал, чтобы вы написали еще одного «Перси», но теперь прошу, чтобы вы сначала представили образец всех различных манер, в которых вы можете блистать; ибо, поскольку вы так же скромны, как если бы ваше потомство было незаконнорожденным, я не знаю, не задушили ли бы вы, подобно некоторым женщинам, действительно виновным, некоторых из своих прелестных младенцев, вместо того чтобы быть обнаруженной и покраснеть.

Тем временем я умоляю вас не только напечатать ваш «Образец языка, который будет в моде», но и зарегистрировать его в Зале книготорговцев; или, поверьте мне, если когда-нибудь копия попадет в руки еще не родившегося светского джентльмена, который будет способен как читать, так и писать, он присвоит ваше письмо себе, и эта галиматья задаст тон двору, как это сделал Юфиус почти двести лет назад; и тогда вы испортите наш язык вместо того, чтобы защищать его: и, конечно, не в ваших интересах, мадам, чтобы чистый английский вышел из употребления.

Если вы не пообещаете выполнить мою просьбу, я буду показывать ваше письмо везде тем, кто достоин его видеть; то есть, действительно, в очень немногих местах; ибо вы получите за него честь. Это одна из тех композиций, которые доказывают свою эталонность, порождая подражания; и если подлинный родитель неизвестен, оно будет приписано всем, кто считается (в своем кругу) обладающим большим остроумием, чем остальной мир. Я был бы развлечен, признаюсь, услышать, как от него слабо открещиваются некоторые, кто хотел бы сойти за его авторов; но все же больше удовольствия в том, чтобы воздать должное заслугам, чем в том, чтобы втягивать тщетные претензии в переделку; и поэтому я думаю, что нам с вами лучше быть честными и признать это, хотя для вас (ибо я вне вопроса, кроме как в качестве свидетеля) это будет болезненно; ибо, хотя пословица гласит: «Скажи правду и пристыди дьявола», я верю, что он никогда не бывает наполовину так сбит с толку, как некая милая молодая женщина, которая обнаруживает, что обладает большим вкусом и способностями, чем она когда-либо решалась приписать себе даже в самых частных диалогах с собственным сердцем, особенно когда этот родной друг настолько чист, что не имеет повода делать скидки даже на самолюбие. Что касается меня, я серьезно обязан вам, мадам, за столь приятное и доброе сообщение.

(541) Это ответ на следующее анонимное письмо, отправленное мистеру Уолполу мисс Ханной Мор, высмеивающее преобладающее принятие французских идиом в английский язык. В этом сатирическом послании нет ни одного французского слова и ни одной английской идиомы: —

«Образец английского языка, каким он, вероятно, будет писаться и говориться в следующем столетии. В письме от леди к ее подруге, в правление Георга V».

Замок Аламод, 20 июня 1840 г.

Дорогая мадам, «Я не успела оказаться здесь, как посетила свои новые апартаменты, которые состоят из пяти частей: маленькая комната, которая выходит на сад, практикуется через большую; и другого выхода нет. Поскольку я была совершенно утомлена усталостью, я, едва приведя в порядок свой туалет, позволила себе упасть на кровать отдыха, где сон пришел, чтобы удивить меня».

«Мой лорд и я намерены хорошо попировать и понести большие расходы; и эта страна обладает тем, чтобы предоставить средства для развлечения себя. Все, что есть в Англии выдающегося, все, что есть у юности любезного, или у красоты восхитительного, можно увидеть в этом квартале. Явитесь же сюда, мой друг; и вы найдете собранным все, что есть лучшего, будь то для писем, будь то по рождению».

«Вчера я сделала все возможное, чтобы дать поесть; обед был последнего совершенства, и вина не оставляли желать ничего лучшего. Трапеза была приправлена тысячей радостных выходок, полных соли и согласия, и одна блестящее другой. Леди Франция очаровала меня, как в первый раз; она создана для живописи, имеет большой вид и бесконечно много выражения в своей физиономии; ее манеры имеют столько же естественного, сколько ее фигура — интересного».

«Я просила леди Б. быть на этом обеде, так как слышала о ней только хорошее; но теперь я разочарована в ее предмете: она вышла из своей первой юности, имеет очень мало образования, непоследовательна и подвержена осторожности; но, уклонившись с одним из своих претендентов, ее репутация была скомпрометирована недобросовестностью друга, на чью верность она полагалась; она, следовательно, впала в набожность, больше не ходит на зрелища, и игра в ее доме предана анафеме. Хотя она притворяется смертельно серьезной, я заметила, что ее глаза были в сговоре с глазами сэра Джеймса, рядом с которым я позаботилась посадить себя, хотя это всегда жертва, которая стоит. Сэр Джеймс — великий пустомеля; это испорченный ум, полный фатума и претензий: его разговор — ткань неуместностей, и дурной тон, который царит в настоящее время, приложил последнюю руку к его дефектам. Он мало заботится о своем слове; но, поскольку он отдается всему, что предлагается забавного, женщины все бросаются ему на шею. Адье».

Письмо 289 Джону Пинкертону, эсквайру (542). 22 июня 1785 г. (стр. 365)

С тех пор как я получил вашу книгу (543), сударь, я почти не переставал читать, пока не закончил ее; столь восхитительной я нашел ее и столь полной здравого смысла, ярко изложенного. Более того, я доволен и собой за то, что сформировал те же мнения, что и вы, по нескольким пунктам, в которых мы не согласны с большинством людей. По некоторым темам, признаюсь откровенно, я не разделяю вашего мнения: учитывая, сколько вы затронули, было бы удивительно, если бы мы согласились во всем, или я не был бы искренен, если бы сказал, что разделяю. Есть другие, по которым у меня не сформировалось никакого мнения; ибо я придал бы себе дерзкий вид, без всякой правды, если бы притворился, что обладаю какими-либо знаниями по многим предметам, в которых, молоды вы ни были, вы, кажется, стали мастером. Действительно, я глубоко не вникал ни во что и поэтому не буду обсуждать те главы, в которых мы больше всего расходимся: так как, вероятно, я не смог бы хорошо защитить свои собственные мнения. Есть только одна часть вашей работы, к которой я рискну высказать возражение, хотя вы много размышляли над ней, а я мало, очень мало, действительно, в отношении вашего предложения, которое для меня всего два дня от роду: я имею в виду ваш план улучшения нашего языка, который, я признаю, имеет некоторые дефекты и который нуждается в исправлении в нескольких частностях. Конкретная поправка, которую вы предлагаете и против которой я возражаю, — это добавление «а» и «о» к нашим окончаниям. Изменить «s» на «а» во множественном числе для наших существительных и прилагательных было бы столь насильственным изменением, что я верю, ни сила Власти, ни сила Гения не были бы способны осуществить его. В большинстве случаев я убежден, что очень сильные инновации с большей вероятностью произведут впечатление, чем малые и почти незаметные различия, как в религии, медицине, политике и т. д.; но я не думаю, что с языком можно обращаться таким же образом, особенно в утонченную эпоху. Когда нация впервые выходит из варварства, два или три мастерских писателя могут совершить чудеса; и чем меньше число писателей, так как число их мало в такой период, тем абсолютнее их авторитет. Но когда страна полировала себя два или три столетия и когда, следовательно, авторов бесчисленное множество, самый выдающийся гений (или кто бы ни считался таковым, хотя и без основания) обладает очень ограниченной империей и далек от того, чтобы встретить безоговорочное послушание. Каждый мелкий писатель будет оспаривать очень новые установления: каждый дюйм изменения в языке будет оспариваться; и язык останется таким, каким был, дольше, чем трибунал, который должен был бы диктовать очень гетерогенные изменения. Что касается добавления «а» или «о» к конечным согласным, подумайте, сударь, если бы это использование было принято, какой хаос оно бы произвело! Вся наша поэзия была бы дефектной по метру или стала бы сразу такой же устаревшей, как Чосер; и могли бы мы обещать себе, что, хотя у нас была бы лучшая гармония и больше рифм, у нас был бы новый урожай поэтов, чтобы заменить Милтона, Драйдена, Грея и, мне жаль, что вы не позволите мне добавить, Поупа! Вы могли бы предписать нашей прозе быть реформированной, как вы сделали со «Спектатором» в вашем тридцать четвертом письме; но попробуйте «Оду» Драйдена по вашему новому установлению.

Прошу прощения за эти тривиальные наблюдения: уверяю вас, я мог бы написать письмо в десять раз длиннее, если бы стал перечислять все, что мне нравится в вашей работе. Мне более чем нравится большая ее часть; и я очарован вашей славной любовью к свободе и другими вашими гуманными и благородными чувствами. Вашу книгу я с большим удовольствием отправлю мистеру Колману: могу ли я сказать ему, не называя вас, что она написана автором комедии, которую я предложил ему? Он должен быть поражен вашим очень красивым и великодушным поведением, напечатав ваши похвалы ему после того, как он отверг вашу пьесу. Это столь же велико, сколь и необычно, и дает мне такое же хорошее мнение о вашем сердце, сударь, как ваша книга — о вашем большом уме. Оба уверяют меня, что вы не примете в штыки свободу, которую я использовал, выражая свои сомнения относительно вашего плана исправления нашего языка, или любую, которую я могу использовать, не соглашаясь с несколькими другими чувствами в вашей работе; как я сделаю в том, что считаю вашим слишком низким мнением о некоторых французских писателях, о вашем предпочтении леди Мэри Уортли мадам де Севинье и о вашем уважении к мистеру Юму как к человеку более глубокого и солидного понимания, чем мистер Грей. В двух последних статьях невозможно думать более различно, чем мы. В письмах леди Мэри, которые я никогда не мог прочитать более одного раза, я не обнаружил никаких достоинств; однако я видел другие ее письма (неопубликованные) (544), в которых много остроумия; а что касается мистера Юма, позвольте мне сказать, что я думаю, ваше мнение, «что он мог бы управлять государством», должно быть немного квалифицировано; так как на самой следующей странице вы говорите, что его «История» — «просто оправдание прерогативы», и очень слабое. Если бы он мог управлять государством, нужно предположить, в лучшем случае, что он был бы способным тираном; и все же я подозреваю, что человек, который, сидя спокойно в своей комнате, мог выковать лишь слабое оправдание прерогативы, не упражнял бы ее очень мудро. Я знал лично и хорошо как мистера Юма, так и мистера Грея и думал, что нет никакой степени сравнения между их пониманиями; и, по сути, сочинения мистера Юма были настолько превосходнее его разговора, что я часто говорил, что он не понимал ничего, пока не написал об этом. То, что вы говорите, сударь, о раздоре в его истории из-за его любви к прерогативе и ненависти к церковникам, очень льстит мне; так как я заметил этот самый неестественный раздор в произведении, которое я напечатал несколько лет назад, но не опубликовал, и которое я покажу вам, когда буду иметь удовольствие видеть вас здесь; удовлетворение, которое я буду рад вкусить, когда вы дадите мне знать, что вы свободны после начала следующей недели. Имею честь быть, сударь, и т. д.

(542) Собрано впервые.

(543) Его «Письма о литературе», опубликованные в этом году под именем Херон. «Хорошо было бы для репутации мистера Пинкертона, — замечает мистер Доусон Тернер, — если бы эти письма вообще никогда не были опубликованы. В копии, которая сейчас передо мной, недавно принадлежавшей одному из наших самых выдающихся критиков, мистеру Парку, я читаю следующую очень справедливую цитату, написанную его рукой: 'Multa venuste, multa tenuiter, multa cum bile'. Сам мистер Пинкертон в своей 'Walpoliana' признает, что 'Письма Херона' были 'книгой, написанной в ранней юности и содержащей много юношеских сырых идей, давно оставленных ее автором'. Если бы только сырость многих идей была худшим, что можно было сказать о ней! Но мы обнаружим в ходе этой переписки гораздо более тяжелые и не менее справедливые жалобы. Имя Херон, принятое здесь мистером Пинкертоном, было именем его матери». — Э.

(544) См. том III, стр. 217, письмо 155. — Э.

Письмо 290 Джону Пинкертону, эсквайру (545). 26 июня 1785 г. (стр. 367)

Я отправил вашу книгу мистеру Колману, сударь, и должен попросить вас в ответ передать мою благодарность мистеру Найту, который оказал мне честь, на которую я не знаю, как я имею право, подарком своей поэзии, которая очень классична, красива, нежна и целомудренно проста. Вашей книге, сударь, я очень обязан по многим причинам; особенно за то, что она вернула мой ум к предметам восторга, к которым он притупился от возраста и праздности. Вследствие того, что вы вернули его, я спросил себя, почему вы чувствуете такое пренебрежение к определенным авторам, чья слава установлена: вы привели веские причины для того, чтобы воздержаться от одобрения некоторых, под предлогом того, что они подражатели: естественно было тогда спросить себя снова, откуда они получили такую известность. Думаю, я обнаружил причину, которую не помню, чтобы видел отмеченной; и эту причину я подозреваю в том, что некоторые из этих авторов обладали грацией: — не принимайте меня за ученика лорда Честерфилда, и не воображайте, что я намерен возвести грацию в главный ингредиент письма; но я верю, что это духи, которые сохранят от гниения, и они отличны даже от стиля, который касается выражения. Грация, я думаю, принадлежит манере. Именно из очарования грации, я верю, некоторые авторы, не в вашей милости, получили часть своей славы; Вергилий в частности: и все же я далек от того, чтобы не соглашаться с вами по его предмету в целом. В «Энеиде» такая нехватка изобретательности (а когда он изобретал, это часто было так глупо), так мало здравого смысла, так мало разнообразия и так мало власти над страстями, что я часто говорил, из презрения к его содержанию и из очарования его гармонии, что я верю, что мне понравилась бы его поэма больше, если бы я слушал ее повторение и не понимал латыни. С другой стороны, у него больше, чем гармония: все, что он произносит, сказано грациозно, и он облагораживает свои образы, особенно в «Георгиках»; или, по крайней мере, это более ощутимо там из-за смирения предмета. Римский фермер мог не понимать его дикцию в сельском хозяйстве; но он заставил римского придворного понимать фермерство, фермерство той эпохи, и мог пленить лорда опочивальни Августа и соблазнить его слушать темы деревенской жизни. Напротив, Стаций и Клавдиан, хотя и говорят о войне, заставили бы солдата презирать их как задир. Эта грациозная манера мышления у Вергилия кажется мне чем-то большим, чем стиль, если я не слишком утончаю; и я восхищаюсь, признаюсь, фразой мистера Аддисона, что Вергилий «разбрасывал свой навоз с видом величия». Стиль может быть превосходным без грации: например, доктора Свифта. Красноречие может даровать бессмертный стиль и стиль с большим достоинством; однако красноречию может не хватать той легкости, того благородного вида, который проистекает из грации или составляет ее. Аддисон сам был мастером этой грации, даже в своих юмористических произведениях, которые не обязаны своим достоинством стилю; и благодаря этому объединенному секрету он превосходит всех людей, когда-либо живших, кроме Шекспира, в юморе, никогда не опускаясь до приближения к бурлеску и буффонаде, когда даже его юмор спускался к персонажам, которые в любых других руках были бы вульгарно низкими. Разве не ясно, что Уилл Уимбл (546) был джентльменом, хотя он всегда жил вдали от хорошего общества? Филдинг обладал таким же юмором, возможно, как Аддисон; но, не имея представления о грации, он постоянно вызывает отвращение. Его трактирщики и священники — самые грубые в своей профессии, а его джентльмены неуклюжи, когда должны быть непринужденны.

Греки обладали грацией во всем; в поэзии, в ораторском искусстве, в скульптуре, в архитектуре и, вероятно, в музыке и живописи. Римляне, это правда, были их подражателями; но, обладая грацией, они передали ее своим копиям, что придало им достоинство, которое почти поднимает их до ранга оригиналов. Оды Горация приобрели свою славу, без сомнения, благодаря грации его манеры и чистоте его стиля, главной похвале Тибулла и Проперция, которые, конечно, не могут похвастаться большим смыслом, чем оды Горация.

Уоллер, которого вы запрещаете, сударь, обязан своей репутацией грации своей манеры, хотя он часто спотыкался и даже падал плашмя; но несколько его небольших произведений настолько грациозны, насколько это возможно: можно сказать, что он преуспел в рисовании дам эмалью, но не мог преуспеть в портретах маслом, в натуральную величину. Милтон имел такое превосходное достоинство, что я скажу лишь, что если его ангелы, его Сатана и его Адам имеют столько же достоинства, сколько Аполлон Бельведерский, то его Ева имеет всю деликатность и грацию Венеры Медицейской; как его описание Эдема имеет окраску Альбано. Нежность Милтона запечатлевает идеи столь же грациозные, как Мадонны Гвидо: а «Allegro», «Penseroso» и «Comus» могли бы быть названы в честь трех Граций; как итальянцы давали подобные названия двум или трем лучшим сонетам Петрарки.

Коули, я думаю, имел бы грацию (ибо его ум был грациозен), если бы у него был слух или если бы его вкус не был испорчен погоней за остроумием; которое, когда не предлагает себя естественно, вырождается в мишуру или дерзость. Дерзость — это ошибочная аффектация грации, как педантизм порождает ошибочное достоинство: фамильярность одного и неуклюжесть другого искажают или предотвращают грацию. Природа, которая предоставляет образцы всех качеств и на шкале градации демонстрирует все возможные оттенки, дает нам типы, которые более уместны, чем слова. Орел возвышен, лев величествен, лебедь грациозен, обезьяна дерзка, медведь смехотворно неуклюж. Я упоминаю их как более выразительные и всеобъемлющие, чем я мог бы сделать определения моего смысла; но я применю только лебедя, под чьими крыльями я укрою оправдание Расина, чьи произведения дают мне представление об этой птице. Окраска лебедя чиста; его позы грациозны; он никогда не вызывает неудовольствия, когда плывет по своей родной стихии. Его ноги могут быть уродливыми, его звуки шипящими, не музыкальными, его походка не естественной; он может парить, но с трудом: — все же впечатление, которое оставляет лебедь, — это впечатление грации. Так же делает Расин.

Буало можно сравнить с собакой, чья проницательность примечательна, равно как и ее подобострастие перед хозяином и рычание на тех, кто ей не по нраву. Если Буало был слишком суров, чтобы признать гибкость грации, он компенсирует это здравым смыслом и благопристойностью. Он подобен (ибо я оставлю в покое животных) честному судье, которого вы уважаете, но чья справедливость и строгость внушают трепет, препятствующий фамильярности. Его подражания древним, возможно, слишком рабские, но если хороший переводчик заслуживает похвалы, то Буало заслуживает ее вдвойне. Он, безусловно, не уступает своим оригиналам, а учитывая эпоху, в которую он писал, обладает еще большими достоинствами. Своими подражаниями он предложил соотечественникам образцы вкуса и полностью искоренил дурной вкус своих предшественников. Своим «Лютре», изобилующим превосходной поэзией, остроумием, юмором и сатирой, он, конечно, не был обязан древним. За исключением Горация, какое скудное представление имели греки или римляне об остроумии и юморе! Аристофан и Лукиан в сравнении с современниками были: один — негодяем, другой — шутом. В моих глазах «Лютре», «Диспенсарий» и «Похищение локона» — это эталоны грации и элегантности, не имеющие аналогов в античности, и вечный упрек Вольтеру, чья неразборчивость в «Орлеанской девственнице» унизила его в сравнении с тремя названными мною авторами настолько же, насколько его «Генриада» оставляет Вергилия и даже Лукана, на которого он больше похож, далеко впереди него.

«Дунсиада» подпорчена неприятными образами игр, но поэзия кажется мне восхитительной; и хотя в четвертой книге есть неясности, я предпочитаю ее трем другим; в ней есть описания, не превзойденные ни одним поэтом, когда-либо существовавшим, и с которыми, несомненно, не сравнится писатель, обладающий лишь изобретательностью. Строки об Италии, о Венеции, о монастырях обладают всей той грацией, которую я отстаиваю как нечто отличное от поэзии, хотя и соединенное с самой прекрасной; а «Похищение локона», помимо оригинальности большей части замысла, является эталоном изящного письма.

В целом, я полагаю, что то, что я называю грацией, именуется элегантностью, но под грацией я подразумеваю нечто более высокое. Я объясню себя на примерах: Аполлон грациозен, Меркурий элегантен. Петрарка, возможно, обязан всем своим достоинством гармонии своих стихов и грации своего слога. Они скрывают бедность его мысли и недостаток разнообразия. Его жалобы, возможно, также добавили интереса, который, если бы его страсть была успешной и выражалась с той же однообразностью, сделал бы количество его сонетов невыносимым. Меланхолия в поэзии, я склонен думать, способствует грации, когда она не опозорена жалкими стенаниями, подобными овидиевым и цицероновым в их изгнании. Мы уважаем меланхолию, потому что она внушает сходное чувство — жалость. Веселый писатель, который выражал бы только удовлетворение без разнообразия, вскоре стал бы тошнотворным.

Мадам де Севинье блистает и в горе, и в веселье. В ее письмах слишком много печали из-за отсутствия дочери, однако она всегда выражена новыми словами, новыми образами и часто остроумием, чья нежность имеет меланхолический оттенок. Когда она забывает о своей тревоге и возвращается к своему естественному расположению — веселью, каждый абзац полон новизны; ее аллюзии, ее применения слов — самые удачные из возможных. Она обладает искусством знакомить вас со всеми своими знакомыми и привязывает вас даже к местам, где она жила. Ее язык правилен, хотя и не вычурен; и когда ее ум полон какого-либо великого события, она увлекает вас теплотой драматического писателя, а не ледяной беспристрастностью историка. Прошу вас, прочтите ее описания смерти Тюренна и прибытия короля Якова во Францию и скажите мне, не знаете ли вы их лично, как если бы жили в то время. Что касается меня, если позволите мне слово отступления (не то чтобы я писал по какому-то методу), я ненавижу холодную беспристрастность, рекомендуемую историкам: «Si vis me flere, dolendum est primum ipsi tibi» [Если хочешь, чтобы я плакал, ты должен сначала сам опечалиться]. Но чтобы я снова не блуждал, не утомлял и не противоречил вам, я закончу сейчас и буду рад, если вы пообедаете в Строуберри-Хилл в следующее воскресенье и останетесь там на ночь, когда я расскажу вам, сколько еще частей вашей книги доставили мне удовольствие, нежели встревожили мои мнения или, возможно, предрассудки. Имею честь быть, сэр, с уважением и т. д.

(545) Теперь собрано впервые.

(546) См. «Зритель», № 109. Уилл Уимбл был джентльменом из Йоркшира, чье имя было Томас Моркролл — Э.

(547) Пинкертон сказал о Поупе, что «он мог стоять лишь в одном ряду с изобретательными людьми» и что его работы переполнены излишним и бессмысленным многословием — его переводы даже изобилуют тавтологией, недостатком, который относится к утонченности так же, как полночь к полудню; и, что поистине удивительно, что четвертая книга «Дунсиады», его последняя публикация, более полна избыточности и неточностей, чем его «Пасторали», которые являются его первыми». — Д. Т.

Письмо 291 Джону Пинкертону, эсквайру (548). Строуберри-Хилл, 27 июля 1785 г. (стр. 371)

Вы благодарите меня гораздо больше, чем заслуживал этот дар, сэр: мои издания тех произведений, что у меня остались, для меня — макулатура. Я не стану продавать их по смехотворно завышенным ценам, которые за них дают: в самом деле, я продавал только те, что были опубликованы для продажи; и поэтому дубликаты, которые остаются у меня, не имеют для меня никакой ценности, кроме как когда я могу ими одолжить друга. От нескольких моих оттисков у меня нет копии, кроме моего собственного экземпляра; и, поскольку я мог дать вам лишь несовершенную коллекцию, подарок был на самом деле лишь набором фрагментов. Моя память подвела меня насчет «Королевских и знатных авторов». Я думал, что отдал их вам. Теперь я вспоминаю, что лишь одолжил вам свой собственный экземпляр; но у меня есть другие в городе, и вы получите их, когда я туда отправлюсь. Насчет рукописи Вертью я нисколько не спешу. В понедельник в Лондоне я слышал, что «Письма» были написаны неким мистером Пиллингтоном, вероятно, из сбивающей с толку информации в «Обзоре Мэти»; моей главной причиной зайти к вам дважды на этой неделе было узнать, что вы слышали, и я буду очень обязан вам за дальнейшую информацию; так как я не хочу быть слишком любопытным, чтобы меня не заподозрили в том, что я знаю больше об этом деле.

Есть много причин, сэр, почему я не могу принять вашу идею печатать по-гречески. Во-первых, у меня есть два или три обязательства перед моей типографией; и мой возраст не позволяет мне заглядывать далеко вперед. Во-вторых, я не могу сейчас идти на новые расходы по закупкам: мое состояние сильно уменьшилось как из-за смерти брата, так и из-за недавнего плана реформ. Последняя причина имела бы вес для меня, даже если бы у меня не было других. Мое восхищение греками было немного похоже на восхищение толпы по другим вопросам, не из глубокого знания. Я никогда не был хорошим знатоком греческого; давно забыл то, что знал из этого языка; и, поскольку я никогда не скрываю своего невежества в чем-либо, выглядело бы как жеманство печатать греческих авторов. Я не мог бы вынести печатать их, не признавшись, что не понимаю их; и такое признание, возможно, было бы таким же жеманством, как и необоснованные претензии. Поэтому я должен придерживаться своей простоты и не выходить за рамки своего дела. Трудно избавиться от тщеславия, потому что невозможно избавиться от самолюбия. Если бежишь от одного вопиющего тщеславия, попадаешься в сети его противоположности. Скромность может быть такой же тщеславной на земле, как Гордость на триумфальной колеснице. Скромность, однако, предпочтительнее; ибо, если она противоречит своим заявлениям, она все же хранит свой секрет и не задевает гордость других. Имею честь быть, сэр, с большим уважением, ваш.

(548) Теперь собрано впервые.

Письмо 292 Джону Пинкертону, эсквайру (549). Строуберри-Хилл, 18 августа 1785 г. (стр. 372)

Мне жаль, дорогой сэр, что я должен привести вам неопровержимые причины, почему я не могу напечатать работу, которую вы рекомендуете (550). С тех пор как я основал свою типографию, меня так часто просили использовать ее для других, что я был вынужден взять за правило не прислушиваться к таким просьбам. Я отказал лорду Хардвику в печати его публикации; леди Мэри Форбс — в печати писем ее предка, лорда Эссекса; и графине Олдборо — в печати стихов ее отца, хотя это было произведение столь же небольшое, как то, что вы упоминаете.

Их я вспоминаю сразу, помимо других, чьи рекомендации не приходят мне на ум немедленно; хотя я смею сказать, что они помнят их и возмутились бы, если бы я нарушил свое правило. У меня есть другие причины, которые я не буду сейчас излагать, так как почта уходит так рано: я лишь попрошу вас не обращаться со мной с такой церемонностью и никогда не использовать слово «покорно» по отношению ко мне, который никоим образом не заслуживает такого уважения.

Один частный джентльмен не выше другого в главном: боюсь, добродетели незапятнанного юного сердца предпочтительнее добродетелей старика, давно знакомого с миром; и в здравости суждений вы проявили и проявите глубину, которая не выпала на долю вашего искреннего покорного слуги.

(549) Теперь собрано впервые.

(550) Невозможно с уверенностью сказать, о какой работе здесь идет речь; но, скорее всего, это была «Жизнь святого Ниниана» Элреда, о которой, как следует из письма преподобного Роджерса Рудинга от 4 августа 1785 года, мистер Пинкертон получил в это время транскрипт через него из рукописи в Бодлианской библиотеке. Пинкертон говорит об этой рукописи во втором томе своей «Ранней шотландской истории», стр. 266, как о «скудном произведении, содержащем очень мало о миссии Ниниана среди пиктов». Упомянутое письмо от мистера Рудинга показывает, что Пинкертон обратил свой ум к древностям Шотландии с большой серьезностью. — Д. Т.

Письмо 293 Джону Пинкертону, эсквайру (551). Строуберри-Хилл, 17 сентября 1785 г. (стр. 372)

Вы слишком скромны, сэр, спрашивая моего совета по вопросу, в котором у вас не могло быть лучшего проводника, чем ваше собственное суждение. Если я осмеливаюсь дать вам свое мнение, то из рвения к вашей чести. Я думаю, было бы ниже вашего достоинства давать регулярный ответ анонимным писакам в журнале: вам лучше подождать, чтобы увидеть, будет ли дан официальный ответ на вашу книгу и будет ли он от какого-либо признанного писателя; которому, если он пишет разумно и пристойно, вы можете снизойти ответить. Все же, поскольку вы говорите, что вас неверно процитировали, я не хотел бы, чтобы вы хранили полное молчание, хотя мне больше хотелось бы, чтобы вы обратили таких врагов в посмешище. Враг, который неверно цитирует вас, должен быть желанным антагонистом. Он настолько смиренен, что признает, когда порицает то, чего вы не говорили, что не может опровергнуть то, что вы сказали; и он настолько любезен, что предоставляет вам возможность доказать, что он лжец, так как вы можете сослаться на свою книгу, чтобы разоблачить его.

Это то, что я бы сделал; я бы указал в том же журнале, в котором он напал на вас, ваши настоящие слова и те, которые он приписал вам; а затем апеллировал бы к справедливости читателя. Вы можете догадаться, что стрела исходит от кого-то, кого вы осудили; и отсюда вы можете сделать справедливый вывод, что вы были правы, посмеявшись над тем, кто был вынужден вложить свои собственные слова в ваши уста, прежде чем смог найти в них изъян; и, сделав это, любое негодование, которое он вызвал у читателя, должно обратиться против него самого, так как оскорбительные отрывки окажутся его собственными, а не вашими. Вы могли бы даже начать с громкого осуждения слов или мыслей, приписанных вам, как если бы вы отреклись от них; а затем, как если бы вы обратились к своей книге и обнаружили, что не говорили там ничего подобного тому, от чего были готовы отречься, насмешка над вашим противником удвоилась бы.

Что-то в этом роде — это максимум, до чего я бы опустился; но я бы принял величайшие меры предосторожности, чтобы не выдать ни крупицы большего гнева, чем тот, что подразумевается в презрении и насмешке. Глупцы могут мстить себе, только провоцируя; ибо тогда они ставят вас на один уровень с собой. Здравый смысл вашей работы поддержит ее; и вряд ли есть причина защищать ее, кроме как поддержанием полемики, чтобы сделать ее более заметной; ибо век настолько ленив и безразличен, что немногие объекты поражают, если не сформированы партии за или против них. Я помню, много лет назад я советовал некоторым своим знакомым, которые занимались руководством Оперой, создать конкуренцию между двумя их певцами и писать статьи «за» и «против»; ибо тогда многие пошли бы хлопать и шикать на соперников соответственно, которые не пошли бы, чтобы насладиться музыкой.

(551) Теперь собрано впервые.

Письмо 294 Джорджу Колману, эсквайру (552). Строуберри-Хилл, 19 сентября 1785 г. (стр. 374)

Сэр, прошу вас принять небольшую работу, только что напечатанную здесь; и я предлагаю ее как знак моей благодарности, а не как попытку расплатиться с ВАМИ за ваш последний подарок. Перевод, однако превосходный, с очень посредственного Горация (553), был бы самым неадекватным ответом; но в приложенной версии столько достоинств, язык настолько чист, а подражания нашим поэтам настолько необычайны, настолько более верны и гармоничны, чем я думал, что может достичь французский язык, что я льщу себя надеждой, что вы извините меня за то, что я беспокою ВАС старым произведением моего собственного сочинения, когда оно заново одето мастерской рукой. Поскольку, к тому же, напечатано не так много экземпляров, и те только для подарков, мне доставляет особое удовольствие сделать вам один из первых комплиментов.

(552) Теперь напечатано впервые.

(553) Перевод герцогом де Ниверне «Эссе о садоводстве» Уолпола. — Э.

Письмо 295 графу Бьюкену (554). Строуберри-Хилл, 23 сентября 1785 г. (стр. 373)

Ваша светлость слишком снисходительны, когда склонны поддерживать переписку с тем, кто может рассчитывать на нее лишь короткое время и чьи интервалы здоровья отданы праздности, а не посвящены, как это бывало иногда, литературным занятиям: ибо что я мог бы преследовать с какой-либо надеждой на успех? Или что толку наполнять память, которая должна терять быстрее, чем приобретает? Рвение вашей светлости к просвещению своей страны и соотечественников похвально; и вы достаточно молоды, чтобы добиться прогресса; но человек, который касается грани своего шестьдесят восьмого года, должен знать, что он непригоден для того, чтобы вносить вклад в развлечение более активных умов. Это соображение, милорд, заставляет меня во многом отклонять переписку; не имея ничего нового сообщить, я замечаю, что наполняю свои письма извинениями за то, что мне нечего сказать.

Если вы сможете открыть тайные хранилища Ватикана, ваша светлость, вероятно, значительно обогатит сокровищницу писем. Рим, возможно, сохранил много ценных документов, так как веками сведения со всех частей Европы стекались туда; но я заключаю, что они накопили мало такого, что могло бы в какой-либо период раскрыть ту долю, которую они имели в самых важных сделках. История, действительно, удачлива, когда даже случайно и косвенно она наталкивается на достоверную информацию.

Возможно, милорд, есть другое хранилище, и ближе, в которое стоило бы попытаться проникнуть: я имею в виду Шотландскую коллегию в Париже. Я слышал ранее, что множество бумаг разного рода были перевезены во время Реформации в Испанию и Португалию: но если они и сохранились там, то, вероятно, еще не доступны. Если бы они были, насколько крошечными, насколько ничтожными были бы все такие открытия, и другие, которые мы могли бы назвать гораздо более значительными, по сравнению с открытиями Гершеля, который выставляет миллионы миров одним махом! Мое воображение недостаточно обширно, чтобы вместить даже набросок его проблесков; и, чтобы не потеряться, пытаясь следовать за его исследованиями, я возвращаю свой ум домой и применяю его к размышлениям о том, что мы думали, что знаем, когда мы воображали, что знаем что-то (что мы считали огромным делом) довольно точно. Сегре, кажется, это был он, кто сказал с большим презрением даме, которая говорила о своей звезде: «Ваша звезда! Мадам, всего существует только две тысячи звезд; и вы воображаете, что у вас есть целая для себя?» Глупая дама, по-видимому, была не более невежественна, чем сам Сегре. Если наша система включает двадцать миллионов миров, у дамы было столько же прав претендовать на целый билет, сколько у философа — обращаться с ней как со служанкой, которая покупает шанс на день в государственной лотерее.

Поразительны, как исследования мистера Гершеля, и восхитительны, как его таланты, его выражение о нашем уединенном уголке вселенной кажется немного неуместным. Когда маленькая муравьиха, стоя на своем муравейнике, могла получить взгляд в бесконечность, как она могла думать, что видит уголок в ней? — уединенный уголок? Есть ли ограниченная сторона у бесконечности! Если есть двадцать миллионов миров, почему не столько же, и столько же, и еще столько же? О! воображение трещит! Я хочу остаться в пределах досягаемости дома и отдохнуть на луне. Мистер Гершель удовлетворит меня, если сможет обнаружить там тринадцать провинций, хорошо населенных мужчинами и женщинами и защищенных законом наций (555); тем законом, который был принят Европой для собственной выгоды, в ущерб трем другим частям земного шара, и который дарует собственность целых королевств первому человеку, которому случится их заметить, который может присоединить их к короне Великобритании, вместо тех, что она потеряла за Атлантикой.

Я очень невежествен в астрономии, так же невежествен, как Сегре или та дама, и хотел бы задать много вопросов; например, не должны ли наши небесные глобусы быть бесконечно увеличены? Наши планетарии тоже, не должны ли они быть отданы детям, а построены новые, которые по крайней мере вместят наш уединенный уголок и все его вылетающие созвездия? Не должно ли это воинство миров быть окрещено? Мистер Гершель сам стоял крестным отцом для Его Величества для новой звезды. Его Величество, слава Богу! имеет многочисленное потомство; но они и все принцы и принцессы Европы не могут предоставить достаточно названий для двадцати миллионов новорожденных звезд: нет, даже если королевское потомство Австрии, Неаполя и Испании, у которых у каждого по две дюжины святых в качестве спонсоров, согласится разделить свои списки имен между подкидышами. Но я обнаруживаю, что говорю как старая нянька; и ваша светлость, наконец, будет, я верю, убеждена, что не стоит вашего времени поддерживать переписку с человеком в его слабоумии, просто потому, что он имеет честь быть, милорд, вашей светлости покорнейшим слугой.

(554) Теперь напечатано впервые.

(555) Тогдашние тринадцать Соединенных Штатов Америки.

Письмо 296 Джону Пинкертону, эсквайру (556). Строуберри-Хилл, 30 сентября 1785 г. (стр. 376)

Я не владею и никогда не заглядывал ни в одну из книг, которые вы указываете; ни в «Acta Sanctorum» Мабильона, ни в «Ogygia» О'Флаэрти. Мое чтение было очень праздным, пустяковым и беспорядочным; не то чтобы, возможно, оно не было занято авторами, столь же почтенными, как те, с которыми вы хотите проконсультироваться, и не то чтобы я не предпочел бы читать о деяниях грешников, чем «Acta Sanctorum». У меня нет почтения ни к чему, кроме разумных книг, и, следовательно, не к большему числу; и предпочел бы прочитать меньше, чем я прочел, чем больше. Остальные могут быть полезны по определенным пунктам, как они сейчас случаются для вас; кто, я уверен, не читал бы их для общего пользования и удовольствия, и вы — совершенно другой вид автора. Мне понравится, смею сказать, все, что вы напишете, но я не в восторге от того, что вы погружаетесь в историю темных веков, если только вы не используете ее как холст, который нужно вышить вашими мнениями, эпизодами и сравнениями с более недавними временами. Это самый занимательный вид письма. В целом, я редко тратил время на происхождение наций, если только не для возможности улыбнуться серьезности автора или абсурдности нравов тех веков; ибо абсурдность и храбрость составляют почти все анекдоты, которые у нас есть о них, за исключением отчетов о том, чего они никогда не делали и не думали делать. У меня есть настоящая привязанность к епископу Хоадли: он стоит для меня вместо того, что называют Отцами; и я очень обязан вам за предложение одолжить мне его книгу: но, поскольку моя вера в него и его доктрины давно устоялась, я не вернусь к таким серьезным занятиям, когда у меня осталось так мало времени, и желаю только провести его спокойно, не думая о том, что я не могу ни распространять, ни исправлять. Когда молодость делала меня оптимистом, я надеялся, что человечество можно исправить. Теперь, когда я очень стар, я сажусь с этой ленивой максимой: что, если нельзя излечить людей от того, чтобы быть дураками, бесполезно лечить их от какой-либо глупости, так как это лишь освобождает место для какой-то другой. Считается, что личный интерес управляет каждым человеком, но возможно ли быть менее управляемым личным интересом, чем люди в совокупности? Разве тысячи не жертвуют даже своими жизнями ради отдельных людей? Разве не является установленным правилом во Франции, что каждый человек в этом королевстве должен любить каждого короля, который у них есть по очереди? Какое правительство создано для общего счастья? Где не считается ересью большинством намекать, что счастье одного человека не должно быть предпочтительнее счастья миллионов? Не лучше ли мне, в шестьдесят восемь лет, оставить людей с этими нелепыми представлениями, чем вернуться к епископу Хоадли и вздыхать? Не то чтобы я не испытывал сердечного удовлетворения, когда слышу, что ум, столь же либеральный, как его, и который осмелился произнести священные истины, встречает одобрение и покупателей своей работы. Вы не должны, однако, льстить себе, сэр, что все ваши покупатели — поклонники. Некоторые купят вашу книгу, потому что слышали о мнениях в ней, которые оскорбляют их, и потому что хотят найти в ней материал для оскорбления вас. Пусть: чем больше она обсуждается, тем сильнее будет установлена ваша слава. Я хвалю вас за то, что вы презираете любую уловку, чтобы расхвалить вашу книгу; но вы должны позволить мне надеяться, что на нее нападут.

У меня есть другое удовлетворение от продажи вашей книги; это вызовет второе издание. Что если, поскольку вы не одобряете опровержение неверно цитирующих, вы просто напечатаете список их ложных цитат, ссылаясь на идентичные предложения, в конце вашего второго издания? Это сохранит их позор, который иначе погиб бы там, где родился; и, возможно, удержало бы других от подобных подделок. Если какой-либо рациональный противник поколеблет вас в каком-либо вашем мнении, я бы отрекся от него; и это был бы второй триумф. Я, возможно, слишком дерзок и навязчив с советами: это в лучшем случае доказательство рвения; и вы не обязаны следовать моему совету. Это слабость старости — быть склонным давать советы; но я честно вооружу вас против себя, признавшись, что, когда я был молод, я не был склонен принимать какие-либо.

(556) Теперь собрано впервые.

Письмо 297 достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 6 октября 1785 г. (стр. 377)

Я удивлялся, что не слышу от вас, так как заключил, что вы вернулись. Вы сделали мне хорошее возмещение занимательной историей ваших путешествий. Если бы я не был слишком разбит для долгих путешествий, я хотел бы увидеть многое из того, что видели вы; но если бы у меня была ловкость Вестриса, я бы не купил все это удовольствие для своих глаз ценой моей необщительности, которая не вынесла бы гостеприимства, которое вы испытали. Для меня всегда было смертью, когда я путешествовал по Англии, чтобы лорды и леди принимали меня и показывали мне свои замки, вместо того чтобы передать меня своей экономке: это мешало мне что-либо видеть, и я все время обдумывал свой побег; но леди Эйлсбери и вы — не такие чувствительные растения, не сжимаетесь и не закрываетесь, если незнакомец протягивает руку. Я не удивлен, что вы были разочарованы окнами Джарвиса в Новом колледже; я предсказал их неудачу. Старое и новое не сочетаются, как апельсин и лимон, и уничтожают друг друга; да и места недостаточно, чтобы отойти назад и увидеть хотя бы половину нового; а блеклые Добродетели сэра Джошуа делают «Рождество» темным пятном из-за темноты Пастухов, что произошло, как я и знал, что произойдет, из-за того, что большинство красок Джарвиса не были прозрачными.

Я не видел улучшений в Бленхейме. Раньше я думал, что это одно из самых уродливых мест в Англии; замок великана, который опустошил всю страну вокруг себя. Все теперь признают заслуги достижений Брауна там (557).

Из всего вашего обзора я больше всего хочу увидеть Бо-Дезерт. Уорикский замок и Стоу я знаю наизусть. Первый я предпочел бы иметь, чем любую резиденцию на земле: не то чтобы я считаю его самым красивым из всех, хотя он очарователен, но потому, что я так близок со всеми его владельцами за последние тысячу лет.

Я часто и часто изучал новый план Стоу: он помпезен; но хотя крылья изменены, они не удлинены. Хотя три части зданий в саду плохи, они обогащают эту безвкусную страну, и обширность радует меня больше, чем я могу защитить.

Я радуюсь, что ваша поездка была полезна леди Эйлсбери. Очаровательный человек (558) сейчас со мной; но ни он, ни я не можем сдержать наше обещание немедленно. Он ожидает двух сыновей своего брата сэра Уильяма, которых он должен упаковать и отправить к отцам Оратория в Париже. Я ожидаю лорда и леди Уолдегрейв завтра, которые должны провести со мной несколько дней; но и Очаровательный человек, и я будем с вами скоро. У меня нет возражений против зимнего визита: так как я не могу ни ездить верхом, ни ходить, это более комфортно, когда большая часть моего времени проходит в помещении. Если я буду продолжать чувствовать себя совершенно хорошо, как сейчас, я не поселюсь в городе до Рождества: там не будет и полдюжины человек, о которых я забочусь хоть на грош.

Я ничего не знаю. Мир между австрийской гарпией и лягушками заключен. Они были стойкими и предпочли быть проглоченными, чем расстаться со своими деньгами. Наконец, Франция предложила заплатить деньги за них. Гарпия покраснела — впервые — и не захотела их брать; но подписала мир и будет грабить кого-то другого.

Вы получили самую абсурдную огромную книгу Босуэлла (559)? Лучшее в ней — это острота лорда Пемброка (560). «Чем больше узнаешь о Джонсоне, тем более нелепым собранием он кажется сильного смысла, низшей фанатичности и предрассудков, гордости, жестокости, раздражительности и тщеславия; а Босуэлл — обезьяна большинства его недостатков, без крупицы его смысла. Это история шарлатана и его шута».

Я забыл сказать, что удивляюсь, как с вашим складом, знаниями и предприимчивостью в научных подвигах вы не посетили операции герцога Бриджуотера; или вы опустили их, потому что я не понял бы ни слова из того, что вы мне сказали? Прощайте!

(557) «Способный Браун»; об отчете о котором см. том II, стр. 112, письмо 46. «Я приняла, — говорит Ханна Мор, — очень приятную лекцию от моего друга мистера Брауна о его искусстве, и он обещал привить мне вкус. Я уверена, что у него очаровательный вкус; и он иллюстрирует все, что говорит о садоводстве, какой-либо литературной или грамматической аллюзией. Он сказал мне, что сравнивает свое искусство с литературной композицией. «Вот здесь, — сказал он, указывая пальцем, — я ставлю запятую; а здесь, — указывая на другое место, — где уместен более решительный поворот, я ставлю двоеточие: в другой части (где желательно прерывание, чтобы разбить вид), скобку — теперь точку; а затем я начинаю другую тему». Мемуары, том I, стр. 26. — Э.

(558) Эдвард Дженингем, эсквайр. См. далее, 4 сентября 1789 г. — Э.

(559) «Огромная книга», о которой Уолпол здесь говорит так пренебрежительно, — это популярный «Журнал его путешествия в высокогорье и на острова Шотландии с доктором Джонсоном осенью 1773 года» Босуэлла. Теперь он включен в общее повествование автора о жизни Доктора в издании мистера Крокера 1831 года — и не последним интересным обстоятельством, связанным с ним, является то, что Джонсон сам читал время от времени записи Босуэлла о своих высказываниях и делах; и, будучи далеко не недовольным его дотошностью, выразил большое восхищение его точностью и поощрял хрониста продолжать свое великое дальнейшее дело. См. «Жизнь», том I, стр. viii, изд. 1835 г. — Э.

(560) «Лорд Пемброк сказал мне однажды в Уилтоне, что высказывания доктора Джонсона не казались бы такими необычайными, если бы не его манера «гав-гав». Там же, том IV, стр. 8. — Э.

Письмо 298 графу Шарлемону (561). Строуберри-Хилл, 23 ноября 1785 г. (стр. 379)

Поскольку ваша светлость предоставила мне эту возможность, я не могу удержаться от того, чтобы сказать то, о чем я был чрезвычайно искушаем упомянуть два или три года назад, но не имел уверенности. Короче говоря, милорд, когда был учрежден орден Святого Патрика, я хотел намекнуть вашей светлости, что это был именно тот момент, чтобы воспользоваться случаем, который был безвозвратно потерян для этой страны. Когда я был в Париже, я нашел в монастыре Ле Гран Огюстен три огромные палаты, заполненные портретами (и их именами и титулами внизу) всех рыцарей Святого Духа, со времени основания ордена. Каждый новый рыцарь, за немногими исключениями, дает свой собственный портрет при своем создании. Из ордена Святого Патрика, я думаю, умер только один основатель; и его портрет, возможно, может быть возвращен. Я не буду приносить никаких извинений такому хорошему патриоту, как ваша светлость, за предложение плана, который ведет к чести его страны, которую я осмелюсь назвать и своей, так как она является таковой как по союзу, так и по моей привязанности к ней. Я хотел бы, чтобы имя художника было также вписано, что вызвало бы соревнование у ваших художников. Но нет необходимости распространяться на эту тему перед вашей светлостью; кто, как покровитель искусств, а также патриот, улучшит мои несовершенные мысли и, если вы одобрите их, можете придать им стабильность. Имею честь просить, милорд, и т. д.

(561) Теперь собрано впервые.

Письмо 299 леди Браун (562). Беркли-сквер, 14 декабря 1785 г. (стр. 379)

Я чрезвычайно обязан вашей светлости за ваше любезное письмо; и, хотя я не могу писать сам, я могу продиктовать несколько строк. Это был не регулярный приступ подагры, а худший случай: один из моих пальцев открылся с отложением мела (563) и вызвал подагру, а все вместе — воспаление и опухоль почти до плеча. Короче говоря, я был вынужден обратиться к хирургу, который обошелся со мной так разумно, что и воспаление, и опухоль прошли; и ничего не осталось, кроме раны на моем пальце, которая заживет, как только весь мел выйдет. Мой хирург хочет, чтобы я подышал воздухом; но я так боюсь рецидива, что еще не согласился.

Моя бедная старая подруга — это большая потеря (564); но это не очень удивило меня, и манера утешает меня. Я играл с ней в карты у миссис Гостлинг за три ночи до того, как приехал в город, и нашел ее чрезвычайно смущенной и не знающей, что она делает: в самом деле, я замечал нечто подобное раньше и находил ее очень сломленной этой осенью. Кажется, что на следующий день после того, как я видел ее, она пошла на похороны генерала Листера, простудилась и болела два или три дня. В среду утром она встала, чтобы ей застелили постель; и, сидя на кровати, со своей горничной рядом, сразу опустилась и умерла без боли или стона. Бедный мистер Рафтор поражен в величайшей степени и несколько дней не хотел никого видеть. Я послал за ним в город к себе; но он не приедет до следующей недели. Миссис Прадо была настолько чрезвычайно гуманна, что настояла на том, чтобы он приехал в ее дом, пока его сестра не будет похоронена, что должно произойти сегодня вечером.

Герцогиня не приедет до 26-го. Бедная мисс Банбери умерла; и миссис Ботон, я слышал, в очень плохом состоянии. Лорд Джон Рассел послал герцогине Бедфорд известие, что он на грани женитьбы на старшей дочери лорда Торрингтона; и они полагают, что свадьба уже состоялась (565). Ваша светлость, я уверен, будет рада услышать, что лорд Юстон отправился к своему отцу, который написал письмо с высочайшим одобрением леди Юстон (566). Вас также позабавит, мадам, услышать, что Геката сказала миссис Кеппел, что она была уверена, что такая добродетель будет вознаграждена в конце концов.

(562) Теперь напечатано впервые.

(563) «Ни годы, ни страдания, — пишет Ханна Мор своей сестре, — не могут умерить развлекательные способности приятного Горация, которые скорее улучшаются, чем угасают; хотя он сам говорит, что годится только в молочницы, так как меловые камни на кончиках его пальцев не годятся ни на что, кроме как для счета; но он заявляет, что не будет бристольской молочницей. Я была вынуждена пересказать ему всю эту отвратительную историю». Мемуары, том II, стр. 14. — Э.

(564) Несравненная Китти Клайв; которая умерла в Туикенеме 6 декабря, на семьдесят втором году жизни. — Э.

(565) Лорд Джон Рассел, который в 1802 году сменил своего брата Фрэнсиса на посту шестого герцога Бедфорда, женился в Брюсселе в марте 1786 года на Джорджиане Элизабет, второй дочери лорда Торрингтона. — Э.

(566) Лорд Юстон, который в 1811 году сменил своего отца на посту четвертого герцога Графтона, женился в ноябре 1784 года на Шарлотте Марии, дочери графа Уолдегрейва. — Э.

Письмо 300 мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 9 февраля 1786 г. (стр. 380)

Очень жестоко, моя дорогая мадам, когда вы посылаете мне такие очаровательные строки и говорите такие добрые и лестные вещи мне и обо мне, что я не могу даже поблагодарить вас своей собственной бедной рукой; и все же моя рука так же обязана вам, как мой глаз, ухо и понимание. Моя рука была в сильной боли, когда прибыл ваш подарок. Я открыл его немедленно и принялся читать, пока ваша музыка и мое собственное тщеславие не составили успокаивающее зелье, которое скользнуло к кончикам моих пальцев и убаюкало пульсацию в обморок, который сопровождает опиум, когда он не усыпляет человека окончательно. Я не верю, что божество, которое раньше практиковало и поэзию, и медицину, когда боги зарабатывали на жизнь более чем одной профессией, когда-либо давало рецепт в рифме; и поэтому, поскольку доктор Джонсон запретил обращение к языческим божествам, а мистер Берк не вычеркнул медицину и поэзию из списка синекур, я желаю, чтобы вы получили патент на всю жизнь на осуществление обеих способностей. Это было бы комфортным событием для меня, ибо, поскольку я не могу ждать вас, чтобы поблагодарить вас, и не смею просить вас

— самой позвать своих голубей,

и посетить меня в вашем парнасском качестве, я мог бы послать за вами как за моей врачихой. И все же почему я не должен просить вас прийти и увидеть меня? Вы не такая ханжа, чтобы

— краснеть, проявляя сострадание,

даже если бы оно

не случилось в этом году быть в моде (567),

И я могу сказать вам, что, как бы сильна ни была ваша поэзия и как бы стар я ни был, я верю, что визит от вас принес бы мне почти столько же пользы, сколько ваши стихи (568). Тем временем я прошу вас принять дополнение к вашим изданиям Строуберри; и верьте мне, с величайшей благодарностью, ваш слишком почтенный и самый обязанный покорный слуга.

См. «Флорио», поэтическая сказка, которую мисс Ханна Мор недавно опубликовала вместе с «Bas Bleu». — Э.

(568) 11-го числа Ханна Мор нанесла ему визит. «Я заставила бедного Веси, — говорит она, — пойти со мной в субботу к мистеру Уолполу, который долго болел. Несмотря на его страдания, я никогда не находила его таким приятным, таким остроумным и таким занимательным. Он сказал тысячу забавных вещей о «Флорио», но обвинил меня в том, что я обманула мир посвящением, полным лжи; имея в виду комплимент ему самому: я никогда не знала человека, который переносил бы боль с таким полным терпением. Это подчинение, безусловно, является самой ценной частью религии; и все же, увы! он не религиозен. Я должна, однако, отдать ему должное, сказав, что, за исключением удовольствия, которое он получает, дразня меня за то, что он называет чрезмерной строгостью, я никогда не слышала от него ни одного предложения, которое отдавало бы неверностью». Мемуары, том II, стр. 11. — Э.

Письмо 301 достопочтенному Г. С. Конуэю. Воскресенье вечером, 18 июня 1786 г. (стр. 301)

Я полагаю, вы ругались на восточный ветер за то, что он высушил вашу зелень, а теперь плачете из-за дождя, который топит ваше сено. У меня эти бедствия общие, и мое постоянное и частное — люди, которые приходят посмотреть мой дом, который, к сожалению, пользуется большим спросом, чем когда-либо. У меня уже было двадцать восемь групп, выдано еще пять билетов; и вчера, прежде чем я пообедал, пришли три немецких барона. Мой дом — это мучение, а не комфорт!

Меня снова вызвали обедать в Ганнерсбери в пятницу, и я был вынужден послать в город за парадным костюмом и шпагой. Там были принц Уэльский, принц Мекленбургский, герцог Портленд, лорд Кланбрассил, лорд и леди Клермонт, лорд и леди Саутгемптон, лорд Пелхэм и миссис Хоу. Принц Мекленбургский вернулся в Виндзор после кофе; а принц и лорд и леди Клермонт — в город после чая, чтобы послушать новых французских актеров у леди Уильям Гордон. Принцесса, леди Барримор и остальные из нас играли три пула в коммерцию до десяти. Боюсь, я устал и зевал. Пока мы были в молочной, принцесса настаивала на том, чтобы я написал несколько стихов о Ганнерсбери. Я оправдывался тем, что я выжил из ума. Она не хотела меня извинять. Я обещал, что она получит оду на свой следующий день рождения, что позабавило принца; но все было не то. Поэтому, когда я пришел домой, я сочинил следующие строфы и отправил их к ее завтраку на следующее утро:—

В бессмертных одах вечно зелен
Лавр Августа цветет;
И никогда благодарный долг
В более теплых тонах не тек.

О! почему Флакк не жив,
Вашу любимую сцену воспеть?
Очарованию Ганнерсбери мог бы дать
Его лиры бессмертный источник.

Так же тепла, как его, моя ревность к вам,
Великая принцесса! мог бы я показать ее;
Но хотя у вас есть Гораций тоже —
Ах, мадам! он не поэт.

Если это плохие стихи, учтите, что мне шестьдесят девять, я был наполовину во сне и сочинил их почти экспромтом — и по приказу! Однако они преуспели, и я получил этот любезный ответ:—

«Я хотела бы иметь имя, которое могло бы ответить на ваши милые стихи. Ваше зевание вчера открыло вашу жилу для того, чтобы порадовать меня; и я возвращаю вам свою благодарность, мой добрый мистер Уолпол, и остаюсь искренне вашим другом, Амелия».

Я думаю, это очень благородно в семьдесят пять.

Знаете ли вы, что я купил Юпитера Сераписа, а также Джулио Кловио (569)? Мистер * * * * уверяет меня, что он видел шесть таких голов, и ни одна из них не была такой прекрасной или такой хорошо сохранившейся. Я рад, что сэр Джошуа Рейнольдс не увидел больше совершенства в Юпитере, чем в Кловио; или герцог Портленд, я полагаю, купил бы его, как он купил вазу за тысячу фунтов. Я бы не променял. Я сказал сэру Уильяму Гамильтону и покойной герцогине, когда я никогда не думал, что она будет моей, что я предпочел бы иметь голову, чем вазу. Я буду ждать, когда миссис Дамер сделает бюст к ней, и тогда она будет еще более ценной. Я поместил и Иллюминацию (570), и Юпитера в кабинет леди Ди (571), который достоин их. И здесь моя коллекция заканчивается; я не буду покупать безделушки после таких драгоценностей. К тому же, все гораздо дороже в старости, так как меньше времени, чтобы наслаждаться. Спокойной ночи!

(569) С аукциона герцогини-вдовы Портленд.

(570) Книга псалмов с двадцатью одной миниатюрой работы дона Джулио Кловио, ученика Джулио Романо. — Ред.

(571) Шкаф в Строуберри-Хилл, изготовленный в 1776 году для хранения семи бесподобных рисунков леди Дианы Боклер к трагедии Уолпола «Таинственная мать». — Ред.

Письмо 302 Ричарду Гофу, эсквайру. Беркли-сквер, 21 июня 1786 г. (стр. 383)

Приехав вчера в город по делам, я обнаружил, сэр, ваш великолепный и в высшей степени ценный подарок(572), за который прошу вас принять мою глубочайшую благодарность. Мне не терпится вернуться в Туикенем, чтобы спокойно его прочесть. Пока что я успел лишь пролистать гравюры и прочесть предисловие, но уже вижу, что это благородный и кропотливый труд, который сделает честь и вам, и вашей стране. Однако он внушил мне одно опасение — боюсь, я не доживу до выхода второй части! И все же я позволю себе оставить его непереплетенным не только до тех пор, пока он не просохнет и не будет в полной безопасности, но и потому, что, намереваясь сделать переплет столь же изысканным, сколь того заслуживает книга, я опасаюсь, что не смогу добиться полного единообразия обоих томов.

Боюсь, сэр, ваша пристрастность побудила вас включить статью, не столь достойную внимания публики, как остальная часть вашего блестящего труда. Мое письмо к мистеру Коулу(573), о котором я, признаться, совершенно забыл, что когда-либо писал его, было беглым, небрежным наброском, подобно прочим моим писаниям, и никогда не предназначалось для таких глубоко продуманных и точных работ, как ваша. Будучи в дружеских отношениях с мистером Коулом с юных лет, я писал ему без всякой задней мысли по случаю. Поскольку речь всегда шла о вещах маловажных, я никогда не думал требовать секретности. Я не мог предвидеть, что столь праздные послания найдут место в великом национальном труде, иначе я был бы внимательнее к своим словам. Ваш вкус, сэр, боюсь, на сей раз вас подвел, и мне будет жаль, что я невольно запятнал хотя бы одну страницу. Раз уж ваша пристрастность (ибо это, безусловно, была она) зашла так далеко, льщу себя надеждой, что у вас хватит ее, чтобы принять не в качестве возмездия, а как скромный знак моего уважения, небольшой томик, который сопровождает это письмо; в нем вы обнаружите, что другой, слишком благосклонный читатель, оказал мне больше чести, чем я мог бы добиться сам, переведя мое легкое «Эссе о садоводстве»(574) на чистый французский язык прошлого века(575); и, что удивительно, он не опошлил Мильтона французской поэзией: напротив, мне кажется, что Мильтон придал французской поэзии достоинство — да что там, и гармонию, — хотя я считал, что этот язык почти не способен их воспринять. Желая придать своему подношению всю возможную ценность, упомяну, что отпечатал всего четыреста экземпляров, половина из которых ушла во Францию; и поскольку в наш век редкие вещи ценятся выше обычных, обладающих внутренней ценностью, — в чем я убедился по смехотворным ценам, которые дают за некоторые мои незначительные публикации лишь потому, что они редки, — надеюсь, что под видом своего рода диковинки мое тонкое сочинение будет допущено в вашу библиотеку. Если бы вы оказали мне любезность, сэр, и сообщили, когда мне надеяться на выход второй части, я бы рассчитал, сколько еще приступов подагры смогу пережить, и стал бы еще строже соблюдать свой режим. Надеюсь, по крайней мере, что вы не станете дожидаться граверов, а завершите текст ради всего мира: в этом я говорю бескорыстно. Хотя вы гораздо моложе меня, я хотел бы, чтобы ваша часть работы была в безопасности — граверы всегда могут продолжать или найтись, а другого автора — нет.

(572) Первый том труда мистера Гофа «Погребальные памятники в Великобритании». — Ред.

(573) См. том III, письмо 366 от 12 августа 1769 г. — Ред.

(574) Автор «Стремлений литературы» —

«Приятно видеть, что Уолпол и Природа могут хоть раз прийти к согласию»,

добавляет в примечании: «прочтите (это заслуживает внимания) превосходное эссе о современном садоводстве этого вычурного, но в высшей степени любопытного и ученого писателя». — Ред.

(575) Помимо «Эссе о современном садоводстве» Уолпола, герцог де Ниверне перевел на французские стихи «Опыт о человеке» Поупа и часть «Потерянного рая» Мильтона. — Ред.

Письмо 303 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 29 августа 1786 г. (стр. 384)

С тех пор как я имел честь получить последнее письмо вашего светлости, я несколько дней провел в Парк-Плейс. Там были лорд и леди Фредерик Кэмпбелл и миссис Дамер. Мы ездили по Темзе, чтобы посмотреть новый мост в Хенли и колоссальные маски работы миссис Дамер. В этом краю нет зрелища, более достойного посещения. Мост так совершенен, словно мосты — природные явления, и так красив, будто был построен для Вентворт-Касла; а маски — словно римляне оставили их здесь. Мы увидели их в удачный момент, ибо в остальное время было очень холодно и неуютно, а вечера такими же зябкими, как многие, что стояли у нас в последнее время. Короче говоря, я пришел к мысли, что начало старой песенки, которую считают сборником нелепостей, на самом деле было старинной английской пасторалью, настолько она описывает наш климат:

«Трое детей катались на льду в летний день...»

Меня больше, чем когда-либо, одолевают посетители моего дома. Вчера у меня был граф Огинский(576), который на последних выборах претендовал на польскую корону и был лишен большей части огромного состояния. На нем было кольцо нового прусского короля, иначе я пожелал бы ему радости по поводу смерти одного из грабителей его страны(577).

Я давно придерживаюсь мнения, что число амбулаторных пациентов Бедлама столь велико, что самым коротким и дешевым путем было бы запереть в Мурфилдсе тех немногих, кто сохранил рассудок, — они были бы в безопасности, — а остальных отпустить на волю. Именно эти амбулаторные пациенты хотят истреблять бедных собак! Вся собачья порода никогда не причиняла и половины того вреда, что лорд Джордж Гордон; они даже не травят зайцев, если их не натравливают люди. Поскольку это преследование животных, я не люблю охоту; и то, что старые авторы упоминают как похвалу, заставляет меня ненавидеть ее еще больше: она является образом войны. Помилуй нас Бог! Чтобы истребление любого вида было спортом или заслугой! Какие мы жестокие, бездумные бесы! Каждый не хочет умирать, однако жертвует жизнями других ради минутного развлечения или еще более пустой дымки — славы! Герой или охотник, желающий продлить свою жизнь, стремится продлить опустошение. Нас, полагаю, завалят панегириками и эпитафиями королю Прусскому; я доволен тем, что теперь он может иметь эпитафию. Но увы! Император, вероятно, напишет ее для него кровью! И, закрывая монастыри ради прироста населения, он будет набивать госпитали искалеченными солдатами, помимо того, что сделает тысячи женщин вдовами!

Я только что читал недавно опубликованную историю колледжей Оксфорда, написанную Энтони Вудом, и обнаружил там черту характера, которая всегда меня возмущала, — архиепископа Чичели, который подстрекал Генриха V к вторжению во Францию, чтобы отвлечь его от притеснения зажиревшего духовенства. Когда этот священник задумал основать колледж Всех Душ и «советовался с друзьями (которые, по-видимому, были честными людьми), какое великое дело благочестия ему лучше всего совершить ради Бога в старости, они посоветовали ему построить госпиталь для раненых и больных солдат, ежедневно возвращавшихся с войн, которые тогда велись во Франции», — сомневаюсь, что друзья его светлости думали о его хитрости так же, как я, — «но, — продолжает историк, — не одобряя этих предложений и ценя благополучие умерших больше, чем раненых и больных, он решил про себя продвигать свой замысел, который состоял в том, чтобы за короля, королеву и него самого и т. д. служились мессы, пока они живы, и за их души, когда они умрут». И эту клоунаду старый глупый негодяй считал более действенной, чем мази и лекарства для несчастных, которых он сам же и искалечил! А из капелланов и клерков, которых он учредил в этом общежитии, один должен был обучать грамматике, а другой — церковному пению. Как история заставляет то содрогаться, то смеяться! Но боюсь, я утомил вашу светлость своими праздными разглагольствованиями, и вы пожалеете, что приказали мне присылать вам больше писем.

(576) Отец графа Михаила Огинского, соратника Костюшко и автора «Мемуаров о Польше и поляках с 1788 года до конца 1815 года» в четырех томах. Париж, 1826. — Ред.

(577) Фридрих Великий скончался 17-го числа в Берлине. — Ред.

Письмо 304 достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 29 октября 1786 г. (стр. 386)

Мне жаль, что я не был извещен о вашем намерении поехать в город, где я бы с вами встретился; но я узнал об этом слишком поздно, как потому, что был занят, так и потому, что вы должны были так скоро вернуться. Я намерен приехать в Парк-Плейс через неделю или две, но хотел бы знать, кого вы ожидаете или не ожидаете, ибо я предпочел бы заполнить ваши вакансии, нежели быть лишним. Леди Оссори прислала мне две шарады, сочиненные полковником Фитцпатриком: первая, по ее словам, очень легкая, вторая — очень трудная. Я даже близко не подобрался к разгадке первой, и хотя у меня есть догадка насчет второй, я не верю, что она верна; поэтому я посылаю их вам, как главному мастеру над Эдипами.

Первая, такая легкая:

«В концерте, песне иль серенаде, Мое первое нуждается в помощи второго. Тем, кто живет близ полюса, Я не рекомендовал бы мое целое».

Последние две строки, заключаю, не связаны с двумя первыми и не помогут их расшифровать.

Трудная:

«Шарады — худшее из всего, Но лучшие мои были моим первым. Те, кто имеет дело с моим вторым, Научились презирать мое целое».

Звучит как хорошая, поэтому я не скажу вам свою отгадку; ибо если она неверна, она может сбить вас с толку, а если верна, то докажет, что шарада не так уж хороша. Будь у меня что-то получше, я бы не стал посылать вам шарады, разве что ради имени автора.

Я получил письмо от вашего брата, который сообщает, что у него гостит внук Стюарт(578), который является вундеркиндом. Я говорю себе: «Вундеркинды стали столь часты, что потеряли свое имя». Я видел немало вундеркиндов в последнее время, ах, и прежде тоже; но, сколь божественны они ни были, каждый имел смертную пятку и отступал на добрую часть своего небесного пути. Прошу извинить меня от дальнейшей доверчивости.

Мне жаль, что вы потеряли своего фактотума Стокса. Полагаю, он обнаружил, что стал слишком необходим вам. Каждый день излечивает от доверия к другим; и мы приобретаем чудовищный запас опыта к тому времени, когда у нас перестает быть в нем нужда. Что ж! Не уверен, что сочинение или разгадывание шарад не столь же мудро, как все, что мы можем делать. Я бы простил профессиональных философов, если бы они признали, что их мудрость — лишь пустяки, вместо того чтобы называть свои пустяки мудростью. Прощайте!

(578) Роберт, старший сын Роберта Стюарта и леди Сары-Фрэнсис Сеймур, второй дочери Фрэнсиса, первого маркиза Хартфорда; впоследствии столь прославившийся в политическом мире как виконт Каслри. В 1821 году он наследовал отцу как второй маркиз Лондондерри и скончался в своем поместье Норт-Крей в августе 1822 года; в то время он был государственным секретарем по иностранным делам. — Ред.

Письмо 305 достопочтенной леди Крейвен(579). Беркли-сквер, 27 ноября 1786 г. (стр. 387)

К моему крайнему удивлению, мадам, когда я не знал, в какой части известного или неизвестного мира вы пребываете или существуете, моя горничная на Беркли-сквер прислала мне в Строуберри-Хилл записку от вашей светлости с предложением заехать ко мне на минуту — вероятно, у ваших дверей ждал вихрь, чтобы унести вас в Японию; а поскольку воздушные шары еще не наладили почтовых отделений в небесах, вы не могли, по крайней мере не дали мне никакого адреса, куда писать, хотя и любезно упрекнули меня в молчании. Я должен немного оправдаться, прежде чем продолжу. Я получал от вас известия из Венеции, затем из Польши, а потом, промелькнув через Татарию, из Петербурга; но все без адреса. Я говорил себе: «Напишу в Великий Каир, который, вероятно, будет ее следующим этапом». И я был не совсем неправ, ибо пришло письмо из Константинополя с упоминанием намерения отправиться на греческие острова и приказом писать вам в Вену; но без указания банкира или иного адреса.

Долгое время у меня были даже более веские причины для молчания. Несколько месяцев я был лишен возможности держать перо из-за подагры; и вы должны знать, мадам, что нельзя писать, когда не можешь писать. Затем, как писать «Невесте короля Гарбского»? Вы побывали в шатре хана Татарии и в гареме капитана-паши, а во время плавания по Эгейскому морю, возможно, попали в ужасную власть корсара. Как я мог предположить, что столько деспотичных неверных расстанутся с вашими прелестями? Я никогда не ожидал увидеть вас снова на христианской земле. Я не сомневался, что у вас есть талисман, заставляющий людей влюбляться в вас; но антиталисманы — это совершенно новое средство.

Что ж, пока я был в этом затруднении, я получил восхитительный рисунок Замка Отранто; но, к досаде, опять без всякого адреса. Однако моя благодарность за столь приятный и любезный подарок не давала мне покоя, пока я не нашел вас. Я написал герцогине Ричмонд с просьбой попросить вашего брата, капитана Беркли, дать мне ваш адрес; и он сегодня же был так добр, что прислал его мне, и я не теряю ни минуты, чтобы им воспользоваться.

Приношу вашей светлости миллион благодарностей за рисунок, который стал для меня поистине ценным даром. Я даже не знал, что существует Замок Отранто. Когда история была закончена, я заглянул в карту Неаполитанского королевства в поисках благозвучного названия, и Отранто звучало очень звучно. Да что там, рисунок настолько убедителен, что там есть два маленьких окна, одно над другим, выходящие в сельскую местность, которые в точности соответствуют маленьким комнатам, из одной из которых Матильда слышала, как молодой крестьянин поет внизу. Судите сами, насколько это должно быть приятно автору; и отсюда судите, мадам, как сильно вы его обязали.

Когда вы совершите очередной полет к границам западного океана, не забудьте оставить адрес. Нельзя всегда стрелять влет. Лорд Честерфилд адресовал письмо покойному лорду Пемброку, который вечно плавал: «Графу Пемброку на Темзе, напротив Уайтхолла». Это наверняка находило его в пределах определенного количества саженей; но долгота вашей светлости меняется так быстро, что нужно быть поистине хорошим игроком в боулз, чтобы занять позицию столь расчетливо, что, бросив далеко от цели, можно оказаться рядом с кошетом.

(579) Эта знаменитая леди была дочерью Августа, четвертого графа Беркли. В 1767 году она вышла замуж за Уильяма, который в 1769 году наследовал своему дяде как шестой лорд Крейвен: она родила от него семерых детей; но после тринадцати лет брака, когда произошел разрыв, она покинула Англию ради Франции и путешествовала по Италии, Австрии, Польше, России, Турции и Греции. В 1789 году она опубликовала свое «Путешествие через Крым в Англию». Впоследствии она поселилась в Ансбахе и, овдовев в сентябре 1791 года, в следующем месяце сочеталась браком с маркграфом Ансбахским; тот, продав свое княжество королю Прусскому, поселился в Англии, где и скончался в 1806 году. В 1825 году маркграфиня опубликовала свои мемуары. Она скончалась в Неаполе в 1828 году. — Ред.

Письмо 306 мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 1 января 1787 г. (стр. 388)

Не воображайте, дорогая мадам, что я претендую хоть в малейшей степени отплатить вам за очаровательную поэзию пресной прозой; тем более, что я не погашаю долг благодарности за лестные доброту и дружбу скудным рассказом, который даже не стремится воспеть вас. Нет, у меня лишь два мотива предложить вам прилагаемый пустяк(580): первый — доказать, что в тот момент, когда я заканчиваю что-либо, вы — одна из первых в моих мыслях; второй — что, выходя из моей типографии, я хочу, чтобы это было добавлено к вашим изданиям Строуберри. Оно настолько не предназначено для публики, что я отпечатал всего сорок экземпляров; я упоминаю об этом не для того, чтобы повысить его ценность, хотя для простых коллекционеров это так и будет, а чтобы вы не одолжили и не потеряли его, когда я уже не смогу восполнить утрату.

Кристина, действительно, имеет некоторое право на связь с вами, как благодаря своей учености, так и благодаря своим моральным сочинениям; как вы по праву заслуживаете пристанища в ее «Граде дам», где, я уверен, ее три покровительницы поместили бы вас как любимую ученицу некоторых из их еще более любезных сестер, которые в этот момент должны соболезновать своей несчастной сестре Благодарности, чей бродячий подкидыш так низко опозорил ее и саму себя. Вы воображали, что миссис Йерсли — незаконнорожденное дитя музы; и, конечно, при всем их бессмертном девстве, приход Парнаса был печально обременен их приплодом; и, поскольку никто не знает отцов, неудивительно, что некоторые из девиц оказались горькими негодницами!

(580) Кристина Пизанская.

Письмо 307 достопочтенной леди Крейвен. Беркли-сквер, 2 января 1787 г. (стр. 389)

Ваша светлость сообщает мне, что вы вели дневник своих путешествий: вы не знаете, когда ваши друзья в Париже дадут вам время привести его в порядок; то есть, я заключаю и надеюсь, подготовить его к печати. Я не удивлен, что эти друзья, талисманные или иные, столь усердны, если вы им потакаете, — но, если они не относятся к первой категории, они непростительны, если знают, что прерывают; и заслуживают гораздо больше того, чтобы вы пожелали им оказаться в канаве, чем бедные джентльмены, которые вздыхают, желая увидеть вас скорее в голландском полотне, нежели на бумаге. Для меня вред огромен. Как я был бы горд зарегистрировать благородную писательницу моей собственной страны, которая путешествовала по большему количеству регионов и дальше, чем любая женщина, чьи труды напечатаны! Ваша светлость посетили те острова и берега, откуда некогда выходили те путешествующие мудрецы и законодатели, которые искали и привозили мудрость, законы и религию в Грецию; и хотя мы столь совершенны, что не нуждаемся ни в одном из этих товаров, слава тех философов, безусловно, меркнет, когда прекрасная леди заходит так далеко в поисках знаний. Вы отправились в путь в век, когда путешествия приведены к более справедливому стандарту, а повествования ограничены истиной. Раньше совершители самых долгих путешествий уничтожали половину достоинства своих экспедиций, рассказывая не то, что видели, а то, чего не видели; своего рода сообщение, которое они могли бы передать, не сходя с места. Такие преувеличения вызывали недоверие к путешествиям, пока люди не перестали верить, что в других странах существует что-то сильно отличающееся от того, что они видят в своей собственной; и поскольку патагонцев, или господ семи-восьми футов ростом, на самом деле не обнаружили, они не хотели верить, что существуют лапландцы или пигмеи в три-четыре фута. Неверие зашло так далеко, что в конце концов засомневались, существует ли Китай вообще; и наш соотечественник сэр Джон Мандевиль(581) получил дурную славу, потому что, хотя он и дал его описание, он не привез его правильного названия(582): по крайней мере, если я не ошибаюсь, дело обстояло так; но прошло много времени с тех пор, как я читал что-либо об этом, и я готов начать свои путешествия заново под эгидой вашей светлости. Мне жаль слышать, мадам, что, по вашим словам, леди Мэри Уортли была не столь точна и верна, как современные путешественники. Бесценное искусство прививания оспы, которое она привезла из Константинополя, столь дорогое всем поклонникам красоты и которому мы обязаны, возможно, сохранением вашей, делает ее всеобщей благодетельницей; и поскольку вы соперничаете с ней в поэтических талантах, я предпочел бы, чтобы вы использовали их, чтобы прославить ее за ее снадобье, а не разоблачать за сочинительство. Однако подлинные отчеты о внутреннем устройстве сералей были бы драгоценны; и я надеялся, что они станут тем большими редкостями, поскольку льстил себя надеждой, что ваши друзья, императрица России и Император, полны решимости сокрушить османскую тиранию. Его Императорское Величество, который разрушил тюремные решетки стольких монастырей, совершил бы еще более христианский поступок, освободив столько бесполезных султанш; и ее Царское Величество, верю, была бы столь же великой благодетельницей для нашего пола, отменив варварскую практику, которая сводит нас к нулю. Неутомимые странствия вашей светлости должны иметь такие великие цели, когда вы имеете доступ к уху государей.

Петр Пустынник вызвал первые крестовые походы против неверных, бегая от монарха к монарху. Леди Крейвен должна быть столь же ревностной и прославленной; и каждая прекрасная черкешенка признала бы, что одна английская леди отплатила их стране за секрет, который другая дала Европе из их практики.

(581) В качестве примера чудовищных преувеличений этого древнего Мюнхгаузена приведем следующее: «Я лжец, если не видел на Яве единственную раковину, в которой могли бы полностью спрятаться три человека, и все белые!» Он также утверждает, что встречал целые народы гигантов двадцати пяти футов ростом и пигмеев в столько же дюймов. — Ред.

(582) В разговоре с мистером Уиндхэмом доктор Джонсон за несколько дней до своей смерти рекомендовал для описания Китая «Путешествия» сэра Джона Мандевиля. См. «Жизнь Джонсона» Босуэлла, том IX, стр. 317, изд. 1835 г. — Ред.

Письмо 308 мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 8 февраля 1787 г. (стр. 390)

Дорогая мадам, я не только посылаю вам «Град дам», но и «Жизнь Карла V» Кристины, которая развлечет вас больше; и о которой, когда я писал краткую историю ее жизни, я не знал, что она действительно ее сочинила. Мистер Дютанс рассказал мне об этом совсем недавно и даже одолжил ее для меня; а буквально вчера мой французский книготорговец прислал мне двадцать три других тома тех «Исторических мемуаров»(583), которые я заказал ему достать, и которые прикуют мои глаза к веслам на некоторое время, когда бы у меня ни появилось досуга проплыть через такой океан; и все же я отправлюсь в путь с удовольствием, как бы поздно ни было для меня предпринимать столь огромное путешествие: но команда старых сплетниц — не самая неподходящая компания, и мы будем сидеть в теплой каюте, слушать и рассказывать старые истории былых времен.

Пожалуйста, держите том у себя столько, сколько пожелаете, и одалживайте столько других, сколько захотите, ибо каждый том — отдельное произведение. Однако я не предполагаю, что ваши друзья позволят вам много времени на чтение; и надеюсь, что мне часто будет лучше от того, что они вам мешают(584). Искренне ваш.

(583) «Собрание лучших французских произведений, сочиненных женщинами», мадемуазель Кералио.

(584) Мисс Мор в письме, написанном несколько дней спустя, говорит: «Мистер Уолпол чувствует себя удивительно хорошо: вчера он прислал мне очень приятное письмо с несколькими очень толстыми томами любопытных французских мемуаров, желая, чтобы я, если они мне понравятся, прислала за остальными двадцатью тремя томами; довольно легкое предприятие в этом безумном городе и при таком образе жизни». Мемуары, том II, стр. 49. — Ред.

Письмо 309 преподобному Генри Зучу(585). Беркли-сквер, 13 марта 1787 г. (стр. 391)

Это сущая правда, сэр, как сказал вам лорд Страффорд, что я позаботился о том, чтобы письма живых людей ко мне были возвращены авторам, когда я умру. Я сжег очень многие, и, как вы просите, сделал бы это с вашими; но, получив подобное указание некоторое время назад, я поместил ваши в отдельную бумагу с особым указанием, чтобы они были доставлены вам: и поэтому я полагаю, что вам будет приятнее, как и мне, получить их лично; и поэтому, если вы соблаговолите сообщить мне, как я могу их передать, я привезу их из Строуберри-Хилл, где они находятся, в первый же раз, когда отправлюсь туда. Надеюсь, вы наслаждаетесь своим здоровьем, и имею честь быть, сэр, и т. д.

(585) Печатается впервые.

Письмо 310 мисс Ханне Мор(596). Строуберри-Хилл, 15 июня 1787 г. (стр. 391)

В своей записке, уезжая из города, вы просили меня помнить о вас; но поскольку я не люблю простую рабскую заслугу послушания, я взял время, моя дорогая мадам, чтобы попытаться забыть вас; и, потерпев неудачу в своем желании, я испытываю свободолюбивое удовольствие думать о вас вопреки всему и без всякого внимания к вашему предписанию. Нет королевы на земле, как бы ни были привязаны королевские особы к своей прерогативе, которая не предпочла бы, чтобы ее любили за нее саму, а не за ее власть; и я надеюсь, что у вас не больше величества

«Чем у всей расы королев!»

Возможно, дух вашего приказа не означал, что я должен дать вам такое вещественное доказательство моей памяти; и вы, возможно, не знаете, что делать с подданным, который заявляет о мятежном духе и в то же время превышает меру своего долга. Это, признаю, своего рода ирландская лояльность; и, чтобы поддержать ирландский характер, признаюсь, что никогда не был склонен быть столь лояльным к любому государю, который не был подданным. Если вы заключите из всей этой галиматьи, что я сердечно ваш покорный слуга, я буду доволен. У ирландцев самые добрые сердца в трех королевствах, и они никогда не ошибаются больше, чем когда пытаются выразить свое рвение и привязанность: причина, полагаю, в том, что холодный разум никогда не думает о попытках совершить невозможное; но горячее сердце чувствует себя готовым сделать больше, чем возможно, для тех, кого любит. Я уверен, что наша бедная подруга на Кларджес-стрит(597) подписалась бы под этим последним предложением. Какое английское сердце когда-либо превосходило ее? Я почти сказал бы «сравнилось», если бы не писал той, кто соперничает с ней.

В последний раз, когда я видел ее перед отъездом из Лондона, мисс Берни(598) провела там вечер, выглядя совершенно оправившейся и здоровой, и такой веселой и приятной, что двор, кажется, только улучшил непринужденность ее манер, вместо того чтобы наложить на них больше сдержанности, как я опасался: но какие бы легкие изящества он ни мог дать, они не компенсируют нам и миру потерю ее общества и ее сочинений. Не то чтобы некоторые молодые леди, которые умеют писать, не могли подавить свой талант так, словно они были под замком в королевской библиотеке. Я не вижу, чтобы коттедж был столь же пагубен для гения, как приемная королевы. Почему нужно помнить людей, которые забывают самих себя? О! Я сожалею, что использовал это выражение, так как оно обычно применяется к такому самозабвению, как у миссис —; и свет и тьма не более противоположны, чем забывчивость, на которую я намекал, и ее. Первая забывчивость может забыть свои собственные силы и обиды других; последняя может забыть свои собственные недостатки, а также обязательства и услуги, которые она получила. Как беден тот язык, у которого нет отдельных терминов для скромности и добродетели, и для избытка тщеславия и неблагодарности! Арабский язык, полагаю, имеет специфические слова для всех оттенков забвения, которое, как видите, имеет свои крайности. Думаю, я слышал, что в арабском языке есть несколько десятков различных терминов для льва, каждый из которых выражает разное качество; и, следовательно, его великодушие и его аппетит к крови не смешиваются в одном общем слове. Но если бы арабский словарь был столь же многочисленным в пропорции для всех качеств, которые могут войти в человеческий состав, было бы труднее выучить его, чем освоить все иероглифы китайцев.

Вы оказали мне честь, попросив мой «Замок Отранто» для вашей библиотеки в Кауслип-Грин. Могу ли я, как печатник, а не как автор, просить позволения предоставить часть полки там? И поскольку мне нужно привезти некоторые книги из Строуберри-Хилл, подождете ли вы, пока я смогу отправить их все вместе? И будете ли вы так добры сказать мне, куда мне их отправить, или как адресовать и передать их вам в Бристоль? Я получу удовлетворение от мысли, что они останутся в вашем растущем коттедже (в котором, надеюсь, вы проведете долгую череду счастливых часов); и что они иногда, когда они и я будем забыты в других местах, напомнят мисс Мор о ее очень искреннем покорном слуге.

(596) Собрано впервые.

(597) В письме к Уолполу, написанном в это время из Кауслип-Грин, мисс Мор говорит: «Когда я сижу в маленьком эрмитаже, который построила в своем саду, — не для того, чтобы грустить, а чтобы думать о своих друзьях и читать их труды и письма, — мистер Уолпол реже представляется моему уму как человек остроумия, чем как нежносердечный и гуманный друг моей дорогой немощной, сломленной духом миссис Вези. Талантами только восхищаются, а восхищение — холодное чувство, с которым привязанность обычно не имеет ничего общего; но делаешь больше, чем восхищаешься ими, когда они посвящены таким нежным целям. Мое сердце смягчается, когда я думаю, что она теперь вне досягаемости ваших добрых забот, и боюсь, что ничто другое на земле не доставляет ей малейшего удовольствия». Мемуары, том II, стр. 72. — Ред.

(598) Эта высокоодаренная молодая леди в предыдущем году была назначена хранительницей гардероба королевы. — Ред.

Письмо 311 достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 17 июня 1787 г. (стр. 393)

Мне мало что есть сказать вам с нашей последней встречи, кроме разочарований, и тех не самых значительных. В пятницу вечером леди Пемброк написала мне, что принцесса Любомирская будет обедать у нее на следующий день, и пожелала заехать утром посмотреть Строуберри. Что ж, мой замок облачился в свои наряды, завтрак был приготовлен, и я выпроводил из дома другую компанию, у которой был билет на осмотр. Солнце светило, мое сено было в копнах, мы выглядели божественно; и в половине третьего никто не пришел, кроме слуги леди Пемброк, чтобы сказать, что ее польское высочество прислала известие, что у нее другое дело в городе, которое задержит ее слишком поздно: так что обед леди Пемброк пошел прахом; и нам ничего не оставалось, как, подобно добрым христианам, если мы того желали, заставить каждого на дороге, хотел он того или нет, зайти и съесть наш суп и печенье. Мне кажется, это liberum veto было довольно дерзким, и я начинаю думать, что раздел Польши был очень правильным.

Ваш брат прислал мне приглашение на бал в понедельник, но я извинился. Я еще не обошел весь круг своего сада, у меня было воспаление одного глаза, и я не думаю, что выгляжу так же хорошо, как мой дом и моя зелень; и предпочел бы видеть свои копна сена, чем герцогиню Полиньяк и мадам Любомирскую. «Путь, как удержать его» имел путь, как заполучить меня, и я мог приползти на него, потому что у меня было желание; но я обладаю большим самообладанием, когда у меня нет желания что-либо делать. Леди Констант стоила сотни арских и ирских. Дайте знать о себе, когда у вас не будет ничего другого делать; хотя полагаю, у вас так же мало что сказать, как, видите, было у меня.

Письмо 312 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 28 июля 1787 г. (стр. 394)

Святой Свитун — не друг переписке, мой дорогой лорд. В его собственных действиях не только большое однообразие, но он делает всех остальных скучными — я имею в виду в деревне, где раздражаешься от того, что дождь идет каждый день и весь день. В городе на него обращают не больше внимания, чем на прокламацию против порока и безнравственности. Все же, хотя он имеет все почести карантина, я полагаю, что часто дождь шел сорок дней задолго до того, как родился святой Свитун, если он вообще родился; и пословица была придумана и взята под его покровительство, потому что люди заметили, что в это время года часто идет дождь сорок дней подряд. Помню, леди Саффолк рассказывала мне, что большой луг лорда Дайсарта ни разу за сорок лет не был скошен без дождя. Я сказал: «Все, что это доказывает, — это то, что дождь полезен для сена», ибо я убежден, что климат страны и ее продукты соответствуют друг другу. Да что там, дождь полезен и для сенокосцев, которые получают больше работы, чем чаще сено перекладывают. Не знаю, кто тот святой, который заведует громом; но он произвел необычное количество в это зябкое лето и причинил много серьезного вреда, хотя и не сотую часть того, что сделал лорд Джордж Гордон семь лет назад, и, к счастью, он бежал.

Наша маленькая часть мира была тиха, как обычно. Герцог Куинсберри дал роскошный обед для принцессы де Ламбаль(599) — et voilà tout. Я никогда не видел ее, даже во Франции. У меня нет особой склонности к стерлинговым принцам и принцессам, тем более к тем, что из французского серебра.

Единственное развлекательное, что я могу рассказать вашей светлости из нашего района, это то, что старая мадам Френч, которая живет рядом с мостом в Хэмптон-Корте, где между ней и Темзой не было ничего, кроме одного газона шириной в ее дом, вымостила весь этот участок черным и белым мрамором в виде ромбов, точно как пол в церкви; и эта любопытная метаморфоза сада в мостовую стоила ей триста сорок фунтов: брезент, который она могла бы иметь за несколько шиллингов, выглядел бы так же хорошо и мог бы быть легко убран. Конечно, этот подвиг, и обелиск лорда Дадли под изгородью, с его каналом под прямым углом к Темзе, и фальшивый мост не шире скрипичного, параллельный реке, не предпочтительнее монстров из стриженых тисов наших предков;

Bad taste expellas furca tamen usque recurret.

Напротив, миссис Уолсингем делает свой дом в Диттоне (теперь крещенном Бойл-Фарм) очень ортодоксальным. Ее дочь, мисс Бойл(600), обладающая настоящим гением, вырезала три таблетки из мрамора с буями, спроектированные ею самой. Эти скульптуры предназначены для каминной полки; и она расписывает панели в гротескном стиле для библиотеки, с пилястрами из стекла в черном и золотом. Мисс Крю, у которой тоже есть вкус, украсила комнату для дома своей матери в Ричмонде, которая принадлежала леди Маргарет Комптон, очень красивым образом. Насколько более любезными будут старухи следующего века, чем большинство тех, кого мы помним, которые привыкли падать сразу от галантности к набожному скандалу и картам! И мстить молодым своего пола за дезертирство нашего. Теперь, когда они изобретательны, им не будет недоставать развлечений. Прощайте, мой дорогой лорд!

(599) Сестра принца де Кариньяна из королевского дома Сардинии и жена принца де Ламбаля, единственного сына герцога де Пентьевра. Она была суперинтендантом двора королевы и из-за своей привязанности к Марии-Антуанетте была одной из первых женщин, ставших жертвой ярости французской революции. Особые обстоятельства ужаса, сопровождавшие ее смерть, и надругательства над ее останками в памяти каждого, кто читал отчеты об этом душераздирающем событии. — Ред.

(600) Впоследствии вышла замуж за лорда Генри Фицджеральда.

Письмо 313 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 14 октября 1787 г. (стр. 395)

Моя дорогая мадам, я потрясен человеческой природой из-за повторяющейся злобы этой женщины!(601) Тучную почву богатства мы привыкли видеть заросшей сорняками и чертополохом; но кто мог ожидать, что самые добрые семена, посеянные на бедности и ужасных несчастьях, встретят лишь скалу в основании? Екатерина Медичи, вскормленная папами и пересаженная на трон, кажется более извинительной. Благодарите небо, мадам, за то, что оно дало вам столь превосходное сердце; да и столь хорошую голову. Вы не только сама доброжелательность, но, обладая в пятьдесят раз большим гением, чем Йерсли, вы лишены тщеславия. Как странно, что тщеславие должно изгонять благодарность! Разве несчастная женщина не обязана своей славой вам, так же как и своим достатком? Я могу засвидетельствовать ваши труды для того и другого. Дама Йерсли напоминает мне трубадуров, тех бродяг, которыми я восхищался, пока не узнал их историю; и которые изливали пустые стихи и льстили или оскорбляли в зависимости от того, были ли они приючены и одеты или изгнаны в следующий приход. И все же вы не посадили эту особу в колодки после того, как обеспечили ей ренту! Прошу прощения за возобновление столь отвратительной темы и никогда больше не упомяну ее. У вас есть лучшее развлечение; вы любите добрые дела, темперамент, превосходящий месть(602).

Я снова видел нашу бедную подругу на Кларджес-стрит: ее способности быстро угасают, и, конечно, она страдает меньше. У нее нет ни одного знакомого в городе; и все же она сказала мне, что город очень полон и что у нее было много гостей. Ее здоровье восстановлено, и мы должны теперь довольствоваться тем, что ее ум не беспокоен. Моя жалость теперь больше всего чувствует за миссис Хэнкок(603), чье терпение неисчерпаемо, хотя и не бесчувственно.

Миссис Пиоцци, я слышал, подготовила к публикации два тома писем доктора Джонсона(604). Брюс печатает свои «Путешествия», которые, полагаю, докажут, что его повествования были сказочными, так как он вряд ли повторит их в печати. Это и еще два тома истории мистера Гиббона — все литературные новости, которые я знаю. Франция, кажется, действительно погрузилась во всех отношениях. Что за хлам их театральные товары, их «Ричарды», «Нины» и «Тарары»! Но когда их «Фигаро» мог идти шестьдесят вечеров, насколько презренным должен был стать их вкус!(605) Я радуюсь, что политические интриги не более достойны доверия. Я не питаю неприязни к французам из-за вульгарной антипатии между соседними народами, но из-за их наглых и необоснованных претензий на превосходство. В оружии мы почти всегда превосходили их: и пока они не превзошли Ньютона и не приблизились к Шекспиру, первенство в гении должно оставаться за нами. Думаю, они больше всего имеют право торжествовать над итальянцами; так как, имея самый скудный и негармоничный из всех языков, французы сделали из этой бедности в трагедии и красноречии больше, чем итальянцы сделали с языком, наиболее способным к обоим. Но я не собирался посылать вам диссертацию. Надеюсь, пройдет немного времени, прежде чем вы переедете в Хэмптон. — Но почему я должен желать этого! Вы будете лишь географически ближе к Лондону до февраля. Не можете ли вы время от времени ночевать в Адельфи, навещая бедную Вези и своих друзей, и давать знать, если сделаете это?

(601) Уолпол недавно получил письмо от мисс Мор, в котором она писала: «Моя старая подруга, молочница, только что выпустила еще одну книгу, к которой приложила мое оригинальное предисловие к ее первой книге и двадцать страниц брани, опубликованной против меня во второй. Ко всему этому она добавила документ, который я составила у видного юриста, чтобы обеспечить ее деньги в фондах, и который, как она утверждает, я заставила миссис Монтегю подписать, не читая». Мемуары, том II, стр. 80.

(602) Миссис Йерсли была женщиной сильного мужского ума и мощного независимого духа, который не мог терпеть ничего в духе диктата или вмешательства. Была ли она тогда вдовой или разлучена с мужем, не знаю; но в 1793 году она держала книжный и канцелярский магазин под именем Энн Йерсли в Бристоль-Хот-Уэллс, при помощи своего сына, и там ежедневно происходили всевозможные литературные дискуссии среди тех, кто его посещал; и поскольку миссис Йерсли была несколько свободна как в своих политических, так и в религиозных взглядах, а также была немало возмущена попыткой миссис Мор установить контроль над ее действиями, неудивительно, что с обеих сторон была проявлена весьма необоснованная резкость. — Г.

(603) «Какое благословение для миссис Веси, что миссис Хэнкок жива и здорова! Я почитаю эту женщину выше слов; ее верная, тихая, терпеливая привязанность делает все показные качества и блестящие таланты маленькими в моих глазах. Такие характеры — это то, что мистер Берк называет «мягкой тихой зеленью, на которой душа любит отдыхать!» Мемуары Ханны Мор, том II, стр. 80. — Э.

(604) Говоря об этих «Письмах», которые появились вскоре после этого, Ханна Мор говорит: «Они такие, какими должны были быть написаны, но не должны были быть напечатаны: некоторые из них очень хороши: иногда он морален, а иногда он добр. Неблагоразумие редакторов и исполнителей — дополнительная причина, почему люди способностей должны бояться умирать. Берк сказал мне на днях, намекая на бесчисленные жизни, анекдоты, останки и т. д. этого великого человека: «Сколько личинок выползло из этого великого тела!» Мемуары, том II, стр. 101. — Э.

Мистер Уолпол никогда не видел «Фигаро» на сцене и не был в Париже уже много лет до того, как эта пьеса появилась; поэтому он не был осведомлен о смелых, остроумных и постоянных аллюзиях, которыми пронизана почти каждая сцена и почти каждый эпизод этой комедии, на самые популярные темы и самых выдающихся персонажей того времени. Свобода, с которой в ней трактовалось деспотическое правление и все его институты, пока они еще продолжали существовать в тягостной силе во Франции, а также моральный облик каждого действующего лица, в точности соответствующий отсутствию морали у публики, в сочетании с восхитительной манерой исполнения, безусловно, должны быть признаны причинами ее величайшего успеха. Но даже сейчас, когда большинство этих временных преимуществ уже не существует, всякий, кто был хорошо знаком с нравами, привычками и анекдотами Парижа во времена первого появления «Фигаро», всегда будет восхищаться в ней сочетанием едкой и острой сатиры, легкого остроумия и комических ситуаций. — Б.

Письмо 314 Генри Сеймуру Конуэю. Беркли-сквер, 11 ноября 1787 г. (стр. 397)

Из-за сильных встречных ветров и того, что ваше письмо отправилось в Строуберри-Хилл, откуда я только что вернулся, я получил его лишь сейчас и, возможно, смогу ответить на него только урывками, поскольку по горло занят племянниками и племянницами.

Я вижу, что, когда вы писали, вы еще ничего не знали о примирении. Увидев ваше письмо, я надеялся, что оно сообщит мне о вашем возвращении, поскольку ваш остров так же безопасен, как если бы он находился в Тихом океане, или, по крайней мере, как острова там обычно были, пока сэр Джозеф Бэнкс не решил их нанести на карту. Я отправил вам добрую весть как раз за день до того, как вы написали, хотя я полагал, что вы узнаете об этом из более ранних сообщений. Что ж, я радуюсь и вашей безопасности, и вашему большому успеху, который еще более ценен тем, что обязан вашему характеру и способностям. Надеюсь, последним позволят проявиться те, у кого их не так много. Я буду невероятно рад увидеть маленького мастера Стоунхенджа в Парк-плейс; там он будет смотреться вполне уместно, но ваш собственный мост настолько грандиозен в сравнении, что в будущем последний будут считать творением римлян. Доктор Стьюкли вырвется из своих погребальных пелен, чтобы предложить омелу в вашем храме, а Мейсон, напротив, умрет от досады и злости, что не может поставить «Каратак» на месте. Мир всем им!

— Но если бы нашелся тот, чьи огни зажигает истинный гений и вдохновляет добрая слава,

он увековечил бы вас за все, что вы совершили в Джерси, и за все, что вы оттуда вывезете. Иниго Джонс или Чарлтон — или кто-то еще, я забыл кто — назвал Стоунхендж «Хоровод великанов»: это будет хоровод пигмеев; и, поскольку я также забыл, как по-латыни будет «лилипуты», я отпущу плохой каламбур и скажу:

— Portantur avari Pygmalionis opes. —

Пигмалион — столь же звучное имя для такого монарха, как Оберон. Умоляю, не разочаруйте меня, а перевезите собор вашего острова в ваше владение на нашем континенте. Я представляю себе нерожденных антикваров, совершающих паломничества, чтобы посетить ваш мост, мост вашей дочери и друидский храм; и если бы я не был слишком стар, чтобы сохранить хоть какое-то воображение, я бы добавил продолжение к «Ми Ли». Прощайте!

(606) Мистер Конуэй в это время находился в своем губернаторстве в Джерси.

(607) Мистер Уолпол так называет небольшой друидский храм, обнаруженный в Джерси, который Штаты этого острова преподнесли генералу Конуэю, чтобы тот перевез его и установил в Парк-плейс. Доктор Уолтер Чарлтон опубликовал диссертацию о Стоунхендже в 1663 году под названием «Хоровод великанов». Она была переиздана в 1715 году. — Э.

(608) Друидский храм.

(609) Замковые камни центральной арки моста в Хенли украшены головами Темзы и Исиды, спроектированными достопочтенной миссис Дамер и выполненными ею из портлендского камня.

(610) Одна из «Иероглифических сказок», содержащая описание Парк-плейс. Ее можно найти в собрании сочинений Уолпола.

Письмо 315 Томасу Барретту, эсквайру. (611) Беркли-сквер, 5 июня 1788 г. (стр. 398)

Я хотел бы приписать себе хоть какую-то заслугу, которую всегда желаю иметь перед вами, дорогой сэр, в том, что позволил мистеру Мэтью увидеть Строуберри; но, по правде говоря, он сам обладает таким достоинством, скромностью и вкусом, что я дал ему билет с удовольствием, что случается со мной редко; ибо большинство тех, кто отправляется туда, едут потому, что это модно, и потому, что выезд в компании — тоже господствующий обычай; а мое спокойствие нарушается, потому что никто не любит сидеть дома. Если мистер Мэтью действительно получил удовольствие, я рад; но мистер Уайатт сделал его слишком правильным готом, чтобы он не увидел всех несовершенств и плохого исполнения моих попыток; ибо ни мистер Бентли, ни мои рабочие не изучали эту науку, а я всегда был слишком непоследователен и нетерпелив, чтобы понять, что доставил бы себе больше удовольствия, если бы дал время, а не спешил с воплощением своих планов, прежде чем они созрели. Поэтому мой дом — лишь набросок новичка, ваш же завершен великим мастером; и если мистеру Мэтью понравился мой, то это было en virtuose, который любит зачатки искусства или мерцание его возрождения.

Я закончил мистера Гиббона добрых две недели назад и остался чрезвычайно доволен. Это удивительнейшая масса информации не только по истории, но почти по всем составляющим истории, таким как война, правительство, торговля, монета и тому подобное. Если у него и есть недостаток, то он заключается в охвате слишком многого и, как следствие, в недостаточной детализации, а также в метаниях вперед и назад от одного ряда правителей к другому и от одной темы к другой; так что без больших исторических знаний, без хорошей памяти и большого метода в этой памяти почти невозможно не запутаться: более того, его собственное нетерпение рассказать то, что он знает, делает автора, хотя обычно столь ясного, не вполне понятным в его выражениях. Последняя глава четвертого тома, признаюсь, заставила меня отпрянуть, и я едва смог пробиться сквозь нее. Далекий от того, чтобы быть католиком или еретиком, я желал, чтобы мистер Гиббон никогда не слышал о монофизитах, несторианах или любых подобных глупцах! Но шестой том внес полное исправление; Магомет и папы были джентльменами и приятной компанией. Я питаю отвращение к теологическим фракциям и реформации.

Мистер Шеридан, как я слышал, не вполне удовлетворил страстные ожидания, которые были возложены; (612) но это было невозможно, когда люди довели себя до энтузиазма, предлагая пятьдесят, да, пятьдесят гиней за билет, чтобы услышать его. Что ж! Мы опустились и находимся в плачевном состоянии во многих отношениях, но еще не окончательно погибли, когда история и красноречие дают такие побеги! Я думал, что пережил свою страну; я рад, что не оставляю ее в отчаянном положении. Прощайте, дорогой сэр!

(611) Из Ли, в Восточном Кенте; чья усадьба была построена мистером Уайаттом и вызывала большое восхищение Уолпола. — Э.

(612) О его речи в Вестминстер-холле при выдвижении обвинения против Бегумов со стороны мистера Гастингса; по поводу которой мистер Берк произнес высокую похвалу, что «все различные виды ораторского искусства, которые можно было услышать в древние или современные времена — все, что могла предоставить острота адвокатуры, достоинство сената или мораль кафедры, — не были равны тому, что Палата услышала в тот день». Гиббон, который присутствовал, описывает это в письме лорду Шеффилду: «Вчера августейшая сцена была закрыта на этот год. Шеридан превзошел самого себя; и хотя я далек от того, чтобы считать его совершенным оратором, в его речи было много прекрасных пассажей — о справедливости, сыновней любви и т. д.; одна из самых тесных цепей аргументации, которую я когда-либо слышал, чтобы доказать, что Гастингс был ответственен за действия Миддлтона; и комплимент, вызвавший большое восхищение, в адрес некоего историка вашего знакомства. Шеридан, закончив речь, упал в объятия Берка — хороший актер: но я заходил сегодня утром; он совершенно здоров». — Э.

Письмо 316 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, вторник вечером, 17 июня 1788 г. (стр. 399)

Я догадываюсь, мой дорогой лорд, и только догадываюсь, что вы прибыли в Уэнтворт-Касл. Если нет, мое письмо не потеряет своей свежести, ожидая вас; ибо мне нечего рассказать вам нового, и я пишу только потому, что вы просили. Я обосновался в своих лилипутских башнях только сегодня утром. Хотел бы я, чтобы люди приезжали в деревню на Первое мая, а в город — первого ноября. Но раз они этого не делают, я смирился; и, имея так мало времени, я предпочитаю Лондон, когда в нем мои друзья и общество, чем жить здесь в одиночестве или с ведьмами из Ричмонда и Хэмптона. У меня была дополнительная причина сейчас, ибо улицы так же зелены, как поля: мы выжжены до костей и не имеем ни клочка сена, чтобы прикрыть нашу наготу: овес так дорог, что, полагаю, скоро его будут есть в «Брукс» и за модными столами как редкость. Засуха длится так долго, что последние две недели я предсказывал сенокос и зиму, которые обычно приносит июнь; но сегодня душно, и я не пророк, стоящий хоть гроша. Хотя до сих пор я здесь не жил, я летал туда-сюда, а в прошлую пятницу приехал сюда, чтобы на минуту заглянуть на бал у миссис Уолсингем в Диттоне, который был бы хорош, ибо она воткнула цветные лампы в волосы всех своих деревьев и кустов, если бы восточный ветер не танцевал рил все время на берегу реки. Пьеса мистера Конуэя, (613) о которой ваша светлость видела упоминание в газетах, имела восхитительный успех как в представлении, так и в аплодисментах. Язык самый благородный, хотя и переведенный со стихов; и пролог, и эпилог очаровательны. Первый был произнесен весьма точно и восхитительно лордом Дерби, а второй — с неподражаемым духом и грацией миссис Дамер. Мистер Мерри и миссис Брюс тоже играли превосходно. Но генерал Конуэй, миссис Дамер и все остальные утоплены мистером Шериданом, чья слава поглотила все языки и трубы Молвы. Лорд Таунсенд сказал, что сожалел бы, если бы его заставили голосовать непосредственно по делу Гастингса, прежде чем он успеет остыть; и когда один из пэров сказал, что речь не произвела на него такого же впечатления, маркиз ответил, что печать может быть тонко вырезана, и все же не быть виноватой в том, что оставляет плохой оттиск.

Я, как видите, был вынужден отправить вашей светлости те обрывки, что привез из города: следующие четыре месяца, боюсь, сведут меня к моей старой стерильности; ибо я не могу пересказывать французские газеты, хотя как добрый англичанин обязан надеяться, что они будут содержать гражданскую войну. Меня еще меньше заботит двойная имперская кампания, я лишь надеюсь, что бедные дорогие турки от души побьют и императора, и императрицу. Если первые османы и могли быть наказаны, они это заслужили, но нынешние владельцы имеют столь же законное право на свою сторону, как любой народ в Европе. Мы сами — саксы, датчане, норманны; наши соседи — франки, а не галлы; кто остальные — готы, гепиды, герулы — знает мистер Гиббон; а голландцы узурпировали владения сельдей, тюрбо и других морских туземцев. Все же, хотя я не желаю, чтобы пострадал хоть волосок из бороды турка, я не скажу, что не было бы забавно, если бы Константинополь был взят, просто как громкое событие; ибо ни я не доживу до возрождения Афин, ни у меня нет большой веры в то, что два таких кровожадных стервятника, самец и самка, как Екатерина и Иосиф, завоевывают ради блага человечества; и мое христианство не восхищается распространением Евангелия из уст пушек. Какое опустошение крестьян и их семей эпизодами фуража и постоя! О! Я хотел бы, чтобы Екатерину и Иосифа привезли в Вестминстер-холл и затравили Шериданом! Надеюсь также, что бедные Бегумы живы, чтобы услышать о его речи; это будет некоторым утешением, хотя я сомневаюсь, что кто-то думает вернуть им хоть четверть лака!

(613) Комедия под названием «Ложные появления», переведенная из «Человека дня» Буасси. Впервые была поставлена в частном театре Ричмонд-хауса, а затем в Друри-Лейн. — Э.

Письмо 317 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 4 июля 1788 г. (стр. 401)

Я искренне рад, моя дорогая мадам, что нынешнее лето более благоприятно ко мне, чем прошлое, и что вместо того, чтобы не отвечать на мои письма три месяца, вы открываете кампанию. Не могу ли я польстить себе тем, что это симптом вашего улучшения здоровья? Я хотел бы, однако, чтобы вы сказали мне об этом прямо, и что все ваши недуги покинули вас. Как бы ни было желанно ваше письмо, оно было бы в десять раз желаннее, принеси оно мне это заверение; ибо не думайте, что я забыл, как вы были больны прошлой зимой. Поскольку письма, как вы говорите, теперь ездят в каретах, я надеюсь, что те, что из Бристоля, будут часто заезжать к моей двери. (614) Обещаю вам, что никогда не буду отказывать им в приеме.

Я не ботаник; и не желал учиться у вас, из всех Муз, что «дудение» имеет новое значение. Я предпочел бы, чтобы вы держали в руках овсяную дудочку, а не гвоздичную; хотя делать отводки, признаюсь, предпочтительнее, чем читать газеты, одну из хронических болезней этого века. Все их читают, более того, цитируют, хотя все знают, что они набиты ложью или глупостями. Как может быть иначе? Если происходит какое-то необычайное событие, кто, кроме как услышит его, прежде чем оно спустится через кофейню к разносчику ежедневной газеты? Те, кто всегда жаждет новостей, жаждут услышать то, не знают что. Низший вид, действительно, — это те писцы, о которых вы упоминаете, которые каждую ночь сочиняют журнал для удовлетворения таких невежд и кормят их всеми пороками и несчастьями каждой частной семьи; более того, они теперь называют долгом публиковать все те бедствия, которые приличия по отношению к несчастным родственникам раньше заставляли из сострадания скрывать, я имею в виду самоубийство в частности. Мистер Икс был описан во всех подробностях; а сегодня — лорд Игрек и Зет. Предлог — in terrorem, как абсурдные столбы и перекрестки наших предков; как будто существует предохранительное зелье от безумия или клеймо газеты страшнее смерти. Ежедневные журналисты, конечно, самые почтенные магистраты! Да, очень похожие на сапожников, которых Кромвель сделал пэрами.

Я сожалею, что вы не пошли на пьесу мистера Конуэя: и автор, и актеры заслуживали такого слушателя, как вы, а вы заслуживали их услышать. Однако я не жалею добрых людей, которые из добродетели теряют или упускают какие-либо удовольствия. Эти развлечения улетают так же быстро, как и у нечестивых; но когда они проходят, вы, святые, можете сесть и пировать своим самоотречением, и пить полные чаши удовлетворения за здоровье собственного достоинства. Так что, право, я вас не жалею.

Вы говорите, что не слышите новостей, но цитируете мистера Топхэма; (615) поэтому зачем мне рассказывать вам, что король едет в Челтнем? Или что Баччелли недавно танцевала в опере в Париже с синей лентой на лбу, на которой было написано: «Honi soit qui mal y pense». Ну кто может сомневаться, что она так же чиста, как графиня Солсбери! Разве это не было остроумно? И разве посол не был остроумен, позволив это? Без сомнения, он принял это за комплимент своему собственному колену.

Что ж! Если бы мы совершали только глупости! Чего мы только не совершаем, когда отмена рабства буксует! Прощайте!

Хотя Катон умер, хотя Туллий говорил, хотя Брут нанес божественный удар, все же погиб обреченный Рим.

Вы написали; и я боюсь, что даже если мистер Шеридан заговорит, торговля, современная религия, будет преобладать. Прощайте!

(614) Мисс Мор в своем последнем письме сказала: «Почтовые кареты, которые приходят к другим, не приходят ко мне: письма и газеты, теперь, когда они путешествуют в каретах, как джентльмены и дамы, не подходят ближе чем на десять миль к моему скиту: и пока другие удачливые провинциалы изучают мир и его пути, и пируют на побегах, разводах и самоубийствах, приукрашенных всей элегантностью фразеологии мистера Топхэма, я вынуждена довольствоваться деревенскими пороками, мелкими беззакониями и вульгарными грехами». Мемуары, том II, стр. 77. — Э.

(615) Майор Топхэм был владельцем модной утренней газеты под названием «Мир». «В этой газете, — говорит мистер Гиффорд в своем предисловии к «Бавиаде», — были даны первые образцы тех неквалифицированных и дерзких нападок на всякий частный характер, над которыми город сначала улыбался из-за их причудливости, затем терпел из-за их абсурдности; теперь — когда другие газеты, столь же злые и более понятные, рискнули подражать ей — придется оплакивать до последнего часа британской свободы». В 1791 году майор Топхэм опубликовал «Жизнь Джона Элвеса, скряги», которую Уолпол считал одной из самых забавных анекдотических книг на английском языке. — Э.

(616) В то время как герцог Дорсет, который содержал ее, был послом в Париже. Графиня Солсбери, падению подвязки которой приписывают основание ордена Подвязки.

Письмо 318 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 12 июля 1788 г. (стр. 402)

Не раскаетесь ли вы в том, что открыли переписку, моя дорогая мадам, когда обнаружите, что мои письма приходят к вам так часто? В данном случае, однако, я виноват лишь отчасти, будучи слишком готовым принять совет, по единственной причине, по которой советы когда-либо принимаются: потому что он совпал с моей склонностью. Вы сказали в своем последнем письме, что боитесь, что отнимаете у меня время в ущерб обществу; подразумевая, я полагаю, что я мог бы использовать его для сочинительства. Отбросив как ваш комплимент, так и мое собственное тщеславие, я поговорю с вами очень серьезно на эту тему и с предельной правдой. Мои простые сочинения имели лучшую судьбу, чем они имели право ожидать; и я честно полагаю, в значительной степени потому, что джентльмены-писатели, которые не пишут ради выгоды, воспринимаются с некоторой вежливостью, если не пишут абсолютную чепуху. Я так думаю, потому что нередко встречал гораздо лучшие работы, чем мои, гораздо более игнорируемые, если имя, состояние и положение авторов были ниже моих. Я писал рано, от юности, духа и тщеславия; и от двух последних, когда первое уже не существовало. Я теперь содрогаюсь, когда размышляю о своей собственной смелости; и с унижением, когда сравниваю свои собственные сочинения с сочинениями любых великих авторов. Это так верно, что я сомневаюсь, возможно ли было бы для меня собрать мужество, чтобы опубликовать что-либо из того, что я написал, если бы я мог отозвать прошлое и все еще думал так, как думаю сейчас. Так много о том, что прошло и вне моей власти. Что касается писательства сейчас, я полностью отрекся от профессии по двум веским причинам. Одну я вам уже сказал; и она заключается в том, что я знаю, что мои собственные сочинения пустяковы и не имеют глубины. Другая заключается в том, что, легкими и тщетными, какими они были, я осознаю, что они лучше, чем я мог бы сочинить сейчас. Я осознаю упадок тех средних способностей, что у меня были, и другие могут быть еще более чувствительны к этому. Откуда мне знать, не впал ли я в детство? Никто не будет настолько груб, чтобы сказать мне об этом; но если бы я опубликовал старческий бред, весь мир сказал бы мне об этом. И кто, кроме того, кто является автором после строгости, не идет на этот риск? Что случилось с величайшим автором этого века, который, безусловно, сохранил очень значительную часть своих способностей через десять лет после моего возраста? Вольтер, в восемьдесят четыре года, я думаю, поехал в Париж, чтобы лично принять фимиам своих соотечественников и стать свидетелем их восхищения трагедией, которую он написал в этом мафусаиловом возрасте. Фимиам он получил, пока тот не задушил его; и на представлении его пьесы он был фактически увенчан лаврами в ложе, где сидел. Но что стало с его бедной пьесой? Она умерла, как только он сам — была похоронена вместе с ним; и ни один смертный, смею сказать, никогда не читал ни строчки из нее с тех пор, она была так плоха. (617)

Поскольку я ни на тысячную долю не так велик, ни на четверть так мал, я пришлю вам фрагмент, который случайная встреча побудила меня написать, и который я нашел настолько плоским, что не стал заканчивать. Не верьте, что я выпрашиваю похвалу старой уловкой надежды на то, что мне будут противоречить; или что я думаю, что есть какой-то повод заставлять вас обнаруживать мою дряхлость. Нет; но фрагмент содержит любопытную вещь — английские стихи, написанные французским принцем крови, и которые поначалу я хотел добавить к своим «Королевским и благородным авторам», но так как он не был нашим королевским автором, и так как я не мог доставить себе удовольствие рассказом о нем, я вернусь к своему старому решению не выставлять напоказ седины моего пера. (618)

Об одном пассаже я должен упомянуть; это небольшая косвенная насмешка над нашей толпой писательниц. То, что я решил отправить это вам, является доказательством того, что я считаю вас автором, то есть классиком. Но, по правде говоря, меня тошнит от мадам Пиоцци и прочих, и от сонма романисток в юбках, которые думают, что подражают тому, что неподражаемо, «Эвелине» и «Сесилии». Ваша откровенность, я знаю, не согласится со мной, когда я скажу вам, что я совсем не очарован мисс Сьюард и мистером Хейли, дудящими друг другу; но вас я призываю и хотел бы поощрить писать; и льщу себя надеждой, что вы никогда не будете по-королевски заткнуты и повышены до складывания муслина, как было недавно остроумно сказано о мисс Берни в списке пятисот живущих авторов. Ваши сочинения продвигают добродетели; и их растущие тиражи доказывают их ценность и полезность. Если вы сомневаетесь в моей искренности, можете ли вы сомневаться в том, что я восхищаюсь вами, когда вы так полно удовлетворили мое самолюбие в вашем «Bas Bleu»? Все же, как сильно я ни люблю ваши сочинения, я еще больше уважаю ваше сердце и вашу доброту. Вы так добры, что я верю, что вы попали бы на небеса, даже если бы не было воскресенья, а были только шесть рабочих дней в неделю. Прощайте, моя лучшая мадам!

(617) Мадам дю Деффан в письме к Уолполу от 8 марта 1778 года говорит: «Вольтер чувствует себя хорошо: он занят исключительно своей трагедией «Ирена»; уверяют, что ее сыграют через неделю: если она не будет иметь успеха, он от этого умрет». 18-го числа она снова пишет: «Успех пьесы был весьма посредственным; однако было много аплодисментов, но объектом их был скорее Вольтер, чем пьеса». Он умер в мае следующего года. — Э.

(618) Французским принцем крови, о котором здесь идет речь, был Карл, герцог Орлеанский, который, будучи пленником в битве при Азенкуре, был привезен в Англию и удерживался здесь в течение двадцати пяти лет. Копию стихов см. в собрании сочинений Уолпола, том I, стр. 564. — Э.

Письмо 319 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 2 августа 1788 г. (стр. 404)

Материала для письма, увы! мой дорогой лорд, у меня нет; но о письмах у меня есть великие новости, чтобы рассказать вашей светлости, только пусть богиня почтовых отделений дарует, чтобы это было правдой! Мисс Сэйер из Ричмонда, которая находится в Париже, пишет миссис Боскауэн, что некий барон де ла Гард (мне жаль, что их так много, как в генеалогии моей истории) нашел в vieille armoire пятьсот писем мадам де Севинье, и что они будут напечатаны, если расходы не будут слишком велики. Я в тревоге, как бы они не появились до того, как я отправлюсь на Елисейские поля, ибо, хотя писательница — одна из первых особ, о которых я спросил бы по прибытии, я сомневаюсь, достаточно ли у святого Петра вкуса, чтобы знать, где она остановилась, она скорее знакома со святой Екатериной Сиенской и святой Ундецимиллией; и поэтому я предпочел бы увидеть сами письма. Правда, у меня есть немалое сомнение в подлинности легенды; и ничто не убедит меня в ее истинности так сильно, как отсутствие писем — меланхолический вид убеждения. Но я сильно подозреваю какую-то новую подделку, вроде писем Нинон де Ланкло, папы Ганганелли и принцессы Палатинской. Я недавно читал некоторые фрагменты писем герцогини Орлеанской, которые, безусловно, подлинны и содержат некоторые любопытные обстоятельства; ибо хотя она была простой сплетничающей старушкой, все же многие маленькие факты она не могла не узнать: и, отдать ей должное, она была готова рассказать все, что знала. Нашей покойной королеве она, безусловно, писала часто; и ее Величество, тогда еще только принцесса, была столь же готова платить ей той же монетой, и довольно значительный торговый договор по обмену скандалами был добросовестно исполнен между ними; настолько, что я помню, как слышал сорок лет назад, что наша милостивая государыня доверила ее Королевскому Высочеству Орлеанскому интригу одной из своих дам опочивальни, миссис Селвин, а именно; и добрая герцогиня доверила это столь многим другим дорогим друзьям, что в конце концов это попало в «Утрехтскую газету» и пришло сюда, к сигналу назидания двора Лестер-филдс. Это дополнительная причина, помимо внутренних доказательств, для моей веры в подлинность писем. Эта старая дама была матерью Регента; и когда она умерла, кто-то написал на ее гробнице: «Cy gist l'Oisivete». Это тоже пришло сюда; и никто не мог истолковать это, пока наша тогдашняя третья принцесса, Каролина, не разгадала это — «Праздность — мать всех пороков».

Я достаточно желаю добра потомству, чтобы надеяться, что вдовствующие высочества будут подражать этой практике и записывать все пустяки, которые занимают их королевские мозги; ибо мир так, по крайней мере, узнает некоторую правдивую историю, которую их мужья никогда не разглашают, особенно если они посвящены в свою собственную историю, которую их министры скрывают от них насколько возможно. Я не верю, что нынешний король Франции знает о том, что он, или скорее его королева, делает на самом деле, намного больше, чем я. Я скорее жалею его; ибо верю, что он желает добра, что не является общей статьей моей веры.

Я отправлюсь в конце этой недели в Парк-плейс, где ожидаю найти установленный друидский храм из Джерси. Как скучен будет мир, если туда не будут совершаться постоянные паломничества! Где, помимо восторга от сцен, этот храм, грубая великая арка, игольные работы леди Эйлсбери и «Темза и Исида» миссис Дамер на Хенли-бридж, вместе с другими ее скульптурами, делают его одним из самых любопытных мест на острове, и уникальным. Я хочу, чтобы комедию мистера Конуэя сыграли там; и тогда отец, мать и дочь представили бы театр искусств, столь необычный. Как я сожалею, что ваша светлость не слышали, как миссис Дамер произносила эпилог!

Письмо 320 Джону Пинкертону, эсквайру. (619) Арлингтон-стрит, 14 августа 1788 г. (стр. 405)

Ваше известие о юбилеях, которые будут отмечаться в Шотландии в честь Революции, было действительно приветствовано. Это благоприятный симптом века, когда его фестивали основаны на здравом смысле и либеральности чувств, а не на увековечивании суеверий и рабства. Ваши соотечественники, сэр, доказали свой здравый смысл и в выборе поэта. Ваши сочинения дышат благородным великодушным духом, созвучным этому институту. Позвольте мне сказать, что для меня очень лестно, что ода была сообщена мне; я не скажу, что со мной консультировались, ибо этого отличия я не достоин: я не поэт и уверен, что не могу улучшить ваши идеи, которые вы выразили с уместностью и ясностью, необходимыми ингредиентами обращения к многолюдному собранию; ибо я сомневаюсь, что наши многочисленные аудитории достигли олимпийского вкуса, чтобы с энтузиазмом уловить эксцентричные полеты Пиндара. Вы выбрали более рациональный путь к вдохновению, придерживаясь подлинных тем случая; и вы говорите в столь мужественном стиле, что я не верю, что более компетентный судья мог бы исправить вашу поэзию.

Я расскажу вам, как более чем случайно упоминание Пиндара сорвалось с моего пера. Я часто, и даже вчера, желал, чтобы была предпринята попытка облагородить наши скачки, особенно в Ньюмаркете, путем объединения лучших искусств с бегами; как, например, путем сбора средств на оды, лучшие из которых вознаграждались бы медалями. Наша знать нашла бы свое тщеславие удовлетворенным; ибо, поскольку родословные их скакунов скоро стали бы утомительными, их собственные генеалогии заменили бы их; и, в то же время, поэзия и медали были бы улучшены. Их светлости имели бы достаточно суждения, чтобы знать, если их лошадь (которая должна быть оттиском на одной стороне) выполнена нехорошо; и, поскольку я считаю, что нет существа более трудного для хорошего изображения, чем лошадь, никакой плохой художник не мог бы быть нанят. Такое начало привело бы к большему; и кубок или блюдо для приза могли бы превратиться в красивые вазы. Но это видение; и я мог бы так же хорошо лечь спать и мечтать о чем-нибудь другом.

(619) Теперь впервые собрано.

Письмо 321 мисс Ханне Мор. (620) Строуберри-Хилл, 17 августа 1788 г. (стр. 406)

Дорогая мадам, в этом великом открытии новой шахты писем мадам де Севинье моя вера, признаюсь, не совсем тверда. Продают ли люди дома оптом, не открывая своих шкафов? Этот век, к тому же, так много занимается фальшивомонетничеством, что книготорговцы и Бирмингем дают равный выход тому, что не является стерлинговым; с той лишь разницей, что шиллинги последних притворяются, что имена стерты, в то время как товары первых проходят под заимствованными именами. Разве мы не видели, помимо всех «Политических завещаний», поддельные письма Нинон де Ланкло, папы Ганганелли и Мемуары принцессы Палатинской? Это немного унизительно, в то время как мы знаем, что на самом деле в Неаполе существует целая библиотека подлинных греческих и латинских авторов; большинство из которых, вероятно, никогда не были в печати: и где не неестественно предположить, что работа некоторых классиков, ныне утраченных, может существовать, и остатки некоторых лучших. Тем не менее, с той скоростью, с которой они приступают к разворачиванию, потребовались бы столетия, чтобы вывести их на свет, как те, что прошли с тех пор, как они были погребены. Более того, еще одно извержение Везувия может вернуть все тома в хаос! Омар заклеймен за сожжение Александрийской библиотеки. Меньший ли турок король Неаполя? Разве не почти так же бессовестно держать сераль девственных авторов под опекой нянек, как и цветущих черкешенок? Подумайте, моя дорогая мадам, мне за семьдесят; иначе я не был бы столь нелюбезен, чтобы проводить малейшее сравнение между содержимым двух гаремов. Ваш портрет, который висит у моего локтя, нахмурился бы, я уверен, если бы у меня был какой-то легкомысленный смысл.

(620) Теперь впервые собрано.

Письмо 322 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 12 сентября 1788 г. (стр. 407)

Мой недавний приступ подагры, хотя и очень короткий, был очень подлинным, мой дорогой лорд, и третьим, который у меня был с Рождества. Тем не менее, в последние годы я испытывал так мало боли, что могу справедливо жаловаться только на заточение и слабость моих рук и ног, которые, однако, я все еще могу использовать до определенной степени; и поскольку я наслаждаюсь таким хорошим духом и здоровьем в промежутках, я смотрю на подагру как не на врага; хотя я знаю, что это похоже на договоры, которые, как говорят, заключаются с дьяволом (не доброе сравнение для друга!), который осыпает своими милостями подрядчиков, но обязательно схватит и унесет их в конце концов.

Я не сказал бы так много о себе, если бы не в ответ на обязывающее беспокойство вашей светлости обо мне: однако, сколь бы незначительным ни был предмет, у меня нет лучшего в запасе; и если я горжусь сносным состоянием моего внешнего человека, я сомневаюсь, что ваша светлость находит, что возраст не обращается с моим внутренним так мягко, как подагра с другим. Если мои письма, как вам угодно говорить, раньше забавляли вас, вы должны заметить, насколько безвкусными они стали, как из-за моих упадков, так и из-за малого общения, которое я имею с миром. Более того, я стараюсь не стремиться к ложной живости: что доказывают попытки возраста быть оживленным, кроме его слабости? То, что Спектатор сказал остроумно, должно практиковаться в трезвой печали старыми людьми: когда он был скучен, он объявлял, что это по замыслу. Настолько, конечно, мы должны соблюдать это, чтобы не притворяться более оживленными, чем мы есть. Быть намеренно глупым означало бы запретить нашим корреспондентам продолжать общение; и я так счастлив, наслаждаясь честью дружбы вашей светлости, что буду довольствоваться (если вы можете быть) моей естественной пустотой, не стремясь ее увеличить.

Я был в Парк-плейс и уверяю вашу светлость, что друидский храм значительно превосходит мои ожидания. Мал он, без сомнения, когда вы находитесь внутри ограды, и лишь часовня для облегчения Стоунхенджа; но мистер Конуэй расположил его с таким суждением, что он имеет возвышенный эффект, и бесконечно больший, чем он мог бы иметь, если бы он уступил мнению миссис Дамер и моему, которые настоятельно просили расположить его внутри ограды домашних земель. Теперь он стоит на гребне высокого холма снаружи, подкрепленный горизонтом, и с рощей с каждой стороны на небольшом расстоянии; и, будучи возвышенным за и над рядом елей, которые взбираются по сторонам холма из долины, носит весь вид древнего замка, чьи башни только разрушены, а не уничтожены; и преданный, как я, старым замкам, и имея малый вкус к руинам веков абсолютно варварских, невозможно не быть довольным столь редкой древностью, столь абсолютно совершенной, и трудно предотвратить визионерские идеи от улучшения перспективы.

Если, как леди Энн Конолли сказала вашей светлости, у меня было много гостей, вы должны понимать это о моем доме, а не обо мне; ибо у меня их очень мало. Действительно, в прошлый понедельник и мой дом, и я были включены. Герцог Йоркский прислал мне известие накануне, что он приедет и посмотрит его, и, конечно, я имел честь показывать его сам. Он сказал, и действительно так казалось, что он очень доволен; по крайней мере, у меня были все основания быть удовлетворенным; ибо я никогда не видел принца более любезного и обходительного, и не слышал, чтобы кто-то произносил более лично добрых речей.

Я не нахожу, что воля ее светлости графини Бристольской (621) действительно известна еще. Говорят о двух завещаниях — конечно, в ее двойном качестве; и говорят, что она сделала трех сонаследниц своих драгоценностей, императрицу России, леди Солсбери и вавилонскую блудницу. (622) Первая из этих легатариев, я не сожалею, находится в жалком положении: мне король Швеции не нравится больше, чем она и император; но хорошо, что два разрушителя должны быть наказаны третьим, и что два крокодила должны быть изъедены насекомым. Слава Богу! Мы не только в мире, но и в полном изобилии — более того, и в полной красоте тоже. Еще лучше; хотя у нас были реки дождя, это не смыло, вопреки всем прецедентам, нашу теплую погоду. Сентябрь, месяц, который я обычно не люблю за его нерешительную смесь теплого и холодного, до сих пор был решительно прекрасным. Яблони и ореховые деревья гнутся под тяжестью плодов, как в поэтическом описании Рая.

(621) Герцогиня Кингстон, которая умерла в Париже в августе. — Э.

(622) Газеты распространили сообщение, что герцогиня завещала свои бриллианты императрице России и его Святейшеству Папе. — Э.

Письмо 323 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 22 сентября 1788 г. (стр. 408)

Я не люблю лишать вас вашего сострадания, мой добрый друг, сколь бы щедры вы ни были на него. Я действительно почти не испытывал никакой боли от моего последнего приступа подагры. Я знал нескольких человек, которые думают, что есть достоинство в жалобах; и, если вы спросите, как они себя чувствуют, отвечают: «Ну, я сегодня довольно хорошо; но если бы вы знали, что я перенес вчера!» Теперь, мне кажется, никто не имеет права облагать другого жалостью за то, что прошло; и, кроме того, жалоба на то, что закончилось, может только сделать слушателя радостным, что вы больше не в боли. Да, да, моя дорогая мадам, вы обычно размещаете свою жалость так выгодно, что вы не должны тратить ни капли на меня, кого следовало бы скорее поздравить с тем, что я так хорошо себя чувствую в моем возрасте.

Тем более я не позволю вам извиняться за ваше восхитительное и подобающее поведение по отношению к вашей бедной протеже. (623) А теперь, когда вы рассказали мне о поведении некой великой дамы, я признаюсь вам, что знал об этом несколько месяцев по случайности — более того, и пытался исправить это. Я убедил леди *****, которая с готовностью взялась за поручение и рассказала графине о ее обращении с вами. Увы! Ответ был: «Слишком поздно; у меня нет денег». Нет! Но они у нее есть, если у нее остался хоть один бриллиант. Я возмущен; однако, знаете ли, не этой герцогиней или той графиней, а изобретением рангов, титулов и превосходства. Я раньше ненавидел того короля и другого принца; но, увы! при размышлении я нахожу, что осуждение должно пасть на человеческую природу в целом. Они сделаны из того же теста, что и мы, и смеем ли мы сказать, какими мы были бы в их положении? Бедные создания! Подумайте, как их воспитывают, или скорее развращают, рано, как льстят! Чтобы быть воспитанными должным образом, их следовало бы вести через лачуги, больницы и тюрьмы. Вместо того чтобы быть отчитанными (и, возможно, сразу после этого засахаренными) за невыученную латынь или французскую грамматику, их время от времени следовало бы держать голодными; и, если они порежут палец, не давать пластыря, пока он не загноится. Никакая часть памяти королевского отродья, которая достаточно хороша, не должна быть обременена ничем, кроме памяти о человеческих страданиях. Короче говоря, я боюсь, что наша природа настолько подвержена развращению и извращению величием, рангом, властью и богатством, что я склонен думать, что добродетель — это компенсация бедным за нехватку богатств: более того, я склонен верить, что первый карманник или разбойник был человеком знатным или принцем, который не мог вынести того, что растратил свое состояние, и был слишком ленив, чтобы работать; ибо рожденный нищим считал бы труд более естественным способом добывания средств к существованию, чем риск своей жизнью. У меня похожее мнение о простых женщинах. Ни одна скромная девушка не думает о многих мужчинах, пока не влюбится в одного, не будет им погублена и брошена. Но вернемся к моей теме, и она тяжело падет на вас саму. Могла ли молочница быть такой плохой, если бы вы просто удержали ее от голода, вместо того чтобы дать ей богатство? Почва, боюсь, была плохой; но она не могла бы произвести сорняк неблагодарности, если бы вы не удоили его золотом, которое поднимается из скалы и, кажется, встречает родственную постель, когда падает на человеческое сердце.

И так доктор Уортон воображает, что я пишу «Уолполиану»! Нет, по правде, ни что иное; и не буду — и не выйду в книге шуток. Возраст не только сделал меня благоразумным, но, к счастью, ленивым; и, без последнего огнетушителя, я не знаю, не позволил бы та свеча в фартинг, моя рассудительность, моему огарку жизни порхать до последней искры глупости, как то, что дети называют священником и клерком в кусочке сгоревшей бумаги. Вы видите по моей писательской способности в навязывании вам моих писем, что у моего пера все еще остался «жеребячий зуб», но я никогда не балую бедного старого ребенка бумагой больше, чем этот лист малого размера, я не даю ему достаточно, чтобы сделать бумажного змея и улететь на крыльях книготорговцев. Вы должны продолжать писать, ибо вы делаете добро своими сочинениями, или, по крайней мере, намереваетесь; и если добродетельное намерение терпит неудачу, это своего рода монета, которая, хотя и выброшенная, все же делает дарителя более ценным, чем он был до того, как отдал ее. Я восхищаюсь также температурой вашего благочестия, и тем, что вы не хотели видеть восторженного экзорциста. Как шокирующе предполагать, что Всемогущий Творец миров делегирует свою власть мгновенному насекомому, чтобы изгнать сверхъестественных духов, которых он позволил заразить другое насекомое, и позволил извергать богохульства против самого себя! Умоляю, не называйте это энтузиазмом, а бредом. Я жалею настоящих энтузиастов, но я бы побрил им головы и пустил немного крови. Ассоциации экзорциста находятся в худшем положении, боюсь, и надеются сделать энтузиастов. Если бы такие отвратительные самозванцы не были скорее предметом негодования, я мог бы улыбнуться соперничеству между ними и животными магнетистами, которые заманивают дураков в свои разные загоны. И увы! пока у глупости останется хоть шиллинг, будут энтузиасты и врачи-шарлатаны; и будут рабы, пока есть короли или сахарные плантаторы. (624) Я заметил, что хотя иезуиты и т. д. путешествуют в далекие Восток и Запад, чтобы распространять свою религию и торговлю, я никогда не слышал ни об одном, который совершил бы путешествие в Азию или Африку, чтобы проповедовать доктрины свободы, хотя эти регионы столь плачевно угнетены. Более того, я сильно сомневаюсь, шептал ли когда-либо хоть один капеллан полков, которые мы отправили в Индию, туземцу Бенгалии, что существуют более мягкие формы правления, чем те, что в его стране. Нет; безопасность собственности — не здоровая доктрина для внушения в земле, где почва производит алмазы и золото! Короче говоря, если ваш бристольский экзорцист верит, что может изгонять дьяволов, почему он не идет на Лиденхолл-стрит? Там есть компания, имя которой — легион.

Судя по вашим «шалостям», как вы их называете, вслед за самой не склонной к шалостям пэриссой в христианском мире, и по вашим поездкам, я заключаю, к моему великому удовлетворению, что вы совершенно здоровы. Смена обстановки и воздух полезны для вашего расположения духа; а сентябрь, подобно всем нашим старым дамам, вообразил себя маем и, должно быть, сделал ваше путешествие весьма приятным. И все же вы будете рады вернуться в свой Кауслип-Грин, хотя он, возможно, не предложит вам ничего, кроме осенних астр. Когда вы его покинете, мне бы хотелось, чтобы вы убедили миссис Гаррик поселиться в Лондоне пораньше. В городе на Рождество можно заготовить не меньше сена, чем в Хэмптоне, и есть несколько сенокосцев, которые будут ждать вас с особым нетерпением. Ваш самый искренний друг.

(623) Энн Йерсли. См. выше, стр. 395, письмо 313. — Ред.

(624) В письме, на которое это является ответом, мисс Мор писала: «Тщетно мы хвастаемся просвещенным восемнадцатым веком и самонадеянно рассуждаем так, будто у человеческого разума не осталось ни единой оковы, будто философия сокрушила все твердыни предрассудков, невежества и суеверий; и все же в это самое время Месмер заработал сто тысяч фунтов на животном магнетизме в Париже, а Мэйнандук получает не меньше в Лондоне. В Вестминстере есть предсказательница, которая зарабатывает немногим меньше. Книги Лафатера по физиогномике продаются по пятнадцать гиней за комплект. Лоза для поиска воды во многих местах до сих пор считается пророческой. Дьяволы изгоняются семью священниками; и, в довершение этого позорного списка, рабство оправдывается в печати и защищается в Палате пэров». Мемуары, том II, стр. 120. — Ред.

Письмо 324 Достопочтенной леди Крейвен. Беркли-сквер, 11 декабря 1788 г. (стр. 411)

Вашей светлости свойственно проявлять доброту, удостаивая меня еще одним письмом; и я могу сказать, что это свойственно и вашей справедливости, после того как я доказал господину Мерсье по списку дат моих писем, что не я, а почта виновата в том, что вы не получили письмо, которое я имел честь написать вам более года назад. Не то чтобы я, сударыня, удивился, если бы вы проявили благоразумие и прекратили переписку со старым, выжившим из ума человеком, который, осознавая свой упадок, счел приличным не докучать своими старческими бреднями особам, далеким от возраста и живости вашей светлости. Я придерживаюсь мнения, что немногие знают, когда пора умирать; я не настолько англичанин, чтобы иметь в виду самоубийство — нет, я о том, когда пора уходить из мира. Я обычно применял это мнение к тем, кто занимал значительное положение; и, следовательно, оно не относилось ко мне. И все же даже мы, нули, не должны утомлять публику своим присутствием, когда превращаемся в хлам. Итак, будучи совершенно не у дел, я объясню свою максиму, которая тем полезнее, чем выше адресат. Мое мнение таково: когда какая-либо персона блистала настолько, насколько это возможно на своем поприще (и, чтобы не повторять оба рода каждую минуту, я буду использовать мужской как общий для обоих), ей следует облачиться в свой «струльбругизм» и более не подавать о себе вестей. Примеры будут еще более наглядными. Вольтеру следовало притвориться мертвым после «Альзиры», «Магомета» и «Семирамиды», а не создавать свои жалкие последние произведения: лорд Чатем должен был завершить свою политическую карьеру своей бессмертной войной: и как слаб был Гаррик, когда, покинув сцену, он ковылял вслед за лохмотьями славы, сочиняя и читая жалкие стихи; и даже когда он садился читать пьесы, которые играл с таким огнем и энергией! У нас есть другой пример в лице мистера Ансти; если бы у него был хоть один друг на земле, он был бы ему обязан тем, что тот проломил бы ему голову в тот момент, когда он опубликовал первое издание «Путеводителя по Бату»; ибо даже во втором он исчерпал весь свой запас вдохновения и с тех пор не написал ничего сносного. Когда такие неравные авторы печатают свои работы вместе, можно применить в новом свете старое избитое сравнение Мезенция, который связывал живых с мертвыми.

Мы только что получили сочинения автора, от которого, как я обнаружил, я получу гораздо меньше удовольствия, чем ожидал, потому что мне предстоит прочитать гораздо меньше, чем я намеревался. Его мемуары, как мне сказали, почти целиком военные; поэтому я их читать не буду: а его поэзию я, конечно, не стану даже просматривать, потому что не пойму ее. То, что я видел раньше, убедило меня, что он не стал бы поэтом, даже если бы писал на своем собственном языке: и, хотя я не понимаю по-немецки, мне говорят, что это прекрасный язык — и я легко могу поверить, что любой язык (не исключая наш старый варварский саксонский, который, будучи хоть немного антикваром, я ненавижу) гармоничнее французского. Поэтому было любопытной нелепостью выбрать самый непоэтичный язык в Европе, самый скудный и самый обремененный трудностями. Я слышал, как поют по-русски и по-польски, и оба языка звучали музыкально; но бросить свой собственный язык и не принять итальянский, который даже слаще, мягче и богаче латыни, — это недостаток вкуса, который, я думаю, не мог бы быть одобрен даже французом, родившимся в Провансе. Но что за язык французский, который измеряет стихи стопами, которые никогда не произносятся; что происходит везде, где встречается немое «e»! Какая бедность разнообразных звуков для рифмы, когда, чтобы похожие каденции не встречались слишком часто, их механические барды вынуждены сочетать мужские и женские окончания так же чередуя, как черные и белые клетки шахматной доски? Более того, поверите ли вы мне, сударыня, — да, поверите, ибо можете убедиться собственными глазами, — что сцена из «Заиры» начинается с трех самых назальных наречий, которые когда-либо вместе прозвучали на одном дыхании? Enfin, donc, desormais — вот виновники, о которых идет речь. Enfin, donc, нужно ли мне говорить вашей светлости, что автор, на которого я намекал в начале этой длинной тирады, — это покойный король Пруссии?

Я осознаю, что позволил себе некоторую вольность, отлучив от церкви язык, на котором ваша светлость соизволила писать (625); но я осуждаю его только для стихов и красноречивых произведений, которые я считал столь же невозможными на нем, пока не прочитал Руссо из Женевы. Это самый общительный язык, очаровательный для повествований и писем. И все же, как бы хорошо вы на нем ни писали, вы неизбежно будете выражать себя лучше на языке, естественном для вас, а ваша собственная страна имеет право понимать все ваши произведения и ревниво относится к тому, чтобы они были не столь совершенны, как вы могли бы их сделать. Разве не почетнее быть переведенным на иностранный язык, чем на свой собственный? И не досадно ли вам будет слышать, как перевод принимают за оригинал, и находить вульгаризмы, которые вы сами никогда бы не допустили? Но я закончил и отпущу вас, сударыня; заметив лишь, что вы льстите мне тщетной надеждой, когда говорите, что вернетесь в Англию когда-нибудь. Где будет это время для меня! И когда оно наступит, не буду ли я уже в другом месте?

Я не претендую на то, чтобы сообщать вашей светлости английские новости или рассказывать об английской литературе. Вы, должно быть, уже слышали о плачевном состоянии, в которое впала наша главная особа! Это соображение поглощает все остальные. Обе палаты собираются урегулировать некий промежуточный суррогат; и очевидный, без сомнения, будет утвержден.

(625) Помимо написания комедии на французском языке под названием «Нурджахад», леди Крейвен перевела на этот язык пьесу Сиббера «Она хотела и не хотела». — Ред.

Письмо 325 Мисс Берри (626). 2 февраля 17-71 (627) [1789]. (стр. 413)

Мне жаль, в том смысле этого слова, до того как оно стало означать, подобно еврейскому слову, радость или печаль, что я занят сегодня вечером; и я в вашем распоряжении во вторник, как всегда и стремлюсь быть. Это несчастье, что слова стали настолько ходячей монетой общества, что, подобно шиллингам короля Вильгельма, они лишились оттиска; они настолько стерты, что уже не указывают ни на то, кому принадлежали изначально, ни на то, кому принадлежат сейчас, и не стоят даже двенадцати пенсов, на которые их можно разменять: но если они значат слишком мало, они могут казаться и значащими слишком много, особенно когда старик (что часто синонимично скряге) расстается с ними. Я боюсь уверять, как сильно я наслаждаюсь вашим обществом, чтобы не показаться жеманным; но если два отрицания дают утверждение, почему два нелепых утверждения не могут составить один здравый смысл? И поэтому, поскольку я влюблен в вас обеих, я верю, что это доказательство здравого смысла вашего преданного Г. УОЛПОЛА.

(626) Это первое из серии писем, адресованных мистером Уолполом мисс Мэри и мисс Агнес Берри, и впервые публикуется по оригиналу, находящемуся в их владении. — Ред.

(627) Дата поставлена таким образом с намеком на его возраст, который в 1789 году составлял семьдесят один год. — М. Б.

Письмо 326 Мисс Берри. Беркли-сквер, 20 марта 1789 г. (стр. 413)

Миссис Дамер одолжила ей мадам де ла Мотт (628), и я только что получил ее обратно; так что, видите, я не забыл об этом, как и о своих обязательствах перед вами: более того, если бы не было нелепо в моем возрасте использовать слово, которое почти вышло из употребления, как «никогда», я бы добавил, что вы можете убедиться, что я никогда не смогу забыть вас. Надеюсь, вы не заняты через неделю, а позволите мне сопроводить вас к леди Эйлсбери, что я улажу с ней, когда получу ваш ответ. Я упоминал об этом ей в общих чертах, но у меня нет свободного дня до следующей пятницы, кроме четверга; когда, если будет еще одна иллюминация, как угрожают, мы не сможем ни добраться туда, ни вернуться обратно; особенно последнее, если первое неосуществимо.

«Что бы ни натворили цари, страдают ахейцы» (629).

P. S. У меня есть несколько волос с головы Эдуарда IV, не с бороды; они темно-коричневого, не каштанового цвета.

(628) «Оправдательный мемуар» мадам де ла Мотт, касающийся ее поведения в нашумевшем деле об ожерелье. — Ред.

(629) Намек на народные гулянья по случаю выздоровления Георга III от его первой болезни в 1788 году. В письме к своей сестре от 9 марта мисс Мор сообщает следующие подробности: «День или два назад я обедала у епископа Лондонского с доктором Уиллисом. Поскольку за обедом, кроме главного судьи, никого не было, мне позволили задавать доктору всякие неуместные вопросы. Он сказал, что никогда не видел столько естественной кротости и доброты души, соединенных с таким благочестием, как у короля. Во время болезни он много раз проливал слезы из-за слепоты лорда Норта. Епископ был у него тем утром: он сказал ему, что желает вознести благодарность Всемогущему Богу самым публичным образом и надеется, что епископ не откажет ему в проповеди. Он предложил отправиться в собор Святого Павла, чтобы сделать это. Он сам выбрал один из псалмов для дня благодарения и двенадцатую главу книги Исаии для чтения».

17-го числа она снова пишет: «Королева и принцессы приехали посмотреть на иллюминацию и вернулись в Кью только после часа ночи. Когда карета остановилась, королева заметила джентльмена, который подошел к дверце кареты без шляпы. Это был король, который пришел помочь ей выйти. Она отчитала его за то, что он встал и вышел так поздно, но он галантно ответил: «Я не мог лечь спать и уснуть, пока не узнал, что она в безопасности». Никогда еще не было такой радостной, такой невинной и такой благонравной толпы». Мемуары, том II, стр. 144–155. — Ред.

Письмо 327 Мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 22 апреля 1789 г. (стр. 414)

Дорогая сударыня, поскольку вы, возможно, еще не видели «Ботанический сад» (о котором я, кажется, упоминал вам), я одалживаю его вам почитать. Поэзия, я думаю, покажется вам весьма достойной восхищения; и, без сомнения, это было трудно. Если вы не натуралист, а также поэтесса, возможно, вы будете сетовать, что столь мощный талант был потрачен впустую; ибо какой смысл описывать в стихах то, что никто не может понять без длинного прозаического объяснения каждой статьи? Еще более прискорбно, что во всей поэме нет и намека на план. Дамы-цветы и их возлюбленные входят парами или трио и т. д. так же часто, как пары в «Кассандре», и вы ничуть не больше интересуетесь одной героиней и ее кавалером, чем другой. Сравнения прекрасны, изящны и иногда возвышенны: и поэтому эпизоды запомнятся лучше, чем вся масса поэмы, которую нельзя назвать сюжетом; ибо можно ли назвать это сюжетом, если бы кто-то сочинил поэму о браках, которые раньше заключались во Флите, где, как говорит Уэйтуэлл в «Пути мира», они стояли рядами, как пары, готовые начать контрданс? И все же я льщу себя надеждой, что вы согласитесь со мной, что автор — великий поэт, способный волновать страсти и обладающий всеми необходимыми качествами искусства. Я нашел только один плохой стих; в последней песни одна строка заканчивается «e'er long». Вы, возможно, удивитесь, встретив трюфель, превращенный в нимфу и обитающий во дворце, усыпанном изумрудами и рубинами, как салон в «Тысяче и одной ночи»! У меня был более конкретный мотив для отправки этой поэмы вам: вы обнаружите, что бард поддерживает ваших бедных африканцев. Кроме того, что вас тоже порадует, там есть прекрасный панегирик апостолу человечности, мистеру Говарду (630).

Миссис Гаррик, с которой я имел удовольствие встретиться в ее собственной ложе на спектакле мистера Конуэя, дала мне гораздо лучший отчет о вашем здоровье, что меня обрадовало. Я уверен, мой добрый друг, что вы разделяете мою радость по поводу большого успеха его комедии. Дополнительный персонаж аббата очень понравился: он был добавлен по совету актеров, чтобы оживить ее; то есть, чтобы растянуть челюсти партера и галерки. Я молча вздохнул; ибо изначально она была такой благородной и цельной, что мне было жаль, что ее растоптали грубыми аплодисментами. Но это секрет. Я собираюсь в Туикенем на два дня на свидание с весной и чтобы избежать шумного благочестия завтрашнего дня.

Один джентльмен-эссеист напечатал то, что он называет критическими замечаниями на моих «Королевских и знатных авторов», в отместку за то, что я отозвался непочтительно (сославшись на авторитет епископа Бернета) об эрле Энглси, который, по-видимому, имел честь быть дедом этого джентльмена. Он спрашивает меня, кстати, почему герцогу Ньюкаслу было более нелепо писать свои две комедии, чем герцогу Бекингему писать «Репетицию»? Увы! Я знаю только одну причину: ту, что менее нелепо написать одну превосходную комедию, чем две очень плохие. Мир с такими оппонентами! Прощайте, моя дорогая сударыня! Искренне ваш.

(630) «Я не чувствовала, — говорит мисс Мор в своем ответе, — такого удовлетворения при чтении поэмы, изумительной, как мне кажется, как от той доброты, которая побудила вас подумать обо мне, когда вы встретили что-то, что, как вы полагали, доставит мне удовольствие. Ваши замечания, которые так же верны, как если бы в них не было остроумия, служили украшением каждой страницы, по мере того как я читала, и были для меня более понятными и восхитительными, чем научные аннотации на полях. Автор, действительно, поэт; и я желаю вместе с вами, чтобы он посвятил свою буйную фантазию, свое богатство образов и свою правильную и мелодичную версификацию темам, более близким человеческим чувствам, чем интриги цветочного сада. Я чувствую, как самый страстный любовник, красоту цикламена или жимолости; но я так же равнодушна, как самый модный муж, к их амурам, их удовольствиям или их несчастьям». Мемуары, том II, стр. 149. — Ред.

Письмо 328 Мисс Берри. 28 апреля, ночью, 1789 г. (стр. 415)

Поскольку я не сказал «нет» на четверг, вы, я полагаю, поняли, что я имел в виду «да»; так оно и есть. Тем временем я посылаю вам самую восхитительную поэму на свете. Если вы не знаете, о чем она и почему, по крайней мере, вы найдете великолепные сравнения обо всем на свете, и я бросаю вам вызов найти три плохих стиха во всей стопке. Драйден был лишь прототипом «Ботанического сада» в своем очаровательном «Цветке и листе»; и если у него было меньше смысла, то правда, что у него было больше плана: и я должен признать, что его белые бархаты и зеленые бархаты, рубины и изумруды были гораздо более добродетельными джентльменами, чем большинство цветов творения, которые, кажется, не боятся суда консистории. Это только Вторая часть; ибо, как у «старшей дочери моего короля» в «Иероглифических сказках», Первая часть еще не родилась — ну и пусть. Я могу читать это снова и снова вечно; ибо, хотя это так превосходно, невозможно запомнить что-то столь разрозненное, если не рассматривать это как сборник коротких очаровательных поэм — как Цирцею за ее ужасными дьявольскими штучками в церкви; интригу дорогого соловья и розы; и описание Медеи; эпизод с мистером Говардом, который заканчивается самыми возвышенными строками — короче говоря, все, все; все это прекраснейшая поэзия. И тогда вздыхаешь, что такое изобилие поэзии, великолепной и нежной, должно быть потрачено впустую на то, что ни интересует, ни просвещает, и, со всеми усилиями, которые прикладывают примечания для объяснения, едва ли понятно.

Как странно, что человек мог быть вдохновлен таким энтузиазмом поэзии, глядя в микроскоп и заглядывая в замочные скважины всех сералей всех цветов во вселенной! Надеюсь, его открытия не оставят никакого впечатления, кроме всеобщего многоженства, происходящего в растительном мире, где, однако, это более галантно, чем среди человеческого рода; ибо вы обнаружите, что именно ботанические дамы содержат гаремы, а не джентльмены. И все же я буду утверждать, что гораздо лучше, чтобы у нас было две жены, чем у вашего пола два мужа. Так что, пожалуйста, не обращайте внимания на Линнея и доктора Дарвина: у доктора Мэдана было в десять раз больше здравого смысла. Прощайте! Ваш вдвойне постоянный Телефтор.

(631) «Современные уши, — говорит мистер Маттиас в «Поисках литературы», — абсолютно развращены такой поэзией, как у доктора Дарвина, что знаменует упадок простоты и истинного вкуса в этой стране. Это для Англии то же, что проза Сенеки для Рима: abundat dulcibus vitiis. Драйден и Поуп — эталоны совершенства в этом жанре письма на нашем языке; и когда молодые умы правильно воспитаны на их работах, они могут без особого риска читать такие блестящие стихи, как у доктора Дарвина. Тогда они заметят искажение чувств и распутство украшений». Немалую роль в недолговечной популярности доктора Дарвина сыграла восхитительная поэма «Любовь треугольников», совместное произведение мистера Каннинга и мистера Фрера. — Ред.

Письмо 329 Мисс Берри. Строуберри-Хилл, вторник, 23 июня 1789 г. (стр. 416)

Я немало разочарован и уязвлен тем, что почта не принесла мне сегодня от вас ни одного письма; вы обещали написать в дороге. Я полагаю, вы прибыли на место в воскресенье вечером: если вы не напишете до следующего дня, я не получу письма до четверга!

Я совсем не утешен своей двойной потерей: мое единственное утешение в том, что я льщу себя надеждой, что путешествие и воздух пойдут на пользу вам обеим. Последнее пошло на пользу мне, хотя роль элемента воздуха в основном исполнял элемент воды, как чувствуют мои бедные копны сена! Тонтон (632) не скучает по вам так сильно, как я, не имея столь хорошего вкуса; ибо он стал очень привязан ко мне, и я отвечаю ему тем же ради вас, хотя он того заслуживает, ибо он совершенно добродушен и послушен; но он не красив, как его «божественный пес» (633), как мистер Селвин, обедавший здесь в субботу, назвал моего бедного покойного любимца; особенно теперь, когда я его подстриг. Стрижка выявила нос длиной в локоть; и так как у него теперь nasum rhinocerotis, я не сомневаюсь, что он будет лучшим критиком поэзии, чем доктор Джонсон, который судил о гармонии по принципам автора и воображал, или хотел заставить других поверить, что ни один якобит не мог написать плохих стихов, а виг — хороших.

Пролили ли вы слезу над Оперным театром (634)? Или вы согласны со мной, что нет необходимости его перестраивать? Нация давно устала от опер и теперь имеет хороший повод отказаться от них. Танцы продлевали их существование некоторое время; но «после-комната» была настоящей поддержкой для обоих и была похожа на то, что говорили о вашем поле, что они никогда не говорят своего истинного смысла, кроме как в постскриптуме своих писем. Не было бы достаточно построить «после-комнату» на всем участке, куда люди могли бы приходить со всех собраний? Это было бы дополнением ко всем развлечениям Лондона; и чем больше было бы стечение народа, тем больше было бы оправданий оставаться всю ночь из-за невозможности для дам подогнать свои кареты. Быть раздавленным до смерти в приемной в конце развлечения — вот вся радость; ибо кто ходит на какое-либо развлечение до последней минуты? Я убежден, что вместо того, чтобы сокращать Символ веры святого Афанасия, как предлагал герцог Графтон, чтобы привлечь хорошую компанию в церковь, было бы эффективнее, если бы прихожанам разрешили «после-комнату» в ризнице; и вместо двух или трех собравшихся там был бы весь мир, прежде чем молитвы были бы закончены.

Четверг, вечер

«В отчаянии, у чистого ручья / Лежал покинутый пастух;» —

не очень близко к ручью, но в помещении, в поле зрения от него; ибо в эту сырую погоду хромой старый Колин не может лежать и отчаиваться с комфортом на мокром берегу: но я улыбаюсь через силу и серьезно встревожен тем, что наступил четверг, а письма нет! Я боюсь, что кто-то из вас болен. Мистер Батт (635) и аббат Николлс (636) обедали со мной сегодня, и я мог говорить о вас en pais de connoissance. Они пытались убедить меня, что у меня нет причин для испуга за вас; но у меня такая совершенная вера в доброту обеих, как и в то, что вы обладаете всеми другими добродетелями, что я не могу поверить, что какой-то зловещий случай не помешал мне получить от вас весточку. Хотел бы я, чтобы пятница уже наступила! Я не могу писать ни о чем другом, пока не получу письмо.

(632) Собака мисс Берри, оставленная на попечении Уолпола во время их отсутствия в Йоркшире. — М. Б.

(633) Собака, которая была завещана мистеру Уолполу мадам дю Деффан после ее смерти и которую также звали Тонтон. См. выше, стр. 275, письмо 217. — М. Б.

(634) В ночь на 17-е число Оперный театр был полностью уничтожен пожаром. — Ред.

(635) Томас Батт, эсквайр, тогда один из уполномоченных по государственным счетам. — Ред.

(636) Преподобный Нортон Николлс, ректор Лаунда и Брэдвелла в графстве Саффолк; один из самых элегантных ученых и образованных джентльменов того времени. Он умер в ноябре 1809 года на шестьдесят восьмом году жизни. «Ему необычайно повезло, — говорит мистер Доусон Тернер, — что в ранней молодости он был отмечен дружбой поэта Грея; в то время как закат его дней был скрашен, оживлен и облагорожен дружбой и почти постоянным обществом человека, едва ли уступающего Грею в таланте и знаниях, — мистера Маттиаса, который увековечил его память в итальянской оде и биографических мемуарах; последние являются прекрасным образцом такого рода сочинений». Оба они будут найдены в пятом томе «Иллюстраций литературы» Николлса. — Ред.

Письмо 330 Мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 23 июня 1789 г. (стр. 418)

Мадам Ханна, вы отъявленная негодница и с каждым днем становитесь все хуже и хуже. Вы заслуживаете того, чтобы с вами обращались как с негром; и ваше любимое воскресенье, к которому вы так пристрастны, что относитесь к остальным шести дням недели так, будто у них нет душ для спасения, должно было бы, если бы моя воля, «не сиять для вас субботним днем». Теперь не улыбайтесь и не делайте вид, будто вы невинны, как будто добродетель не растает у вас во рту. Можете ли вы отрицать следующие обвинения? Я одолжил вам «Ботанический сад», а вы вернули его, не написав ни слова и не сказав, где вы были или куда направлялись; полагаю, из страха, что я узнаю, как вам написать. Почему, если я и послал письмо вслед за вами, вы не могли подержать его три месяца без ответа, как сделали в прошлом году?

Во-вторых, вы и ваши девять сообщниц, которые, кстати, слишком добры, составляя вам компанию, сочинили самую прелестную поэму, какую только можно вообразить (637), и сообщили ее миссис Боскауэн с предписанием не давать копии; полагаю, потому что вы стыдитесь того, что написали панегирик. Всякий раз, когда вы сочиняете сатиру, вы готовы ее опубликовать; по крайней мере, всякий раз, когда вы это делаете, вы замучаете ею до смерти. Но теперь обратите внимание на свою строптивость: эту очень красивую новую поэму, и я должен признать, что она очаровательна, вы взяли и испортили, идя наперекор своим лучшим друзьям — Музам, и не соблюдая с ними никакой меры. Готов побиться об заклад, что они не диктовали две лучшие строки с двумя лишними слогами в каждой — более того, вы ослабили одну из них,

«Даже разум Гардинера»

гораздо выразительнее, чем «стойкий Гардинер»; и, как говорит миссис Боскауэн, тот, кто хоть что-то знает о Гардинере, не нуждается в этом излишнем эпитете; а тот, кто не знает, не стал бы мудрее от вашей глупой вставки — миссис Боскауэн не назвала ее глупой, но я называю. Вторая строка, как ее передали вам, мисс, мадемуазель Музы, была,

«Пусть все будут свободны и спасены —»

а не «Пусть все будут свободны и все будут спасены»: второе «все будут» — самая ненужная тавтология. Поэма была совершенной и безупречной, если бы вы могли оставить ее в покое. Я удивляюсь, как ваша озорная легкомысленность могла допустить искажение этого нового и прекрасного выражения «губка грехов»; я бы не удивился, так как вы любите стихи, слишком полные стоп, если бы вы изменили его на «эта щетка для грехов».

Ну что ж! Я больше ничего не скажу: но если вы не закажете мне копию «Призрака Боннера» немедленно, никогда больше не смейте показываться моей типографии на глаза. Или давайте, я скажу вам что; я прощу все ваши злодеяния, если вы позволите мне напечатать вашу поэму. Мне нравится украсть немного бессмертия у других, и у типографии в Строуберри никогда не будет лучшей возможности. Я не буду торговаться — публика будет довольна, если напечатать всего двести экземпляров, из которых вы получите половину, а я половину. Это не будет стоить вам ничего, кроме «да». Я предлагаю это только в том случае, если вы не собираетесь печатать ее сами. Скажите мне искренне, что вам нравится. Но не печатать ее вовсе, очаровательную и безупречную, как она есть, — вы не можете быть настолько нелепы (638). Я ни в коем случае не думаю умалять вашу собственную долю в вашей собственной поэме; но, поскольку я подозреваю, что она уловила некоторое вдохновение от вашего прочтения «Ботанического сада», я надеюсь, вы обнаружите, что мой стиль значительно улучшился после того, как я недавно изучил путешествия Брюса. Там я черпал, а не в загоне Сент-Джайлс, где, можно подумать, воспитывался этот автор. Прощайте! Ваш друг или смертельный враг, в зависимости от вашего поведения в данном случае.

(637) «Призрак епископа Боннера»; к которой был приложен следующий аргумент: «В саду дворца в Фулхэме есть темная ниша; в конце ее стоит стул, который когда-то принадлежал епископу Боннеру. Некий епископ Лондонский более чем через двести лет после смерти вышеупомянутого Боннера, как раз когда часы готической часовни пробили шесть, взялся прорубить собственной рукой узкую дорожку через эту чащу, которую с тех пор называют «Монашеской тропой». Едва он начал расчищать путь, как о! внезапно со стула вскочил Призрак Боннера; который тоном справедливого и горького негодования произнес следующие стихи». — Ред.

(638) Мисс Мор в своем ответе говорит: «Я посылаю это под прикрытием епископу Лондонскому, которому я пишу ваши исправления и желаю, чтобы они считались истинным прочтением. Что довольно странно, я действительно написала обе строки так с самого начала, но потом пришлось их переделывать. Я не притворяюсь, что не польщена вашим любезным предложением напечатать эти легкие стихи в типографии Строуберри. Вы должны делать как хотите, я полагаю. С чего мне думать плохо о стихах, которые вы похвалили?» Мемуары, том II, стр. 159. — Ред.

Письмо 331 Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 30 июня 1789 г. (стр. 419)

Если бы существовало такое понятие, как сочувствие на расстоянии двухсот миль, вы были бы в гораздо большем ужасе, чем я; ибо в субботу на той неделе, собираясь открыть стеклянный шкаф в Трибуне, я зацепился ногой за ковер и упал со всем своим весом на угол мраморного алтаря, на бок, и так сильно ушиб мышцы, что два дня не мог пошевелиться, не крича (639). Я убежден, что сломал бы ребро, если бы не упал на впадину, откуда были удалены два моих ребра, которые уехали в Йоркшир. Мне гораздо лучше и от ушиба, и от хромоты, и я буду готов танцевать на собственной свадьбе, когда вернутся мои «жены». А теперь отвечу на ваше письмо. Если вы устали от «Тысячи и одной ночи», у вас не больше вкуса, чем у епископа Аттербери (640), который ругал Поупа за то, что тот прислал их ему или «Персидские сказки», и воображал, что ему больше нравится Вергилий, у которого было не больше воображения, чем у доктора Акинсайда. Прочитайте «Путешествия Синдбада-морехода», и вас стошнит от Энеевых. Какое жалкое изобретение — та гадкая птица, которая испражнялась на его обед, и корабли в огне, превращенные в нереид! Сарай, превращенный в каскад в пантомиме, — это такое же возвышенное усилие гения. Я не знаю, восточного ли происхождения «Тысячи и одна ночь» или нет (641): я думаю, что нет, потому что я никогда не видел другого восточного сочинения, которое не было бы напыщенным без гения и фигуральным без природы; как индийская ширма, где вы видите маленьких человечков на переднем плане и более крупных людей, охотящихся на тигров в воздухе, что они принимают за перспективу. Я не думаю, что повествования султанши очень естественны или очень вероятны, но в них есть дикость, которая пленяет. Однако, если вы смогли продраться через два тома (642) мыслей дамы Пиоцци с ее «и так далее» и «я полагаю», и не можете слушать семь томов повествований Шехерезады, я подам на развод infibro Parnassi, и Боккалини будет моим прокурором. Дело будет аналогом приговора лакедемонянина, который был осужден за нарушение мира, сказав тремя словами то, что мог бы сказать двумя.

Вы не первая Эвридика, которая отправила своего мужа к дьяволу, как вы любезно предложили мне; но я не возьмусь за эту поездку, ибо если старый Николай Плутон прикажет мне не оглядываться на вас, я, конечно, забуду запрет, как мой предшественник. Кроме того, я слишком близок, чтобы совершать путешествие дважды, которое я так скоро должен повторить; и добрые люди на другой стороне воды посмеялись бы надо мной, если бы я предложил вернуться всего лишь на мгновение. Нет; я выбираю, пока могу,

«Всегда оставаться с моими любимыми Берри». (643)

Так вы остались не совсем довольны, хотя должны были быть в восторге, часовней Королевского колледжа, потому что в ней нет нефов, как в каждом обычном соборе. Я полагаю, вы возражали бы против райской птицы, потому что у нее нет ног, но она устремляется в небо в полете и не отдыхает на земле. Критика и сравнение портят многие вкусы. Вы должны восхищаться всеми смелыми и уникальными эссе, которые не похожи ни на что другое; «Ботанический сад», «Тысячи и одна ночь» и часовня Королевского колледжа выше всех правил: и насколько предпочтительнее то, что никто не может имитировать, всему, что имитируется даже с лучших моделей! Вашу приверженность пышности папизма я не одобряю, и я сомневаюсь, не проиграет ли мир (в своих визионерских наслаждениях) от исчезновения этой религии, как он проиграл от упадка рыцарства и запрета языческих божеств. У разума нет изобретательности; и поскольку здравый смысл никогда не будет законодателем человеческих дел, хорошо, когда вкус оказывается регентом.

(639) Мисс Мор в письме, написанном в это время Уолполу, говорит: «Как вы ругаете меня! Но мне нет дела до вашей ругани; и мне нет дела до вашего остроумия, вот так. Вдвое меньше, чем мне есть дело до удара, который, как я слышу, вы нанесли себе о стол. Я знала, что такие серьезные последствия возникают от подобных несчастных случаев, что я умоляю вас утопить себя в «Veritable Arquebusade». Мемуары, том II, стр. 158. — Ред.

(640) Вот выражения епископа: «А теперь, сэр, о ваших арабских сказках. Больной, как я был почти с тех пор, как они попали мне в руки, я прочитал их столько, сколько прочитаю, пока жив. Действительно, они не радуют мой вкус; они написаны в таком романтическом духе и имеют столь дикую и абсурдную канву, что у меня нет не только удовольствия, но и терпения их читать. Я не могу не думать, что они — плод воображения какой-то женщины». Достопочтенный Чарльз Йорк в письме к своему брату, второму графу Хардвику, написанном в июне 1740 года, утверждает, что Поуп и Уорбертон оба согласились в осуждении суждения епископа об арабских сказках и что Уорбертон добавил, что из этих сказок можно почерпнуть самое полное представление о восточных церемониях и манерах. — Ред.

(641) Работа под названием «Mille et Une Nuits» была переведена с арабской рукописи из библиотеки короля Франции М. Галланом, профессором арабского языка в Парижском университете. Она появилась в 1704–1708 годах в двенадцати томах. — Ред.

(642) Ее «Наблюдения и размышления во время путешествия по Франции, Италии и Германии», удостоенные двустишия в «Бавиаде» —

«Смотри, серая вдова Трейла бродит с сумкой, / И приносит домой в помпезности трудолюбивые пустяки». — Ред.

(643) Строка из каких-то стихов, которые он получил. — М. Б.

Письмо 332 Мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 2 июля 1789 г. (стр. 421)

Я почти думаю, что никогда больше не буду вас ругать; более того, я бы не стал, если бы это не было так чрезвычайно полезно для вас. Никакое ореховое дерево не становится лучше от того, что его бьют, чем вы; и, хотя вы завоевали мое сердце своей уступчивостью, я не знаю, не будет ли моя совесть настаивать на том, чтобы я обращался с ВАМИ плохо время от времени; ибо есть ли прецедент, чтобы благодарность не уступала место любому другому долгу? Благодарность, как старший сын графа, лишь титулярна и не имеет места на судах. Но я боюсь, что каламбурю глупо, вместо того чтобы благодарить вас серьезно, как я и делаю, за то, что позволили мне напечатать ваши прекрасные стихи. Моя типография не может оказать чести; но когда я предлагаю ее, это верный знак МОЕЙ искренности и уважения. Она была посвящена дружбе, благотворительности — слишком часто никчемному самолюбию; иногда редкости произведений, а иногда их достоинствам; теперь она объединит первый мотив и последний.

Мое падение, о котором вы так любезно беспокоитесь, не стоило упоминания; ибо, так как я только ушиб мышцы бока, вместо того чтобы сломать ребро, камфора, настоянная на аркебузаде, сняла боль и все последствия за пять или шесть дней: и никто не имеет права взывать к состраданию других из-за того, что он перенес и что прошло. Некоторые любят, чтобы их жалели по этому поводу; но забывают, что они лишь вызывают у самых добродушных радость от своего избавления. Вы хвалите меня также за то, что я не жалуюсь на свой хронический недуг; но, моя дорогая сударыня, я был бы виноват в обратном. Если я хочу дожить до семидесяти двух лет, не должен ли я смириться с обременениями старости? А у кого их меньше? И у кого больше причин быть благодарным Провидению за свою судьбу? Подагра, это правда, приходит часто, но приступы коротки и вполне терпимы; промежутки — это полное здоровье. Мои глаза в порядке, слух лишь немного ослаблен, главным образом к шепоту, в котором у меня, конечно, мало нужды: мой дух никогда не падает; и хотя мои руки и ноги искалечены, я могу пользоваться и тем, и другим и не желаю боксировать, бороться или танцевать хорнпайп. Короче говоря, я достаточно немощен, чтобы наслаждаться всеми прерогативами старости и ссылаться на них против всего, что я не хочу делать. Молодые люди должны соответствовать каждой моде — пить, когда они предпочли бы быть трезвыми; драться на дуэли, если кто-то другой не в своем уме; жениться, чтобы угодить отцам, а не себе; и дрожать в белом жилете, потому что древние альманахи, копируя арабские, поместили месяц июнь после мая; хотя, когда стиль был реформирован, его следовало вставить между декабрем и январем. Действительно, я был настолько по-детски глуп, что скосил сено по той же причине, и теперь плачу над ним у камина. Но перейдем к делу.

Вы должны позволить мне напечатать двести экземпляров; и если вы одобрите, я пошлю тридцать епископу Лондонскому из вашей квоты. Вы можете впоследствии дать ему больше, если хотите. Я не предлагаю ставить ваше имя, если вы не желаете; так как я думаю, что оно не будет сочетаться с духом древности, который вы приняли в подписи и примечаниях. Авторство не будет секретом; и так как это, безусловно, попадет в журналы, почему бы вам не договориться заранее в частном порядке с каким-нибудь книготорговцем и не иметь второе издание готовым к появлению вскоре после того, как мое будет закончено? Трудность получения моего издания поначалу, из-за малого количества и того, что оно дарится только в качестве подарков, сделает второе издание желанным; и я не вижу, почему мое предвосхищение публикации должно лишать вас прибыли. Скорее, чем сделать это, я бы напечатал меньшее количество. Я хочу вызвать дополнительный аппетит к тому, что у всех есть к вашим сочинениям; я уверен, что не хотел причинить вам вред. Пожалуйста, подумайте об этом; времени достаточно; я не могу начать печатать раньше чем через неделю: моя типография некоторое время простаивала, и мой печатник должен подготовить чернила, валики и т. д.; а так как у меня только один человек, он не может быть расторопным. Я серьезно советую вам иметь второе издание наготове; почему алчные книготорговцы должны забирать все преимущества вашего гения? Они получают достаточно благодаря своей большой доле от продажи.

Я больше ничего не скажу, кроме как повторю свою благодарность за ваше согласие, которое меня искренне обязывает; и я счастлив быть инструментом сохранения того, что ваша скромность могла бы погубить. Мое уважение не могло увеличиться: но приятно быть связанным одолжениями с теми, кого высоко ценишь.

Письмо 333 Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 9 июля 1789 г. (стр. 422)

Вы так добры и пунктуальны, что я больше не буду жаловаться на ваше молчание, если только вы не будете молчать. Вы не должны расслабляться, особенно пока не сможете дать мне лучшие отчеты о вашем здоровье и настроении. Я был раздражителен раньше из-за погоды; но теперь, когда она мешает вам ездить верхом, я забываю о сене, розах и всех удобствах, которые смыты, и буду только следить за флюгером в ожидании восточного ветра в Йоркшире. Какой позор, что я оправился от подагры и ушибов, как я уверяю вас, я полностью, а у вас осталась жалоба! Можно подумать, что это я снова стал молодым; ибо прямо сейчас, когда я читал ваше письмо в своей спальне, пока некоторые из моих посетителей (644) осматривали дом, я услышал, как джентльмен в оружейной спрашивает экономку, глядя на луки и стрелы: «Скажите, мистер Уолпол стреляет?» Нет, и из пистолетов тоже. Я оставляю все оружие леди Солсбери (645) и мистеру Леноксу (646); и с момента моего двойного брака подвесил свой колчан в Храме Гименея. Гигиея будет моей богиней, если она вернет вас цветущими в этот край.

Жаль, что я не сохранил никакой переписки во Франции, раз уж вы интересуетесь их нынешней историей, которая, полагаю, весьма значительна. То немногое, что я случайно услышал, я перескажу, а остальное постараюсь узнать. Когда королю посоветовали выпустить когти, Неккер попросил об отставке, так как с ним не посоветовались и эта мера нарушала его планы. Народ, узнав о его намерении, хлынул к Версалю, и он был вынужден заверить их с балкона, что не собирается уходить. Я не точен в датах и не ручаюсь за свои сведения, а потому претендую лишь на то, чтобы посылать вам разрозненные отрывки. Поскольку сила все еще востребована, герцог дю Шатле сообщил королю, что не может ручаться за французскую гвардию. Шатле, которого из-за его горячего, высокомерного нрава я счел бы одним из самых ярых противников народа, подозревается в симпатиях к нему. Короче говоря, маршал Брольи назначен главнокомандующим, и говорят, что он поклялся на своей шпаге, что не вложит ее в ножны, пока не вонзит в сердце ce gros banquier Genevois. Я не могу примирить это с пребыванием Неккера в Версале. То, что он ведет сложную игру, несомненно. Сообщают, что мадам Неккер предварительно пробует все, что он проглатывает. Вокруг Парижа формируется огромный лагерь, но армия охвачена мятежом — трагедия может начаться с другой стороны. Говорят о стычке в Меце, где французские войска, приняв сторону народа, были атакованы двумя немецкими полками, которых первые изрубили в куски. Герцог и герцогиня Девонширские, находившиеся в Париже, сочли за благо покинуть его, а мой кузен, мистер Томас Уолпол, который находится неподалеку, только что написал своим дочерям, что рад быть вне города, чтобы иметь возможность легко отступить.

Таким образом, вы видите, что кризис зашел гораздо дальше речей и принял все обличье гражданской войны. Ибо можно ли представить, что вся нация обратилась в одночасье, и в некоторой степени без провокации со стороны короля, который, отнюдь не насаждая прерогативы, подобно Карлу I, отменил деспотизм, добытый для его деда канцлером Мопу, не проявлял тирании и выказал готовность позволить изменить конституцию. Она действительно нуждалась в этом, но я боюсь, что нынешняя несдержанность требует так многого, что они вредят собственным целям; а там, где лояльность веками была преобладающей чертой нации, ее нельзя искоренить сразу. Жалость смягчит тон момента, а дворянство и духовенство больше заинтересованы в том, чтобы носить королевское, а не народное ярмо, ибо великие лорды и первосвященники считают права человечества ущемлением своих привилегий. Ни один живущий человек не предан свободе больше, чем я, однако кровь — это ужасная цена, которую приходится за нее платить! Мученик свободы — благороднейший из характеров, но жертвовать жизнями других, пусть даже ради блага всех, — это такой род героизма, к которому я никогда не стремился.

Я только что читал переписку Вольтера — одного из тех героев, кто предпочитал вдохновлять мучеников, нежели быть одним из них. Как был бы он тщеславен, если бы был жив сейчас! Меня поразило одно из его писем к Ла Шоле, который был истинным, честным патриотом и к тому же мучеником. В 221-м письме шестого тома Вольтер говорит ему: «Vous avez jeté des germes qui produiront un jour plus qu'on ne pense». Мне повезло, что вы спросили о Франции; у меня в кошельке не было ни гроша новостей.

Один человек, который имел обыкновение заходить к вам каждое утро на минуту и оставаться на три часа, был у меня на днях, и его жалобой на дождь были рои мошек. Я сказал, что, должно быть, у меня очень плохая кровь, потому что мошки меня никогда не кусают. Он ответил: «Полагаю, у меня тоже плохая кровь, ибо скучные люди, которые уморили бы меня до смерти, никогда не подходят ко мне». Не попросить ли мне для вас целую корзину этого репеллента, чтобы поставить в вашем окне, как это делают цирюльники?

Полагаю, вы заставите меня стать немного сплетником, хотя вы им не являетесь; но я знаю, что на расстоянии, в деревне, письма с новостями — это пир. Я не привык прислушиваться к батареям по обе стороны от меня в Хэмптон-корте и Ричмонде, но в ваше отсутствие я буду менее глух к ним в надежде выудить что-то, что может вас позабавить: хотя я оставлю их фабрикацию скандалов для их собственного домашнего потребления; вы, к счастью, не торгуете такими товарами. Прощайте! Раньше я считал сентябрь самым скучным месяцем из всех, теперь же буду ждать его с нетерпением.

(644) Название, данное мистером Уолполом компаниям, приезжающим осматривать его дом. — М. Б.

(645) Леди Мэри-Амелия, дочь Уиллса, первого маркиза Дауншира; вышла замуж в 1773 году за Джеймса, седьмого графа Солсбери, возведенного в августе 1789 года в титул маркиза. Ее светлость была горячей покровительницей искусства стрельбы из лука и первоклассной наездницей. В ноябре 1835 года, в возрасте восьмидесяти четырех лет, она сгорела заживо в Хэтфилд-хаусе. — Э.

(646) Вследствие спора по поводу слов, якобы сказанных в клубе Добини, 26 мая на Уимблдоне состоялась дуэль между герцогом Йоркским и полковником Леноксом, впоследствии герцогом Ричмондом. Никто из участников не был ранен, а секунданты, лорды Роудон и Уинчилси, подтвердили, что оба вели себя с величайшим хладнокровием и бесстрашием. — Э.

(647) 11 июля, через два дня после даты этого письма, Неккер получил отставку и официальное требование покинуть королевство. Оно сопровождалось запиской от короля с просьбой уехать частным образом, из опасения вызвать беспорядки. Неккер получил это известие как раз тогда, когда одевался к обеду, после чего, не открывая своего намерения никому, вечером отправился с мадам Неккер в Базель. См. Минье, том I, стр. 47. — Э.

Письмо 334. Мисс Ханне Мор.

Строуберри-Хилл, 10 июля 1789 г. (СТР. 425)

Хотя я довольно обидчив с теми, кого люблю, я не считал вас медлительной и не ожидал, что ответы на письма должны быть такими же быстрыми, как остроты. Я сочувствую вам из-за происшествия, которое заставило вас счесть себя нерадивой. Я радуюсь выздоровлению вашей пациентки, но невольно улыбнулся при мысли о том, как она промокла, а затем вышла из воды, распушив свои перья и горностаи и приняв достоинство Юпитера Плувия.

Умоляю вас, не воображайте себя тщеславной оттого, что я ваш печатник; стала бы Сапфо гордиться, будь Альд или Эльзевир ее типографом? Мой пресс не имеет ранга, кроме как от своей узости, то есть от скудости своих изданий и от того, что он добровольный. Но довольно комплиментов и взаимного смирения. Прошу, скажите мне, как я могу передать вам вашу посылку: печать уже начата. Я не осмелюсь, vu le sujet, послать экземпляр миссис Гаррик; не знаю, рискнете ли вы. Миссис Боскауэн получит один, но от вашего имени: так что уполномочьте меня преподнести его, чтобы ни один из нас не сказал самой невинной лжи. Должен ли я доставить другие для вас, находящиеся в пределах моей досягаемости, чтобы избавить вас от хлопот?

У меня больше нет исправлений. Я грубо сказал вам вначале о единственных двух ошибках, которые я нашел, и вы принесли их в жертву с терпением мученика; ибо я заключаю, что когда хороший поэт сознательно дважды грешит против размера, он убежден, что возмещает это большими красотами: в таком случае покорность заслуживает пальмовой ветви. Я не одобряю ваш отказ от лондонского издания, но вы были так покладисты, что я позволю вам поступить по-своему в этом, хотя вы лишь передаете прибыль журналам. Будучи сам честным печатником, я мало питаю милосердия к тем бандитам моей профессии, которые обворовывают всех, кого встречают на дороге.

(648) «Вы сочтете меня большой грубиянкой и дикаркой, дорогой сэр, за то, что я не поблагодарила вас сразу за ваше письмо, пока не прочтете мою piece justificative, и тогда вы подумаете, что я была бы еще большей грубиянкой и дикаркой, если бы сделала это; ибо в тот самый день, когда я его получила, очень милая соседка, пришедшая навестить нас, перевернулась в своем фаэтоне в воду, когда ее муж вез ее. Бедную леди принесли в наш дом, по всем признакам умирающую. Благодарю Бога, однако, она теперь вне опасности; но наш уход день и ночь за искалеченной леди и огорченным мужем изгнал поэзию из моих мыслей и приостановил всякую способность писать чепуху». Мисс Мор — Уолполу. Мемуары, том II, стр. 160. — Э.

(649) Миссис Гаррик была католичкой. — Э.

Письмо 335. Достопочтенному Г. С. Конуэю.

Строуберри-Хилл, вечер среды, [15 июля 1789 г.] (СТР. 425)

Пишу лишь несколько строк, чтобы подтвердить правдивость большей части того, что вы прочтете в газетах из Парижа. Хуже может уже случиться или ожидается каждый час. Мистер Маккензи и леди Бетти заходили ко мне перед обедом, после того как почта уже ушла, и он показал мне письмо от Дютена, который сообщил, что вчера прибыли два курьера от герцога Дорсетского и герцогини Девонширской, последняя из которых немедленно покидала Париж. Неккер был уволен, и полагали, что он отправился в Женеву. Бретейль, который был в своем загородном доме, был вызван, чтобы сменить его. Париж был в смятении, и после того, как курьеры покинули его, пушечная стрельба была слышна в течение четырех часов подряд. Это должно было быть из Бастилии, так как, вероятно, третье сословие не было так оснащено. Шокирующе вообразить, что могло произойти в таком многолюдном городе! Один из курьеров был остановлен дважды или трижды, как предполагалось, следуя от короля, но выкупил себя, притворившись посланным третьим сословием. Мадам де Калонн сказала Дютену, что недавно расположившиеся лагерем войска дезертируют сотнями.

Кажется, здесь яйцо высижено, и воображение убегает с этой идеей. Я могу вообразить, что услышу о том, как король и королева покидают Версаль, подобно Карлу I, а затем воображение перескакивает на сорок шесть лет ниже и рисует их величества беглецами, ищущими убежища в этой стране. У меня есть, кроме того, другая идея. Если Бастилия победит, все же невозможно, учитывая общий дух в стране и многочисленные укрепленные места во Франции, чтобы некоторые из них не были захвачены диссидентами, а целые провинции не были оторваны от короны! С другой стороны, если король одержит верх, какой тяжкий деспотизм навлекут на свою страну штаты своей несдержанностью и отсутствием умеренности! Они могли бы добиться многих важных пунктов и устранить великое угнетение. Ни один французский монарх никогда больше не созовет штаты, если этот момент был упущен.

Хотя я запасся таким набором видений для события в любом случае, я не претендую на то, чтобы предвидеть, что произойдет. Проницательность рассуждает исходя из разумных вероятностей, но случай и глупость склонны противоречить расчетам, и до сих пор, кажется, у них был полный простор для действий. Не слышно ни о каком гении ни с той, ни с другой стороны, да и признаков такового не видно. Возможно, такие времена и бури порождают, по крайней мере, выводят на свет великих людей. Я не считаю герцога Орлеанского или Мирабо сделанными du bois dont on les fait; нет, и господина Неккера. Он может быть великим предателем, если создал путаницу намеренно: но это жалкая увертка, если обещанный финансист превращается в черного политика! Я обожаю свободу, но я бы даровал ее так честно, как только мог; а гражданская война, помимо того, что является азартной игрой, — это очень дорогая цена за нее.

Что касается нас, то нам больше всего грозит потоп; хотя я удивляюсь, что мы так часто жалуемся на долгие дожди. Поговорка о святом Свитине — доказательство того, как часто они повторяются; ибо пословицы — дети опыта, а не пророчества. Доброй ночи! Через несколько дней я пришлю вам прекрасное маленькое стихотворение из пресса Строуберри.

(650) Интересный отчет о штурме и разрушении Бастилии 14 июля см. в ценном переводе мистера Шоберта «Истории Французской революции» М. Тьера, том I, стр. 59. — Э.

(651) «Напрасно, — говорит сэр Вальтер Скотт, — маркиз де Буйе указывал на опасности, возникающие из конституции, назначенной Генеральным штатам, и настаивал на том, что министр вооружает народную часть нации против двух привилегированных сословий и что последние вскоре испытают на себе последствия их ненависти, Неккер спокойно ответил, что необходимо полагаться на добродетели человеческого сердца — максима достойного человека, но не просвещенного государственного деятеля, у которого слишком много причин знать, как часто и добродетели, и благоразумие человеческой природы преодолеваются ее предрассудками и страстями». Жизнь Наполеона Бонапарта, том I, стр. 107, изд. 1834 г. — Э.

Письмо 336. Мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, вечер понедельника, 20 июля 1789 г. (СТР. 427)

Мой превосходный друг, я никогда не буду сердиться на вашу добросовестность, хотя и не обещаю никогда не бранить ее, так как вы знаете, что я иногда считаю, что вы заходите слишком далеко; и как приятно иметь друга, которого можно бранить на таких основаниях! Я вижу всю вашу деликатность в том, что вы называете своим двойным предательством, и ваше доброе желание соединить двух ваших друзей. Семена уже взошли; и епископ уже снизошел до того, чтобы нанести мне первый, и, признаться, столь неожиданный визит, что, если бы я хоть немного догадался об этом, я бы, конечно, как подобает, предупредил его. Один эффект, однако, я могу сказать, ваше сводничество между нами возымеет: его светлость, чтобы угодить вашей пристрастности, польстил мне так приятно в письме, которое вы предали, что я никогда больше не напишу вам без страха попытаться достичь того остроумия, которое он так щедро мне приписывает; и тогда в любом случае я должен быть либо скучным, либо жеманным, хотя надеюсь иметь благодать предпочесть первое, и тогда пострадаете только вы, как мы оба пострадали бы от последнего. Но я перейду к фактам — они простые существа, не могут иметь ничего общего с остроумием, и все же не скучны тем, кто имеет с ними дело.

Согласно вашему приказу, я доставил «Призраков» миссис Боскауэн, миссис Гаррик, леди Джулиане Пенн, миссис Уолсингем и мистеру Пипсу. Мистер Батт, как мне сказали, уезжает из Лондона сегодня; так что я приберегу его экземпляр до его возвращения. Сегодня утром я отвез его тридцать экземпляров епископу Лондонскому, который скромно сказал, что не ожидал более десяти. Я был в восторге от дворца, от почтенной часовни и ее расписных епископских витражей, и от славного зала и т. д. Хотя шел дождь, я готов был ползти к креслу Боннера. Короче говоря, мое удовлетворение было бы полным, если бы не отсутствие той иезуитки, «доброй старой папистки».

Завтра отправляется в Лондон, чтобы быть доставленной в бристольскую карету у «Уайт-хорс-селлар» на Пикадилли, посылка, содержащая шестьдесят четыре экземпляра «Призраков», один из которых напечатан на коричневой бумаге для вашего собственного потребления. Есть только один еще такой, так что вы можете сохранить его как реликвию. Я знаю, что эти два не так хороши, как белые: но как редкости коллекционер дал бы за них в десять раз больше; и уникальность заставит их ценить больше, чем очаровательную поэзию. Полагаю, если бы в мире была только одна уродливая женщина, она вызвала бы более долгую войну, чем Елена. Вы найдете письмо епископа в посылке. Я не проронил ни намека на то, что видел его, так как не мог вызвать на свои бледные щеки румянец, который должен был бы проявить при такой лести.

Я искренне сочувствую вам из-за вашей почти утонувшей гостьи. Судьба, кажется, любит подбрасывать бедных Луиз на ваш путь, чтобы вы могли упражнять свою безграничную милосердие и благожелательность. Прощайте! Молитесь, пишите. Мне не нужно писать вам, чтобы вы молились; но я желаю, чтобы, когда ваши колени имеют то, что простой народ называет рабочим днем, вы бы все это время занимали свои руки. Ваш самый сердечно.

P. S. Полагаю, я ошибся, и ваши колени назвали бы будний день праздником.

(652) С целью сделать епископа Портеуса и Уолпола лучше знакомыми друг с другом, мисс Мор совершила то, что она назвала двойным предательством, показав епископу письмо, которое она получила от Уолпола, а Уолполу — письмо, присланное ей епископом. — Э.

(653) Хотя автор этого стихотворения должен был быть известен стольким лицам в 1789 году, секрет хранился так хорошо, что оно было фактически напечатано в «Джентльменс мэгэзин» за февраль 1804 года как произведение Уолпола. — Э.

Письмо 337. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 29 июля 1789 г. (СТР. 428)

Я получил два дорогих письма от вас от 18-го и 25-го, и хотя вы не обвиняете меня, а говорите мне тысячу добрых вещей самым приятным образом, я признаю свою старость и то, что я старый, ревнивый и сварливый муж, и ссорюсь с вами, если не получаю письмо именно в тот момент, когда мне угодно его ожидать. Вы говорите о моих; но если бы вы знали, как мне нравятся ваши, вы бы не удивлялись, что я нетерпелив и даже неразумен в своих требованиях. Однако, хотя я признаю свои ошибки, я не намерен их исправлять. Я получаю такое удовольствие от ваших писем (мне жаль, что я вынужден здесь говорить в единственном числе, что, кстати, является ирландизмом), что буду сердиться, если вы не будете писать мне постоянно. Квинтэссенцией вашего предпоследнего письма было сообщение о том, что вам лучше — как же я горячо желаю получать такие известия с каждой почтой. Но кто может поправиться, кроме старого меня, в такую отвратительную погоду? — ни одного жаркого дня; а если утро сияет, вечер заканчивается сильным ливнем.

О французских новостях я не могу дать вам более свежих или более достоверных сведений, чем те, что вы можете собрать в целом из газет; но мои нынешние посетители и все остальные подтверждают правдивость того, что Париж находится в той анархии, которая говорит о господстве черни самым жестоким и диким образом, и которую раболепствующая толпа, сорвавшаяся с цепи, называет свободой; и которая, по всей вероятности, закончится, когда их правление, подобное правлению Мазаньелло, закончится, тем, что они станут еще более жалкими рабами, чем когда-либо, и главным образом по вине их штатов, которые, если бы они действовали сдержанно и благоразумно, могли бы получить от своего бедного и не имеющего злых умыслов короля хорошую и постоянную конституцию. Кто может оказаться их тираном, если возрождающаяся лояльность в новом безумии не заставит его стать таковым, невозможно предвидеть; но многое может произойти прежде. Ярость, кажется, охватывает провинции и грозит продемонстрировать ужасы тех времен, когда крестьяне вырезали дворян. Таким образом, вы видите, что я могу только предполагать, что не является отправкой вам новостей; и мои сведения доходят до меня через столько отскоков, что вы не должны полагаться ни на что, что я могу вам сказать. Я повторяю, потому что слышу; но не требую от вас доверия. Испытав прошлой зимой, в дополнение к долгой жизни опыта, что на Беркли-сквер я не мог доверять ни одному сообщению из Кью, могу ли я проглотить в Туикенеме искаженную информацию, которая приходит из Парижа через посредство Лондона?

Вы спрашивали меня в одном из ваших писем, кто такой Ла Шоле. Отвечаю: премьер-президент или генеральный адвокат, забыл какой, парламента Бретани; великий, способный, честный и добродетельнейший человек, который противостоял иезуитам и тирании герцога д'Эгийона; но он был так же неблагоразумен, как и хорош. Калонн был его другом и доверенным лицом; которому неосторожный патриот доверил письмом свой дальнейший план оппозиции и замыслы. Мерзавец притворился, что имеет дело с герцогом де ла Врийером, государственным секретарем, или что тот вызвал его; придворный мерзавец, чья любовница имела обыкновение продавать lettres de cachet за луидор. Калонн был оставлен ждать в прихожей; но будучи, как он сказал, внезапно вызван к министру, когда он читал (самая естественная почва для такой лекции) письмо своего друга, он по второй естественной неосторожности оставил роковое письмо на каминной полке. Последствием, гораздо более естественным, было то, что Ла Шоле был заключен в Шато-дю-Тауро, ужасную темницу на скале в море, вместе с сыном, чьи ноги там омертвели, и отец был обречен на эшафот; но герцог де Шуазель послал контрприказ об отсрочке курьером по проселочной дороге и спас его. В начале этого правления он был восстановлен. Париж, однако, был так возмущен предательством, что этого Калонна освистали в театре, когда я был в той столице. Когда я услышал несколько лет спустя, что некий Калонн стал генеральным контролером, я заключил, что это должен быть сын, не допуская, что столь отверженный характер может подняться до такой высоты; но спросив мою сестру, которая была во Франции после меня, она заверила меня, что это не только тот самый субъект, но что когда она была в Меце, где, кажется, он был интендантом, офицеры гарнизона не хотели с ним обедать. Когда он бежал сюда за убежищем, я не говорил о его истории, пока не увидел ее в одном из памфлетов, которые были написаны против него во Франции и которые попали сюда.

Вечер пятницы, 31-е.

Моя компания помешала мне закончить это: часть уехала от меня в полдень, остальные должны приехать завтра. Сегодня я обедал в Фулхэме вместе с миссис Боскауэн, но святой Свитин так разыгрался, что мы не могли выйти из дома и разводили огонь, чтобы разогнать водяных духов. Куин, когда его однажды спросили, видел ли он когда-нибудь такую плохую зиму, ответил: «Да, точно такую же прошлым летом!» — и вот ее младший брат!

Миссис Боскауэн видела сегодня утром письмо из Парижа мисс Сэйер, в котором говорится, что зять Неккера прибыл и объявил о обещании своего тестя вернуться из Базеля. Я не знаю, честь или амбиции побуждают его к этому согласию; конечно, не его благоразумие. Я хорошо знаком с ним и не считаю его достаточно великим и глубоким, чтобы подавить нынешнюю анархию. Если он попытается выступить посредником для короля, я не удивлюсь, если он станет очередной жертвой мятежной ревности и насилия. Все сообщения сходятся в жестокости черни как против безобидных, так и против объектов их негодования; и в провинциях, где даже женщины не находятся в безопасности в своих домах. Отель герцога дю Шатле, недавно построенный и великолепный, был атакован, а мебель продана с аукциона; но самый шокирующий акт роялиста в Бургундии, который, как говорят, взорвал комитет из сорока человек, вероятно, распространит пламя гражданской ярости гораздо шире. Когда я читал отчет, я не поверил ему; но епископ Лондонский говорит, что слышал, будто штаты потребовали от короля написать каждой иностранной державе, чтобы та не укрывала гнусного автора, который бежал. Боюсь, этот пожар не закончится так быстро, как тот в Голландии!

(654) Герцог де ла Врийер был уволен в 1775 году, и его сменил М. де Мальзерб. Письмо мадам дю Деффан к Уолполу от 26 июня 1774 года содержит следующую эпиграмму на него:—

«Ministre sans talent ainsi que sans vertu, Couvert d'ignominie autant qu'on le peut être, Retire-toi donc! Qu'attends-tu? Qu'on te jette par la fenêtre?» — Э.

(655) Ла Шоле умер в июле 1785 года. Среди других работ он написал «Эссе о национальном образовании», которое было переиздано в 1825 году. Его сын погиб на гильотине в январе 1794 года. — Э.

(656) «Интрига выдвинула М. де Калонна, который не был в хорошем расположении у публики, потому что способствовал преследованию Ла Шоле». Тьер, том I, стр. 5. — Э.

(657) С епископом Портеусом. «Боюсь, — пишет Ханна Мор, услышав об этом обеде, — я буду тайно торжествовать успех моего мошенничества, если оно способствовало установлению какого-либо общения между аббатством Фулхэм и замком Отранто, это звучит так по-древнему и так по-феодальному! Но среди вещей, которые понравились вам в епископских владениях, я надеюсь, леди их имеет такую удачу; она — настоящий образец приятной жены. Теперь, я знакома с очень многими очень хорошими женами, которые так примечательны и так покладисты, что делают мужчину всем, кроме счастливого; и я знаю очень многих других, которые поют, играют и рисуют, и вырезают из бумаги, и так образованны, что у них нет времени быть приятными и нет желания быть полезными». Мемуары, том II, стр. 165. — Э.

(658) 16 июля, через пять дней после увольнения М. Неккера, Национальное собрание добилось его отзыва. Его возвращение из Базеля в Париж было одним сплошным триумфом. В течение следующих двенадцати месяцев он постоянно представлял новые финансовые отчеты; но вскоре понял, что его влияние ежедневно уменьшается: наконец появилась знаменитая Красная книга и полностью положила конец его популярности. В сентябре 1790 года его отставка была принята: когда он покидал королевство, его карета была остановлена той же толпой, которая так недавно ввезла его в Париж с триумфом; и необходимо было обратиться в Собрание за приказом, предписывающим, чтобы ему было позволено проследовать в Швейцарию. Он получил это разрешение и удалился в Коппе, «там, — говорит М. Тьер, — чтобы созерцать на расстоянии революцию, которую он уже не был способен наблюдать вблизи или направлять». — Э.

(659) Герцог, который был полковником королевской гвардии, едва избежал убийства. — Э.

(660) После расследования, проведенного Национальным собранием, все оказалось гнусной фальсификацией. — Э.

Письмо 338. Джону Пинкертону, эсквайру. (661) Строуберри-Хилл, 31 июля 1789 г. (СТР. 431)

Поскольку мой дом был полон родственников до сегодняшнего вечера, я не мог ответить на любезность вашего письма раньше; и теперь мне стыдно, что я не могу сказать вам, что закончил чтение вашего «Эссе по древней истории Шотландии». Я настолько совершенно не сведущ в истории первоначальных наций и, признаюсь, всегда нахожу себя настолько мало заинтересованным в диких нравах, не подкрепленных индивидуальными характерами, что, хотя вы ведете меня более твердой рукой, чем любой историк, через темные тракты, облака поднимались вокруг меня, как только я проходил их, и я не сохраняю никакой памяти о земле, по которой ступал. Я очень восхищаюсь вашей проницательностью и с удивлением читал ваше ясное открытие королевства Стратклайд; но, хотя я кланяюсь вам, как кланялся бы основателю империи, признаюсь, меня ни на грош не интересуют ваши подданные, с которыми я знаком не больше, чем с древними жителями Отаити. Ваше происхождение пиктов наиболее способно; но тогда я не могу вспомнить их с какой-либо точной дискриминацией от любой другой гиперборейской нации; и все варварские имена в конце первого тома, и тарабарщина в Приложении были для меня так же непонятны, как если бы повторяли Абракадабру; и не произвели на меня никакого впечатления, кроме как вызвать уважение к вашему терпению и восхищение проницательностью, которая могла извлечь смысл и последовательность из того, что казалось мне наиболее неперевариваемым из всех материалов. Вы растете в моем уважении пропорционально неприятной массе ваших ингредиентов. Что доставило мне удовольствие, которое я почувствовал, так это изысканный смысл и остроумие вашего Введения; и ваше мастерское обращение и опровержение Макферсонов, Уитакера и т. д. там и на протяжении всей вашей работы. Возражение у меня только одно: я думаю, вы слишком сильно выступаете против кельтов. Я не думаю, что они были или являются достойными ненависти.

В целом, дорогой сэр, вы видите, что ваша работа слишком учена и слишком глубока для моих способностей и поверхностных знаний. Я говорил вам, что мое чтение и знания были и всегда были пустяковыми и поверхностными, и никогда не предпринимались и не преследовались иначе, как для сиюминутного развлечения. Я всегда был неспособен к сухим и неинтересным занятиям; и из всех занятий происхождение наций никогда не было по моему вкусу. Старость и частые недомогания притупили как мое любопытство, так и внимание, а также ослабили мою память; и я не могу сосредоточить свое внимание на длинных дедукциях. Я говорю себе: «Что мне до знаний, когда я стою на краю и должен оставить любые старые запасы, так же как и то, что я могу добавить к ним; и как мало это могло бы быть?»

Признав таким образом правду, я уверен, что вы слишком откровенны и либеральны, чтобы обидеться — вы не можете сомневаться в моем высоком уважении к вашим необычайным способностям. Я даже горжусь тем, что открыл их сам без всякой подсказки. Я был бы очень неискренен, если бы притворился, что с жадностью прошел вашу последнюю работу, которая требует более пристального внимания, чем позволяют мой возраст, глаза и занятия. Я не могу читать долго вместе; и вы понимаете, что ваша работа — это не книга, которую можно читать урывками и интервалами; особенно потому, что новизна, по крайней мере для меня, требует некоторых вспомогательных средств, чтобы связать ее с памятью.

(661) Теперь впервые собрано.

Письмо 339. Мисс Ханне Мор. (662) Строуберри-Хилл, 9 августа 1789 г. (СТР. 432)

Вы не очень переписываетесь (хотя в последнее время лучше), и поэтому я не буду сильно нагружать совесть ваших пальцев, чтобы вы не ответили мне через три месяца. Я счастлив, что вы довольны моим изданием вашего «Призрака» и коричневым экземпляром. Все очарованы вашим стихотворением: я не слышал ни одного вздоха, кроме аплодисментов. В подтверждение я прилагаю записку ко мне от герцогини Глостерской, которая, конечно, никогда прежде не желала быть писательницей. Вы можете положить ее в архивы Кауслип-грин и носить ее вместе с другими вашими свидетельствами на Парнас. Мистер Картер, которому я послал экземпляр, в восторге от него. Епископ, с которым я обедал на прошлой неделе, крайне за то, чтобы вы напечатали издание для себя, и просил, чтобы я настаивал на этом. Помните, я настаиваю: и если бы «Призрака Боннера» можно было снова упокоить — что невозможно, ибо он будет ходить вечно, и притом днем, — мы бы упокоили его в Красном море каким-нибудь вест-индским купцом, который должен бояться духов и не может быть в милосердии с вами. Миссис Боскауэн обедала со мной в Фулхэме. Весь день шел дождь; и, хотя был конец июля, у нас в каждой комнате горел огонь, как будто Боннер все еще владел епархией.

Я не осмеливался вспоминать о вас слишком часто явными действиями, дорогая мадам; так как по медлительности вашего ответа вы, кажется, сожалеете, что моя память была так очень бдительна. Кроме того, это выглядит так, будто вы хотите держать меня на должном расстоянии, великой любезностью и холодным комплиментарством вашего письма; стиль, в котором я льстил себя надеждой, что вы слишком доброжелательны ко мне, чтобы использовать его. Претензии на смирение, я знаю, обычно являются ловушками для лести; но если бы вы знали, как очень низко мое мнение о самом себе, я уверен, вы не использовали бы по отношению ко мне те термины, которые вы использовали, и которые я не буду повторять, так как они никоим образом не применимы ко мне. Если у меня когда-либо были мишурные части, возраст не только потускнел их, но и убедил меня, как они были легкомысленны.

Сладки ваши первоцветы, кисл мой Строуберри-Хилл; Мои плоды опали, ваши цветы все еще цветут.

Миссис Боскауэн сказала мне вчера вечером, что получила от вас длинное письмо, что заставляет меня льстить себя надеждой, что у вас нет возврата ваших нервных жалоб. Миссис Уолсингем я видел четыре или пять раз — мисс Бойл украсила их дом самым очаровательным образом; она не только спроектировала, но и вырезала в мраморе три красивых барельефа с мальчиками для каминной полки; кроме того, расписала элегантные панели для библиотеки и сформировала, не знаю как, пилястры из черного и золота под стеклом; короче говоря, мы так улучшились во вкусе, что, если бы это было прилично, я хотел бы прожить еще пятьдесят или шестьдесят лет, просто чтобы увидеть, как идут дела. Тем временем я желаю, чтобы моя макбетовская волшебница сказала мне, «что долина первоцветов должна прийти в Строуберри-Хилл»; что по этикету оракулов, вы знаете, конечно, случилось бы, потому что так невероятно. Я буду доволен, если нимфа долины посетит старика с горы и ее самого искреннего друга.

(662) Теперь впервые собрано.

(663) В ответ на это мисс Мор говорит: «Вы не только делаете все, что можете, чтобы вскружить мне голову, печатая мои пустяковые стихи сами, но вы призываете королевскую помощь, чтобы завершить мой бред. Я утешаю себя тем, что вы нейтрализуете некоторую часть вреда, который вы нанесли моим принципам этим летом, регулярным курсом брани, когда мы встретимся зимой: помните, что вы обязаны этим моему моральному здоровью; после того, как мне льстят, я люблю, чтобы меня бранили; но быть оставленной в покое было бы невыносимо. Доктор Джонсон однажды сказал мне: «Мне все равно, хвалят или ругают ваши сочинения; все терпимо, кроме забвения»». Мемуары, том II, стр. 169. — Э.

Письмо 340. Джону Пинкертону, эсквайру. (664) Строуберри-Хилл, 14 августа 1789 г. (СТР. 433)

Я, должно быть, выразился очень неловко, дорогой сэр, если вы полагаете, что я имел в виду малейшее порицание вашей книги, тем более вашего способа обращения с ней; который является настолько способным, ясным и доказательным, насколько это возможно. Нет; это был я сам, мой возраст, мое отсутствие понимания и памяти и мое полное невежество в предмете, которые я намеревался обвинить. Я никогда не пробовал и не изучал очень древние истории наций. У меня никогда не было хорошей памяти на имена лиц, регионов, мест, которые никакие специфические обстоятельства не заставляли меня запомнить; и теперь, в семьдесят два года, когда, как это обычно бывает, я забываю множество имен, наиболее знакомых мне, возможно ли, чтобы я читал с удовольствием любую работу, которая состоит из словаря, столь совершенно нового для меня? Много лет назад, когда мои способности были гораздо менее ослаблены, я был вынужден бросить «Историю Индостана» Доу, потому что индийские имена произвели на меня так мало впечатления, что я двигался назад, а не вперед, и каждую минуту возвращался к предыдущей странице, чтобы найти, о ком я читал. Ваша книга была еще более трудоемкой работой для меня; ибо она содержит такую серию аргументации, что требовала двойного усилия от слабой старой головы; и, когда я овладевал дедукцией, я забывал ее на следующий день и должен был возобновлять свои труды. Эти недостатки некоторое время были настолько очевидны для меня, что я никогда не читаю сейчас, кроме самых пустяковых книг; часто говоря, что в самом конце жизни бесполезно улучшать свой запас знаний, большой или малый, для следующего мира. Таким образом, сэр, все, что я сказал в моем последнем письме или в этом, является панегириком вашей работе, а не порицанием или критикой. Было бы тяжело для вас, действительно, если бы моя неспособность умаляла ваши заслуги.

Ваши аргументы в защиту работ науки и глубоких исследований наиболее справедливы; и я уверен, что у меня нет ни сил, ни желания отвечать на них. Вы обращались со своим материалом так, как с ним следует обращаться. Глубокие люди или сведущие в предмете, как мистер Демпстер, будут довольны им по тем самым причинам, которые делали его трудным для меня. Если бы сэр Исаак Ньютон написал сказку, я бы проглотил ее с жадностью; но полагаете ли вы, сэр, что, праздный как я есть, я достаточно идиот, чтобы думать, что сэру Исааку лучше было бы развлечь меня на полчаса, чем просветить человечество и все века? Я был настолько честен, что признался вам, что ваша работа выше меня и не развлекала меня: вы были слишком откровенны, чтобы принять это плохо, и должны были довольствоваться тем, что молча считали меня очень глупым; а я слишком откровенен, чтобы осуждать любого человека за то, что он думает обо мне то, что я заслуживаю. Я сожалею только тогда, когда действительно заслуживаю невыгодной характеристики.

Нет, сэр, вы снисходите, в конце концов, спросить мое мнение о лучшем способе обращения с древностями; и, по контексту, я полагаю, вы имеете в виду, как сделать их занимательными. Я не могу ответить вам одним словом — потому что есть два способа, как есть два сорта читателей. Я должен поэтому сказать, чтобы угодить антикварам суждения, как вы обращались с ними, с аргументами и доказательствами; но, если бы вы хотели адаптировать древности к вкусу тех, кто читает только чтобы развлечься, а не чтобы получить наставление, нострум очень прост и короток. Вы должны развлечь их в истинном смысле слова diverto; вы должны повернуть их с пути, вы должны угостить их отступлениями, не имеющими отношения или имеющими очень мало отношения к делу. Но, как бы легко я ни называл этот рецепт, вы, я полагаю, нашли бы его более трудным для исполнения, чем неутомимое усердие, которое вы применили, чтобы проникнуть в хаос и извлечь истину. Были профессора, которые брались адаптировать все виды знаний к самым скудным способностям. Я сомневаюсь в их успехе, по крайней мере на мне: однако, вам не нужно отчаиваться; все читатели не такие скучные и дряхлые, как, дорогой сэр, ваш и т. д.

(664) Теперь впервые собрано.

Письмо 341. Джону Пинкертону, эсквайру. (665) Строуберри-Хилл, 19 августа 1789 г. (СТР. 434)

Я не буду использовать много слов, но достаточно, надеюсь, чтобы убедить вас, что я не имел в виду никакой иронии в своем последнем письме. Все, что я сказал о вас и о себе, было очень искренне. Это мое истинное мнение, что ваш ум — один из самых сильных, самых мужественных и самых ясных, которые я когда-либо знал; и, поскольку я считаю свой собственный очень низким и знаю, что он неспособен к здравому, глубокому применению, я был бы очень глуп, если бы попытался насмехаться над вами или вашими занятиями. Мои всегда были легкими и пустяковыми и стремились только к моему случайному развлечению; я не скажу, без некоторого тщеславного честолюбия показать некоторые части, но никогда с усердием, достаточным, чтобы заставить меня применить себя к чему-то солидному. Мои занятия, если их можно было так назвать, и мои произведения были одинаково разрозненными. В последние дни я обнаружил полезность как моих объектов, так и моих сочинений: я почувствовал, как незначительна репутация автора посредственности; и что, не будучи гением, я только добавил еще одно имя к списку писателей, которые не сказали миру ничего, кроме того, без чего он мог бы так же хорошо обойтись.

Эти размышления были лучшими доказательствами моего смысла: и, когда я мог видеть сквозь свое собственное тщеславие, меньше удивляешься тому, что я обнаружил, что такие таланты, как у меня могли быть, ослаблены в семьдесят два года. Будучи справедливым к себе, я не такой хвастун, чтобы быть несправедливым к вам. Нет, и я не скрывал никакой иронии по отношению к вам в мнении, которое я дал вам о том, чтобы сделать глубокие сочинения приемлемыми для массы читателей. Изучите мои слова; и я уверен, вы обнаружите, что, если в моем значении было что-то ироничное, оно было направлено на ваших читателей, а не на вас. Это мое мнение, что всякий, кто желает быть прочитанным многими, если его предмет весом и солиден, должен угощать большинство тем, что не относится к его цели. Не верите ли вы, что двадцать называют Лукреция из-за поэтического начала его книг, против пяти, которые пробираются через его философию?

Я обещал сказать лишь немного; и, если я объяснился ясно, я сказал достаточно. Это не, надеюсь, мой характер — быть льстецом: я совершенно искренне считаю вас способным на великие вещи; и я был бы жалким мошенником, если бы сказал вам это, если бы это не было моим мнением; и какую цель это могло бы служить мне? Ваш путь только начинается; мой почти завершен. Я не хочу, чтобы вы бросали несколько маргариток на мою могилу; и если вы сделаете фигуру, которую я предсказываю, вы сделаете, я не буду свидетелем этого. Прощайте, дорогой сэр!

(665) Впервые собрано в настоящее издание.

Письмо 342 Ричарду Гофу, эсквайру. Строуберри-Хилл, 24 августа 1789 г. (СТР. 435)

Я буду искренне скорбеть вместе с вами, сэр, о разрушении тех прекрасных часовен в Солсбери. Я был возмущен еще давным-давно тем, в каком руинированном состоянии их неподобающим образом позволяли оставаться. Кажется столь же странным, что, когда дух реставрации и украшения возобладал, он должен был смешаться с варварскими нововведениями. Как бы ни улучшился вкус, я не верю, что современное исполнение сравнится с нашими образцами. Мне жаль, что я могу лишь сожалеть, а не предотвратить. Я не знаю епископа Солсберийского(666) даже в лицо и, безусловно, не имею влияния, чтобы воспрепятствовать каким-либо его планам. Если мне удастся увидеть мистера Уайетта, что сделать непросто, я буду протестовать против намеченных изменений; но, вероятно, безуспешно, поскольку не полагаю, что у него достаточно полномочий, чтобы эффективно вмешаться: все же я попытаюсь. Это старая моя жалоба, сэр, что, когда семьи угасают, капитулы берут на себя свободу удалять древние памятники и даже перепродавать места таких гробниц. Скандальное, нет, бесчестное злоупотребление, совершенно неподобающее духовенству! Достойно ли служителям церкви торговать освященной землей, которую церковь уже продала? Я не удивлен, что великолепные памятники вышли из моды, когда с ними обращаются столь неуважительно. Вы, сэр, в одиночку уберегли несколько из них от такого рода симонического злоупотребления; ибо покупать место в церкви или продавать церковную землю дважды — это веет духом того же рода. Возможно, поскольку подписка свидетельствует о вкусе, если бы некоторых подписчиков удалось убедить возразить против удаления двух прекрасных часовен как противоречащего их взглядам на украшение, это могло бы возыметь добрый эффект; или, если бы в газетах было опубликовано какое-нибудь письмо против разрушения как варварского и являющегося результатом дурного вкуса, это могло бы отвлечь от замысла. Я ревностно желаю, чтобы это было остановлено, но я не знаю никого из капитула или подписчиков.(667)

(666) Д-р Шут Баррингтон; в 1791 году переведен на кафедру Дарема. — Ред.

(667) Много дискуссий по поводу ущерба, нанесенного Солсберийскому собору, на который здесь жалуется Уолпол, состоялось в «Джентльменс мэгэзин» в этом и следующем году. «Это благо, — говорит автор ученой статьи о соборных древностях в «Квортерли ревью» за 1825 год, — проистекло из ущерба, который был нанесен в Солсбери, что в последующих начинаниях того же рода архитектор приступал к своей работе с большим уважением к сооружениям, над которыми он трудился, и с умом, более проникнутым принципами готической архитектуры». — Ред.

Письмо 343 мисс Берри. Строуберри-Хилл, вечер четверга, 27 августа 1789 г. (СТР. 436)

Я подпрыгнул от радости — то есть мое сердце, которое является всем, что осталось от меня в statu iumpante, — при получении вашего письма сегодня утром, в котором вы сообщаете мне, что одобряете дом в Теддингтоне. Как любезны вы были, ответив так незамедлительно! Полагаю, вы одолжили лучшего скакуна с бегов. Я послал к домовладельцу, чтобы он пришел завтра: но я не мог удержаться, чтобы не начать свое письмо сегодня вечером, так как я дома один, с небольшой болью в левом запястье; но правое не испытывает к нему братских чувств и не желало быть отложенным. Вы спрашиваете, чем вы заслужили такое внимание? Что ж, тем, что заслужили его; всякого рода достоинствами — и тем превосходным для меня, что вы согласились тратить столько времени на заброшенного антиквара — вы двое, которые, не вдаваясь в подробности (а вы должны по крайней мере осознавать, что не являетесь двумя пугалами), могли бы ожидать любого состояния и отличий, и приводите в восторг все компании. На чьей стороне лежит чудо? Не задавайте мне больше таких вопросов, иначе я закормлю вас доводами.

Моей бедной дорогой племяннице(668) становится все хуже и хуже: медики не притворяются, что дают нам какие-либо надежды; они лишь говорят, что она может продержаться несколько недель, чего я не ожидаю, и не отлучаюсь. Я обещал мистеру Барретту нанести визит моему готическому дитя, его дому, в воскресенье; но сегодня я написал, чтобы извиниться: так же я поступил и в отношении герцогини Ричмондской(669), которая хотела, чтобы я встретился с ее матерью, сестрой(670) и генералом Конуэем в Гудвуде на следующей неделе.

Желаю, чтобы леди Фицуильям не услышала тех же дурных новостей, что ожидаю я, посреди своих королевских гостей: ее сестра, герцогиня Сент-Олбанс, умирает, так же как леди Дайсарт; и уже несколько дней она не в своем уме. Как вы очаровательны, что оставляете эти празднества ради своих добрых родителей; я не удивлен, что они нетерпеливо ждут вас. Я, который достаточно стар, чтобы быть вашим прадедушкой, знаю, что не нужно быть вашей близкой родственницей, чтобы тосковать по вашему возвращению. Из всего вашего путешествия, помимо ваших сыновних визитов, я больше всего одобряю поездку к морю — я верю в его целебный воздух больше, чем во всю коллегию и все ее труды.

Вы не должны ожидать от меня никаких новостей, французских или домашних. Я не в том положении, чтобы слышать какие-либо: ваш утренний газетчик редко заглядывает ко мне, так как я вряд ли отплачу ему тем же. О королевских поездках, отцовских или сыновних, я никогда не справляюсь; и вы, полагаю, заботитесь не больше моего. Мелкие товары, которыми торгуют общества в Ричмонде и Хэмптон-корте, еще менее по нашему вкусу. Моя бедная племянница и ее сестры занимают большую часть моего времени и мыслей: но я не буду опечаливать вас, чтобы потешить себя, а прервусь здесь и закончу письмо, когда увижу вашего нового домовладельца. Доброй ночи!

Пятница.

Что ж! Я видел его, и никто еще не был столь любезен! Он так же обходителен, как кандидат в графстве. Вы можете оставаться в его доме до Рождества, если хотите, и заплатите всего двадцать фунтов; а если потребуется больше мебели, она будет предоставлена.

(668) Графиня Дайсарт. — М. Б.

(669) Леди Мэри Брюс, дочь графа Эйлсбери от Кэролайн Кэмпбелл, дочери генерала Джона Кэмпбелла, впоследствии герцога Аргайла. — М. Б.

(670) Миссис Дамер, единственный ребенок вдовствующей графини Эйлсбери от маршала Генри Сеймура Конуэя, ее второго мужа. Таким образом, она была сводной сестрой герцогини Ричмондской. — М. Б.

Письмо 344 мисс Берри. Строуберри-Хилл, 4 сентября 1789 г. (СТР. 437)

Вы спрашиваете, назову ли я вас мудрыми или глупыми за то, что вы покинули Йоркские бега на середине, — ни тем, ни другим; если бы вы решили остаться, вы поступили бы правильно. Чем больше молодые люди видят, где нет ничего предосудительного, тем лучше; поскольку накопление запаса идей в раннем возрасте станет ресурсом для старости. Отказаться от удовольствия, чтобы порадовать нежных родственников, — это похвально и выше мудрости; ибо мудрость, сколь бы похвальна она ни была, — лишь эгоистичная добродетель. Но я категорически решаю, что было весьма благоразумно отклонить приглашение в Вентворт-хаус(671), которое было любезно сделано; но, поскольку я очень горд за вас, мне не понравилось бы, что вы оказались включены в своего рода толпу. Вы двое не должны идти туда, где любые другие две девицы были бы столь же pri`ees, и где люди думали бы о принцах больше, чем о Берри. Кроме того, принцы сейчас так распространены, что, помимо моего милого племянника(672) в Парке, у нас есть еще один в Ричмонде: герцог Кларенс снял дом мистера Генри Хобарта, прямо напротив дома мистера Кембриджа, что заставит добрую женщину из того особняка жалобно креститься и растянет глотку глашатая в Садбруке(673) и всех других благочестивых матрон `a la ronde; ибо его Королевское Высочество, чтобы развеять одиночество, привез с собой — —, который, будучи еще более несклонным к уединению, заявляет, что любой искуситель сделал бы даже Рай более приятным, чем постоянный t`ete-`a-t`ete.

Я согласен с вами в том, что не считаю Беатриче одной из главных ролей мисс Фаррен. Миссис Причард играла ее с большим духом и превосходила Бенедикта Гаррика; так же как и Кембл, как он превосходит Куина в роли Масквелла. Кембл и священник Лайсонс(674) провели здесь со мной всю среду. Первый переплавляет три части «Генриха VI» в одну пьесу: сомневаюсь, что из них удастся сделать сносную пьесу.

Я сплетничал из Ричмонда, как его кумушки; и теперь, своими расспросами о леди Лаксборо, вы втягиваете меня в новые, чего я не люблю: но она мертва и забыта, за исключением полок старой библиотеки или полок моей старой памяти, в которых вы будете рыться. Леди, о которой вы ведаете, была первой женой лорда Катерлога, до того как он стал графом; и который был сыном Найта, кассира Компании Южных морей, и чья вторая жена живет здесь, в Туикенеме. Леди Лаксборо, полнокровная дородная черноволосая женщина, рассталась с мужем из-за галантности, которую имела с Далтоном, возродителем «Комуса» и священником. Она удалилась в деревню; переписывалась, как вы видите по ее письмам, с мелкими поэтами того времени; но, не имея среди них Тесея, утешалась, как говорят, подобно Ариадне, Бахусом.(675) Это могло быть басней, подобно той, что о ее Критском Высочестве — неважно; выводок маленьких анекдотов сейчас так многочислен, что бросить еще один в косяк не имеет значения, если он развлечет вас на мгновение; и вам не нужно верить тому, за что я не ручаюсь.

Благодарю за ваше намерение увидеть Вентворт-касл. Это мой любимый из всех великих особняков; — такое разнообразие земли, леса и воды; и почти все исполнено и расположено с таким вкусом нынешним графом. Мистер Гилпин глупо не смог увидеть там ничего, кроме недостатков. Новый фасад, на мой взгляд, одно из самых легких и красивых зданий на земле — и, прошу вас, полюбите маленькое готическое сооружение и его положение в зверинце! Я рекомендовал его, и оно было нарисовано мистером Бентли с Чичестерского креста. Не привозите мне ножницы из Шеффилда — я полон решимости, что ничто не разрежет нашу любовь, даже если я проживу остаток срока Мафусаила, как вы любезно желаете, и как я могу поверить, хотя вы мои жены; ибо я убежден, что моя Агнес тоже этого желает. Разве нет?

Ночью.

Я только что пришел от Кембриджей, где не был вечером, сколько себя помню. Майор Диксон, он же «Очаровательный человек»(676), там; но я ничего не слышал о рахите Императора:(677) много, и много ужасных историй, о насилии во Франции; ибо его брат, шевалье Джернингем, только что прибыл из Парижа. Вы слышали о разрушении тридцати двух замков в Бургундии по наущению демона, который с тех пор был колесован. Сейчас под Парижем собрался корпус из шестнадцати тысяч дезертиров, ежедневно увеличивающийся; которые, как опасаются, встанут лагерем и будут диктовать столице, вопреки их милиции из двадцати тысяч буржуа. Скоро, полагаю, это созреет до нескольких армий и гражданской войны; прекрасный acheminement к свободе!

Моя бедная племянница все еще жива, хотя с каждым днем слабеет, и признана безнадежной: все же возможно, что она проживет несколько недель; чего, однако, не следует ни ожидать, ни желать, ибо она мало ест и еще меньше спит. Все же она спокойна и ведет себя с терпением мученицы.

Вы можете заметить по первой части моего письма, что я снова погрузился в Спенсера, хотя он не является моей страстью — там я наткнулся на две строки, которые на первый взгляд напомнили мне о мадемуазель д'Эон,

«Теперь, когда Марфиза сняла свой бобер, / Чтобы каждый увидел, что она женщина!»

но я не думаю, что это так заметно у шевалье. Она выглядела более женственно, как я помню ее, в мундире, чем сейчас. Она в лучшем случае полудрагун или Геркулесова хозяйка. Удивляюсь, почему она не совершит кампанию в своей собственной стране и не предложит свой меч почти свергнутому монарху, как вторая Жанна д'Арк.(678) Прощайте! В течение трех недель я буду говорить: Sancte Michael, ora pro nobis! Похоже, вы отказались от своего плана морского побережья. Мне будет жаль это слышать; это пошло бы вам на пользу.

(671) Принц Уэльский и герцог Йоркский собирались получить большое развлечение в Вентворт-хаусе. — М. Б.

(672) Герцог Глостерский.

(673) Леди Гринвич.

(674) «Маленький Дэниел» из «Преследований литературы», брат Сэмюэля Лайсонса, ученого антиквара и автора «Окрестностей в двенадцати милях вокруг Лондона» в четырех томах кварто —

«Нет, однажды, ради более чистого воздуха над сельской местностью, / С маленьким Дэниелом прошел свои двенадцать миль». — Ред.

(675) Леди Лаксборо умерла в 1756 году. Ее письма к Шенстону были опубликованы в 1775 году. На первом листе оригинальной рукописи есть автограф поэта, описывающий их как «написанные с изобилием легкости, вежливости и живости; в чем с ней едва ли могла сравниться какая-либо женщина ее времени». Некоторые из ее стихов напечатаны в «Сборнике» Додсли, и Уолпол включил ее светлость в число своих «Благородных авторов». — Ред.

(676) Эдвард Джернингем, эсквайр, из Косси в Норфолке, дядя нынешнего лорда Стаффорда. В свое время он был известен под именем Джернингема-поэта; но это было непоэтическое время. Звезды Байрона, Бейли и Скотта еще не взошли на горизонте. Заслуженным отличием Джернингема была дружба, привязанность и близость, которые его любезный характер внушил автору и всем членам его общества, упомянутым в этих письмах. — М. Б.

(677) Это намек на нечто сказанное в образе, который Джернингем принял для развлечения общества некоторое время назад у маршала Конуэя. — М. Б.

(678) Мисс Мор дает следующий отчет об этом необычайном персонаже: — «В пятницу я удовлетворила любопытство многих лет, встретившись за обедом с мадам шевалье д'Эон — она чрезвычайно интересна, обладает универсальными знаниями, остроумием, живостью и веселостью. Кое-что слишком много последнего (я слышала), когда она выпьет бутылку-другую бургундского; но поскольку это была очень трезвая компания, она держалась полностью в рамках приличия. Генерал Джонсон был в компании, и было смешно слушать ее военные разговоры. Иногда это было: «Quand j'etais colonel d'un tel regiment;» затем снова: «Non, c'etait quand j'etais secretaire d'ambassade du Duc de Nivernois» или «Quand je negociais la paix de Paris». Она, безусловно, феномен в истории; и как таковая — большое любопытство. Но одной д'Эон достаточно, и одного ломтика ее вполне хватит». Мемуары, том II, стр. 156. — Ред.

Письмо 345 достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 5 сентября 1789 г. (СТР. 440)

Вы говорите так неуверенно о своих передвижениях, что я должен адресовать письмо наугад: наиболее вероятное место, где вас застать, думаю, будет Гудвуд; и я адресую это туда, потому что нетерпеливо хочу поблагодарить вас за вашу сказку, которая очень мила, легка и изящна. Она заставила меня сделать размышление, а это размышление вылилось в шесть строк; которые я посылаю вам не как хорошие, а как выражающие мои мысли о том, что вы так хорошо пишете в различных манерах, чего вы никогда не практиковали, когда были намного моложе. Вот они:

Муза, привыкшая разжигать юное сердце, / Приберегла свое искусство, чтобы позолотить ваш закат; / Чтобы увенчать жизнь, прошедшую в добродетельных трудах, / Даровала свои стихи и свое остроумие напоследок; / И когда ваши силы и красноречие отступят, / Ваш голос в гармоничных нотах угаснет.

Лебедь был слишком обычной мыслью, чтобы быть прямо указанным, и, возможно, даже чтобы на него ссылаться: неважно, такая безделица ниже критики.

Я все еще здесь, в полной уверенности, Бог знает, о бедной леди Дайсарт(679), на которую нет ни малейших надежд. Она слабеет с каждым днем и действительно все еще выходит на воздух, и может томиться много дней, хотя, скорее всего, уйдет в одно мгновение, по мере того как вода поднимается. Она сохраняет свои чувства в совершенстве, и столь же совершенно свое неизменное спокойствие и терпение, хотя полностью осознает свое положение. По возвращении из Гудвуда я хотел бы приехать к вам, если вы свободны и готовы принять меня. Что касается красот Парк-плейс, я слишком хорошо знаком с ними, чтобы, подобно всем пожилым людям в отношении своих современников, не думать, что они сохраняются долго после того, как увяли; и я так мало хожу, что виды более приятны мне, когда они в раме и под стеклом, и я смотрю на них через окно. Это вас я хочу навестить, а не вашу зелень. Действительно, за исключением перерыва почти всего августа, не было искушения гулять; и сам искуситель не убедил бы меня, если бы я мог, взобраться на ту давно потерянную гору, откуда он мог бы показать даже Антиподы. Дождь шел непрерывно весь июнь и весь июль; и теперь снова у нас потоки каждый день.

Брат Джернингема, шевалье, прибыл из Парижа и не уменьшает ужасов, которые слышишь каждый день. Они сейчас в столице, страшась шестнадцати тысяч дезертиров, которые кружат вокруг них. Я заключаю, что когда в качестве бандитов вся распущенная армия разграбит и уничтожит все, что сможет, они соберутся в отдельные армии под предводительством разных лидеров, которые вывесят разные принципы, и королевство станет театром гражданских войн; и вместо свободы нация получит мелких тиранов, возможно, мелкие королевства: и когда миллионы пострадают или будут принесены в жертву, правительство будет не лучше, чем было, и все из-за невоздержанности штатов, которые могли бы получить хорошую конституцию, или, по крайней мере, значительно улучшенную, если бы начали с осмотрительности и умеренности. Они оставили также печальный урок деспотическим принцам, которые будут цитировать этот прецедент неистовых штатов против созыва новых и против всех примеров сенатов и парламентов, которые сохранили рациональную свободу. Дайте знать, когда вам будет удобно принять меня. Прощайте!

(679) Ее светлость, которая была дочерью сэра Эдварда Уолпола и первой женой Лайонела, четвертого графа Дайсарта, скончалась в день написания этого письма. — Ред.

Письмо 346 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, сентябрь 1789 г. (СТР. 441)

Я знаю, откуда вы писали в прошлый раз, но не знаю, где вы сейчас; вы не дали мне ни намека. Полагаю, вы летите, чтобы я не преследовал, и как будто вы сердитесь, что я заставил вас прорасти в лавры. И все же вы говорите, что тщеславны этим и что вы не философ. Теперь, если вы тщеславны, я уверен, что вы философ; ибо это моя максима, и одна из моих собственных, что никогда не было философа, который не любил бы сладости. Вы говорите мне также, что вам нравится, когда я вас ругаю, но с тех пор, как вы появились как призрак Боннера, я думаю, что буду чувствовать слишком много благоговения; ибо хотя (чего я никогда не ожидал, что будет в моей власти) я заставил вас стоять в белой простыне, я сомневаюсь, что мое уважение возросло. Я никогда не ругал вас за то, что вы слишком плохи, а за то, что слишком хороши: и если, когда вы подводите итог своей недели, вы находите лишь долю тщеславия в общей сумме, вы начнете каяться и выйдете в понедельник такими же смиренными, как * * *. Тогда, если я буду ругаться изо всех сил, вы будете только ухмыляться и все еще кутаться в свою упрямую добродетель. Что ж! Поступайте по-своему; я отдаю вас вашим отвратительным добродетелям и пойду отвечать на остальную часть вашего письма.

Поздравляю вас с разрушением Бастилии; я имею в виду, как и вы, ее функций.(680) Что касается самой бедной души, у меня не было к ней неприязни: напротив, это был любопытный образец древних замковых темниц, которые добрые люди, основатели, принимали за дворцы: однако я всегда ненавидел проезжать мимо нее, зная о страданиях, которые она содержала. Сама по себе она не пожирала заключенных, чтобы насытить свою утробу, а принимала их по приказу. Разрушение ее было глупым и соответствовало идеям толпы, которая не отличает камни, решетки и засовы от lettre de cachet. Если страна останется свободной, Бастилия была бы такой же ручной, как стул для окунания, теперь, когда нет такой вещи, как сварливая женщина. Если деспотизм восстановится, Бастилия восстанет из пепла! — восстановится, боюсь, она восстановится. Штаты не могут оставаться толпой королей и предпочтут одного большей толпе королей и великих тиранов. Дворянство, духовенство и люди, владеющие собственностью, будут ждать, пока с помощью ловкости и денег они не смогут разделить народ; или тот, кто получит в свои руки большую или более победоносную армию, будет Кромвелем или Монком. Короче говоря, революция, вызванная национальным головокружением, не обещает урожая законодателей. Время создает хорошую конституцию: оно сформировало нашу. Мы были близки к тому, чтобы потерять ее из-за вялой и безусловной реставрации Карла II. Революция была умеренной и длилась долго; и, хотя ее можно было улучшить, мы знаем, что при всей своей умеренности она вызвала отвращение у половины нации, которая вернула бы старые язвы. Я ненавижу инквизицию так же сильно, как и вы: однако, если король Испании не получит такого же удара, как его кузен Людовик, я боюсь, он не будет склонен ослаблять какие-либо ужасы. У каждой коронованной головы в Европе сейчас должна быть головная боль; и неистовые и варварские действия во Франции не улучшат запас свободы, хотя некоторое время их величества будут очень нежны к правам своих подданных.

Согласно этой гипотезе, я могу дать вам некоторое утешение по поводу ваших бедных негров. Я не думаю, что они будут освобождены сразу; но их участь будет значительно облегчена, так как попытка достаточно напугает их мясников, чтобы сделать их мягче, подобно европейским монархам, из страха спровоцировать незаинтересованных, у которых нет сахарных плантаций, отменить ужасную торговлю.

Я не понимаю маневра с сахаром и, возможно, собираюсь говорить чепуху, так как моя идея может быть невыполнимой; но я желаю, чтобы человеческий ум, который действительно очень значителен в механике и торговле, мог придумать какой-то метод выращивания тростника и производства сахара без ручного труда человеческого вида. Сколько мельниц и изобретений было открыто, чтобы обеспечить суррогаты для работы рук, которые до открытий были бы восприняты как видения! Это правда, ручной труд иногда очень плохо относился к тому, что его извиняют, и разрушал такие мельницы; но бедные негры не восстали бы и не настаивали бы на том, чтобы их замучили до смерти. Пожалуйста, поговорите с каким-нибудь пылким гением, но не называйте меня; не только потому, что я мог говорить как идиот, но потому, что мое невежество могло бы ipso facto заклеймить идею насмешкой. Люди, я знаю, не любят, когда их сбивают с их старых путей: ни один фермер не слушает сначала новые изобретения в сельском хозяйстве; и я не сомневаюсь, что хлеб изначально считался новомодной причудой теми, кто видел, как их отцы жили очень комфортно на желудях. И нет никакого вреда в том, чтобы начинать новую игру для изобретения: многие отличные открытия были сделаны людьми, которые были a la chasse чего-то совершенно другого. Я не совсем уверен, что искусство делать золото и жить вечно уже найдено: однако скольким благородным открытиям дало рождение преследование этих снадобий! Бедная химия, если бы у нее не было таких славных целей в поле зрения! Если вы сидите под первоцветом в своем коттедже, эти грезы могут развлечь вас полчаса, по крайней мере заставить улыбнуться; и для спокойствия вашей совести, которая всегда в панике, они не требуют ответа.(681)

Я не буду спрашивать вас о новой истории Бристоля(682), потому что вы слишком хороший гражданин, чтобы сказать хоть слово против своего родного места; но, пожалуйста, бросьте взгляд на гравюры собора и замка, шедевры невежества Чаттертона и мистера Барретта тоже; и на два письма, которые якобы были отправлены мне и которые никогда не были отправлены. Если бы мое недоверие колебалось, они бы его закрепили. Я хотел бы, чтобы молочница заявила, что доярка Боадицеи изобрела голландскую плитку; это было бы похоже на происхождение геральдики и витражей Чаттертона в тех двух письмах. Я должен, однако, упомянуть одно слово о себе. В новом четвертом томе «Biographia Britannica» ко мне относятся более снисходительно по поводу того бедного парня, чем обычно: однако автор все еще утверждает, что, согласно моему собственному отчету, мой ответ был слишком в стиле обычных придворных ответов. Теперь мои собственные слова и правда, как они стоят в печати в том самом письме, которое цитирует этот автор, были: «Я написал ему письмо с такой добротой и нежностью, как если бы я был его опекуном». Это, по моему собственному отчету, придворный ответ? И я не считал, ибо никогда не был придворным, что придворные привыкли давать нежные ответы бедным; я рад слышать, что они это делают.

Я держал это письмо несколько дней в своей письменной шкатулке, пока не смог встретить случайного члена парламента, ибо оно не стоит того, чтобы заставлять вас платить за него: но когда вы говорите со мной, я не могу не отвечать незамедлительно; кроме того, можно ли взять письмо на большом расстоянии и разогреть свой ответ снова с тем же интересом, который он вызвал вначале? Прощайте! Желаю, чтобы вы приехали в Хэмптон до того, как я покину эти окрестности! Ваш More and More.

(680) Мисс Мор написала Уолполу: — «Бедная Франция! хотя мне жаль, что беззаконная чернь так торжествует, я не могу не надеяться, что выйдет какое-то добро из того, что сумма человеческих страданий была так значительно уменьшена одним ударом разрушением Бастилии. Полное исчезновение инквизиции и искупление Африки, надеюсь, еще увижу свершившимися». Мемуары, том II, стр. 170. — Ред.

(681) На этот отрывок мисс Мор отвечает так: — «Ваш проект облегчения наших бедных рабов с помощью машинной работы настолько далек от того, чтобы быть диким или химерическим, что из трех человек, глубоких и способных в этом деле (мистер Уилберфорс среди других), ни один не подумал, что он рационален и осуществим, и что плуг может быть сконструирован так, чтобы избавить от многих страданий». Мемуары, том II, стр. 187. — Ред.

(682) «История и древности Бристоля, Уильям Барретт»: Бристоль, 1789, кварто; работа, которую мистер Парк описал как «пеструю смесь реальной и суеверной истории». — Ред.

Письмо 347 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 4 ноября 1789 г. (СТР. 444)

Я не удивлен, моя дорогая мадам, что известие о моей болезни стимулировало ваше преобладающее качество, вашу чувствительность. Я не могу сделать меньше в ответ, чем облегчить ее немедленно, заверив вас, что я в некотором роде выздоровел; и вышел бы до этого времени, если бы мой ум был так же спокоен, как мои бедные конечности. Я провел пять месяцев очень некомфортно; последние два — очень несчастливо. В июне и сентябре у меня было два плохих падения из-за моей собственной хромоты и слабости, и я был сильно ушиблен; в то время как я был свидетелем опасности, а затем и смерти моей бесценной племянницы, леди Дайсарт. Она была ангелом и не оставила детей. Неожиданная смерть лорда Уолдегрейва(683), одного из самых любезных людей, не только лишила меня его, но и открыла ужасную сцену бедствий! Он и моя племянница были самой счастливой и самой домашней из пар.

Ваши добрые расспросы обо мне вытянули из меня эти детали, за которые я не прошу извинения; добродушие никогда не жалеет своей жалости. Я, который люблю заставлять вашу серьезность улыбаться, серьезно более доволен потакать вашей доброжелательности предметом уважения, который, хотя и трогает ваше сострадание, не будет сопровождаться никакими угрызениями совести. Я теперь отвечу на ваше письмо. Ваше оправдание, что не сочинительство, а дела стали причиной вашего молчания, не является для меня удовлетворением. В моем нынешнем тревожном одиночестве я снова прочитал «Боннера» и «Флорио», и «Bas Bleu»; и думаете ли вы, что я очень доволен узнать, что вы не писали? Кто это говорит нечто похожее на эту строку? —

Ханна не будет писать, а Лактилла будет.

Те, кто думает, что ее «Эрл Гудвин» превзойдет Шекспира, могли бы быть правы, если бы уточнили, в каком смысле. Я полагаю, она может писать хуже, чем он иногда, хотя это нелегко; но превзойти его — о! у меня нет слов, адекватных моему презрению к тем, кто может предполагать такую возможность!

Мне жаль, очень жаль того, что вы рассказываете мне о судьбе бедного Барретта. Хотя он писал хуже Шекспира, очень жаль, что ему об этом сказали, так как это убило его; и я радуюсь, что не опубликовал ни слова в опровержение писем, которые, как он говорил, Чаттертон прислал мне, как мне советовали сделать. Я мог бы посмеяться над глупостью бедного человека, и тогда я был бы несчастен, добавив крупицу к унижению бедного человека.(684)

Вы радуете меня, а не мое тщеславие, говоря мне, что моя идея механического суррогата труда негров не является прожектерством, а считается осуществимой. О! как я желаю, чтобы я понимал сахарные плуги и мог их поженить! Увы! Я не понимаю ничего полезного. Моя голова так же немеханична, как и неарифметична, негеометрична, неметафизична, некоммерческая; но разве не сведет ли кто-нибудь из тех превосходящих голов, с которыми вы говорили о моей непереваренной подсказке, ее к осуществимости! Как осуществимая схема ошеломила бы тех, кто называет человечность романтичной, и показала бы из книг Таможни, что убийство — это большое улучшение дохода! Даже нынешняя ситуация во Франции благоприятна. Не мог бы мистер Уилберфорс добиться того, чтобы там начали освобождение негров? Евреи требуют там своих естественных прав; и черные, безусловно, не такие большие должники, как евреи, хотя они тоже подверглись достаточным преследованиям. Мне кажется, поскольку лорд Джордж Гордон находится в переписке со штатами, он был немного небрежен, не подписав петицию тех из своего нового вероисповедания.

Штаты отвратительны и презренны; и, по сути, виновны в бесчинствах парижской и провинциальной черни. Толпа из двенадцати сотен, не законодателей, а разрушителей всякого закона, спустила с цепи мастифов, которые были привязаны и обязательно терзали всех, кто попадался им на пути. Уничтожить все законы, какими бы плохими они ни были, и не иметь готовых на замену — значило провозгласить анархию. Что подумали бы о враче для сумасшедших, который выпустил бы лунатика, позволил бы ему сжечь Бедлам, отрубить головы надзирателям, а затем советовался бы с некоторыми студентами медицины о самом мягком способе лечения бреда? По недавнему голосованию я вижу, что двенадцать сотен болтунов сокращены до пятисот: Vive la reine Billingsgate! Талестрис, которая сменила Людовика XIV! Комитет этих амазонок остановил герцога Орлеанского, который, говоря их стилем, я полагаю, не лучше.

Ваши размышления о страсти Верто к революциям восхитительны(685), и все же для историка естественно любить описывать времена действия. Спокойные дни не дают материала для талантов; они подобны добродетельной паре в комедии, немного пресны. Мистер Мэнли и леди Грейс, Меллефонт и Синтия не очень интересуют. Действительно, в трагедии, где они несчастны, они доставляют аудитории полное удовлетворение и никакой зависти. Газеты, без сомнения, думали, что д-р Пристли не мог сделать ничего лучше, чем жениться на вас.(686) Он, безусловно, был бы очень благоразумен, если бы мог получить ваше согласие; но, увы! вы бы ссорились из-за социнианства или каких-то из этих «измов». По правде говоря, я ненавижу все эти константинопольские жаргоны, которые стравливают людей из-за педантичных терминов. Когда вы применяете схоластические фразы так же счастливо и изящно, как вы делаете в своем «Bas Bleu», они восхитительны; но не мутите свою очаровательную простоту спорными различиями, которые испортят ваше сладкое благочестие. Секты — это бич милосердия и залили мир кровью.

Я не имею в виду тем, что собираюсь сказать, вымогать у вас еще одно письмо до того, как я получу удовольствие увидеть вас в Хэмптоне; но я действительно буду очень обязан вам за одну строчку в ближайшее время, только чтобы сказать мне, находится ли мисс Уильямс в Стоке с герцогиней Бофорт. К короткой записке не можете ли вы добавить короткий P. S. о судьбе Эрла Гудвина?(687) Lac mihi novum non frigore desit. Прощайте, мой любезный друг! Ваш искренне.

(683) Джордж, четвертый граф Уолдегрейв, родился в 1751 году; женился в 1782 году на своей кузине леди Элизабет Лоре Уолдегрейв, дочери Джеймса, второго графа. Он скончался 22 октября. — Ред.

(684) Мистер Барретт был человеком, который первым поощрил Чаттертона опубликовать стихи, которые он приписал Роули. Он был уважаемым хирургом в Бристоле. — Ред.

(685) Мисс Мор в своем последнем письме сказала: — «Как жаль, что Верто не жив, стихией этого человека был государственный переворот; он перепрыгивал через мирные интервалы как периоды, не имеющие ценности, и, казалось, наслаждался собой только тогда, когда весь остальной мир был печален. Шторм и буря были его спокойными днями». — Ред.

(686) В своем письме к Уолполу мисс Мор сказала: — «Я утешала себя, что ваши две прекрасные жены были в пределах досягаемости вашего кресла и что их приятное общество несколько смягчит страдания вашего заточения. Apropos о двух женах — когда газеты на днях решили выдать меня замуж за д-ра Пристли, я удивлена, что они не предпочли отдать меня мистеру Мэдану, так как его жена, вероятно, лучше приучена к этим восточным обычаям, чем миссис Пристли. Я видела доктора только один раз в жизни, и он тогда был женат уже более двадцати лет». Мемуары, том II, стр. 188. — Ред.

(687) Трагедия Энн Йерсли, которая только что была представлена с небольшим успехом в театрах Бата и Бристоля. В ответ на вопрос Уолпола мисс Мор говорит: — «Там есть, я смею сказать, несколько красивых отрывков, но все, кажется, признают ее виновной в преступлении скуки; что я считаю самым большим недостатком в драматическом сочинении». — Ред.

Письмо 348 мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 20 февраля 1790 г. (СТР. 446)

Очень раздражает, что люди должны постоянно вешаться или топиться, или сходить с ума, чтобы вы, сударыня, могли иметь развлечение упражнять свою жалость, добродушие, милосердие, заступничество и весь тот перечень добродетелей, которые делают вас такой хлопотной и любезной, когда вы могли бы быть в десять раз более приятной вещами, которые не стоили бы больше полукроны за раз.(688) Вы — абсолютно ходячая больница и путешествуете по одиноким и глухим местам, с открытыми дверями, чтобы приютить случайных бедолаг! Я хотел бы, по крайней мере, чтобы у вас были свои дети, чтобы вы не донимали меня всеми теми милыми сорванцами, которые голодают и остались без друзей. Полагаю, именно такая добрая женщина две или три тысячи лет назад подсказала идею alna-mater, вскармливающей триста шестьдесят пять младенцев графини Эно. Что ж, поскольку ваши недавно усыновленные пенсионеры имеют двух младенцев, я настаиваю на том, чтобы вы приняли для них две гинеи вместо одной в настоящее время (то есть когда вы будете присутствовать). Если вы не можете ограничить свою собственную благотворительность, вы не должны ограничивать мою, мадам, которая может позволить себе это гораздо лучше, и которую нужно донимать ради милостыни, и я не карабкаюсь через изгороди и канавы в поисках возможностей выбросить свои деньги на добрые дела. Я использую свои лучше на аукционах, покупая картины и безделушки, и накапливая диковинки, которые, по правде говоря, я не могу долго хранить, но которые останутся навсегда в моем каталоге и сделают меня бессмертным! Увы! покроют ли они множество грехов? Прощайте! Я не могу шутить после этого предложения. Ваш искренне.

(688) Мисс Мор в это время собирала подписку в пользу семьи бедного человека, которого сняли с петли после того, как он почти повесился. — Ред.

Письмо 349 достопочтенному Г. С. Конуэю.(689) Строуберри-Хилл, 25 июня 1790 г. (СТР. 447)

Я рад, по крайней мере, что вас не вызвали в город в прошлый вторник, который был таким жарким, как если бы Фаэтон снова сел в колесницу своего папы и погнал ее по нижней дороге; но старый король снова взял вожжи и не позволяет нам ни на горсть больше лучей, чем приходится на нашу северную долю. Я рад также, что меня тоже не вызвали на Фитцройское соглашение: лучше было поджариться здесь, чем оказаться между двумя такими огненными печами, как леди Саутгемптон и моя племянница Кеппел. Я жалею Чарльза Фокса, которого держат на Вестминстерской решетке.(690) Перед тем как я выехал из города, меня развлекла история с выборов: один из толпы крикнул Фоксу: «Ну, Чарли, не тошнит ли тебя от твоей коалиции?» «Бедный джентльмен!» — воскликнула старуха в толпе, — «почему бы ему не любить коллацию?»

Мне очень жаль, что миссис Дамер так мучается, но я надеюсь, что новое воспаление облегчит ее. Когда я писал это предложение сегодня утром, мадам де Буффлер пришли навестить меня из Ричмонда и привели графа де Моранвиля посмотреть мой дом. Ребячливые педанты их штатов собираются снести статуи Людовика XIV, подобно своим глупым предкам, которые предлагали разрушить гробницу Джона, герцога Бедфордского. Виконт де Мирабо арестован где-то за что-то, возможно, за одно из своих наименьших преступлений; короче говоря, я зол, что дело свободы осквернено такими негодяями. Если два немецких короля заключат мир, как вы слышите и как я ожидал, брабантцы, которые, кажется, не знали намного лучше, что делать со своей революцией, будут первой жертвой на алтаре мира.

Я застрял в начале первого тома Брюса(691), хотя мне говорят, что он самый занимательный; но я болен от его тщеславия и (я полагаю) от его недостатка правдивости; но я уверен в его недостатке метода и его неясности. Надеюсь, моих жен не было в Парк-плейс в ваше отсутствие: потеря их для меня невосполнима, и я дрожу, думая, как сильно я буду чувствовать это через три месяца, когда мне придется расстаться с ними на — кто может сказать, как долго? Прощайте!

(689) Впервые напечатано.

(690) По окончании выборов, 2 июля, цифры были: за мистера Фокса 3516, лорда Худа 3217 и мистера Хорна Тука 1697. — Ред.

(691) «Путешествия Брюса с целью открытия истока Нила» только что появились в пяти больших томах кварто. Они были посвящены Георгу III, который, в то время как общество в целом подняло крик недоверия против них, горячо встал на их защиту и утверждал, что это великая работа. — Ред.

Письмо 350 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 26 июня 1790 г. (СТР. 448)

Я не забываю повелений вашей светлости, хотя и помню свою собственную неспособность развлечь вас. Каждый год в моем преклонном возрасте делал бы более разумным мое оправдание в том, что я не знаю ничего стоящего повторения, особенно в это время. Общая тема выборов — последняя тема, которую я мог бы слушать: нет ни одной, о которой я заботился бы хоть на грош; и я полагаю, ваша светлость столь же безразлична. Я не намного больше au fait в вопросах войны или мира; я надеюсь на последнее, нет, и ожидаю его, потому что это еще не война. Гордость и гнев не совещаются до середины кампании; и я полагаю, даже великие поджигатели больше намерены заключить хорошую сделку, чем спасти свою честь. Если они спасут жизни, мне все равно, кто лучший политик; и, поскольку я не должен быть их судьей, я не спрашиваю, какие фальшивые гири они бросают на весы. Две трети Франции, которые не так скромны, как я, кажется, думают, что могут полностью переделать мир с помощью метафизических циркулей; и считают, что никакая несправедливость, никакое варварство не должны приниматься в расчет при проведении эксперимента. Такие законодатели — возвышенные эмпирики, и в своем всеобщем благожелательстве имеют очень мало индивидуальной чувствительности. Короче говоря, результат моих размышлений о том, что происходило в Европе в последние столетия, заключается в том, что у тиранов нет совести, а у реформаторов нет чувств; и мир страдает и от чумы, и от лекарства. Каких океанов крови были авторами Лютер и Кальвин, будучи пролитыми! Прежнее французское правительство было отвратительным; однако я все еще сомневаюсь, не будет ли гражданская война следствием революции, и тогда каков может быть результат? Брабант был серьезно спровоцирован; уверен ли, что он будет освобожден? Как на короткое время люди, которые начинают с самых справедливых принципов, обращают внимание на свои первые пружины движения и сохраняют последовательность? Нет, как долго инициаторы революций могут быть уверены в сохранении своего собственного превосходства? Они подобны прожектерам, которые обычно разоряются; в то время как другие делают состояния на фундаменте, заложенном изобретателями.

Письмо 351. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, вечер среды, 1 июля 1790 г.

Я отвечаю так скоро, конечно, не потому, что мне есть что вам сообщить, а потому, что это самое приятное занятие, доступное мне в моем заточении. Позавчера вечером у меня в пятке появилась подагра, возможно, из-за ливней и сырости. Вчера я усугубил ее, ковыляя по дому с гостями, которых принимал за завтраком. Сегодня я лежу на кушетке, не в силах ходить без посторонней помощи или даже надеть туфлю. Впрочем, поскольку сегодня вечером мне гораздо легче, я надеюсь, что она пройдет.

Я не люблю споров и не стану препираться с вами по поводу Брюса; но если он вам нравится, это не значит, что вы должны выбирать авторов для меня. Это самая нелепая, невразумительная и утомительная книга, которую я знаю. Я удивлюсь, если у вас сложилось ясное представление о большинстве лиц и событий в его труде; но, по правде говоря, я в это не верю. Скажите, пожалуйста, можете ли вы отличить его петухов и куриц Хегес, а также А Ясусов от Озоросов? И неужели вы твердо верите, что старик и его сын были вызваны и казнены лишь потому, что король забежал в терновый куст и был вынужден оставить там свою одежду? Неужели вы верите, что одно из их абиссинских величеств оправдывалось неспособностью внести вклад в отправку за новым Абуной, потому что потратил все свои деньги в Венеции на зеркала? И вы действительно думаете, что Питер Паэз был мастером на все руки, строил дворцы и монастыри без посторонней помощи и обставлял их собственными руками? Вы, кто обычно склонен оспаривать большинство утверждений, должны были до странности утратить свою доверчивость! Я мог бы задать вам сорок таких же удивительных вопросов; и, со своей стороны, скорее поверил бы в * * * *.

Я устал бранить французскую варварство и глупость. Сейчас, когда они серьезны, они еще более ребячливы, чем во время долгого приступа веселого легкомыслия. Законодатели, сенат, пренебрегают законами, чтобы уничтожить гербы и ливреи! Свергнуть короля и возвести императора! Они спешат учредить трибунал преторианской гвардии; ибо суверенитет, по-видимому, не должен быть наследственным. Одной из целей их праздника 14-го числа, полагаю, является привлечение денег в Париж; следствием же станет то, что депутаты вернутся в провинции, опьяненные независимостью и самомнением, и совершат в пятьдесят раз больше бесчинств, массовых убийств и опустошений, чем в прошлом году. Джордж Селвин говорит, что Месье, брат короля, — единственный человек знатного происхождения, у которого они не могут отнять титул.

Как неистово действовали французы и как разумно — американцы! Но Франклин и Вашингтон были великими людьми. Во Франции таковых пока не появилось; а Неккер вернулся лишь для того, чтобы выглядеть жалко! Он стал таким же ничтожным, как и его король; его имя упоминается лишь изредка, когда он выражает несогласие с чем-либо сделанным. Почему же он остается? Ждет ли он возможности нанести какой-то великий удар, когда все будет разрушено? Его слава, состоявшая в том, что он был министром, будучи протестантом, исчезла с уничтожением папизма; честь чего, полагаю, он вряд ли припишет себе. Я высказал все, что у меня на душе, а теперь — доброй ночи! Чувствую, что почти могу дойти до спальни.

(692) Хотя труд Брюса в то время подвергался яростным нападкам критиков, его утверждения были в той или иной степени подтверждены Солтом, Буркхардтом, Витманом, Кларком, Бельцони и другими выдающимися путешественниками. Брюс никогда не отвечал своим оппонентам; но иногда говорил дочери, что надеется, что она доживет до того времени, когда истинность написанного им будет установлена. Он погиб в апреле 1794 года в результате случайного оступания, когда провожал даму вниз по лестнице к ее карете. Второе издание его «Путешествий» было опубликовано в 1805 году доктором Александром Мюрреем по копии, которую сам путешественник подготовил к печати. — Ред.

(693) Великая федерация на Марсовом поле в годовщину взятия Бастилии, описанная г-ном Тьером: «Великолепный амфитеатр, устроенный в дальней части, предназначался для национальных властей. Король и президент сидели рядом на одинаковых креслах. Позади короля был возвышенный балкон для королевы и двора. Министры находились на некотором расстоянии перед королем, а депутаты расположились по обе стороны. Четыреста тысяч зрителей занимали боковые амфитеатры. Шестьдесят тысяч вооруженных федератов совершали свои эволюции в промежуточном пространстве; а в центре, на основании высотой двадцать пять футов, стоял алтарь отечества. Триста священников в белых стихарях и трехцветных шарфах покрывали ступени и должны были совершать службу. Епископ Отенский [впоследствии принц Талейран] начал мессу. По окончании богослужения Лафайет принял приказания от короля, который вручил ему текст присяги. Лафайет отнес его к алтарю. В этот момент все знамена затрепетали, каждая сабля блеснула. Генерал, армия, президент, депутаты кричали: "Клянусь". Король, стоя с протянутой к алтарю рукой, сказал: "Я, король французов, клянусь" и т. д. В этот момент королева, тронутая всеобщим волнением, заключила в объятия августейшего ребенка, наследника престола, и с балкона показала его собравшейся нации. В этот момент крики радости, привязанности и энтузиазма были обращены к матери и ребенку, и все сердца принадлежали ей». История революции, том I, стр. 155. — Ред.

(694) 20 июня Национальное собрание большинством голосов приняло декрет об упразднении титулов герцога, графа, маркиза, виконта, барона и шевалье. — Ред.

Письмо 352. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, вечер субботы, 3 июля 1790 г.

Как любезно с вашей стороны написать в тот же миг, как вы прибыли! Но, умоляю, не думайте, что, как бы я ни был рад вашим письмам, я хотел бы покупать их ценой вашей усталости — оговорка, которую я делаю заранее на случай моментов, когда вы можете быть более утомлены, чем от поездки в Лимингтон. Вы радуете меня добрыми вестями о мисс Агнес; и я был бы совершенно счастлив, если бы морской воздух оказался настолько полезен вам обеим, что дальнейшее путешествие стало бы излишним для вашего здоровья, по крайней мере на некоторое время; ибо — и я торжественно клянусь, что в этом соображении нет ни капли личного интереса — я буду чрезвычайно встревожен вашим отъездом на Континент, когда его охватило такое безумие. Вы видите по газетам, что пламя вспыхнуло во Флоренции: может ли тогда Пиза быть в безопасности? Фландрия не может быть безопасным путем; да и есть ли хоть какая-то часть Франции, где безопасно? В своем последнем письме я рассказывал вам об ужасах в Авиньоне. В Мадриде народ бунтует против войны с нами, и я убежден, что она не будет продолжена; но демон Галлии повсюду проявляет активность. Штаты, столь же глупые, сколь и жестокие, напечатали списки фамилий, которые бывшее дворянство должно принять или возобновить; как будто люди не знают своих собственных имен. Мне нравится речь королевы, о которой я слышал. Она отправилась с королем осмотреть стекольную мануфактуру, и, когда они проезжали мимо рынков, пуассардки приветствовали их криками; «Право слово, — сказала королева, — эти люди более вежливы, когда вы навещаете их, чем когда они навещают вас». Это свидетельствовало и о духе, и о добром расположении духа. Что до меня, то я настолько потрясен французским варварством, что начинаю думать, будто наша ненависть к ним — не национальный предрассудок, а естественный инстинкт; подобно тому как домашние животные рождаются с антипатией к хищным зверям.

Миссис Дамер пишет мне сегодня в письме, что леди Эйлсбери была очарована вами обеими (что никого из нас не удивило); и она никогда не видела двух человек, у которых был бы такой вкус к сельской жизни, не имея при этом собственного поместья. Возможно, так оно и есть; но, прошу прощения у ее светлости и у вас, я думаю, что люди, у которых есть собственное поместье, весьма склонны не любить никакое другое.

Я чувствую всю доброту вашего решения приехать в Туикенем в августе и, конечно, не буду больше возражать против него, хотя уверен, что буду считать каждый проходящий день; и когда они пройдут, они оставят на Строуберри меланхолический отпечаток, который я предпочел бы оставить в Лондоне. Два последних лета были бесконечно самыми приятными, что я провел здесь, ибо прежде у меня никогда не было столь приятного соседства. Все же я любил это место и не проводил никаких сравнений. Теперь же соседство останется и будет казаться в десять раз хуже; с отягчающим обстоятельством — воспоминанием о двух месяцах, в которых, возможно, были мимолетные розы, но, я уверен, остались и долговечные шипы. Вы говорите, что я пишу не с обычным воодушевлением: по крайней мере, я буду подавлять, насколько смогу, его отсутствие, хотя я плохой притворщик. (695)

Вы не упоминаете собор в Винчестере, который я дважды видел и которым восхищался; и ничего не говорите о Бевисмаунте и Нетли — очаровательном Нетли! В Линдхерсте вы проезжали мимо дворцовой лачуги моего королевского племянника; о котором у меня есть основания жалеть, что он когда-либо им стал, и я делал все, что мог, чтобы предотвратить это.

На позапрошлой неделе я встретил Мальборо у леди Дай. Герцогиня (696) выразила желание снова приехать и посмотреть Строуберри, так как в прошлый раз, когда она была здесь, все время шел дождь. Я предложил следующее утро: нет, она не могла: она ждала гостей к обеду; она полагала, что их брат, лорд Роберт (697), будет обедать с ними: я счел это немного странным, так как они только что выставили его из Оксфордшира; и я подумал, что обед — не повод на расстоянии четырех миль. В своей неспешной манере ее светлость не могла назначить время: и вот в пятницу, в половине восьмого, когда я собирался к леди Норт, они прибыли; и поскольку солнце садилось, а луна еще не взошла, вы можете судить, сколько они могли разглядеть сквозь все расписные стекла в сумерках.

(695) В письме, написанном в этом месяце Уолполу, мисс Мор спрашивает: «Где и как Берри? Надеюсь, они в пределах досягаемости вашего большого кресла, если вы прикованы к дому, и ваших прогулок, если вы выходите. Терпеть не могу их отъезд в Йоркшир: как говорит Хотспер: "Что они делают на севере, когда должны быть на юге?"» Мемуары, том II, стр. 235. — Ред.

(696) Леди Кэролайн Рассел; вышла замуж в 1762 году за герцога Мальборо.

(697) Лорд Роберт Спенсер, брат герцога Мальборо.

Письмо 353. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 9 августа 1790 г., ночью.

Г-н Николлс предложил быть вашим почтальоном; и хотя мне нечего, или почти нечего сказать, я подумал, что будет выглядеть любезнее отправить «ничего» в письменном виде, чем на словах.

«Ничего» первое. Итак, мир заключен, и акции выпили за его здоровье полную чашу; но когда они проснулись на следующее утро, то обнаружили, что просчитались, и что их величества, король Великобритании и король маленькой Испании, договорились заключить мир когда-нибудь, если смогут договориться о нем; и поэтому акции поджали хвосты: но, имея большое доверие к «когда-нибудь», они упали всего на две ступени. Я же, который никогда не верил, что будет война, держу свои пророческие акции на уровне номинала, а свое утешение — еще выше; ибо когда испанская гордость склоняется, а английская гордость имела честь побряцать оружием, смею сказать, мы будем довольны показным триумфом, как Испания будет довольна какой-нибудь секретной статьей, которая оставит ее примерно там же, где она была раньше. См. Фолклендские острова.

«Ничего» второе. Сватовство мисс Ганнинг к лорду Блэндфорду. Вы утверждали это так категорично, что, хотя я и сомневался, я сослался на вас. Увы! Все это возникло исключительно из-за слабоумия бедной старой Бедфорд, которая все еще твердит о соединительных союзах, но теперь отрекается от этого, как говорят, после протеста со стороны ее дочери.

«Ничего» третье. Из ничего не выйдет ничего, говорит король Лир и ваш покорный слуга.

Письмо 354. Графу Стрэффорду. Строуберри-Хилл, 12 августа 1790 г.

Я больше не должен притворяться, мой дорогой лорд, что этот край лишен новостей и развлечений. О! Мы можем вводить новшества так же, как и соседние народы. Если граф Стэнхоуп, хотя и не может быть трибуном, стремится быть плебеем, он может без всякого закона быть таким вульгарным, как того пожелает сердце; и хотя у нас нет национального собрания, чтобы приложить топор к корню дворянства, пэрство получило прецедент для того, чтобы самим лечь в канаву. Вчера вечером граф Бэрримор был настолько смирен, что исполнил шутовской танец и сыграл Скарамуша в пантомиме в Ричмонде в пользу Эдвина-младшего, комедианта (698); и я, как старый дурак, но называющий себя философом, который любит изучать человеческую природу во всех ее обличьях, пошел посмотреть на это представление.

Мистер Грей полагает, что какой-нибудь Мильтон или Кромвель может быть потерян для мира под личиной пахаря. Другие могут предположить, что какой-нибудь превосходный паяц может скрываться под красным бархатом и горностаем. Не могу сказать, что экспериментом вчерашнего вечера последняя гипотеза была доказана, как и обратное утверждение во Франции, где, хотя, кажется, есть много таких же кровожадных негодяев, как Кромвель, я не могу обнаружить у них никаких его способностей (699). Они не установили ничего похожего на конституцию; напротив, они, кажется, затягивают все, кроме насилия, насколько могут, чтобы сохранить свои «луи в день», что составляет больше двух третей того, что они, возможно, когда-либо видели за месяц. Я не люблю законодателей, которые так щедро платят себе! У них могла бы быть такая хорошая конституция, какую могли бы вынести двадцать четыре миллиона человек. Поскольку они проголосовали за армию в сто пятьдесят тысяч человек, я знаю, какой будет их конституция после прохождения через гражданскую войну. Короче говоря, я презираю их: они нанесли непоправимый вред свободе, ибо ни один монарх больше никогда не созовет штаты; и вся реальная польза, которая проистечет из их ярости, будет заключаться в том, что каждый король в Европе в течение этих двадцати, а может быть, и тридцати лет будет довольствоваться той прерогативой, которую имеет, не рискуя ее увеличивать.

Императрица России побила короля Швеции; а король Швеции побил императрицу России. Я больше рад тому, что оба побеждены, чем тому, что кто-то из них победил; ибо я, в отличие от наших газет и подобных им поклонников, не влюбляюсь в героев и героинь, которые ведут войну без малейшего повода. Мне нравится, что мы заключаем мир, был у нас повод или нет. Я вынужден заниматься европейскими новостями, мой дорогой лорд, ибо у меня нет своих, доморощенных. Не думаю, что вся моя чернильница могла бы выдумать еще хоть один абзац; и поэтому я прощаюсь с вами, с (ваша светлость знает) самыми добрыми пожеланиями здоровья и счастья. (700)

(698) В следующем месяце «Причуды дня» были исполнены в частном театре лорда Бэрримора в Уоргрейве. «Его светлость в роли садовника, — сообщали газеты, — был весьма комичен, и его юмор не был натянутым: все завершилось танцем, в котором был представлен любимый русский па в исполнении лорда Бэрримора и г-на Дельпини, что привело театр в восторг». — Ред.

(699) Гиббон в письме, написанном за несколько месяцев до этого из Лозанны лорду Шеффилду, делает следующие размышления: «Французская нация имела славную возможность, но они злоупотребили ею и могут потерять свои преимущества. Если бы они довольствовались свободным переводом нашей системы, если бы они уважали прерогативы короны и привилегии дворян, они могли бы воздвигнуть прочное здание на единственно верном фундаменте — естественной аристократии великой страны. Как отличается перспектива! Их король привезен пленником в Париж после того, как его дворец был обагрен кровью его гвардейцев; дворяне в изгнании; духовенство ограблено таким образом, что это бьет в корень всей собственности; столица — независимая республика; союз провинций распущен; пламя раздора разожжено худшими из людей, а честнейшие из Собрания — кучка диких мечтателей. Пока нет ни одного признака великого человека, Ришелье или Кромвеля, который появился бы, чтобы восстановить монархию или возглавить государство». — Ред.

(700) По-видимому, это было последнее письмо, адресованное Уолполом графу Стрэффорду. Его светлость скончался в Вентворт-Касле 10 марта следующего года на семьдесят девятом году жизни. — Ред.

Письмо 355. Сэру Дэвиду Далримплу. (701) Строуберри-Хилл, 21 сентября 1790 г.

Столько лет, сэр, прошло с тех пор, как я видел Берли, что я не могу в целом претендовать на то, чтобы хорошо помнить картины. Я помню, что там был избыток произведений Луки Джордано и Карло Дольчи, не первоклассных мастеров, и более поздних, чем превосходные. Граф Эксетер, который долго жил в Риме во времена этих двух художников, по-видимому, полностью использовал их во время своего пребывания там. Я не был поражен больше вас, сэр, знаменитой «Смертью Сенеки», хотя это одна из лучших работ Джордано. Возможно, стихи Прайора вознесли ее к части ее славы, хотя даже эти стихи уступают многим сочинениям этого очаровательного поэта. В целом Берли — благородный дворец, содержащий много прекрасных вещей, и внутренний двор поразил меня восхищением и почтением. Галерея Шекспира поистине совершенно неадекватна своим прототипам, но как она могла быть достойна их! Если бы мы могли вернуть ярчайшие светила живописи, могли бы они воздать должное Шекспиру? Был ли Рафаэль сам по себе таким же великим гением в своем искусстве, как автор «Макбета»? И кто мог бы нарисовать Фальстафа, кроме автора Фальстафа? Я полностью разделяю ваше мнение, сэр, что две картины Норткота, из «Короля Джона» и «Ричарда III», стоят во главе коллекции. В галерее поэтов и Писания Маклина есть гораздо лучшие картины, чем у Бойделла. «Обет Иеффая» Опи — поистине прекрасное произведение, и оно было бы таковым в любом собрании картин; тогда как «Смерть Бофорта» сэра Джошуа не достойна ни одного: чертенок — это бурлеск, и кардинал кажется испуганным им, как будто он перед ним, когда чертенок позади него. В издании сэра Томаса Хэнмера есть гравюра, которая передает факт просто, патетически и с достоинством, и именно так, как вы желаете, чтобы он был рассказан.

Мои взгляды на французскую политику совпадают с вашими так же, как и по вышеупомянутым предметам. Национальное собрание начало слишком нелепо и экстравагантно, чтобы не повергнуть свою страну в полнейшую путаницу; что не является способом исправления правительства, а скорее приведет к созданию худшего, каким бы плохим ни было старое, и тем самым они нанесут длительную рану свободе: ибо какой король когда-либо снова созовет штаты, если сможет этого избежать! Новые законодатели были педантами, а не политиками, когда провозгласили равенство всех людей. Мы все рождаемся такими, без сомнения, абстрактно; и физически способны оставаться такими, если бы было возможно установить совершенное правительство и дать одинаковое образование всем людям. Но являются ли они таковыми в нынешнем устройстве общества, при плохом правительстве, где большинство вообще не получило никакого образования, а было принижено, огрублено долгим рядом и смесью суеверий и угнетения, и свидетелями роскоши и пороков своих начальников, которым они могли только завидовать, а не наслаждаться? Это было все равно что выпустить тигров; а деградация дворянства указала на добычу. Можно ли было ожидать, что дикари, так подстрекаемые к бесчинствам и лишенные каких-либо представлений о взаимных обязанностях и обязательствах, впадут в регулярную систему действий в качестве граждан под управлением разума и справедливости? Это было разрывом всех уз общества, которые опыт человечества научил их считать необходимыми для взаимного удобства всех; и не было сделано никаких положений, никакой безопасности для тех, кто был уравнен, и кто, хотя они наслаждались тем, что имели при старой конституции, подвергались или могли подвергнуться обращению как преступники. С ними так и поступили: многих вырезали; и Национальное собрание не смеет мстить за них, так как они потеряли бы расположение опьяненной толпы. Это поведение было бессмысленным, или хуже. С не меньшей глупостью они стремились ожидать, что огромная масса людей, более просвещенных, по крайней мере, чем грубая толпа, будет сидеть в терпении под преследованием и лишением всего, что они ценили; я имею в виду дворянство и духовенство, которые могли быть ошеломлены, но были уверены в возрождении и в том, что будут гореть местью. Оскорбление было тем большим, что последующее поведение Национального собрания оказалось более постыдно нечестным, в том, что они платили себе ежедневно больше, чем две трети из них, возможно, видели за месяц; и эта позорная, самовольно присвоенная стипендия, поскольку она лишена всякой патриотической честности, разрушит и их власть; ибо, если создание конституции — такая прибыльная торговля, другие тоже захотят участвовать в грабеже своей страны; и, даже без гражданской войны, я убежден, что нынешнее Собрание не будет ни семилетним, ни даже трехлетним.

(701) Собрано впервые.

Письмо 356. Мисс Берри. Воскресенье, 10 октября 1790 г., день вашего отъезда.

Возможно ли писать моим любимым друзьям и удержаться от выражения скорби о потере вас; хотя это лишь продолжение того, что я чувствую с тех пор, как был ошеломлен вашим намерением уехать за границу этой осенью? Все же я не буду утомлять вас этим часто. В счастливые дни я улыбался и называл вас моими дорогими женами — теперь я могу думать о вас только как о любимых детях, которых я лишился! Как таковых я любил и люблю вас; и, очаровательные, как вы обе, у меня не было повода напоминать себе, что мне за семьдесят три. Ваши сердца, ваше понимание, ваши добродетели и жестокая несправедливость вашей судьбы (702) заинтересовали меня во всем, что касается вас; и вместо того, чтобы иметь повод краснеть за какую-либо неподобающую слабость, я горжусь своей привязанностью к вам и очень горжусь тем, что вы снисходите до того, чтобы проводить так много часов с очень старым человеком, когда все вами восхищаются, и самые бесчувственные признают, что ваш здравый смысл и осведомленность (я говорю об обеих) создали вас для общения с самыми умными представителями нашего пола, так же как и вашего собственного; и никто не может упрекнуть вас в претенциозности или жеманстве. Ваша простота и естественность подчеркивают все ваши другие достоинства — все эти прелести потеряны для меня, увы! когда у меня нет времени на потерю.

Чувствуя свою потерю, она будет занимать лишь часть моих мыслей, пока я не узнаю, что вы благополучно высадились и благополучно прибыли в Турин. Только когда вы будете там, и я узнаю об этом, моя тревога утихнет и перейдет в постоянную, эгоистичную печаль. Я смотрел на каждый флюгер, пока ехал сегодня по дороге, и был счастлив видеть, что каждый указывает на северо-восток. Пусть они сделают это завтра!

Я нашел здесь раму для Уолси, и завтра утром Киргейт поместит его в нее; а затем я начну разбирать маленькую гостиную, чтобы ее можно было перевесить для его приема. Я также послушался мисс Агнес, хотя и с сожалением; ибо, попробовав, я обнаружил, что ее «Аркадия» (703) подошла бы на место картины, которую она осуждает, и которая поэтому будет повешена в ее комнате; хотя последняя не должна уступать ничему другому, и не будет отложена в сторону, а будет висеть там, где я буду видеть ее почти так же часто. Я жажду услышать, что ее дорогая художница здорова; я думал, что она совсем не здорова вчера вечером. Вы скажете мне правду, хотя она в своем собственном случае, и только в нем, позволяет себе мысленную оговорку.

Простите меня за то, что сегодня вечером я не пишу ничего, кроме как о вас двоих и о себе. О чем еще я мог думать? Я не разговаривал ни с кем, кроме своих собственных слуг, с тех пор как мы расстались вчера вечером.

Я нашел здесь сообщение от мисс Хау (704) с приглашением на этот вечер — думаете, я не предпочел остаться дома, чтобы написать вам, так как это должно отправиться в Лондон завтра утром с дилижансом, чтобы успеть к почте во вторник! Мои будущие письма будут говорить о других вещах, когда я узнаю что-то стоящее повторения; или, может быть, о какой-нибудь мелочи, ибо я решил запретить себе сетования, которые утомили бы вас; и частота моих писем докажет, что нет никакого забвения. Если я доживу до того, чтобы увидеть вас снова, вы тогда рассудите, изменился ли я; но дружба, столь рациональная и чистая, как моя, и столь равная для обеих, вряд ли будет иметь какую-либо из ветреностей юности, когда в ней нет ни одного из ее других ингредиентов. Это было сладким утешением для того короткого времени, которое у меня могло остаться, попасть в такое общество; неудивительно тогда, что я несчастлив от того, что это утешение сокращено. Я не кичусь никакой философией, кроме той, которую мне дали долгое использование и знание мира — философией безразличия к большинству людей и событий. Я действительно кичусь тем, что не выгляжу смешным в этот очень поздний период моей жизни; но когда в моей привязанности к вам двоим нет ни грана страсти, и когда у вас обеих хватает здравого смысла не обижаться на то, что я говорю вам об этом (хотя я надеюсь, вы презирали бы меня за обратное), я не стыжусь сказать, что ваша потеря тяжела для меня; и что я примиряюсь с ней только надеждой на то, что зима в Италии, путешествия и морской воздух будут очень полезны для двух столь деликатных конституций, как ваши. Прощайте! Мои дорогие друзья, было бы тавтологией подписывать имя под письмом, каждая строка которого не подошла бы ни одному другому человеку в мире, кроме автора.

(702) Это намек на то, что отец мисс Берри был лишен наследства дядей, чьим законным наследником он был, и крупная собственность была оставлена его младшему брату. — М. Б.

(703) Рисунок мисс Агнес Берри.

(704) Джулия Хау, незамужняя сестра адмирала графа Хау, жившая в Ричмонде.

Письмо 357. Мисс Берри. Воскресенье, 31 октября 1790 г.

Возможно, я неразумно нетерпелив и жду писем раньше, чем они могут прийти. Я ждал письма из Лиона три дня назад, хотя миссис Дамер сказала мне, что я не получу его до завтра. Я получил одно сегодня; но увы! только из Пуга, на одиннадцать с половиной почтовых станций не доезжая до Лиона! О! Пусть миссис Дамер окажется права завтра! Что ж! Я должен быть счастлив прошлым; и тем, что у вас была такая восхитительная погода, и только одна маленькая авария с вашей каретой. У нас было такое же лето до прошлой среды, когда подул ураган. Я сказал ему: «Дуй, дуй, зимний ветер, я не обращаю на тебя внимания теперь!» но я не забыл вторник, 12-е; и теперь я надеюсь, что в следующую среду, когда миссис Дамер должна отплыть, будет так же спокойно, как сегодня (705). Я был в городе в четверг и пятницу, как и ее родители, чтобы попрощаться; что мы и сделали в пятницу вечером, ужиная все в Ричмонд-хаусе. Она отправилась вчера утром, а я вернулся сюда. Я рад, что у вас было развлечение увидеть Национальное собрание. Нашел ли мистер Берри его таким же величественным, как он намеревался, чтобы оно было? Брошюра Берка должна появиться завтра, а Калонн опубликовал увесистую, в четыреста сорок страниц (706). Я только начал ее, ибо там такое количество расчетов, и приходится так часто делать привал, чтобы свести миллиарды ливров к робу фунтов стерлингов, что моя голова заполнена только цифрами вместо аргументов, и я понимаю арифметику меньше, чем логику.

Наша война все еще висит на волоске, говорят; и что эта приближающаяся неделя должна положить конец ее колебаниям. Брабант, мне сказали, должен быть усмирен переговорами в Гааге. Хотя я говорю как газета, я не принимаю их манеру и не выдаю свои сведения любого рода за достоверные, если только «Газетт» не подтверждает статьи. Так, лорд Ловейн стал графом Беверли, а лорд — графом Дигби; но ни в одной «Газетт», хотя все еще в «Песнях Сиона», я не нахожу, что мисс Ганнинг — маркиза. Это не потому, что я полагаю, что вас заботит, кто делает шаг в аристократии; но я рассказываю вам эти мелочи, чтобы держать вас в курсе, и чтобы по возвращении вы не сделали только баронский реверанс, когда он должен быть ниже на два ряда горностая перед какой-нибудь новоиспеченной графиней. Это все, что предлагает рынок новостей. Ваше описание Национального собрания и Марсова поля были оба восхитительны; но алтарь из досок и холста кажется типом их бренной конституции, как их воздушные шары были раньше. Французские видения обычно полны пара и заканчиваются соответственно. Я был у миссис Гренвилл (707) сегодня вечером, у которой была небольшая вечеринка для герцогини Глостерской: было много расспросов о моих женах.

(705) Миссис Дамер собиралась провести зиму в Лиссабоне из-за своего здоровья.

(706) Это было его «Письмо о состоянии Франции, настоящем и будущем»; перевод которого появился в следующем году. — Ред.

(707) Маргарет Бэнкс, вдова достопочтенного Генри Гренвилла, скончавшегося в 1784 году. Их единственная дочь вышла замуж в 1781 году за виконта Махона, впоследствии графа Стэнхоупа.

Письмо 358. Мисс Берри. Парк-плейс, 8 ноября 1790 г.

Ни одного письма с Пуга! Думаю, вы можете догадаться, как я беспокоюсь! Это не вина ветра, который дул со всех сторон. Сегодня я не могу узнать, ибо по понедельникам почта не приходит. Что могло послужить причиной того, что я не получил писем из Лиона, когда 18-го числа прошлого месяца вы были в двенадцати почтовых станциях от него? Теперь я жалею, что приехал сюда, чтобы из-за смены места письмо не затерялось, не зная, где меня найти; и все же я оставил распоряжения Киргейту отправить его вслед за мной, если оно придет в Строуберри в субботу. Я возвращаюсь туда завтра, но не раньше, чем придет почта. Я пишу вам сейчас, пока компания ушла гулять, чтобы отвлечь свое нетерпение; что, однако, плохой рецепт, и не совсем способ выбросить вас из головы.

Первая и великая новость — умиротворение с Испанией. Курьер прибыл в четверг утром с самым покладистым ответом на наш ультиматум: что это было, я не знаю, да и не очень забочусь. Мир меня устраивает, и со своей стороны я не буду торговаться об условиях. У меня хорошее общее пищеварение, и не мелочь будет лежать у меня на желудке, когда я не прикладываю руку к приготовлению ингредиентов.

Умиротворение Брабанта, вероятно, будет вторым томом. Император и их величества Великобритании и Пруссии, и его светлость Республика Голландия послали карточку его мятежному высочеству Брабанта, и они дают ему всего три недели, чтобы подчиниться своему старому государю: на обещание общего прощения — или выбор из шестидесяти тысяч человек, готовых выступить без прощения.

Третий том, ожидаемый, но еще не в печати, — это контрреволюция во Франции. Об этом я не знаю ничего, кроме слухов; но это, безусловно, не самое невероятное событие, которое предсказывали слухи. В этой стране акции Национального собрания упали до банкротства. Их единственный ренегат, аристократ граф Стэнхоуп, вместе с Д. У. Расселом вычеркнул свое имя из Революционного клуба; но роковой удар был наконец нанесен мистером Берком. Его брошюра (708) вышла неделю назад и намного превосходит то, что ожидалось, даже его самыми горячими поклонниками. Я прочитал ее дважды; и хотя в ней триста пятьдесят страниц, я хотел бы выучить каждую страницу наизусть. Она возвышенна, глубока и весела. Остроумие и сатира одинаково блестящи; и все в целом мудро, хотя в некоторых пунктах он заходит слишком далеко: все же в целом в ней гораздо меньше недостатка суждения, чем можно было ожидать от него. Если бы ее можно было перевести — что, из-за остроумия, метафор и аллюзий, почти невозможно, — я бы подумал, что она стала бы классической книгой во всех странах, кроме нынешней Франции (709). Их трибунам она говорит кинжалами, хотя, в отличие от них, не использует ни одного. Семь тысяч экземпляров уже раскуплены книготорговцами, и готовится новое издание. Надеюсь, вы скоро ее увидите. На этом заканчивается моя газета.

Здесь сейчас никого нет, кроме миссис Херви, миссис Э. Херви и миссис Коттон: но что я обнаружил в субботу? Ну, принца Фюрстенберга (710), его сына и наставника сына! Я был готов развернуться и уйти обратно: но они на самом деле оказались совсем не неприятными. У посла нет ни малейшей немецкой чопорности или высокомерия; он чрезвычайно любезен и настолько семейный человек, что с удовольствием говорил о своей жене и восьми детях, и о своей любви к ним. Он понимает английский, хотя не говорит на нем. Сын, добродушный юноша пятнадцати лет, кажется хорошо информированным: наставник, офицер средних лет, говорит по-английски так идеально, что даже по его акценту я не обнаружил бы в нем иностранца. Они остались на ночь и уехали в Оксфорд на следующее утро, прежде чем я встал.

9 ноября, ночью.

Сегодня утром, прежде чем я покинул Парк-плейс, я испытал облегчение и радость, получив ваше письмо от 24 октября из Лиона. Оно было бы еще более желанным, если бы было датировано Турином; но, поскольку вы до сих пор не встретили никаких препятствий, я верю, что вы выбрались из Франции так же хорошо, как и проехали через нее. Я также надеюсь, что мисс Агнес лучше, как вы говорите; но когда человек очень беспокоится о ком-то, доверчивость не делает больших шагов в пропорции. Я не удивлен, что вы находите вотуринов, или кого-либо, или что-либо дороже: где весь кредит и весь контроль сметены, каждый человек будет тираном в пропорции к своим потребностям и своей силе. Общества были изобретены, чтобы смягчить силу: но, кажется, сила была свободой, и много пользы может принести французам избавление от всего, кроме насилия! — которое, я верю, они скоро вкусят во всех отношениях! Вы можете заставить меня улыбнуться, желая, чтобы я продолжал свою привязанность. У меня осталось так много времени для непостоянства? В течение семидесяти лет я не был очень ветреным в своей дружбе: за все эти годы я никогда не находил такой пары, как вы и ваша сестра. Если бы я встретил пару, превосходящую вас, — но они не должны быть лишены ни одного из качеств, которые я нахожу в вас двоих, — почему, возможно, я могу измениться; но с этим двойным залогом на мои привязанности я не думаю, что вы в большой опасности потерять их. Вы получите своевременное уведомление, если вторая пара упадет с небес и попадется мне на пути.

(708) Знаменитые «Размышления о революции во Франции»; которых было продано около тридцати тысяч экземпляров за сравнительно короткий промежуток времени. — Ред.

(709) Французский перевод, сделанный г-ном Дюпоном, вскоре после этого появился и распространил репутацию труда по всей Европе. Император Германии, Екатерина Российская и французские принцы передали мистеру Берку свое теплое одобрение, а несчастный Станислав Польский прислал ему свой портрет на золотой медали. — Ред.

(710) Ландграф Фюрстенберг был послан императором Леопольдом, чтобы уведомить о своем избрании королем римлян и последующей коронации императором Германии. — Ред.

Письмо 359. Мисс Берри. 11 ноября 1790 г.

Я получил письмо от миссис Дамер из Фалмута. Она сильно страдала от холода и усталости, и, вероятно, отплыла в субботу вечером, и может быть в Лиссабоне к этому времени, как вы, я верю, в Италии. Брошюра мистера Берка совсем вскружила голову доктору Прайсу. Он взобрался на стол в их клубе, провозгласил тост за то, чтобы наш Парламент стал Национальным собранием, и за то, чтобы не принимать больше пэров в их собрание, потеряв единственного, который у них был. Они сами очень похожи на французские штаты: еще два члена взобрались на стол (их кафедру) и сломали его: да будет так!

Маркизат (711) все там же — быть или не быть. Говорят, герцогине Аргайл хуже. Делла Круска (712) опубликовал поэму под названием «Лавр свободы», которая, как и у «бешеных», смешала и перевернула все идеи. Там есть паутинные слезы и шелковые океаны — первый раз, конечно, что кто-то когда-либо плакал паутиной, или что море было сделано из падусуа (713). Есть, кроме того, яростная тирада против значительной особы, о которой, как предполагается, автор ревновал, как о слишком обласканной несколько лет назад определенной графиней. Вы можете догадаться, почему я не более откровенен: по той же причине я прошу вас вообще не упоминать об этом; это было бы чрезвычайно неприлично. Поскольку Парламент соберется через две недели, и город станет полнее, мои письма могут стать более забавными; хотя, если погода не станет хуже, я не внесу свою худобу в его полноту. Прощайте!

(711) Имеется в виду сообщаемое замужество мисс Ганнинг за маркизом Блэндфордом. — Б.

(712) Роберт Мерри, эсквайр, который в это время писал в газетах под этой подписью и тем самым стал объектом едкой сатиры автора «Бавиады» и «Мэвиады» —

(713) «Смотри, Делла Круска, запертый в своем кабинете, он трудится, чтобы дать выход сырой концепции; абортивные мысли, которые путают правое и неправое, истина принесена в жертву буквам, смысл — звуку; ложный блеск, несообразные образы сочетаются, и шум и бессмыслица болтают через строку». — Ред.

(714) Помимо вышеуказанного, г-н Гиффорд приводит из той же поэмы: «угрюмые монархи, сияющие реки, охлаждающие водопады, ленивые Луары, веселые Гаронны, глянцевое стекло, смешивающееся убийство, бесстрашный день, буквенные молнии, восхитительные дилатации, тонущие печали, реальное рассуждение, смягчающие милосердия, росистые влажные пары, которые сметают безмолвные болота и т. д. и т. д.». — Ред.

Письмо 360. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, четверг, 18 ноября 1790 г.

Во вторник утром, после того как мое письмо ушло на почту, я получил ваше от 2-го (как и все остальные) из Турина, и оно доставило мне очень мало той радости, которую я так много обдумывал получить от письма оттуда. И почему не доставило? — потому что я получил одно в субботу, которое предвосхитило и увеличило все удовлетворение, которое я предназначал для Турина. Вы найдете мое письмо во вторник, если когда-нибудь получите его, опьяненным Шамбери; за что, и за всю вашу любезную пунктуальность, я приношу вам миллион благодарностей. Но как жестоко обнаружить, что вы не нашли ни одного из моих писем в Турине! Там должно было быть по крайней мере два, от 16 и 19 октября. С тех пор я направил туда одно от 25-го; но увы! по незнанию, ни на одном из них не было «par Paris»; и Бог знает, на скольких маленьких немецких дворах они могли делать привал! Я поставлю «par Paris» на этом; но прошу вас сказать мне, как только сможете, какой путь самый короткий и самый безопасный; то есть, по которому вы, скорее всего, получите их. Вы отдаете мне должное, заключая, что в этом случае не было никакой моей небрежности; действительно, мне было стыдно за множественность моих писем, когда мне почти нечего было сказать вам, кроме моей собственной тревоги услышать о том, что вы спокойно обосновались во Флоренции, вне досягаемости всех волнений. И как я мог не бояться, что вас потревожит какой-нибудь случай в нынешнем состоянии Франции! И как ваше здоровье могло поправиться в плохих гостиницах, и пока вы не сможете где-то отдохнуть? Отдых у вас будет во Флоренции, но я буду бояться зимы для вас там: я страдал от холода там больше, чем в любом месте в моей жизни; и никогда не приходил домой ночью без боли в груди, которую я никогда не чувствовал в другом месте, хотя тогда я был очень молод и в полном здравии. Если кто-либо из вас пострадает там в каком-либо виде, я надеюсь, вы удалитесь в Пизу.

Моя тревога, которая представляла так много опасений мне, прежде чем вы отправились, я обнаружил, и огорчен этим, не была совсем неправа. Некоторые неудобства, я убежден, вы перенесли: все же трудность высадки в Дьеппе, и обыск ваших бедных безобидных сундуков в Бургуэне, и жалкие жилища, с которыми вы были вынуждены смириться в Турине, сильно влияют на меня: и я предпочел бы потерять весь авторитет как пророк, раз уж я не мог предотвратить ваше путешествие. Пусть оно послужит вашему здоровью! Я сомневаюсь, что оно поможет в каком-либо другом отношении, как вы уже обнаружили по вотуринам. Что касается удовольствия, возможно ли лишить себя так радикально всего эгоизма, чтобы желать, чтобы вы нашли Италию такой же приятной, как вы находили ее раньше? Во всех других отношениях я очень горячо надеюсь, что в вашем плане не будет никаких препятствий. Если вы будете разочарованы в чем-либо, вы знаете, какое теплое сердце открыто, чтобы принять вас обратно; и так же будет и ваш собственный Клайвден (714).

Я рад, что вы встретились с епископом Аррасским(715), и мне очень приятно, что он меня помнит. Я часто виделся с ним у моей дорогой старой подруги(716) и считал его лучшим из всех французов, которых я когда-либо знал. Он чрезвычайно рассудителен, непринужден, оживлен и лишен предрассудков. Если он снова встретится вам на пути, прошу вас, передайте ему, сколь искренне я к нему расположен. Он жил в теснейшем согласии со своим братом, архиепископом Турским, с которым я был знаком гораздо меньше и не знаю, жив ли он.

С момента моего письма во вторник я ничего не слышал. Поскольку я все еще надеюсь, что его предшественники дойдут до вас, я не стану повторять пустяковые новости, которые сообщал в них. По правде говоря, это лишь проверка, является ли пометка «par Paris» лучшим пропуском, чем адрес без нее; но мне прискорбно осознавать, что к досаде от разлуки с вами добавилась трудность переписки. Письма к вам стали моим главным занятием. Хотел бы я, чтобы Европа и ее распри оказались в Ост-Индии, если уж они мешают нам, мирным людям, не имеющим никакого отношения к их склокам. Герцогиня Глостерская, заходившая ко мне вчера, просила передать вам обоим свои комплименты. Мисс Фолдсон(717) до сих пор не прислала мне ваши портреты: я был в городе в понедельник и посылал упрекнуть ее в том, что она дважды нарушила обещание; ее мать сказала моему слуге, что мисс в Виндзоре, рисует королеву и принцесс. Это не минутное дело. Я рад, что не все принцы сейчас на месте.

Я подумываю остаться здесь, пока погода не испортится совсем; чего пока еще не случилось, хотя она и не так хороша, как та, что, к моей радости, встретила вас. У меня нет ни Сомерсет-стрит, ни Одли-стрит, чтобы принять меня: миссис Дамер тоже уехала. Конуэи останутся в Парк-плейс до Рождества. Сейчас совершенно не в моде для дам стареть и сидеть дома по вечерам. Они, конечно, приглашают вас время от времени, но не ждут вашего прихода до полуночи; что довольно поздно, чтобы начинать день, если только вы не родились всего двадцать лет назад. Я не осуждаю моду, которую должны задавать молодые, ибо старым этого делать точно не следует; но дуб, который сто лет рос по-своему, не может за три года превратиться в тополь, только потому, что сейчас модно сажать ломбардские тополя.

Что бы я вынес, если бы ваши письма, подобно моим, блуждали по Германии! Я-то был уверен, что вы писали, и вы были в безопасности. Доктор Прайс, который в прошлом году тщетно точил свои древние когти, был полностью обезоружен Берком, а «Революционный клуб» развенчан не меньше, чем призрак из Кок-лейн; но вы, желая провести спокойную зиму в Италии, решили пройти сквозь огненную печь. К счастью, вы не обгорели, и письмо из Шамбери успокоило все мои страхи, но отнюдь не убедило меня в том, что я был совершенно прав, пытаясь удержать вас дома. Не суют же руку в огонь, чтобы сорвать заусенец; и хотя здоровье — вещь прекрасная, никто из вас не был настолько нездоров, чтобы идти на такой опрометчивый эксперимент. Я не был бы столь нелеп, чтобы возвращаться к старым доводам, которые, к счастью, не стали пророчествами, если бы моя огромная тревога о вас не побуждала меня заранее убедить вас вернуться через Швейцарию и Фландрию, если последняя будет усмирена, а Франция — нет; в чем я не вижу никаких признаков.

Прошу, простите меня, если части моих писем порой утомительны; но могу ли я всегда казаться веселым, когда вы двое в отъезде, а вам предстоит еще долгий путь, да и море снова пересекать? Мои страхи не могут уснуть, как пари в фараоне, до новой сдачи, в которой я и тогда не был бы уверен в выигрыше. Если я снова увижу вас, я сочту, что выиграл еще одну миллелеву, как однажды в буквальном смысле и сделал; с той лишь разницей, что я был категорически против того, чтобы рисковать хоть грошом в игре под названием «путешествие». Прощайте!

(714) Малый Строуберри-Хилл, который он тогда так назвал.

(715) М. де Конзи. Этот достойный прелат в 1801 году отказался от Парижской архиепископии, предложенной ему Бонапартом, и скончался в Лондоне в декабре 1804 года на руках у Месье, впоследствии Карла X. — Прим. ред.

(716) Мадам дю Деффан.

(717) Впоследствии миссис Ми.

Письмо 361. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, вечер пятницы, 27 ноября 1790 г. (стр. 463)

Я жду письма из Флоренции, не с полным терпением, хотя едва ли мог бы получить его, даже если бы вы прибыли, как и намеревались, 12-го числа; но двадцать искушений могли задержать вас в той стране, где есть на что посмотреть и что послушать; мое главное нетерпение — узнать, что вы получили хотя бы некоторые из моих писем. Я также хочу знать, хотя пока не могу, хотите ли вы, чтобы я адресовал «Par Paris» или как прежде. В этом состоянии неопределенности я не подготовил это письмо к отправке сегодня утром; и хотя парламент собрался вчера, у меня нет ни слова новостей для вас, так как дебатов не будет, пока все члены не принесут присягу, что займет два или три дня. Более того, я все еще здесь: погода, хотя и очень дождливая, совсем теплая; и у меня в Ричмонде гораздо более приятное общество, с небольшими компаниями и лучшим распорядком дня, чем в городе, и так будет до Рождества, если только сильный холод не погонит меня туда. Леди Дай, Селвин, Пенны, Онслоу, Дугласы, Макензи, Кины, леди Маунт-Эджкамб — все остаются, и некоторые из них встречаются каждый вечер. Буффлеры тоже постоянно приглашены, и графиня Эмили иногда приносит свою арфу, на которой, говорят, играет лучше Орфея; но так как я никогда не слышал его ни на земле, ни у Прозерпины, я не берусь судить. Лорд Фицуильям(718) тоже был здесь; но в субботу вечером подвергся величайшей опасности погибнуть в жестокий шторм между Кале и Дувром, в чем капитан признался ему, когда они высадились на берег. Думаете, у меня не сжалось сердце при воспоминании о том самом вторнике, когда вы плыли в Дьеп?

(718) Ричард, седьмой и последний виконт Фицуильям, щедрый благотворитель Кембриджского университета. Скончался в 1816 году. — Прим. ред.

Письмо 362. Мисс Агнес Берри. Строуберри-Хилл, воскресенье, 29 ноября 1790 г. (стр. 464)

Хотя я пишу обеим сразу и считаю, что ваши письма приходят в равной степени от обеих, мне доставляет удовольствие видеть вашу руку как с пером, так и с карандашом, и вы выражаете себя одинаково хорошо и тем, и другим. Ваша часть в том письме, которое я имел счастье получить только что, необычайно обязала меня тем, что вы избавили меня от ужаса знать, что вам пришлось пересекать бурный поток после сильного дождя. Ни одна кошка так не боится воды для себя, как я стал бояться за вас. Этот страх, который продлится еще много месяцев, усиливает мое горячее желание вашего возвращения ранней осенью, чтобы вам не пришлось пересекать зимой ни пресные воды, ни «шелковистый» океан. Как бы ни было драгоценно наше островное положение, я готов вместе с тем французом пожелать, чтобы вы могли как-нибудь добраться до него по суше: «Oui, c'est une isle toujours, je le sais bien; mais, par exemple, en allant d'alentour, n'y auroit-il pas moyen d'y arriver par terre?»

Корреджо никогда не нравился мне соразмерно своей славе; его грация граничит с гримасой; рот прекрасного Ангела в Парме изгибается почти в полумесяц. И все же я предпочитаю Корреджо тяжеловесному отсутствию грации у Гверчино, который для меня — немецкое издание Гвидо. Мне жаль, что книготорговец не дал вам «Отранто». Эдвардс сказал мне более двух месяцев назад, что каждый день ожидает весь тираж; и он ни разу не упомянул, что ждет моих правок. Я заставлю Киргейта написать ему, ибо я уже говорил вам, что все еще здесь. У нас было много дождей, но не было наводнения; а вчера и сегодня стояли флорентийские небеса.

Из города я ничего не знаю; кроме того, что в пятницу, после тронной речи короля, граф Стэнхоуп произнес самую неистовую речь о Национальном собрании и против книги Калонна, которую он хотел предать суду за государственную измену(719). Его каждую минуту прерывали громкие взрывы смеха; что было единственным ответом, который он получил или заслужил. Его суффраган Прайс опубликовал короткий, трусливый и двусмысленный ответ Берку, в котором притворяется, что его триумф над королем Франции относился к июлю, а не к октябрю, хотя его проповедь была произнесена в ноябре. Credat — но не Judaeus Apella, как так остроумно говорит мистер Берк об ассигнатах(720). Мистер Гренвиль, государственный секретарь, возведен в пэры, говорят, чтобы помогать лорду-канцлеру в Палате лордов: однако газеты утверждают, что канцлер не в духе и уйдет в отставку — первое может быть правдой, второе — вероятно, нет(721).

Ричмонд, моя метрополия, процветает необычайно. Герцог Кларенс прибыл в свой дворец там прошлой ночью, между одиннадцатью и двенадцатью, когда я возвращался от леди Дуглас. Его старший брат и миссис Фицгерберт обедают там сегодня с герцогом Куинсберри, как сказал мне его светлость, заходивший сюда утром, на том самом месте, где жил Карл I и где находятся портреты его главных придворных из Корнбери. Куинсберри наконец обосновался в том дворце, и у него там часто бывают гости и музыка по вечерам. Я намерен пойти.

Полагаю, никого из моих флорентийских знакомых уже нет в живых. Самой красивой женщиной там в мои дни была мадам Грифони, моя прекрасная Джеральдина: сейчас она была бы Мафусаилом и гораздо больше походила бы на ужасный портрет, который у меня есть, работы одноглазого немецкого художника. Я жил тогда с сэром Горацием Манном в Каса-Маннетти на Виа деи Санти Апостоли, у Понте-делла-Тринита. Прошу вас, поклонитесь работам Мазаччо, если хоть что-то осталось; хотя я думаю, что лучшие сгорели в церкви. Сам Рафаэль заимствовал у него. Фра Бартоломео также является для меня одним из эталонов великих идей, а «Персей» Бенвенуто Челлини — соперник античности, хотя миссис Дамер этого не признает. Напротив «Персея» находится красивый небольшой фасад дома, всего с тремя окнами, спроектированный Рафаэлем; и еще один, кажется, возле Порта Сан-Галло, и я полагаю, он называется Каса-Панчатичи или Пандольфини.

(719) В отчете о речи лорда Стэнхоупа, как он приведен в «Парламентской истории», нет выражения желания, чтобы М. Калонн был «предан суду за государственную измену». Благородный граф сказал, что утверждение, будто гражданская война встретит поддержку всех коронованных особ Европы, является скандальным пасквилем на короля Англии и может подвергнуть опасности жизни многих уроженцев Шотландии и Ирландии, проживающих тогда во Франции. — Прим. ред.

(720) «Собрание сделало в своих речах некое хвастливое заявление, нечто, я скорее думаю, выходящее за рамки законодательной компетенции; а именно, что нет никакой разницы в стоимости между металлическими деньгами и их ассигнатами. Это было хорошее, веское доказательство веры, провозглашенное под анафемой достопочтенными отцами этого философского синода. Credat, кто угодно, но только не

Judaeus Apella». — Прим. ред.

(721) В дневнике мистера Уилберфорса за этот год есть следующая запись: «22 ноября. Обедал с мистером Питтом. Он рассказал мне о пэрстве Гренвиля и истинных причинах — недоверии к лорду Терлоу. Видел ответ Терлоу на эту новость. Сказал Питту пару серьезных слов». См. «Жизнь», том I, стр. 284. — Прим. ред.

Письмо 363. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 20 декабря 1790 г.; очень поздно ночью. (стр. 465)

Французский пакетбот, который, как говорили, пропал в прошлый вторник и подавал сигналы бедствия, был спасен, но не привез никаких писем; однако три фламандских почты, которые задерживались, прибыли и привезли письма, и, к моей невыразимой радости, два от вас от 22-го и 29-го числа прошлого месяца, сообщающие мне, что вы получили мои письма вплоть до № 4 и 5. Благодарю все звезды в телескопе Гершеля или за его пределами, что наша переписка вне досягаемости Франции и всех ее разорений! Благодарю вас миллион раз за все ваши подробности о вас самих. Когда даже опасение какой-либо опасности так сильно тревожит меня, судите сами, интересуюсь ли я каждой подробностью ваших удовольствий и развлечений! Флоренция была моим восторгом, как и вашим, но, не знаю почему, я хотел бы, чтобы она вам не нравилась так сильно; и после галереи как будет выглядеть любая грошовая галерея? Действительно, что касается ваших Боболи, которые я считал ужасными еще пятьдесят лет назад, прежде чем пастухи увидели звезду вкуса на западе и их стадам были возвещены радостные вести, я думаю, что нет ни одного акра на берегах Темзы, который должен был бы склонить перед ними голову.

О книге мистера Берка, если я еще не высказал вам свое мнение, делаю это сейчас: это одно из лучших сочинений в печати. В ней есть разум, логика, остроумие, истина, красноречие и энтузиазм в самых ярких красках. Что она нанесла смертельный удар мятежу, я верю и надеюсь; потому что ярость брабантцев — которых, однако, как пострадавших, я жалел и полностью отличал от диких галлов — и неприкрытая и гнусная несправедливость последних сделали почти любое состояние предпочтительнее такой анархии и запустения, которые растут с каждым днем. Восхищаясь таким образом, я очень далек от того, чтобы подписываться под всеми принципами мистера Берка. Работа, я не сомневаюсь, будет впоследствии использована для поддержки весьма высоких доктрин; и вам я скажу, что считаю ее апокрифом, который на многих советах епископов будет добавлен к Ветхому Завету. Тем не менее, такой Альманзор был нужен в этот кризис; и его враги показывают, как глубоко они уязвлены своими оскорбительными памфлетами. Их амазонские союзницы во главе с Кейт Маколей(722) и мегерой Барболд, которых мистер Берк называет нашими poissardes, изрыгают свою ярость по восемнадцать пенсов за голову и вернутся в Флит-дитч, более удачливые в том, что будут забыты, чем их предшественницы, увековеченные в «Дунсиаде». Теперь я должен пожелать вам спокойной ночи; а ночь уже переходит в утро. Прощайте, все трое!

(722) Памфлет под названием «Замечания к размышлениям достопочтенного Эдмунда Берка о революции во Франции; в письме к графу Стэнхоупу» приписывался миссис Маколей. — Прим. ред.

Письмо 364. Мисс Берри. Беркли-сквер, суббота, 22 января 1791 г. (стр. 466)

Я был крайне неохотно вынужден сообщать вам такие плохие новости о себе в двух последних письмах; но, поскольку я не мог скрыть все, лучше было сказать вам всю правду. Хотя я не знаю, была ли реальная опасность, я не мог быть настолько слеп к собственному возрасту и слабости, чтобы не думать, что при таком количестве подагры и лихорадки исход вполне может быть фатальным: и поэтому было лучше, чтобы вы были готовы к тому, что может случиться. Опасность, по-видимому, полностью миновала: кажется, подагра больше не вернется. У меня нет лихорадки, очень хороший аппетит, и я хорошо сплю. Мистер Уотсон(723), который сама нежность и внимание, сегодня убежден, что я восстановлю подвижность левой руки; на что я отчаялся гораздо больше, чем на правую, так как она была поражена тремя неделями раньше. Я невероятно исхудал и изменился, как вы бы обнаружили, если бы когда-нибудь снова увидели меня. Но эта болезнь развеяла все видения; и, поскольку у меня мало перспектив провести еще одну счастливую осень, я должен отучить себя от всего, что отравляло бы мое оставшееся время разочарованиями.

Ваш № 15 пришел два дня назад и доставил мне удовольствие узнать, что вам обеим стало лучше от верховой езды, что, надеюсь, вы продолжите. Я также рад, что вы довольны своей герцогиней Флери и своим профессором латыни: но признаюсь, если не считать вашего климата и шестисот верблюдов, мне кажется, вы не встретили никакого сокровища, которое не могли бы найти здесь, не отъезжая на двадцать миль: и даже верблюдов, согласно написанию Соама Джениньянса, можно было получить от Каррика и других мест.

Сомневаюсь, что вы применяете «De Amicitia» Туллия слишком благоприятно: по крайней мере, боюсь, нет такого параграфа, который оправдывал бы 73 и 27.

Понедельник, 24-е.

Думаю, я доставлю вам удовольствие, сказав, что теперь я совершенно уверен в выздоровлении от нынешнего приступа. Со мной почти всегда случалось во время значительных приступов подагры иметь одну критическую ночь, которая знаменует ее отступление: в конце двух разных приступов я каждый раз спал по одиннадцать часов. Морфей сейчас не так молод и не так щедр; но, с перерывом на несколько минут, он подарил мне восемь часов прошлой ночью: и с этого я буду отсчитывать свое выздоровление. Теперь я начну принимать немного гостей; и, поскольку парламент соберется через неделю, мои письма, вероятно, не будут такими скучными, как были; и у меня не будет повода, да и нужды, так много говорить о себе, от чего, я уверен, другие должны устать, когда я сам так устал.

Вторник, 25-е.

Старая миссис Френч(724) наконец скончалась, и я на грани того, чтобы потерять, или уже потерял, своего старейшего знакомого и друга, Джорджа Селвина, который вчера был при смерти. Эти несчастья, хотя они могут быть таковыми лишь короткое время, очень чувствительны для стариков; но его я действительно любил не только за его бесконечное остроумие, но и за тысячу добрых качеств. Леди Сесилия Джонстон была здесь вчера. Я много говорил за вас, а она столько же вам. Ганнинги все еще валяют дурака, и, возможно, кто-то с ними; но я не могу рассказать вам подробности сейчас. Прощайте!

(723) Его хирург.

(724) Ирландская леди, которая в последнюю часть своей жизни имела загородный дом в Хэмптон-Корте.

Письмо 365. Мисс Берри. Суббота, 29 января 1791 г. (стр. 468)

Voici de ma propre écriture! — лучшее доказательство того, что я выздоравливаю, хотя и не быстро, что не является темпом моего возраста. Ибо за последние шесть дней я поправился больше, чем ожидал. Моя левая рука, пораженная первой, самая медлительная, и на нее у меня меньше всего надежд. Ревматизм, который я считал таким ясным и преобладающим, ушел настолько полностью, что теперь я скорее думаю, что это была гусарская подагра, атакуя летучими эскадронами аванпосты. Неважно, что именно, но мне было очень плохо; и вы могли видеть, что я думал о себе: и я не выдержу много таких побед. Мое лицо было настолько полностью изменено, что я сам не мог его узнать. Его очертания вернулись на свои места, хотя и с глубокими провалами. Это правдивая картина, и слишком длинная — о себе; и слишком отвратительная для браслета. Apropos, ваша милая мисс Фолдсон, я полагаю, пишет портреты всех наших принцесс, чтобы отправить их всем принцам на земле; ибо, хотя я послал ей несколько письменных напоминаний, она не соизволила ответить ни на одно письменно. Я не знаю, не назначена ли миссис Буллер тоже королевским академиком; ибо, хотя я просил «очаровательного человека», который должен был обедать с ней в тот день, сказать ей больше недели назад, что я был бы рад ее видеть, она не обратила на это ни малейшего внимания. Мистер Батт — то же самое; который был у Кембриджей, когда я был в худшем состоянии, и знал об этом, ни разу не осведомился обо мне ни в городе, ни в деревне. Так что вы видите, что вы увели своих друзей от меня, как и самих себя: и не их я жалею; или, скорее, на самом деле, я пережил всех своих друзей! Бедный Селвин ушел, к моему прискорбию; и неудивительно, что Укалегон чувствует это!(725) Он оставил около тридцати тысяч фунтов мадемуазель Фаньяни(726); двадцать из которых, если у нее не будет детей, должны отойти детям лорда Карлайла; герцог Куинсберри — остаточный наследник. Старая Френч умерла так же глупо, как и жила, и оставила шесть тысяч фунтов не знаю кому; но которые должны быть выручены из ее рассудительной коллекции всякого хлама, картин и т. д.

Прошу, насладитесь следующей историей: Кэролайн Вернон, фрейлина, проиграла на днях двести фунтов в фараон, и Мартиндейл записал это. Он сказал, что предпочел бы вексель на ее банкира. «О! с удовольствием»; и она дала ему его. На следующее утро он поспешил к Драммонду, боясь, что все ее деньги будут сняты. Сказал клерк: «Желаете получить содержимое немедленно?» «Безусловно». «Почему, сэр, вы читали записку?» Мартиндейл взял ее; там было: «Оплатить предъявителю двести ударов, хорошо приложенных». Нимфа сама рассказывает эту историю; и все же я думаю, что у клерка было больше юмора, чем у них обоих.

«Ганниниада»(727) подходит к концу. Генерал несколько недель назад, чтобы доказать равенство своей дочери любому браку, буквально поместил в газеты, что он сам является тридцать вторым потомком в линии от Карла Великого; — oui, vraiment! И все же ему лучше было бы, как мадам у Прайора,

«Чтобы сократить дело, возвести род к Адаму»,

Однако этот каролингский герой не допускает, что письма — подделки, и скорее подозревает романистку, свою леди(728), в авторстве; и если она таковая, вероятно, мисс Карл Великая не совсем невинна в этом заговоре: хотя она все еще утверждает, что ее будущая свекровь действительно давала ей много поощрения; что, учитывая поведение ее светлости в отношении своих детей, не самая невероятная часть этой странной истории. Я написал это в два приема и теперь отдохну.

Воскресный вечер.

Я хотел бы, чтобы жалобы на людей за то, что они бросили меня, были безотказным рецептом для их возвращения! но сомневаюсь, что это сработает в острых случаях. Сегодня, через несколько часов после написания последней части этого, появился мистер Батт. Он просил много прощения, и я легко простил его; ибо унижение еще не началось. Он много спрашивал об обеих вас. У меня была толпа визитеров, кроме того; но все они приходят после двух часов и сметают друг друга, прежде чем кто-либо успеет укорениться. Мои вечера достаточно одиноки, ибо я никого не прошу приходить; да и, по правде говоря, ничей вечер не начинается, пока я не ложусь спать. Я пережил дневной свет, как и своих современников. Что я только не пережил? Иезуитов и монархию Франции! И то и другое без борьбы! Семирамида, кажется, намерена добавить Константинополь к массе революций; но не является ли ее постоянство почти таким же удивительным, как противоположные взрывы! Я хочу — я хочу, чтобы мы не оказались на самом деле втянутыми в перепалку с этой Большой Медведицей Северного полюса. Что за вздорный маленький остров мы, если сражаемся с Северным сиянием и Типпу Саибом на краю Азии одновременно! Вы, девицы, будете как конец загадки: «Вы видели человека, который видел чудесные зрелища».

Понедельник вечером.

Я не могу закончить это собственной рукой, ибо подагра немного вернулась в мою правую руку и запястье, и я не совсем так здоров, как был вчера; но я сказал свое слово, и мне мало что осталось добавить. Герцогиня Гордон, на днях выходя из собрания, сказала Дандасу: «Мистер Дандас, вы привыкли выступать публично; не позовете ли вы моего слугу?»

Здесь я получаю ваше длинное письмо от 7-го, 9-го и 10-го, на которое мне невозможно ответить сейчас; есть одна часть, на которую я хочу ответить, но должен отложить до следующей почты, к тому времени я надеюсь вернуть свое перо. Вы спрашиваете о доме Аргайлов. Вы знаете, что у меня нет с ними связи, и нет никакого любопытства по поводу них. Их родственники и мои были в городе всего четыре дня, так что я мало что знаю от них: миссис Гренвиль сегодня сказала мне, что герцог предполагает продолжать ту же жизнь, которую вел раньше, с карточным столом и своей семьей. Все восхищаются внешностью и умом младшей дочери(729). Прощайте! Я начну писать снова сам, как только смогу.

(725) Этот знаменитый остроумец и любезный человек скончался 25 января, на семьдесят втором году жизни. Он был членом парламента от Лаггерсхолла, генеральным инспектором коронных земель, инспектором плавилен и клерком по железу в Монетном дворе; «и», добавляют газеты того времени, «генеральным приемщиком остроумия и случайных шуток». Следующая дань его памяти появилась в то время:—

«Если этот веселый любимец потерян, они все еще могут жить, пусть Грации прольют слезу по Селвину! С быстрой добротой научите саван Забвения пасть на угасшие слабости человека и нежно продиктуйте верной Музе главное отличие Друга, которого они теряют: — Это было Социальное Остроумие; которое, никогда не разжигая раздоров, пылало в маленьких, милых любезностях жизни; те маленькие сапфиры сияли вокруг алмаза, придавая мягкое сияние более богатому камню». — Прим. ред.

(726) Вышла замуж в 1798 году за графа Ярмута; который в 1822 году сменил своего отца на посту третьего маркиза Хартфорда. — Прим. ред.

(727) Имеется в виду странная, воображаемая история о браке, который, как предполагалось, мог состояться между мисс Ганнинг и маркизом Блэндфордом.

(728) Миссис Ганнинг была урожденной Минифи из Фэрвотера, Сомерсетшир, и до замужества опубликовала несколько популярных романов. — Прим. ред.

(729) Леди Шарлотта-Сьюзен-Мария; вышла замуж, во-первых, за полковника Джона Кэмпбелла из Айлея и, во-вторых, за преподобного мистера Бери. — Прим. ред.

Письмо 366. Мисс Берри. Беркли-сквер, пятница, 4 февраля 1791 г. (стр. 470)

В прошлую почту я отправил вам настолько веселое письмо, насколько мог, чтобы убедить вас, что я выздоравливаю. Это будет менее радостным; не потому, что у меня был небольшой возврат болей в обеих руках, а потому, что у меня гораздо больше боли в душе, чем в конечностях. Я вижу и благодарю вас всех за доброту вашего намерения; но, поскольку это имеет противоположный эффект от того, что вы ожидаете, я вынужден, ради собственного спокойствия, умолять вас не продолжать маневр, который только дразнит и ранит меня. В своем последнем письме вы собрали много дружеских слов, чтобы дать мне надежду на ваше возвращение; но могу ли я быть настолько слеп, чтобы не видеть, что это расплывчатые слова? Если бы вы намеревались вернуться осенью, разве вы не сказали бы так? Разве самое искусное расположение слов было бы таким добрым, как те несколько простых? На самом деле, я некоторое время видел, как мало вы этого хотите; и, ради вас самих, я перестаю этого желать. Удовольствие, которое вы выразили, снова увидев Флоренцию, простите меня за то, что скажу, — это радость только от вида; ибо может ли маленький итальянский городок, и жалкое итальянское общество, и путешествующие английские юноши и гувернеры сравниться с выбором лучшего общества такой огромной столицы, как Лондон, если только вы не возненавидели Англию? И ваши возобновленные восторги по поводу еще меньшего и еще более безвкусного города, Пизы! Это ясно сказало мне ваши мысли, которые расплывчатые слова не могут стереть. Вы тогда обмолвились, что могли бы сдать свой лондонский дом до следующего Рождества, а затем заговорили о визите в Швейцарию, и с тех пор миссис Дамер предупредила меня не ждать вас до следующей весны. Я не буду; и не жду следующей весны. Я мало ждал этой следующей! Моя дорогая мадам, я признаю всю свою глупость и неразумность, и отказываюсь от них, и оставляю их полностью. Я самым дерзким и нелепым образом пытался, только ради себя, потребовать от двух молодых дам, более чем на сорок лет моложе меня, обещания пожертвовать своими укоренившимися склонностями ради моих прихотей и удовлетворения. Но мои глаза открылись, мой разум вернулся, я осуждаю себя; и теперь я обращаюсь к вам только с одной просьбой, которая заключается в том, что, хотя я убежден, что это было бы с самым дружелюбным и добродушным намерением, я умоляю вас не пытаться помочь мне обманывать себя больше. Вы никогда не узнаете, какой шок это вызвало у меня, когда я узнал от мистера Батта, что вы скрыли от меня, — ваше твердое решение уехать за границу в прошлом октябре; и хотя я тщетно отговаривал вас, — ваш приезд в Туикенем в сентябре, который, я знаю, и от всей души верю, был из чистого сострадания и доброты ко мне, — все же это усугубило мое расставание с вами.

Я не повторял бы все это, если бы не хотел убедить вас, пока я жив, и пока вы снисходите иметь ко мне хоть какую-то дружбу, никогда не позволять мне обманывать себя. У меня нет права спрашивать о ваших планах, взглядах или замыслах; и никогда больше не буду спрашивать вас о них. Я заслужу быть обманутым, если сделаю это; но то, что вы соизволите сказать мне, я прошу, пусть будет откровенным. Я, во всех отношениях, слишком слаб, чтобы вынести разочарование сейчас: я не могу быть разочарован. У вас есть твердость, которую ничто не поколеблет; и поэтому было бы несправедливо предавать вашу доброту какой-либо степени неискренности. Вы не делаете ничего, что не было бы разумным и правильным; и я осознаю, что вы вынесли в тысячу раз больше от моего самолюбия и тщеславия, чем любые другие два человека, кроме вас, вынесли бы с таким терпением так долго. Будьте уверены, что то, что я говорю, я думаю, чувствую и имею в виду; не нарушайте никаких своих планов ради меня. Теперь я хочу, чтобы вы не делали ни одного шага, кроме того, что соответствует вашим взглядам, интересам и удовлетворению. Мне было бы больно вмешиваться в них. Я упрекаю себя в том, что так неблагородно пытался поставить вас в какие-либо трудности, и я одобряю ваше решение твердо придерживаться своей точки зрения. Два поста назад я намекнул, что отучаю себя от тревоги привязанности к двум людям, которая должна была быть такой беспокойной для них, и закончилась так печально для меня, но эту тревогу я ограничиваю исключительно желанием вашего возвращения: моя дружба, если бы мне жить еще годы, не могла бы измениться или быть поколеблена; и нет такого вида доказательства или примера ее, который я не дам вам обеим, пока я дышу.

Я высказал то, что было у меня на сердце, и чувствую облегчение. Не принимайте в штыки ни слова, что я сказал. Будьте уверены, что я могу любить вас так же сильно, как всегда, и люблю; и хотя я больше не так несправедлив, чтобы предпочитать свое собственное удовлетворение вашему. Здесь я оставляю эту тему; до вторника, возможно, я смогу поговорить о чем-то другом.

Понедельник, 7-е.

Хотя парламент собрался, и город, говорят, полон, я не слышал ни капли новостей какого-либо рода; и все же моя тюрьма — это кофейня по утрам, хотя я был далеко не здоров всю эту неделю. Вчера и в субботу подагра была такой болезненной в моем правом плече, что я не мог наклониться или повернуться. Сегодня она в моем левом локте, и, боюсь, переходит в правую ногу: короче говоря, кажется, она идет по своему кругу снова. Я не очень огорчен; страдания примиряют с расставанием с самим собой.

Один из наших многочисленных штормов свалил дымоход миссис Дамер на прошлой неделе, и он упал через ее мастерскую; но, к счастью, не задел ни одной из ее собственных работ и разбил только два или три незначительных слепка. Полагаю, вы знаете, что она возвращается через Испанию. В эту минуту я услышал, что дочь лорда Лотиана, леди Мэри Сент-Джон, и невестка леди Дай Боклерк, скончалась вчера, родив прекрасного мальчика всего день назад. Поскольку вам любопытно узнать главную тему разговора, это соперничающие оперные театры, ни один из которых еще не открыт; оба говорят, что другой рухнул. Тейлор опубликовал памфлет, который не доказывает, что маркиз(730) — самый честный камергер, который когда-либо падал с небес, ни что небеса совсем уж истинно голубые. Прощайте! Если не будет постскриптума завтра. Нет.

(730) Солсбери.

Письмо 367. Мисс Берри. Беркли-сквер, 12 февраля 1791 г. (стр. 472)

Я получил ваши два письма от 17 и 24 января с описанием ваших целей и планов; и последние очень похожи на то, что я ожидал, как вы увидите из моего последнего, № 18, прежде чем получите это. Действительно, вы очень любезно предлагаете настолько нарушить свой план, чтобы вернуться в начале следующей зимы; но поскольку это, как вы говорите, было бы не только жертвой, но и риском для вашего здоровья, может ли быть что-либо на земле более невозможным, чем для меня принять или согласиться на такую жертву? Если бы я даже был влюблен в одну из вас, мог бы я согласиться на это? И, будучи лишь самым ревностным другом, думаете ли вы, что я буду слушать об этом? Был бы я вообще другом, если бы хотел, чтобы вы ради меня путешествовали зимой через горы или рисковали штормами в море, о которых я не забыл, когда вы уезжали? Могу ли я желать, чтобы вы нарушили разумный план экономии, который поставил бы вас в полное удобство по возвращении? Есть ли у меня какие-либо претензии ожидать, тем более просить, таких или каких-либо жертв? Интересовался ли я вашими делами только для того, чтобы затруднить их?

Я самым решительным и торжественным образом отказываюсь принять малейшую жертву какой-либо части вашего плана, кроме единственного пункта, который был бы так тяжел для меня. Я не скажу ни слова больше о вашем возвращении и прошу прощения за то, что был таким эгоистом, желая его: моя единственная просьба теперь заключается в том, чтобы мы больше не говорили об этом. Мне прискорбно, что огромное расстояние, на котором мы находимся, заставляет меня все еще получать письма об этом в течение нескольких недель. Я не забуду, насколько неразумным я был сам; и не буду пытаться забыть это, чтобы снова не быть глупым: но я искренне желаю полностью молчать на тему, от которой я полностью отказался, и которую, вполне вероятно, у меня никогда не будет повода возобновить.

Я знал графа де Куаньи(731) в 1766 году: он был тогда оживленным и веселым. Я не думал, что он окажется писателем или даже читателем; но он был приятен. Я ничего не говорю о Франции — вы должны знать не меньше меня, и, вероятно, раньше. Я скажу вам только, что мое мнение не изменилось ни на йоту. Что произойдет, я не берусь угадывать; но я полностью убежден, что нынешняя система, если ее можно так назвать, не может укорениться. Попытки анархии здесь не имеют никакого эффекта. Хорн Тук перед Рождеством представил дерзкий пасквиль в Палату общин в качестве петиции по поводу своих выборов. Палата презрительно проголосовала за то, что он лишь легкомысленный и досадный, и лишила его луча мученичества; но его пошлины и т. д. будут стоить ему триста или четыреста фунтов, что никогда не входит в расчеты толпы об ингредиентах мученичества(732).

Понедельник утром, 14-е.

У меня есть история, которую нужно рассказать вам, слишком длинная, чтобы добавить ее к этому; которую я пришлю в следующую почту, если у меня не будет достаточно досуга сегодня, от людей, которые заходят ко мне, чтобы закончить ее сегодня, начав ее прошлой ночью; и в этом случае я адресую ее мисс Агнес. Мистер Лайсонс, священник, только что был здесь и рассказал мне о валлийском спортсмене, якобите, полагаю, который совсем недавно крестил свою дочь Луиза Виктория Мария Собеская Фоксхантер Молл Бойкот. Курат священника, который крестил ее, подтвердил правдивость этого мистеру Лайсонсу. Когда Бельджойозо, австрийский посланник, был здесь и думал, что может писать по-английски, он отправил письмо мисс Кеннеди, женщине из города, которое начиналось: «Моя Кеннеди Полли, дорогая девушка». Apropos — и не очень — прошу, скажите мне, называет ли себя Кардинал Йорк королем; и кем — Яков Восьмой, Карл Четвертый или кем?

(731) Двоюродный дед нынешнего герцога де Куаньи.

(732) 5 февраля комитет, назначенный для рассмотрения существа петиции, сообщил, что она является легкомысленной и досадной. Мистер Берк настаивал на необходимости принятия каких-либо мер против ее автора: но вопрос был снят с повестки дня предложением о переходе к порядку дня. — Прим. ред.

Письмо 368. Мисс Агнес Берри. 13 февраля 1791 г. (стр. 474)

Следующее повествование, хотя и является лишь завершением легенды, о которой вы знаете предыдущие главы, слишком своеобразно и слишком длинно, чтобы быть добавленным к моему письму; и поэтому, хотя вы получите два одной и той же почтой, вы не будете роптать. Короче говоря, «Ганниниада» завершена — не браком, как другие романы Минифи(733).

Voici, как произошла развязка. Еще одно предполагаемое любовное письмо пришло от маркиза(734) в течение этих нескольких недель; которое было настолько невероятным, что вызвало больше подозрений и было более тщательно изучено; и оттуда было обнаружено, что оно было и изменено, и дополнено. На это Генерал отправил все письма маркизу(735); желая получить подтверждение их подлинности или обратного. Я должен сказать вам, что все это произошло после смерти его сестры; которая поддерживала высокий тон и говорила, что ее брат — не тот человек, с которым можно шутить. Маркиз немедленно различил два вида; признал те немногие письма, которые отрицали всякую склонность к мисс Карл Великая, и отрекся от остальных. Отсюда гнев Генерала пал на его супругу; о чем я вам рассказывал.

Однако Генерал и его герцогский зять сочли целесообразным, чтобы репутация мисс Чарли была очищена, насколько это возможно; она все еще настаивала на поразительном поощрении, которое она получила от родителей своего предполагаемого жениха. Ей было приказано составить повествование, которое должно было быть представлено герцогу Мальборо; и, если он одобрит, быть показанным для ее оправдания. Она подчинилась; и ее прежние утверждения не пострадали от нового заявления. Но было добавлено одно своеобразное обстоятельство: она призналась — простодушная дева! — что, хотя она не смогла устоять перед столь ослепительным предложением, ее сердце все еще принадлежало ее кузену, другому маркизу(736).

Ну что ж! Это повествование, после того как было представлено конфиденциальной хунте в Аргайл-хаусе, было отправлено в Бленхейм Генералом, его собственным конюхом. Судите об изумлении хунты, когда Карломан, почти так быстро, как это было возможно, представил им короткое письмо от принца Миндльхеймского(737), объявляющее, как восхищены он и его принцесса тем, что их сын сделал выбор в пользу столь прекрасной и любезной девственницы в качестве своей невесты; как сильно они поощряли этот брак; и как они были огорчены тем, что из-за легкомыслия и непостоянства его характера предложенный союз полностью расторгнут. Это удивительное оправдание девицы, как показал конюх, он получил через полчаса после своего прибытия в Бленхейм; и он дал самый естественный и непринужденный отчет обо всех этапах, которые он проделал, туда и обратно.

Вы можете все еще подозревать, как и некоторые члены совета, что каждая капля этого отчета и письма не была истиной: хотя признаюсь, я думал, что послание не противоречит другим частям поведения их светлостей в отношении своих детей. И все же я бросаю вам вызов угадать тысячную часть чудесного объяснения этой тайны.

Первое обстоятельство, которое поразило, заключалось в том, что герцог, от имени собственного сына, забыл букву d посередине. Это было возможно в спешке совершения правосудия. Затем, воск был черным; и никто не мог обнаружить, по ком такие прославленные особы были в трауре. Ну что ж; это не было доказательством ни в ту, ни в другую сторону. К несчастью, кто-то предположил, что лорд Генри Спенсер был в городе, хотя должен был вернуться на следующий день в Голландию. К нему был послан гонец, хотя было очень поздно ночью, с просьбой, чтобы он явился в Аргайл-хаус. Он явился; письмо было показано ему; он рассмеялся и сказал, что оно не имеет ни малейшего сходства с почерком его отца. Это было достаточно негативным обнаружением; но теперь приходит самое позитивное и чудесное распутывание!

На следующий день Генерал получил письмо от джентльмена, признающегося, что его жена, подруга мисс Чарли, недавно получила от нее копию самого удовлетворительного свидетельства от герцога Мальборо в ее пользу (хотя, заметьте, повествование тогда еще не ушло в Бленхейм); и прося мужа этой дамы переписать его и отправить ей, так как она хотела отправить его другу в деревню. Муж сделал это, но имел предосторожность написать сверху «Копия»; и перед подписью написал «подписано, М.» — оба эти слова мисс стерла, а затем доставила идентичную копию джентльмена конюху, чтобы тот привез ее обратно как из Бленхейма: в чем стойкий конюх, будучи допрошенным заново, признался; и что, будучи подкупленным, он проехал только одну почтовую станцию, а остальное выдумал.

Теперь вы пожалеете бедного генерала, который с самого начала был одурачен и теперь проливает потоки слез; более того, он фактически выгнал свою дочь из дома, как ее изгнали и из дома Аргайлов, а леди Шарлотта, к ее чести, отзывается о ней с крайним негодованием. По правде говоря, еще никогда не было столь необычного сплетения наглости, глупости и обмана.

Странная, хотя и не чудесная часть этой странной истории заключается в том, что Гуннильду на самом деле приютила и поселила у себя старая герцогиня на Пэлл-Мэлл, бабушка той, от которой у нее случился выкидыш и которая первой была с ней близка. Вы можете положиться на достоверность этого рассказа и догадаться, от кого я получал все подробности день за днем; но, умоляю, не ссылайтесь на меня по этой причине, не выпускайте это из рук и не переписывайте ни одной части. Город знает эту историю смутно, и будет миллион ложных толкований; но, хотя вы знаете ее в точности, не пересылайте ее обратно сюда. Возможно, вас позабавят различные способы, которыми ее будут пересказывать. Ваш и т. д. Эгинхард, секретарь Карла Великого и принцессы Гуннильды, его дочери.

P. S. Боуэн — имя джентльмена, который сообщил о письме, присланном ему для копирования, когда услышал о подозрениях в подделках. Все «Минифры» замешаны в этих подозрениях, поскольку они защищают девицу, которая до сих пор ничего не признает; и предполагается, что именно ее мать, а не она, подкупила конюха; и она также отвергнута своим мужем.

(733) Фамилия семьи миссис Ганнинг. См. стр. 469, письмо 365.

(734) Джордж Спенсер Черчилль, маркиз Блэндфорд; он наследовал своему отцу как четвертый герцог Мальборо в 1817 году. — Ред.

(735) Генерал Ганнинг был сыном Джона Ганнинга, эсквайра из Касл-Кула в графстве Роскоммон, и братом прекрасной мисс Ганнинг, вышедшей замуж сначала в 1752 году за герцога Гамильтона, а затем в 1759 году за герцога Аргайла. — Ред.

(736) Джордж Уильям Кэмпбелл, маркиз Лорн. Он наследовал своему отцу как шестой герцог Аргайл в 1806 году. — Ред.

(737) Император Иосиф в 1705 году пожаловал великому герцогу Мальборо княжество Миндльхайм в Швабии. — Ред.

(738) Леди Шарлотта Кэмпбелл. См. стр. 470, письмо 365, примечание 729. — Ред.

(739) Гертруда, старшая дочь Джона, графа Гоуэра, вдова Джона, четвертого герцога Бедфорда. — Ред.

Письмо 369. Графу Шарлемонту.(740) Беркли-сквер, 17 февраля 1791 г. (стр. 476)

Трудно, милорд, обычным языком, который был так опошлен комплиментами, выразить истинное чувство благодарности, которое я ощущаю всем сердцем, за обязательство, которое я имею перед вашим светлостью за акт дружбы, столь же неожиданный, сколь и непрошеный; последнее обстоятельство удваивает услугу, поскольку оно свидетельствует о щедрости и благородстве вашего светлости, не удивляя меня. Как я могу отблагодарить вашу светлость, как подобает, за то, что вы проявили интерес и по собственной воле избавили меня от небольшого унижения, которого я заслуживаю и заслуживал бы еще больше, если бы у меня хватило тщеславия вообразить, что моя печать нескольких экземпляров моей отвратительной трагедии вызовет появление иных и пиратских изданий?

Мистер Уокер сообщил мне, милорд, что ваша светлость любезно вмешались, чтобы помешать дублинскому книготорговцу напечатать издание «Таинственной матери» без моего согласия; и, с осознанным достоинством великого ума, ваша светлость даже не намекнули мне на любезность этой услуги. Чем я заслужил такую снисходительную доброту, милорд? Если бы у меня была перспектива более долгой жизни, я никогда не смог бы оплатить долг благодарности; тем более весомый, что ваша светлость не намеревались, чтобы я знал, что обязан им. Моя благодарность никогда не изгладится; и я очарован тем, что она причитается, и причитается с такой честью для меня, что ничто не могло бы подкупить меня, чтобы быть менее обязанным вашей светлости, чем я так горжусь. Но что касается самой пьесы, боюсь, ей придется смириться со своей судьбой. Мистер Уокер говорит мне, что книготорговцы просили его убедить меня, настаивая на том, что они уже потратили пятьдесят фунтов; и мистер Уокер добавляет, что, несомненно, так бы и случилось, если бы это издание было подавлено, когда его уже ждут, какой-нибудь другой печатник опубликовал бы его. Я, конечно, мог бы возместить убытки нынешнему дельцу, но я слишком хорошо знаю это ремесло, чтобы не быть уверенным, что меня будут преследовать подобными вымогательствами; и, увы! я слишком сильно подверг себя тирании прессы, чтобы не знать, что она облагает налогами правонарушителей так же, как и приумножает их ошибки.

По правде говоря, милорд, теперь уже слишком поздно препятствовать распространению экземпляров моей пьесы. Она появилась здесь, как целиком, так и во фрагментах: и, чтобы предотвратить появление поддельной, я был вынужден напечатать несколько экземпляров сам: поэтому, если я и даю согласие на ирландское издание, то не из тщеславного желания распространять это произведение. Действительно, мой добрый лорд, я прожил слишком долго, чтобы не избавиться как от тщеславия, так и от притворной скромности. Я не дожил бы до семидесяти трех лет, не обнаружив тщетности и никчемности собственных талантов: и в то же время было бы дерзостью притворяться, будто нет никаких достоинств в исполнении трагедии, за которую меня так хвалили; хотя я искренне осуждаю вопиющую нелепость выбора темы, столь неподходящей для сцены и даже оскорбительной для частных читателей.

Но я сказал слишком много на личную тему; и поэтому, повторив миллион благодарностей вашей светлости за честь вашего вмешательства, я попрошу вашу светлость, если будет угодно, дать знать книготорговцу, что вы отзываете свой запрет: но я не буду отвечать на письмо мистера Уокера, пока не получу одобрения вашей светлости, ибо вы — мой лорд-камергер и цензор; и хотя у меня довольно независимый дух, я могу спокойно довериться абсолютной власти того, кто добровольно защитил меня от распущенности тех, кто посягнул на мою собственность, и кто так точно и справедливо различает лицензию и свободу.

(740) Впервые собрано. Это письмо было написано вследствие того, что Уолпол получил известие о том, что дублинский книготорговец собирается напечатать его трагедию «Таинственная мать». В то время, и фактически до тех пор, пока не состоялся Союз, не было акта парламента, который регулировал бы литературную собственность в Ирландии. — Ред.

Письмо 370. Мисс Агнес Берри. Беркли-сквер, 18 февраля 1791 г. (стр. 477)

Вот шокирующее, хотя и не фатальное дополнение к истории Гуннильды. Но сначала я должен сказать вам, что через два дня после взрыва ignora Madre взяла почтовую карету с четверкой лошадей и поехала в Бленхейм; но, не найдя там герцога и герцогини, она навела справки, где маркиз, и последовала за ним к сэру Генри Дэшвуду: найдя его там, она завела разговор о своей бедной дочери; но он прервал ее, сказал, что всему этому положен конец, и пожелал проводить ее до кареты, на чем настоял и сделал. Я считаю это еще одним симптомом того, что «Минифры» являются соучастниками предприятий дочери. Что ж! после признания конюха и после того, как мистер Боуэн был очно противопоставлен ей и ей в лицо предъявили ее записку к его жене, которую она решительно отрицала, она попросила герцога Аргайла позволить ей принести клятву на Библии в своей полной невиновности во всех обстоятельствах всего дела; что, можете быть уверены, он не позволил. N'importe: на следующий день, взяв в свидетели двух слуг герцогини Бедфорд, она отправилась к мировому судье, поклялась в своей невиновности и неведении во всем, даже в записке к миссис Боуэн; а затем сказала судье: «Сэр, по моей юности вы можете подумать, что я не знаю торжественности клятвы, но, чтобы убедить вас, что знаю, я осознаю, что мое спасение зависит от того, что я сейчас поклялась». Разрешите это, если сможете! Это безумие? Неужели даже роман выходит в своих выдумках так далеко? Или в своих отпущениях грехов? Это лишь бурлескная часть этой удивительной сказки, что старая сумасшедшая Бедфорд каждое утро выводит мисс на мостовую в Гайд-парке; и объявляет, что ее протеже некоторое время назад отказала в руке вашему знакомому, мистеру Тревельяну.(741) За исключением соперничающих оперных театров, ни о чем, кроме мисс Ганнинг, нельзя услышать; но это стало теперь такой отвратительной историей, что я буду рад больше не слышать и не повторять вам о ней.

Пантеон открылся, и он, говорят, мал, но хорош и прост; все остальное плохо организовано, и от певцов до рабочих сцен — несовершенно; танцы длинные и плохие, а все представление столь медлительно и утомительно, что длилось с восьми до половины первого. Говорят, что конкурирующий театр великолепен и высок, но сомнительно, позволят ли ему увидеть свет: короче говоря, состязание перерастет в политику; «Dieu et Mon Droit» поддерживает Пантеон, а «Ich Dien» покровительствует Хеймаркету. Неудачно, что самый вместительный зал достается меньшинству!

20-е.

О'Хара(742) приехал в город. Вы полюбите его больше, чем когда-либо. Он убедил капитана корабля, которого вы полюбите за то, что он позволил себя убедить, остановиться в Лиссабоне, чтобы он мог повидаться с миссис Дамер. С О'Харой обошлись шокирующе! Дом Ричмондов находится на грани получения очень сильного удара. Полковник Ленокс, который был опасно болен, но пошел на поправку, получил рецидив со всеми худшими симптомами;(743) и слишком слаб, чтобы его отправили на юг, как рекомендовали врачи. Леди Шарлотта беременна, но это очень ненадежно; и если будет сын, сколько лет пройдет, прежде чем он станет надежной опорой!

Разве не странно, что Лондон в феврале, когда заседает Парламент, не дает больше новостей? И все же, будучи запертым дома и у всех на виду, и, следовательно, моя комната превращается в кофейню с двух до четырех, я, вероятно, слышу обо всех событиях, заслуживающих упоминания, как только они рождаются, и посылаю их вам, прежде чем им исполнится неделя. Действительно, я думаю, что «Ганнингиана» может хватить вам на месяц в Пизе, где, полагаю, трава на улицах растет так же быстро, как новости. Когда я снова выйду, я, вероятно, буду знать меньше: я хожу лишь в немногие, и притом самые уединенные места, которые я могу найти, что не является обычным явлением для Лондона; и, если бы не ради вашего развлечения, я бы не стал интересоваться новостями. Что мне до юного мира; или его удовольствий, интересов или склок? Я едва знаю исполнителей в лицо.

21-е.

Это очень тяжело! Ганнинги не дают ни мне, ни городу оставить их в покое. La Madre опубликовала письмо к герцогу Аргайлу: так что он вынужден собирать встречные аффидевиты. Конюх показал, что она обещала ему двадцать фунтов в год пожизненно, и он отдал письмо, которое она ему написала. Мать, когда она поехала за маркизом, хотела убедить его сесть в ее карету; но он не рискнул быть увезенным в Гретна-Грин и насильно обвенчанным. Затем она хотела, чтобы он подписал бумагу, что между ним и ее дочерью все кончено. Он сказал: «Мадам, ничего и не начиналось», — и отказался. Я ввел вас в заблуждение: мать и дочь находились не в доме герцогини Бедфорд, а в доме лорда Джона Рассела, который она им одолжила: и не ее слуги были свидетелями клятвы перед судьей Хайдом, а доктор Галифакс и аптекарь. Синьора и ее инфанта теперь, ради уединения, удалились на Сент-Джеймс-стрит, по соседству с Брукс; откуда, как предполагается, мисс будет охотиться на неженатых маркизов — возможно, на лорда Титчфилда.(744) Потеря времени для людей писать романы, когда они могут сочинить такой роман, как эти добрые люди. Прощайте!

(741) Мистер Тревельян женился в августе следующего года на Марии, дочери сэра Томаса Спенсера Уилсона, баронета. После смерти своего отца в 1828 году он унаследовал титул как пятый баронет. — Ред.

(742) Впоследствии вице-губернатор Гибралтара. Умер в 1802 году.

(743) Полковник Ленокс оправился от болезни и в 1806 году наследовал своему дяде как четвертый герцог Ричмонд. Его светлость был губернатором Канады в период своей кончины в Монреале в 1819 году; и его наследовал сын, о котором здесь идет речь; он родился 3 августа 1791 года. — Ред.

(744) В 1795 году маркиз Титчфилд женился на мисс Скотт, старшей дочери и наследнице генерала Джона Скотта из Балкоми в графстве Файф, а в 1809 году наследовал своему отцу как четвертый герцог Портленд. — Ред.

Письмо 371. Мисс Берри. Беркли-сквер, 26 февраля 1791 г. (стр. 479)

У меня нет от вас письма, на которое нужно ответить, и ничего нового, что было бы хоть сколько-нибудь интересным, чтобы рассказать вам. Герцог Аргайл прислал джентльмена с возом аффидевитов, которые последний зачитал матери и дочери, чтобы предотвратить публикацию их пасквиля; но это лишь разъярило первую, которая клянется, что напечатает все, что знает, то есть все, что она слышала благодаря их полной близости в семье, или, без сомнения, все, что она может выдумать или исказить. Какая Медуза! В Хеймаркете был фрагмент репетиции, но Пантеон все еще остается хозяином поля битвы: побежденные готовят манифесты, но они редко выигрывают день.

Мадам дю Барри(745) приехала, чтобы вернуть свои драгоценности, которые были у нее украдены — не Национальным собранием, а четырьмя евреями, которые были схвачены здесь и заключены в Ньюгейт. Хотя покойный лорд Барримор признавал ее мужа принадлежащим к его благородной крови, признает ли она нынешнего графа родственником, когда обнаружит, что он стал бродячим актером!(746) Если она вернет свои бриллианты, возможно, миссис Гастингс отвезет ее ко двору.(747)

Если вам нужны события покрупнее, вы можете отправить запрос в русскую армию, которая перережет вам пятнадцать тысяч глоток в одном абзаце; или, en attendant, вы можете потешиться хаосом, учиненным в Шантийи, который был наполовину разрушен правами человека, так же как бедные старые мадам были остановлены правами пуассарок; ибо, поскольку верно, что крайности сходятся, в тот момент, когда деспотизм был свергнут с трона, он перешел к черни, чьи величества, не умея написать своих имен, не издают lettres de cachet, а исполняют свою волю собственными руками; ибо повешение, которое унижает палача, ne deroge pas у суверенов — свидетель тому царь Петр Великий, Мулей Исмаил и многие религиозные и милостивые африканские монархи.

После одиннадцати недель строгого заточения я вышел вчера подышать воздухом; но был вскоре загнан обратно дождем и слякотью, которые вскоре переросли в бурю из ветра и снега и продолжались всю ночь — не морозит, но дует так сильно, что я больше не выйду, пока погода не придет в себя — я не имею в виду, что ожидаю пизанских небес.

28-е.

Я начал это в субботу; сейчас понедельник, а у меня нет от вас письма, хотя у нас были десятки восточных ветров. Мне жаль обнаружить, что требуется более шести недель, чтобы сказать слово в Пизе и получить ответ в Лондоне. Это делает переписку очень неудобной; вы будете говорить мне о мисс Ганнинг, когда, возможно, ее отправят в Ботани-Бей, и здесь о ней забудут так же, как о «Монстре».(748) Все же она была большим подспорьем этой зимой; ибо, хотя Лондон склонен производить Уилксов, Джорджей Гордонов, миссис Радд, Хорнов Туков и другие феномены, влажные и сухие, нынешний сезон был очень непродуктивным; и мы вынуждены импортировать французские новости, как мы привыкли делать с модой и комическими операми. Мадам действительно отправились в путь: я буду рад услышать, что они в безопасности в Турине, ибо разве есть пуассарки только в Париже?(749) Natio poissarda est.

Мистер Гиббон пишет, что видел Неккера и нашел его все еще снедаемым амбициями,(750) и, я полагаю, унижением из-за той глупой фигуры, которую он из себя представлял. Гиббон восхищается Берком до небес, и даже религиозными частями, говорит он.(751)

Вечер понедельника.

Восточные ветры воздают мне должное — один из них принес мне близнецов. Мне жаль обнаружить, что даже небо Пизы не совсем суверенно, и что вы обе были нездоровы, хотя, слава Богу! обе полностью поправились. Если флорентийский март хоть немного похож на английский, я надеюсь, вы не переедете туда до апреля. Некоторые из его месяцев, я уверен, были резче, чем те, что мы обычно носим. Пожалуйста, будьте совершенно спокойны за меня: я полностью поправился, хотя, если бы перемены были плохи, у нас едва ли был хоть один день без всякого разнообразия плохой погоды, с мимолетным листовым золотом солнца. Я выходил три раза, а сегодня сделал двадцать пять визитов, и меня впустили в шесть; и, хотя я немного устал, я все еще способен, как видите, закончить свое письмо. Вы, кажется, думаете, что я преуменьшал свою болезнь — я, конечно, не говорил вам, что считаю сомнительным, чем она закончится; однако я рассказал вам все обстоятельства и, конечно, не говорил оптимистично.

Я хотел бы, чтобы в № 20 вы снова не упоминали октябрь или ноябрь. Я совсем отказался от этих месяцев и досадую, что когда-либо настаивал на них, так как они нарушили бы ваши разумные планы, ради которых я отказываюсь от любых глупых своих. Но я плохой философ, или, скорее, я похож на всех философов: у меня нет присутствия духа, и я должен изучить свою роль, прежде чем смогу ее сыграть. Я теперь решил не ждать вас в этом году — не сбивайте меня с толку: я боюсь разочарования, как боюсь рецидива подагры; и поэтому сокращаю этот пункт, чтобы не предаваться тщетным надеждам. Моя привязанность к вам обеим неизменна; могу ли я дать столь сильное доказательство, как умоляя вас, как я делаю это искренне, действовать так, как наиболее благоразумно для вашего здоровья и интересов? Долгое путешествие в ноябре было бы худшим решением, которое вы могли бы принять, и я умоляю вас не думать об этом: что касается меня, вы видите, что меня не так-то легко убить, и умереть не так просто, как воображают.

Спасибо, моя дорогая мисс Агнес, за ваш постскриптум. Я люблю видеть ваш почерк; и все же не настаиваю на нем, так как вы застенчивы: хотя я обращаюсь в равной степени к обеим и забочусь о здоровье обеих в том, что рекомендовал выше. Вот постскриптум для вашего: мадам дю Барри должна была пойти и присягнуть в отношении своих драгоценностей перед лорд-мэром. Бойделл, который немного лучше воспитан, чем месье Байи,(752) извинился за то, что вынужден принять присягу chez lui, но попросил ее назвать свой час; и, когда она это сделала, он сам привез ее в парадной карете и приготовил для нее мэрско-королевский банкет.(753) Она получила большую часть своих драгоценностей обратно. Я хочу, чтобы король послал ее четырех евреев в Национальное собрание и сказал им, что это сдача или la monnoie лорда Джорджа Гордона, израэлита.

Полковник Ленокс чувствует себя намного лучше: герцогиня Лейнстер получила сегодня письмо из Гудвуда, в котором говорится, что он выезжает верхом. Я рад, что вы это делаете. Я ничего не сказал о поэме «Очаровательного человека». Боюсь, я сам сказал ему слишком много. Он сказал, что другим она понравилась: и показал мне записку от мистера Берка, которая была самой гиперболой. Я так хорошо к нему отношусь, что мне жаль, что его так хвалят, когда, по правде говоря, у него нет гения.(754) В его поэзии нет новизны, нет плана и нет suite: хотя многие строки довольно милы. Один доктор Дарвин может превзойти своих предшественников.

Позвольте повторить обеим, что расстояние места и времени не может внести никаких изменений в мою дружбу. Она выросла из уважения к вашим характерам, пониманию и темпераментам; и стала привязанностью из-за вашего добродушного внимания ко мне, где существует столь огромная диспропорция в наших возрастах. Действительно, эта любезность избаловала меня; но я отучил себя от собственного самолюбия, и вы больше не услышите о его диктате.

(745) Последняя любовница Людовика XV. Граф дю Барри, который опозорил свое имя, женившись на ней, претендовал на то, чтобы быть из той же семьи, что и графы Барримор в Ирландии. — Ред.

(746) См. выше, стр. 452, письмо 354.

(747) Миссис Гастингс, по мнению партийного насилия того дня, предположительно получила огромные взятки в бриллиантах.

(748) Бродяга, так названный за то, что ходил вокруг, пытаясь колоть женщин ножом. Его первой целью, вероятно, были их карманы, промахнувшись мимо которых и ранив своих предполагаемых жертв в нескольких случаях, страх и любовь к чудесному наградили его именем «Монстр». Несчастный, чье имя было Ренвик Уильямс, был судим за это преступление в Олд-Бейли в июле 1790 года и признан виновным в правонарушении. — Ред.

(749) После многочисленных прерываний теткам короля было разрешено Национальным собранием продолжить путь в Италию. — Ред.

(750) «Я провел, — говорит Гиббон в письме лорду Шеффилду, — четыре дня в замке Коппе с Неккером; и хотел бы показать его как предостережение любому честолюбивому юноше, одержимому демоном амбиций. Имея в своем распоряжении все средства для личного счастья, он самый несчастный из людей; прошлое, настоящее и будущее одинаково отвратительны ему. Когда я предложил какое-нибудь домашнее развлечение, книги, строительство и т. д., он ответил глубоким тоном отчаяния: 'Dans l'etat ou je suis, je ne puis sentir que le coup de vent qui m'a abbatu'. Как это отличается от осознанной жизнерадостности, с которой наш друг лорд Норт перенес свое падение! Мадам Неккер сохраняет больше внешней невозмутимости, mais le diable n'y perd rien. Это правда, что Неккер хотел, чтобы его внесли в кабинет, как старого Питта, на плечах народа, и что он был погублен демократией, которую сам же и поднял. Я считаю его способным финансистом и знаю, что он честный человек». — Ред.

(751) Вот выражения Гиббона: — «Книга Берка — самое восхитительное лекарство от французской болезни; которая сделала слишком большие успехи даже в этой счастливой стране. Я восхищаюсь его красноречием, я одобряю его политику, я обожаю его рыцарство, и я могу простить даже его суеверие». — Ред.

(752) М. Байи, ученый астроном. Он был президентом первого Национального собрания и в июле 1789 года назначен мэром Парижа; в этой должности он вызвал большое недовольство народа в июле 1791 года, приказав объявить военное положение против толпы, собравшейся на Марсовом поле для составления адреса с рекомендацией низложения Людовика. За этот шаг, который был одобрен Собранием, он был арестован, судим, осужден и казнен 11 ноября 1793 года. Подробности этого события ужасны. «Погода, — говорит М. Тьер, — была холодной и дождливой. Ведомый пешком, он проявил крайнее спокойствие среди оскорблений варварской толпы, которую он кормил, будучи мэром. Достигнув подножия эшафота, один из негодяев закричал, что поле федерации не должно быть осквернено его кровью. Народ мгновенно бросился на гильотину, унес ее и установил снова на навозной куче на берегу Сены, напротив того места, где Байи провел свою жизнь и сочинил свои бесценные труды. Эта операция длилась несколько часов: тем временем его заставляли несколько раз обойти Марсово поле с непокрытой головой и со связанными за спиной руками. Одни забрасывали его грязью, другие пинали и били палками. Он упал от изнеможения. Его снова подняли. «Ты дрожишь!» — сказал ему солдат. «Друг мой, — ответил старик, — это от холода». Наконец он был передан палачу; и еще один выдающийся ученый, и один из самых добродетельных людей, был тогда взят с него». Том III, стр. 207. — Ред.

(753) См. далее, стр. 484. — Ред.

(754) Мистер Гиффорд был того же мнения, что и Уолпол, и, как следствие, отвел «Очаровательному человеку» видное место в «Бавиаде»: —

«Смотри, как хнычущий Джернингем в пятьдесят лет плачет Над влюбленными волами и покинутыми овцами».

На поэму, о которой здесь идет речь и которая называлась «Мир, позор и разрушение», сатирик намекает так: — «Я думал, что кое-что понимаю в лицах; но, оказывается, мне придется перечитать Лафатера снова. Что джентльмен с physionomie 'd'un mouton qui reve' должен внезапно превратиться в нового Тиртея и издать ужасную ноту через треснувшую военную трубу, изумляет меня: что ж, fronti nulla fides отныне будет моим девизом». В примечании к «Преследованиям литературы» мистер Матиас направляет внимание Джернингема на следующие прекрасные строки в «Послании Драйдена к мистеру Жюльену, секретарю Муз»: —

«Вся его забота — Считаться поэтом изящным и светлым; Пиво и кашица — его еда и питье, Диета, которую он прописывает себе, чтобы думать; Рифму у сердца он берет на утренней заре, Несколько любовных посланий в час сна; И когда его страсть долго бурлит, Пена в конце концов выкипает в песню». — Ред.

Письмо 372. Мисс Берри. Беркли-сквер, 5 марта 1791 г. (стр. 483)

Можно жить в огромной столице и знать о трех ее частях не больше, чем о Карфагене. Когда я был во Флоренции, я удивлял некоторых флорентийцев, говоря им, что Лондон построен, как и их город (где вы часто пересекаете мосты по нескольку раз в день), по обе стороны реки: и все же я никогда не был ни на одной стороне; ибо тогда я никогда не был в Саутуорке. Когда я был очень молод и находился в разгаре оппозиции моему отцу, моей матери понадобилась большая партия стекляруса; для какой цели, я забыл. Поскольку они тогда вышли из моды, она не могла их достать. Наконец, ей сказали о количестве в маленьком магазинчике в глухом переулке в Сити. Мы поехали туда; нашли большой запас; она купила его и велела владельцу прислать домой. Он спросил спокойно: «Куда?» «Сэру Роберту Уолполу». Он спросил спокойно: «Кто такой сэр Роберт Уолпол?»

Это очень похоже на Кембриджа, который рассказывает вам три истории, чтобы вы поняли четвертую. Короче говоря, на днях джентльмен нанес мне визит и спросил, слышал ли я о великом несчастье, которое произошло? Альбионские мельницы сгорели. Я спросил, где они были; полагая, что это пороховые мельницы в деревне, которые взорвались. Я буквально никогда не видел и не слышал о просторном высоком здании в конце моста Блэкфрайерс. Сначала предполагалось, что оно сгорело злонамеренно, и несомненно, что толпа стояла и наслаждалась пожаром, как монополией; но оно уже горело, и считалось, что потушено. Здание стоило сто тысяч фунтов; а убытки в зерне и муке оцениваются в сто сорок тысяч. Я не ручаюсь за правдивость сумм; но несомненно, что Палас-ярд и часть Сент-Джеймсского парка были покрыты полусгоревшим зерном.(755)

Этот случай и мое вступление помогли мне написать значительную часть моего письма; ибо вы должны были заметить, что даже в этом переросшем городе зима не была богата на события. Спокойной ночи! Мне ждать два дня письма, на которое я могу ответить. Постойте — я должен сказать вам, что был на литературных сатурналиях сэра Джозефа Бэнкса,(756) где был парижский часовщик, который создал самого маленького автомата, который, я полагаю, когда-либо был создан. Это была богатая табакерка, не слишком большая для женщины. При открытии крышки эмалированная птица выскакивала, садилась на край, поворачивалась, хлопала крыльями и насвистывала восхитительным тоном ноты разных птиц; особенно «jug-jug» соловья. Это самая красивая игрушка, которую вы когда-либо видели; цена заманчивая — всего пятьсот фунтов. Тот экономист, принц Уэльский, не смог устоять и купил одну из этих птичек. Если мастер находит таких клиентов, он не закончит, как один из его профессии здесь, который сделал змея в «Орфее и Эвридике»;(757) и который так сильно влюбился в свои собственные работы, что после этого ничего не делал, кроме как мастерил змей всех видов и размеров, пока не разорился и не обанкротился. Мне нечего добавить — кроме того, что лорд-мэр не возил мадам дю Барри в королевской карете Сити; а оставил ее на обед. Она уехала; но вернется в апреле.

(755) Пожар произошел утром 2 марта. Не было никаких причин для особых подозрений, кроме общей неприязни в низших классах народа, возникшей из представления, что предприятие повышает цену на зерно и снижает стоимость труда. — Ред.

(756) Сэр Джозеф Бэнкс, будучи президентом Королевского общества, устраивал еженедельные вечерние приемы для всех лиц, выдающихся в науке или искусстве.

(757) Знаменитая опера.

Письмо 373. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, суббота, 19 марта 1791 г. (стр. 484)

Я не начал свое письмо в обычную пятницу, потому что мне нечего было рассказать или сказать нового. Город лежит под паром — ни одного инцидента, стоящего упоминания, насколько я знаю. Парламент производит только законопроекты, а не политику. Я никогда не понимал ничего полезного; и теперь, когда мое время и связи сузились до столь узкого круга, какое мне дело до дел? Поскольку я значительно поправился за последние четыре дня, и поскольку у нас была двухнедельная мягкая теплая погода и сегодня юго-западный ветер, я рискнул приехать сюда ради смены воздуха и отдать распоряжения о некоторых ремонтных работах в Клайвдене; которые, кстати, мистер Генри Банбери два дня назад предложил взять на себя на всю жизнь. Я действительно не думаю, что принял его предложение. Я вернусь в город в понедельник и надеюсь найти письмо, на которое отвечу — или что я буду делать?

Беркли-сквер, вечер понедельника.

Я вернулся и нашел единственное письмо, которого боялся, и единственное, я надеюсь, которое я когда-либо не буду нетерпеливо ждать от вас. Хотя в десять тысяч раз более доброе, чем я заслуживаю, оно ранит мое сердце: так как я обнаружил, что причинил боль двум людям, которых люблю больше всего на свете и которых я постоянно стараюсь радовать и служить. Что я вскоре раскаялся в своих ропотах, вы видели по моим последующим письмам. Правда, как вы могли заметить, хотя это и не оправдание, заключалась в том, что я думал, что умираю, и никогда больше вас не увижу; что я был крайне слаб и подавлен, когда пришло письмо миссис Дамер, и она упомянула, что предполагает, что я не увижу вас до весны следующего года. Эта ужасная фраза напомнила мне, что мистер Батт первым заверил меня в вашем отъезде за границу, когда я решил, что вы отказались от этого плана. Я искренне признавал, что в обоих случаях вы действовали из нежности, скрывая свои намерения; но, поскольку я знал, что лучше перенесу информацию от вас самих, чем от других, я посчитал недружелюбным позволить мне узнать от других то, что так глубоко меня интересовало: все же я нисколько не оправдываю свое поведение; нет, я осуждаю его во всех отношениях и никогда не прощу себе, если вы не пообещаете мне руководствоваться исключительно собственным удобством и склонностями относительно вашего возвращения. Я снова совершенно здоров и так же вероятно проживу год, как и полгода. Потешьте себя удовольствием быть за границей, пока вы там. Я теперь достаточно разумен, чтобы наслаждаться вашим счастьем, как своим собственным; и, поскольку вы наиболее добры, когда я меньше всего этого заслуживаю, как я могу выразить свою благодарность за то, что вы отказались от сомнений, которые были столь мучительны для меня! Убедите меня, что вы серьезны, дав мне знать, что вы напишете на Чаринг-Кросс, пока неаполитанцы во Флоренции.(758) Я буду смотреть на это как на более ясное доказательство того, что вы прощаете мое преступное письмо, чем ваше возвращение раньше, чем вам того хочется. Совершенно верно, что нет ничего более прочного или менее личного, чем моя дружба к вам обеим; и даже мое полное жалоб письмо, хотя и несправедливое и неразумное, доказало, что чем ближе я считал себя к уходу из мира, тем больше мое сердце было привязано к двум моим друзьям; более того, они занимали самые занятые моменты моей болезни, так же как и самые раздражительные. Простите же, мои дорогие друзья, то, что могло произойти только от слишком нетерпеливой привязанности. Вы говорите совершенно верно, что не заслуживали моих жалоб: ваше терпение и характер под ними делают меня лишь более виноватым; и причинить боль вам, которые знали лишь слишком много горя, — это такое противоречие всему складу моего ума с тех пор, как я вас узнал, что я верю, что моя слабость от болезни была даже больше, чем я подозревал. Несомненно, что, когда я в здравом уме, весь склад моих мыслей направлен на то, чтобы способствовать счастью вашему и вашей сестры; и вы знаете, ничто не может доставить мне удовлетворения, как то, что вы позволяете мне быть вам полезным. Я говорю честно, несмотря на мое несправедливое письмо; я предпочел бы служить вам, чем видеть вас. Здесь позвольте мне закончить эту тему: я не думаю, что буду снова виноват перед вами.

Мать Ганнинг опубликовала свое письмо к герцогу Аргайлу, и оно разочаровывает всех. Оно не романтично, не занимательно и не оскорбительно, кроме как в адрес генерала и мистера и миссис Боуэн, и конюха генерала. В адрес Боуэнов оно настолько безмерно грубо, что я думаю, они должны привлечь ее к суду. Она обвиняет их и своего мужа в заговоре с целью предать и погубить его собственную дочь, даже не пытаясь приписать им мотив. О доме Аргайлов она не говорит ни слова. Короче говоря, это самая скучная бессвязная рапсодия, которая не дает никакого объяснения истории, породившей ее книгу, и о которой никто не мог бы догадаться из нее; и 246 страниц содержат лишь инвективы в адрес ее четырех предполагаемых врагов и бесконечные утомительные восхваления добродетелей ее славной любимицы и незапятнанной невинности этого безобидного ягненка. Я бы даже не стал посылать ее вам, если бы у меня была возможность — у вас не хватило бы терпения дочитать ее до конца; и на этом, я полагаю, абсурдная легенда закончится. Я сердечно устал от нее. Прощайте!

P. S. Что я когда-либо доставил вам двоим беспокойный момент! О! простите меня: все же я не заслуживаю прощения в собственных глазах: и еще меньше в собственном сердце.

(758) Его корреспонденты, чтобы успокоить его относительно уверенности в их возвращении в то время, которое они обещали, заверили его, что никакие финансовые трудности не встанут на пути; что он и имеет в виду под отправкой на Чаринг-Кросс (Драммонду, его банкиру). Никаких таких трудностей не возникло. Переписка, следовательно, с Чаринг-Кросс так и не состоялась. — М. Б.

Письмо 374. Мисс Берри. Беркли-сквер, воскресенье, 27 марта 1791 г. (стр. 486)

Хотя я начинаю свою депешу сегодня, я думаю, что изменю свои почтовые дни, как я намекал, со вторников на пятницы; не только потому, что это удобнее для узнавания новостей для вас, но и потому, что я обычно получаю ваши письма не раньше понедельника, у меня меньше времени на ответ. У меня есть дополнительная причина для задержки на этой неделе. Мистер Питт уведомил, что завтра он должен доставить послание от короля в Палату общин о ситуации в Европе; и если будут долгие дебаты, я могу не собрать подробности до утра вторника, и если мой прием затянется, у меня не будет времени написать вам. О! теперь вы все в нетерпении услышать это послание: мне жаль говорить, что я боюсь, что оно будет воинственным. Автократрица клянется, черт возьми, что она прорубит себе путь к Константинополю через кровь еще ста тысяч турок, и что мы очень дерзки, посылая ей карточку с оливковой ветвью. С другой стороны, Пруссия прыгает и пыхтит и требует нашего обещания помочь ему заключить мир, помогая ему вести войну; и так, самым благотворительным и мирным образом в мире, мы, говорят, должны послать двадцать кораблей на Балтику и столько же на Черное море — эта маленькая Британия, обычно называемая Великой Британией, должна диктовать Петербургу и Бенгалии и укрывать Константинополь под теми крыльями, которые простираются от Северного полюса до самого Дальнего Востока! Мне очень жаль это, и я надеюсь, что мы не окажемся галкой, которая притворяется, что наряжается в перья имперских орлов!

Если мы прыгаем за границей, мы более прощающие дома: джентльмен, который живет в восточном конце Сент-Джеймсского парка, был вызван леди, у которой большой дом в западном конце,(759) и они поцеловались и помирились; о чем он уведомил, провозгласив тост за ее здоровье на днях в клубе. Я не знаю обстоятельств, но рад этому; я люблю мир, общественный или частный: не так вожди соперничающих театров гармонии. Тейлор в удивительно уважительных выражениях и полный скорби напечатал в газетах объявление, заявляя, что честь маркиза, лорд-камергер,(760) в один сезон, и притом убыточный, посылал заказы (вы знаете, это билеты на вход без оплаты) в оперный театр, к убытку менеджеров в четыреста фунтов — слуги, предполагается, и хартфордширские избиратели тоже: и более того, что в Канцелярии было присягнуто, что его светлость, не как лорд-камергер, договорился с Галлини и О'Рейли, что он, его наследники и правопреемники, должны сохранить право давать эти вредоносные заказы в бессрочное пользование. Иммунитет немного нов: прежние камергеры, кажется, даже durante officio, не пользовались этой привилегией — если она у них была.

Еще одно слово о Ганнингах. Капитан Боуэн сообщил писательнице через газеты, что он привлечет ее к суду за клевету. Она ответила тем же путем, что очень рада этому. Но есть трудность — если только преследование не является уголовным, считается, что мадам является femme couverte, обвинение должно быть предъявлено ее мужу; и, конечно, было бы забавно, если бы генерала привлекли за то, что он не помешал своей жене написать клевету, которая более ядовита против него самого, чем против кого-либо! Выяснилось еще одно маленькое обстоятельство: до недавнего времени он не знал, что претендовал на происхождение от Карла Великого в газетах; что, следовательно, относится к той же фабрикации, что и другие подделки. Генерал сказал: «Это правда, я благородного происхождения; но я не знаю такой семьи в Ирландии, как Шарлемани».

Лорд Оссори только что был здесь и сказал мне, что Гуннильда написала лорду Блэндфорду от своего имени и своей рукой, прося прощения (за то, что обещала себе брак от его имени), но приписывая первую мысль его бабушке, которую она, вероятно, вдохновила подумать об этом. Это письмо герцогиня Мальборо отнесла герцогине Бедфорд, чтобы открыть ей глаза на свою протеже, но с небольшим успехом; ибо что значат глаза, когда остальная часть головы ушла? Она только сказала: «Вы можете быть спокойны, ибо и мать, и дочь уехали во Францию» — без сомнения, обнаружив, что деньги ее светлости не так доступны, как ее покровительство, и напуганные преследованием капитана Боуэна, и на этом, я надеюсь, завершится эта странная история; ибо во Франции не осталось ни одного маркиза, чтобы жениться на ней. Ни о чем другом не слышно уже семь месяцев; и требуется некоторая изобретательность, чтобы поддерживать внимание такой столицы, как Лондон, более полугода подряд. Я ужинал в четверг у миссис Буллер с Конуэями и Маунт-Эджкамбами; а на следующий вечер у леди Эйлсбери с той же компанией и леди Августой Клаверинг.(761) Вы знаете, в тот знаменитый вечер в вашем доме, когда Гуннильда притворилась, что ее отец получил назначение дня свадьбы от лорда Блэндфорда, мы подозревали, когда они ушли, что видели сомнения на лице леди Августы, и я попросил ее дядю, лорда Фредерика, спросить ее, угадали ли мы правильно; но она протестует, что у нее тогда не было подозрений.

Я решил отправить это во вторник, знаю ли я детали храма Януса завтра вовремя или нет, чтобы вы могли придать себе вид важности, если туринские министры попытаются рассказать вам новости вашей собственной страны, которых вы не знаете. Вы можете сказать, что ваш charge d'affaires прислал вам известие о послании короля; и вы можете быть загадочны относительно остального; ибо тайна в дипломатическом словаре толкуется как знание, хотя, как и еврейское слово, она означает и обратное.

Вечер воскресенья.

Я был у «Белой Кошечки»(762) сегодня вечером. Она много расспрашивала о вас. Я не думаю, что ее лорд выглядел так, будто он выгонит князя Потемкина из Болгарии; но мы верим, что новый Фридрих Прусский и новый Уильям Питт сделают это. Если бы они могли положить Екатерину в Черное море, как призраков раньше клали в Красное, мир был бы им обязан.

(759) Королева и принц Уэльский.

(760) Маркиз Солсбери.

(761) Старшая дочь Джона, герцога Аргайла.

(762) Элизабет Кэри, жена лорда Амхерста, в то время главнокомандующего.

Письмо 375. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, вечер воскресенья, 3 апреля 1791 г. (стр. 488)

О! Какое ужасное происшествие! О! Как же я ненавижу ваш отъезд за границу — еще больше, чем в моем самом раздражительном настроении! Вы избежали бури 10 октября, которая так меня встревожила; вы невредимыми прошли сквозь каннибалов Франции и их республику larrons и poissardes, которые достаточно меня напугали; но я никак не ожидал, что вы расшибетесь в Пизе!(763) Вы говорите, что я люблю правду, и что вы сказали мне сущую правду: но как может страх верить!

Как я ненавижу увеселительные поездки! Они никогда не заканчиваются добром: глупцы ссорятся, а разумные люди падают! И все же я миллион раз благодарю вас за то, что вы написали сами. Если бы мисс Агнес написала за вас, признаюсь, я был бы в десять раз более встревожен, чем сейчас; а ведь я и так достаточно встревожен.

Чтобы не мучить вас больше своими страхами, когда я надеюсь, что вы почти поправились, я отвечу на остальную часть вашего письма. С генералом О'Харой я, к несчастью, еще не встретился. Он так занят, а я так ограничен в своих выходах и так редко обедаю вне дома, что не видел его даже у генерала Конуэя. Когда я его увижу, можете ли вы представить, что мы не будем говорить о вас двоих — да; и ваш несчастный случай, я уверен, будет главной темой. Поскольку наш флот должен свергнуть Екатерину Петруччиа, О'Хару, вероятно, не отправят в Сибирь. Кстати, о Екатерине и Петруччио. На днях я ужинал с их представителями, Кемблом и миссис Сиддонс, у мисс Фаррен: Хотамы(764) тоже были там, а также миссис Андерсон(765), которая развлекала актеров, изображая столько персонажей, сколько они сами когда-либо играли, особенно Гуннильду и леди Клакманнан(766). Миссис Сиддонс стала стройнее, но выглядит хорошо: она играла Джейн Шор и Дездемону, а собирается играть в «Игроке»; это все роли, которые она исполнит в этом году. Кембл, говорят, блистал в «Отелло».

Миссис Дамер была принята в Элвасе со всеми воинскими почестями и банкетом по приказу Мелло, бывшего здесь послом. Это было любезно с его стороны, но должно было смутить ее, лишенную всякой тяги к показухе и любви к пышности. Мисс Бойл(767), которая, как и мисс Палтни(768), не позволила себя окрутить охотникам за своим состоянием, собирается на год в Италию с лордом и леди Молден(769).

Беркли-сквер, понедельник после обеда.

Мирабо умер(770); да, чудесным образом; ибо это была гнилостная лихорадка (начавшаяся в его сердце). Доктор Прайс тоже умирает(771). То, что мистер Берри, обладающий таким добродушием и здравым смыслом, был ошеломлен, меня не удивляет. Никто не предан свободе больше, чем я. Именно поэтому я ненавижу Национальное собрание, чье возмутительное насилие, боюсь, нанесло делу длительную рану; ибо анархия — это деспотизм в руках тысяч. Лев нападает, только когда голоден или спровоцирован; но кто может жить в пустыне, полной гиен? — никто, кроме мистера Брюса; и у нас есть только его слово на этот счет. Вот появился еще один корсар; некий Пейн из Америки, опубликовавший ответ мистеру Берку(772). Его доктрины доходят до крайности уравниловки, а стиль настолько груб, что можно подумать, будто он намерен унизить язык так же, как и правительство: вот один из его деликатных абзацев: «Нам не нужны король, или лорды опочивальни, или лорды кухни» и т. д. Эта риторика, полагаю, была рассчитана на наших poissardes.

(763) Мисс Берри упала с насыпи в окрестностях Пизы и получила глубокий порез на носу.

(764) Сэр Чарльз Хотам Томпсон, женатый на леди Дороти Хобарт, сестре Джона, второго графа Бакингемшира.

(765) Дочь леди Сесилии Джонстон, вышедшая замуж за брата Чарльза Андерсона Пелэма, лорда Гарборо.

(766) Прозвище, данное автором одной даме из их общества.

(767) Впоследствии вышла замуж за лорда Генри Фицджеральда.

(768) Впоследствии вышла замуж за сэра Джеймса Мюррея.

(769) Лорд Молден, впоследствии граф Эссекс, был двоюродным братом мисс Бойл. Эта поездка не состоялась.

(770) Мирабо умер 2 апреля в возрасте сорока двух лет, став жертвой собственных распутств. Его друг, г-н Дюпон, говорит о нем, что, «полагаясь на крепость своего телосложения, он предавался без всяких ограничений всякого рода удовольствиям». Мадам де Сталь утверждает, что он мучительно страдал в последние дни своей жизни и, когда уже не мог говорить, написал своему врачу просьбу о дозе опиума словами Гамлета: «Умереть — уснуть!». Его похороны были отпразднованы с большой помпой, а тело помещено в Пантеон рядом с телом Декарта. Через два коротких года его прах был извлечен по приказу Конвента и развеян по ветру толпой, которая в то же время сожгла его бюст на Гревской площади. — Ред.

(771) Доктор Прайс умер 19 апреля. — Ред.

(772) Это была первая часть «Прав человека» в ответ на знаменитые «Размышления». В начале года Пейн опубликовал в Париже под заимствованным именем Ахилла Дюшателе брошюру, рекомендующую отмену монархии. — Ред.

Письмо 376. Мисс Берри. Беркли-сквер, вечер пятницы, 15 апреля 1791 г. (стр. 490)

Мое предисловие будет коротким; ибо мне нечего рассказать, и я терпеливо жду, чтобы услышать многое; все это, однако, может быть выражено в двух фразах: «Я полностью оправилась от падения, и мой нос не станет от этого хуже» — ибо, несмотря на все мои притворства, я не могу не переживать из-за этого носа; хотя, если бы он был плоским, я любил бы его так же сильно, как и прежде, ради головы и сердца, которым он принадлежит. Я видел О'Хару, с таким же румяным и смуглым лицом и такими же белыми зубами, как всегда; и он так же привязан к вам обеим и так же огорчен вашим падением, как кто-либо — кроме меня. Он получил полк получше.

Строуберри-Хилл, вечер воскресенья, после одиннадцати.

Вы неудачно выбрали время для поездки за границу в этом году: Англия не видела такой весны с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать лет. Тепло, цветение и зелень бесподобны. Я только что вернулся из Ричмонда, предварительно заглянув к леди Дай, которая проектирует и рисует картины для гравюр к «Басням» Драйдена(773). О! Она сделала две прекраснейшие; одна — Эмили, гуляющая в саду, и Паламон, видящий ее из башни: другая — благородная, свободная композиция: Тесей разнимает соперников, сражающихся в лесу. Они совсем не похожи, как вы можете себе представить, на картины в Шекспировской галерее: нет; они достойны Драйдена.

Я не могу сказать вам ничего определенного о нашей войне с Россией. Если верить барометру акций, будет мир; они упали до 71, а затем снова, спокойно, поднялись до 79. Фокнер, клерк совета, отправляется сегодня или завтра в Берлин; вероятно, надеюсь, с извинениями. В данном случае я бы предпочел, чтобы наши министры были задирами, а не героями: никто не любит войну. Правительственное большинство в начале недели потеряло тринадцать своих прежних голосов, что подняло дух оппозиции; но, продолжая свои предложения в пятницу, двенадцать из тринадцати были возвращены(774). Лорд Онслоу только что сказал мне у мадам де Буффлер, что леди Солсбери родила сына и наследника(775) прошлой ночью, через два часа после того, как вернулась из Оперы; и что мадам дю Барри обедала вчера с принцем Уэльским у герцога Куинсберри в Ричмонде. Вот и все мои новости, такие, какие есть; и я льщу себя надеждой, что никто из англичан в Пизе или Флоренции не может похвастаться лучшей осведомленностью, чем вы — но если бы не вы, заботился бы я о мадам дю Барри или моей леди Солсбери, или о том, кто из них рожает, а кто нет?

Беркли-сквер, понедельник, 18 апреля.

О! Какое дорогое письмо я нашел, и сразу от обеих; и с таким восхитительным бюллетенем! Я не был бы доволен бездействием карандаша, если бы это не было связано с главой о здоровье, которую я предпочитаю всему. Вы приказываете мне быть подробным в отношении моего собственного здоровья: мне нечего сказать, кроме того, что оно такое же хорошее, как до моего последнего приступа. Могу ли я ожидать или желать большего в моем возрасте? Моя мечта — провести лето с вами обеими, обосновавшимися в Клайвдене. Я не откажусь от большего, если оно придет; но нельзя быть самонадеянным в семьдесят три года; и хотя мои глаза, уши, зубы, подвижность все еще позволяют мне жить комфортно, я не знаю, был бы я в восторге, если бы пережил хоть что-то из этого; и, не имея желания становиться философом, я предпочел бы быть естественно веселым, чем притворно: ибо терпение, я полагаю, — это лишь решимость держать язык за зубами и не жаловаться на то, что чувствуешь, — ибо разве чувствуешь или думаешь меньше от того, что не признаешься в этом?

Хотя Лондон растет с каждым днем, и мистер Гершель только что открыл новую площадь или цирк где-то у Нью-Роуд в Via Lactea, где раньше кормили коров, я полагаю, вы подумаете, что город не может вместить всех своих жителей; настолько поразительно увеличилось население. Я дважды собирался остановить свою карету на Пикадилли (и то же самое случилось с леди Эйлсбери), думая, что там толпа; а это были лишь нимфы и пастушки, прогуливающиеся или бредущие. На днях, т. е. в два часа ночи, я отправился навестить миссис Гаррик и мисс Ханну Мор в Адельфи и был остановлен пять раз, прежде чем добрался до Нортумберленд-хауса; ибо потоки карет, колесниц, кюриков, фаэтонов и т. д. бесконечны. Действительно, город настолько расширился, что порода кресел почти исчезла; ибо Геркулес и Атлас не смогли бы перенести никого из одного конца этой огромной столицы в другой. Как преувеличена была бы ошибка молодой женщины на острове Святой Елены, которая, как говорили годы назад, сказала капитану индийского судна: «Полагаю, Лондон очень пуст, когда уходят индийские корабли». Не делайте мне, значит, оправданий за короткие письма; и не утруждайте себя ни на минуту, чтобы удлинить их. Вы сравниваете маленькие города с тихими временами, которые не питают историю; и совершенно справедливо. Если причуды Лондона можно раз в неделю уместить на трех или четырех страницах бумаги малого формата кварто, и то не всегда, как маленькая Пиза может обеспечить равный экспорт? Когда Пиза воевала с соперничающей республикой Милан, Макиавелли пришлось описывать битву, в которой число убитых составило одного человека; и тот был затоптан до смерти, будучи сброшенным и раздавленным в своей оболочке полных доспехов; как я помню, читал более пятидесяти лет назад во Флоренции.

Одиннадцать ночи.

О! Милосердие! Я только что пришел от миссис Буллер, оставив очень приятную компанию у леди Херрис(776) — и ради такого сборища: восемь или десять женщин и девушек, ни одну из которых я не знал в лицо: немецкий граф, такой же чопорный и прямой, как негибкая вдовствующая графиня Бофорт; толстый декан и его жена, он говорил по-корнуоллски и о том, что обедал сегодня в Ламбете; четыре молодых офицера, друзья мальчика Буллера(777), который играл с одним из них в трик-трак, в то время как другие вели с мисс еще более шумную торговлю; и ни души, кроме миссис Чолмондели, которая ушла немедленно, и ее сына, который был безмолвен от головной боли, с которыми я был хоть сколько-нибудь знаком: и, в довершение моих страданий, граф хотел поговорить со мной о les beaux arts, о которых он знает не больше, чем устрица. Наконец вошла миссис Блэр, которую я знал так же мало; но она так любезно расспрашивала о вас обеих и так беспокоилась о вашем падении и возвращении, что я проникся к ней симпатией и прошу вас полюбить ее ради меня, как я делаю ради вас. Доброй ночи!

Я только что получил карточку от вдовствующей герцогини Анкастер, вызывающую меня завтра в три часа — полагаю, чтобы подписать брачный контракт лорда Чолмондели с ее дочерью(778). Свадьба должна состояться через неделю. Спасите меня, мои старые звезды, от свадебных обедов! Но я надеюсь, что они не этого века. Я скорее ожидал бы, что Гименей выпрыгнет из кюрика и войдет в гардеробную герцогини в сапогах и грязной рубашке.

(773) Великолепное издание «Басен» Драйдена, украшенное гравюрами изящного и очаровательного карандаша леди Дианы Боклерк, было опубликовано в формате фолио в 1797 году. — Ред.

(774) 12 апреля серия резолюций, предложенных мистером Греем, целью которых было объявить вооружение против России нецелесообразным и ненужным, была после жарких дебатов отклонена 252 голосами против 17. Аналогичное предложение, сделанное 15-го числа мистером Бейкером, было отклонено большинством в 254 голоса против 162. — Ред.

(775) Джеймс-Браунлоу-Уильям Гаскойн Сесил. В 1823 году он сменил своего отца на посту второго маркиза Солсбери. — Ред.

(776) Жена банкира с Сент-Джеймс-стрит.

(777) Единственный ребенок миссис Буллер.

(778) Леди Шарлотта Берти.

Письмо 377. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 23 апреля 1791 г. (стр. 492)

Сегодня, когда город глазеет на внезапную отставку герцога Лидского(779), спрашивая причину и разинув рот, чтобы узнать, кто его сменит, я приехал сюда с безразличием, которое могло бы сойти за философию; поскольку истинная причина неизвестна, что бывает редко. Не говорите Европе; но я действительно приехал посмотреть на ремонт Клайвдена и на то, как он продвигается; не без взгляда на сирень и яблоневый цвет: ибо даже «я» может найти уголок, куда проскользнуть, хотя дружба может оснастить судно. Мистер Берри, возможно, хотел бы, чтобы у меня было больше политического любопытства; но так как я должен вернуться в город в понедельник на свадьбу лорда Чолмондели, я могу услышать до отправки почты, отданы ли печати: ибо если причины герцога будут названы, можно ли быть уверенным? Его намерение даже не обсуждалось шепотом до вечера среды. Новости из Индии, так долго ожидаемые, не couleur de rose, а de sang: отряд был разбит Типпу Саибом, и лорд Корнуоллис отправился сам принять командование армией. Будет ли Восток более благосклонен к нему, чем Запад?

Отмена работорговли была отклонена Палатой общин(780), хотя мистер Питт и мистер Фокс объединились, чтобы искренне провести ее: но торговля зазвенела кошельком, и этот звук обычно преобладает у большинства; а слезы человечности, красноречие, цифры и аргументы не возымели большего эффекта, чем на тех покровителей свободы, Национальное собрание Франции; которые, провозглашая права человека, не пожелали допустить черную половину человечества к участию в этих благах.

Капитан Боуэн опубликовал небольшую брошюру с показаниями под присягой, которые доказывают, что Гуннильда пыталась подкупить конюха своего отца, чтобы тот лжесвидетельствовал; но он попросил извинить его. Ничего больше против матери не обнаружилось, кроме того, что мисс притворилась, будто у ее мамы отвращение к лорду Лорну (отвращение к маркизу!), и что она не осмелилась сообщить столь нежной родительнице о своей непреходящей страсти к нему. И все же я убежден, что и мать, и тетя были в заговоре, каким бы он ни был. Я видел леди Сесилию вчера вечером, передал все ваши слова и получил их стоимость взамен для вас.

Добрая Ханна Мор убивает себя новым приступом благотворительности по поводу молодой девушки с большим состоянием, которую забрали из школы в Бристоле в Гретна-Грин, и ее невозможно обнаружить; как и аптекаря, который украл ее. Миссис Гаррик, которая подозревает, как и я, что мисс Европа не очень сердится на мистера Юпитера, имела очень горячие слова несколько ночей назад у епископа Лондонского с леди Бомонт; но я отвлек ссору, начав старую историю о Ганнингах. Вы знаете нетерпеливость леди Бомонт: она готова повесить аптекаря собственными руками; и он, безусловно, достаточно преступен. Бедная Ханна живет с адвокатами и сэром Сэмпсоном Райтом(781); и я видел ее только один раз с тех пор, как она приехала в город. Ее неблагодарная протеже, молочница, опубликовала свою трагедию и посвятила ее покровителю, столь же достойному, как она сама, графу-епископу Дерри(782).

Ночью.

Что ж! Наша свадьба прошла очень пристойно, хотя и с небольшими церемониями; ибо мужчины были во фраках и белых жилетах; большинство женщин в белом, и никаких бриллиантов, кроме как на жене герцога; и ничего от старинной моды, кроме двух подружек невесты. Одаривающий кошелек, я полагаю, вышел из употребления с тех пор, как широкие монеты были отозваны и переплавлены. Нас было всего восемнадцать человек, в основном близкие родственники с каждой стороны; и с каждой стороны по паре друзей: из первых — Гритхеды. Сэр Питер Баррелл выдал невесту. Бедная герцогиня-мать плакала чрезмерно: она теперь осталась совсем одна; обе дочери замужем, а другие дети умерли; она сама, боюсь, в очень опасном состоянии. Она отправляется прямо в Спа, где новобрачные должны встретить ее. Мы все разошлись через полтора часа. Девушка Эллиот(783) была там и хорошенькая: она катится в многочисленном списке моих племянников и племянниц.

Мне теперь говорят, что наша индийская стычка была победой и что Типпу Саиб и вся его кавалерия и слоны убежали; но уверен, что первое впечатление, произведенное на меня теми, кто распространял новости, не было триумфальным; и я не могу наслаждаться успехом в той стране, которую мы так отвратительно узурпировали и разграбили. Вы должны ждать нового государственного секретаря до следующей почты. Говорят, герцог Лидский ушел в отставку из-за плохого здоровья. Герцоги де Ришелье(784) и де Пьенн, и мадам де Сен-Приест прибыли сюда. Мистер Фокнер не едет в Берлин до среды — все же акции не верят в войну.

Я исчерпал свою газету; и поскольку это неделя Пасхи и Ньюмаркета, возможно, мне нечего будет сказать вам к почте в следующую пятницу, и я могу подождать до пятницы через неделю: о чем я уведомляю вас, чтобы вы не подумали, что я упал и ушиб нос, что, как я знаю, вызывает у друга ужасный испуг. Доброй ночи!

P. S. Я никогда не видел такого запятнанного письма: не знаю, как вы его прочтете. Я так искренен, когда пишу вам двоим, что пропускаю половину слов и пишу слишком мелко; но я постараюсь исправиться.

(779) Фрэнсис Годольфин Осборн, пятый герцог Лидский. В 1776 году он был назначен лордом опочивальни, а в 1783 году — государственным секретарем по иностранным делам. Его сменил на этом посту лорд Гренвиль. — Ред.

(780) Число голосов при разделении было: за отмену 88, против 163. — Ред.

(781) В письме, написанном в этот день, мисс Мор говорит: «Мое время буквально прошло с сыщиками, представителями правосудия и подобными милыми людьми». Юная леди, которая была наследницей и ей было всего четырнадцать лет, была обманом уведена из школы. Все усилия обнаружить жертву оказались бесплодными; бедная девушка была обманом вовлечена в брак и увезена на континент. — Ред.

(782) Граф Бристоль; отчет о котором см. выше, стр. 236, письмо 182. — Ред.

(783) Внебрачная дочь лорда Чолмондели.

(784) Арман-Эммануэль дю Плесси, герцог де Ришелье. Он только что вступил в титул после смерти своего отца. В предыдущем году он добровольцем поступил на службу к Екатерине Второй и отличился при осаде Измаила не столько храбростью, сколько человечностью; как видно из следующего анекдота, записанного в «Истории Новой России», том III, стр. 217: «Я спас жизнь десятилетней девочке, чья невинность и чистосердечие составляли разительный контраст с яростью всего, что меня окружало. Прибыв на бастион, где началась резня, я увидел группу из четырех зарезанных женщин, среди которых этот ребенок, с очаровательным лицом, искал убежища от ярости двух казаков, которые собирались ее убить: это зрелище вскоре привлекло меня, и я не колебался, как можно поверить, взять на руки эту несчастную, которую варвары хотели преследовать и там». Лорд Байрон перефразировал этот трогательный случай в восьмой песни «Дон Жуана»:

«На взятом бастионе, где лежали тысячи убитых, еще теплая группа убитых женщин, нашедших путь к этому тщетному убежищу, заставила доброе сердце дрогнуть и содрогнуться; — в то время как, прекрасная, как май, девочка десяти лет пыталась пригнуться и спрятать свою маленькую трепещущую грудь среди тел, убаюканных в кровавом покое. Два злодейских казака преследовали ребенка с горящими глазами и оружием. * * * Дон Жуан поднял свою маленькую пленницу из кучи, еще мгновение — и она стала бы ее могилой».

В 1803 году герцог вернулся в Россию и был назначен гражданским и военным губернатором Одессы; «и именно его управлению, — говорит епископ Хебер, — а не каким-либо природным преимуществам, город обязан своим процветанием». После реставрации Людовика XVIII он был назначен первым дворянином опочивальни; а в 1815 году — председателем совета и министром иностранных дел. Он окончательно ушел в отставку в 1820 году и умер в 1822 году. — Ред.

Письмо 378. Мисс Берри. Беркли-сквер, 12 мая 1791 г. (стр. 495)

Письмо из Флоренции (от 20 апреля) действительно успокаивает меня насчет вашего носа — пока я не увижу его собственными глазами; но я признаюсь вам сейчас, что мой испуг поначалу зашел гораздо дальше. Я боялся, не повредило ли ваше падение на мусор голову; хотя все ваши письма с тех пор доказали, как полностью это избежало какой-либо опасности. И все же ваша огромная доброта в том, что вы написали мне сами так немедленно, не успокоила меня и лишь доказала ваше добродушие — но я не буду вдаваться в подробности моих ушедших страхов, и мне не нужно доказывать свою привязанность к вам обеим. Если бы вы были действительно моими женами, ко мне не могли бы чаще обращаться за отчетами о вас; чем я горжусь. Мне было бы стыдно, если бы в моем возрасте это была нелепая привязанность; но не жалейте о том, что были обстоятельны. Мои страхи проистекали не оттуда; и я не подозревал, что вы не сказали всего — нет; но я опасался, что несчастный случай может быть хуже, чем вы сами знали.

Бедный Хью Конуэй(785), хотя его жизнь давно вне опасности, все еще страдает временами от своего ужасного удара и до сих пор не смог приехать в город: и человечность лорда Чатема не позволила бы ввести его корабль в строй; что сделало его таким несчастным, что бедная Горация(786), обожающая его так, как она это делает, написала с просьбой, чтобы его могли использовать; предпочитая собственное несчастье при расставании с ним тому, что она видела, как он страдает. Достойное поведение! Но, к счастью, ее просьба не возымела действия.

Я совсем не удивлен частными встречами между Леопольдом(787) и К. Я убежден, что первый должен и будет принимать больше участия, чем он до сих пор казался, и так же будут и другие; но поскольку спекуляции — это лишь догадки, я больше ничего не скажу на эту тему сейчас; ни о ваших английских и ирландских путешественниках, никого из которых я не знаю. У меня есть одно общее желание, чтобы вы развлекались, пока остаетесь, с туземцами любой нации: и я тысячу раз благодарю вас за подтверждение вашего намерения вернуться к началу ноября; чего я не желал бы хладнокровно, если бы не искреннее желание передать вам во владение Клайвден, пока я жив; что все одобрили бы, по крайней мере, не удивились бы (мистер Батт, которому я сообщил о своем намерении, крайне одобряет); а остальное последовало бы само собой, как я сделал то же самое для миссис Клайв. Я улыбнулся тому, что вы извиняетесь за свое двойное письмо. Думаете, я не дал бы двенадцать пенсов, чтобы услышать о вас и ваших делах больше, чем может вместить один лист?

Принц поправился; это все внутренние новости, за исключением самого памятного дебатирования в прошлую пятницу в Палате общин. Мистер Фокс крайне неосмотрительно произнес панегирик французской революции(788). Его самые значительные друзья были очень задеты и протестовали ему против таких настроений. Берк пошел гораздо дальше и поклялся атаковать эти мнения. Были приложены большие усилия, чтобы предотвратить такую перепалку, и говорят, что принц Уэльский написал Берку письмо с отговорами: но он был непоколебим; и в пятницу, по поводу Квебекского билля, он разразился и затрубил в трубу против заговора, который, как он заявил, осуществляется здесь. Огромный шум и прерывания возникли со стороны друзей мистера Фокса: но он, хотя все еще аплодируя французам, разразился слезами и сетованиями по поводу потери дружбы Берка и пытался загладить вину; но тщетно, хотя Берк тоже плакал. Короче говоря, это была самая трогательная сцена, какая только возможна; и, несомненно, уникальная, ибо оба командира были искренни и серьезны(789). Вчера ожидался второй акт; но общие друзья настояли на том, чтобы спор не возобновлялся: более того, по тому же биллю мистер Фокс сделал исповедание своей веры и заявил, что рискнет жизнью в поддержку нынешней конституции королем, лордами и общинами. Короче говоря, я никогда не знал более мудрой диссертации, если газеты передают ее справедливо; и я думаю, что все писатели в Англии не могут придать мистеру Фоксу более глубокого смысла, чем он обладает. Я не знаю больше подробностей, так как еще никого не видел сегодня утром. Что еще вам рассказать? Мы ожидали миссис Дамер со вчерашнего вечера; и, возможно, она прибудет до того, как это отправится завтра.

Пятница утром, 13 мая.

Вчера вечером мы были у леди Фредерик Кэмпбелл — обычная партия в криббедж, Конуэи, Маунт-Эджкумбы, Джонстоны. После десяти была объявлена миссис Дамер! Ее родители сбежали в холл, а я проковылял вниз по лестнице. Она выглядит очень хорошо, была в отличном настроении и совсем не утомлена; хотя приехала из Дувра, двенадцать часов была в море из Кале и отдыхала всего четыре дня в Париже после Мадрида. Мы поужинали и остались до часа ночи; и я пойду навестить ее, как только оденусь. Мадрид и Эскуриал, признается она, сделали ее прозелитом живописи, которую ее статуарность полностью поглотила в ней, неудивительно. О Тициане у нее не было представления, как и у меня нет точного, хотя есть большая вера, так как в Венеции все его работы сейчас угольно-черные: но Рубенс, говорит она, поразил ее, и что в Испании он даже грациозен. Ее отец, вчера утром, из-за боли, остававшейся в плече после падения, осмотрел его у доктора Хантера, и была обнаружена сломанная маленькая косточка ключицы, и он должен носить руку некоторое время на перевязи. Мисс Бойл, я слышал вчера вечером, согласилась выйти замуж за лорда Генри Фицджеральда. Я думаю, они оба выбрали хорошо — но я выбрал лучше. Прощайте! Care spose!

(785) Лорд Хью Сеймур Конуэй, брат тогдашнего маркиза Хартфорда.

(786) Леди Горация Уолдегрейв, его жена.

(787) Император Леопольд, тогда находившийся во Флоренции; куда он вернулся из Вены, чтобы инаугурировать своего сына в Великом герцогстве Тосканском. — Ред.

(788) В ходе своей речи 15 апреля, во время дебатов о вооружении против России, мистер Фокс сказал, что «он, как один из них, восхищается новой конституцией Франции, рассматриваемой в целом, как самое грандиозное и славное здание свободы, которое было воздвигнуто на фундаменте человеческой честности в любое время или в любой стране». Как только он сел, мистер Берк встал в заметном волнении; но был остановлен от продолжения общим криком «вопрос». Мистер Фокс сожалел о неблагоразумном рвении тех, кто не позволил ему ответить на месте: «спор», сказал он, «мог бы быть более ожесточенным и горячим, но память о нем не осела бы так глубоко и не терзала бы так долго сердце». — Ред.

(789) Дебатами этого дня завершилась дружба, которая длилась более четверти века. Мистер Уилберфорс в своем дневнике от 6 мая заявляет, что пытался предотвратить ссору; и в письме к другу на следующий день он говорит о «постыдном зрелище прошлой ночи; более позорном почти и более трогательном, чем отклонение моего предложения об отмене работорговли — долго испытанная и близкая мирская связь двадцати пяти лет растоптана в конфликте одной ночи!» Следующий анекдот, связанный с этим памятным вечером, рассказывается мистером Кервеном, в то время членом парламента от Карлайла, в его «Путешествиях по Ирландии»: «мощные чувства проявились при закрытии Палаты. Пока я ждал свою карету, мистер Берк подошел ко мне и попросил, так как ночь была дождливая, подвезти его. Как только дверца кареты закрылась, он сделал мне комплимент по поводу того, что я не являюсь сторонником революционных доктрин французов; о чем он говорил с большой теплотой несколько минут, когда он сделал паузу, чтобы дать мне возможность одобрить взгляд, который он принял на эти меры в Палате. В тот момент я не мог не чувствовать нежелания скрывать свои чувства: мистер Берк, схватившись за шнурок звонка, яростно воскликнул: «вы один из этих людей! высадите меня!» С некоторым трудом я удержал его; — мы тогда достигли Чаринг-Кросс: последовало молчание, которое сохранялось, пока мы не доехали до его дома на Джерард-стрит, когда он выскочил из кареты, не сказав ни слова». — Ред.

Письмо 379. Мисс Берри. Беркли-сквер, четверг, 19 мая 1791 г. (стр. 497)

Ваше письмо от 29-го, за которое вы так любезны извиняться, что не отправили его на почту вовремя, прибыло всего на два дня позже обычного; и поскольку сейчас прошло два месяца с 16 марта, и у меня так много свидетельств о процветающем состоянии вашего хорошенького носа, я приписал задержку стихиям и не впал в панику. Но как любезно вы пунктуальны, когда берете на себя ответственность за нерегулярность в два дня! И когда ваши письма так очаровательно длинны и так сильно интересуют меня во всем, что вы делаете! Но не извиняйтесь больше. Я упрекаю себя в том, что вызываю такую трату вашего времени, которое вы могли бы использовать каждый час; ибо невозможно увидеть все, что Медичи собрали или поощряли в прелестнейшем маленьком городе и в таких красивых окрестностях — не забыл я и Кашины, единственное место, содержащее английскую зелень. Миссис Дамер чувствует себя так же хорошо, если не лучше, чем долгое время: ее вид удивляет всех; чему, поскольку она загорела, способствует ее испанский цвет лица. Она и я зашли позавчера вечером к вашей подруге миссис Чолмли; и они должны нанести мне визит завтра утром по собственной договоренности. В Дувре миссис Дамер слышала, что Ганнинги там: здесь о них забыли.

Вы учитесь перспективе, чтобы делать зарисовки: я рад. Можно ли иметь слишком много ресурсов в самом себе? Внутренняя броня более необходима вашему полу, чем оружие нашему. У вас нет ни профессий, ни политики, ни способов зарабатывать деньги, как у мужчин; в любом из которых, успешны они или нет, они заняты. Скандалы и карты вы обе всегда будете ненавидеть и презирать, как делаете сейчас; и хотя я не буду льстить Мэри настолько, чтобы предполагать, что она когда-либо сравнится с необычайным талантом Агнес в живописи, все же, поскольку Мэри, подобно библейской Марфе, занята многими вещами, она совершенно права, добавив карандаш к своим другим развлечениям.

Я немного знал герцогиню де Бриссак(790), и только немного, в 1766 году. Она была живой и казалась разумной, и имела отличный характер. Бедный г-н де Тиньоль(791)! быть лишенным и этого единственного оставшегося ребенка! — но как много французов жалеешь, и как многих других презираешь! Как дорого будет куплена даже свобода (если окажется, что она получена, чего я не думаю, что есть или будет) любой несправедливостью и нарушением совести! Как мало совести может быть у тех, кто не оставляет другим выбора, кроме как между клятвопреступлением и голодной смертью! Принца де Шиме я не знаю.

Ответив на пункты вашего письма, я добавлю то, что могу, из нового. После нескольких недель, проведенных в поисках прецедентов, прекращаются ли судебные процессы при роспуске парламента или нет, пэры в понедельник заседали до трех часов ночи по докладу; когда канцлер и лорд Хоксбери боролись за прекращение, но были побеждены большим большинством; что показало, что мистер Питт(792) имеет больше веса (в настоящее время) и в той Палате, чем — бриллианты Бенгалии. Лорд Хоксбери протестовал. Суд возобновляется в следующий понедельник и уже стоил общественности четырнадцать тысяч фунтов; обвиняемому, полагаю, гораздо больше.

Графиня Олбани(793) не только в Англии, в Лондоне, но в этот самый момент, я полагаю, во дворце Сент-Джеймс — не восстановлена такой быстрой революцией, как французы, а, как было замечено вчера вечером за ужином у леди Маунт-Эджкумб, тем переворотом, который характеризует нынешний век. В течение этих двух месяцев Папа был сожжен в Париже; мадам дю Барри, любовница Людовика XV, обедала с лорд-мэром Лондона, а вдова претендента представлена королеве Великобритании! Она должна быть представлена племянницей ее прадеда, молодой графиней Эйлсбери(794). Что любопытство должно привести ее сюда, я не очень удивлен — еще меньше тому, что она ненавидела своего мужа; но, мне кажется, это не очень вежливо по отношению к его семье, и не очень разумно; но это новый способ пройти в старшие.

Кстати: я слышал, что в Риме отчеканена медаль ее деверя, как Генриха Девятого; что, поскольку один из их Папских величеств был настолько отвратительно подл, что отказал в королевском титуле его брату, хотя ради Рима он потерял корону, я не знал, что они позволяют его брату принимать его. Я был бы очень обязан вам, если бы вы могли достать одну из этих медалей в меди; да, и его брата, если была одна с королевским титулом. У меня есть отца и матери, и всех Пап, в меди; но мой Папа, Бенедикт XIV, последний, и поэтому я был бы рад иметь по одной каждого из его преемников, если вы можете достать и привезти их с небольшим трудом. Я не был бы против иметь одну Великого герцога и его отца; но они должны быть в меди, не только для моей коллекции, но они острее, чем в серебре.

Четверг ночью.

Что ж! Я получил точный отчет о встрече двух королев от того, кто стоял близко к ним. Вдовствующая была объявлена как принцесса Штольберг. Она была хорошо одета и совсем не смущена. Король говорил с ней довольно много; но о ее переезде через море и общих темах: королева в том же духе, но меньше. Затем она стояла между герцогами Глостерским и Кларенсским и довольно много беседовала с первым; который, возможно, мог встретить ее в Италии. Ни слова между ней и принцессами: не слышал я и о принце, но он был там и, вероятно, говорил с ней. Королева смотрела на нее пристально. В дополнение к необычности дня, это день рождения королевы. Еще один странный случай: в Опере в Пантеоне мадам д'Олбани была внесена в королевскую ложу и сидела там. Это не вяжется с ее визитом ко двору, что она ставит печать с королевским гербом. Мне сказали сегодня вечером, что вы не сможете достать мне медаль королевского кардинала, так как их было отчеканено очень мало и только для подарков; так что, пожалуйста, не утруждайте себя этим.

Босуэлл наконец опубликовал свою давно обещанную «Жизнь доктора Джонсона» в двух томах кварто. Я дам вам отчет о ней, когда прочту. Я уже заметил, что при написании истории «Гудибраса» Ральфо не забыл себя, и другие, я полагаю, не забудут его!

(790) Герцог де Бриссак был в это время комендантом конституционной гвардии Людовика XVI. В следующем году он был осужден; и в первые дни сентября предан смерти в Версале за свою привязанность к своему несчастному государю. — Ред.

(791) Герцог де Ниверне, который в это время был занят при особе Людовика XVI, был осужден печально известным Шометтом и брошен в тюрьму в сентябре 1793 года; где оставался до 1796 года. Он умер в 1798 году. — Ред.

(792) В дневнике мистера Уилберфорса от 22 декабря есть следующая запись: «Вопрос об импичменте Гастингса. Поразительная речь Питта. Это была почти самая лучшая речь, которую он когда-либо произносил: это была та, о которой вы сразу сказали бы, что он никогда не смог бы ее произнести, если бы не был математиком. Он откладывал вещи по мере продвижения, а затем возвращался к самой точке, с которой начал, с поразительной ясностью. Все юристы были против него, но он провел большинство в Палате, главным образом силой этой речи. Она очень понравилась Берку. «Сэр, — сказал он, — достопочтенный джентльмен и я часто противостояли друг другу, но его речь сегодня вечером нейтрализовала мою оппозицию; более того, сэр, он смягчил меня». Жизнь, том I, стр. 286. — Ред.

(793) Луиза Максимилиана де Штольберг-Гедерн, жена претендента. После смерти Карла Эдуарда в 1788 году она путешествовала по Италии и Франции и жила со своим фаворитом, знаменитым Альфьери, на котором, как утверждается, была тайно жената. Она продолжала жить в Париже, пока ход революции не вынудил ее искать убежища в Англии. — Ред.

(794) Леди Энн Роудон, сестра первого маркиза Гастингса.

Письмо 380. Мисс Берри. Беркли-сквер, 26 мая 1791 г. (стр. 500)

Я богат письмами от вас: я получил то, что с курьером лорда Элгина, первым, как вы и ожидали, а его старшего — на следующий день. Вы говорите мне, что мои развлекают вас; tant mieux. Это мое желание, но мое удивление; ибо я так мало живу в мире, что не знаю нынешнее поколение в лицо: ибо, хотя я прохожу мимо них на улицах, шляпы с оборками, складки над подбородком у дам, грязные рубашки и лохматые волосы у молодых людей, которые уравняли дворянство почти так же, как чернь во Франции, смешали всю индивидуальность. Кроме того, если бы я ходил в общественные места и на собрания, чему препятствует мой более ранний отход ко сну, летучие мыши и совы не начинают летать далеко за полночь, когда они начинают видеть и быть увиденными. Однако одна из императриц моды, герцогиня Гордон, использует пятнадцать или шестнадцать часов из своих двадцати четырех. Я слышал ее журнал за прошлый понедельник. Она сначала пошла на музыку Генделя в Аббатство; затем она карабкалась по скамьям и пошла на суд Гастингса в Зал; после обеда в театр; затем на собрание леди Лукан; после этого в Ренелаг и вернулась к игорному столу миссис Хобарт; дала бал сама вечером того утра, на который она, должно быть, попала довольно далеко: и отправилась в Шотландию на следующий день. Геркулес не смог бы совершить четверть ее трудов за тот же промежуток времени. Что подумает Великий герцог о наших амазонках, если у него вскрывают письма, как привык император! Одну из наших Камилл(795), но в более свободном стиле, я слышу, он видел (я полагаю, как раз перед вашим прибытием); и он, должно быть, удивился фамильярности дамы и глупости ее принца. Сэр Уильям Гамильтон прибыл — его Нимфа поз(796) была слишком чопорна, чтобы посещать бродячую пэрессу.

Остальная часть моего письма должна быть литературной, ибо новостей у нас нет. Книга Босуэлла — это сплетни, но, поскольку в ней множество имен собственных, она была бы более читабельной, по крайней мере для меня, если бы ее сократили с двух томов до одного; однако в ней есть прискорбные затянутости, касающиеся как его героя, так и его самого, этого верного Ахата, к которому не испытываешь ни малейшего любопытства. Но я несправедлив к подлинному Ахату: можно смириться с его верностью в хранении тайн и слабостей своего господина, которые современные прихлебатели предают огласке ради славы своего покровителя и чтобы уязвить собственных врагов; что Босуэлл проделал постыдным образом, особенно в отношении миссис Пиоцци, миссис Монтегю и епископа Перси. Доктор Благден справедливо замечает, что это новый вид пасквиля, с помощью которого можно оклеветать кого угодно, утверждая, что некий покойник говорил то-то и то-то о ком-то из ныне живущих. Часто, правда, Джонсон отпускал грубейшие замечания в адрес живых людей; ибо, хотя в глубине души он был добродушен, на поверхности он был весьма недоброжелателен. Он любил спорить, чтобы показать свое превосходство. Если его оппоненты были слабы, он называл их дураками; если они побеждали его, он становился сквернословом — ни к кому больше, чем к самому Босуэллу, который был достоин презрения за то, что так грубо льстил ему и терпел те гадости, которые тот постоянно изрыгал на родину Босуэлла, Шотландию. Я ожидал найти себя среди отлученных, но со мной обошлись очень мягко. Я никогда не желал быть хоть сколько-нибудь знакомым с Джонсоном или, как выражается Босуэлл, не отдавал ему должного; что биограф приписывает моей обиде за то, что доктор вкладывал дурные аргументы (намеренно, из якобитства) в речи, которые он писал пятьдесят лет назад для моего отца в «Джентльменс мэгэзин»; я их тогда не читал и никогда не знал, что их писал Джонсон, пока он не умер, да и с тех пор не заглядывал. Слепое торизм Джонсона и его известная грубость держали меня на расстоянии; я никогда не обменялся с ним ни словом: более того, не думаю, что за всю свою жизнь я хоть шесть раз оказывался с ним в одной комнате. Босуэлл пришел ко мне, сказал, что доктор Джонсон пишет «Жизнеописания поэтов», и хотел бы, чтобы я дал ему анекдоты о мистере Грее. Я очень холодно ответил, что передал все, что знал, мистеру Мейсону. Босуэлл замялся, а затем проронил: «Полагаю, вы знаете, что доктор Джонсон не восхищается мистером Греем». Вложив в свой взгляд и тон столько презрения, сколько мог, я сказал: «Доктор Джонсон не восхищается — хм!» — и на этом односложном восклицании наша беседа закончилась. После смерти доктора Берк, сэр Джошуа Рейнольдс и Босуэлл прислали мне витиеватое циркулярное письмо с просьбой о подписке на памятник ему — двое последних, я считаю, дерзко, так как они не могли не знать моего мнения и не могли предполагать, что я буду жертвовать на памятник тому, кто пытался, бедняга, принизить превосходную поэзию моего друга. Я не удостоил их ответом, а передал через своего лакея, как сделал бы это церковным старостам с указом, что подписываться не буду. В двух новых томах Джонсон говорит, и, весьма вероятно, действительно говорил или его заставили так сказать, что «поэзия Грея скучна, и что он был скучным человеком». Тот же оракул не любит Прайора, Свифта и Филдинга. Если бы слон мог написать книгу, возможно, тот, кто много читал, сказал бы, что арабский скакун — очень неуклюжее, неграциозное животное. Перейдем к главе получше!

Берк опубликовал еще один памфлет против Французской революции, в котором нападает на нее еще более сурово. Начало очень хорошее, но он неровный и не такой неразумный, как части его предшественника; гораздо менее блестящий, а также намного короче: но, будь он хоть сколько длинным, его ум переполнен таким потоком образов, что он не может быть утомительным. Его инвектива против Руссо восхитительна, справедлива и нова. Вольтера он проходит почти с презрением. Жаль, что он не препарировал и Мирабо, и я скорблю, что он упустил нарушение совести духовенства, не заклеймил тех всеобщих грабителей, Национальное собрание, которые набивают себе брюхо восемнадцатью ливрами в день; что для многих из них три года назад было бы поразительным богатством.

Когда вы вернетесь, я одолжу вам три тома в четверть листа другого труда, которым вы будете восхищены. Это государственные письма времен Генриха VIII, Марии, Елизаветы и Якова; переписка семейств Тальбот и Говард, переданная герцогом Норфолком в Геральдическую палату, где они пролежали век в забвении, погребенные под пылью и неизвестные, пока их не обнаружил некий мистер Лодж, генеалог, который, чтобы удовлетворить свою страсть, добился назначения герольдом. О! как они любопытны! Генрих хватает олдермена, отказавшегося внести вклад в «добровольный дар», отправляет его в армию на границу, приказывает выставить его в первой линии, а если это не поможет, подвергнуть строжайшей военной дисциплине. Его дочь Бесс — не меньшая Тюдор. Низкое, недостойное обращение с королевой шотландцев поразительно; и вы обнаружите, что ревность Елизаветы к своей короне и ее алчность воевали друг с другом, и как более низкая страсть взяла верх. Но самый забавный отрывок — один в частном письме, поскольку он рисует трепет детей перед родителями несколько иначе, чем современные привычки. Мистер Тальбот, второй сын графа Шрусбери, был членом Палаты общин и был женат. Он пишет графу, своему отцу, и сообщает ему, что молодая женщина с очень хорошей репутацией была рекомендована ему в горничные к жене, и если его светлость не возражает, он ее наймет. Есть много писем с новостями, которые тоже очень занимательны — но уже девять часов, и я должен идти к леди Сесилии.

Пятница.

Конуэи, миссис Дамер, Фаррены и лорд Маунт-Эджкамб ужинали у Джонстонов. Лорд Маунт-Эджкамб превосходно сказал, что «мадемуазель д’Эон — сама себе вдова». Жаль, что я не видел вас обеих в ваших придворных платьях на представлении; но это лишь одно желание из тысячи.

(795) Леди Крейвен, которая в это время находилась в Италии с маркграфиней Ансбахской. Лорд Крейвен скончался в Лозанне в сентябре, а леди вышла замуж за маркграфа в октябре того же года. — Ред.

(796) Мисс Мартел вышла замуж в сентябре следующего года за сэра Уильяма Гамильтона — леди, чья ослепленная привязанность к которой, как говорят, была «единственным облаком, омрачившим яркую славу бессмертного Нельсона». Из следующего отрывка письма, написанного художником Ромни поэту Хэгли 19 июня, видно, что она пробыла в Англии всего несколько дней, прежде чем в груди художника зародилась пылкая страсть к ней: «В настоящее время и на большую часть лета я буду занят написанием картин с божественной леди: я не могу дать ей другого эпитета, ибо считаю ее выше всех женщин. Она спросила меня, не напишете ли вы мою жизнь: я сказал ей, что вы начали ее — тогда, сказала она, она надеется, что вы много скажете о ней в этой жизни, так как она гордится тем, что является моей моделью». — Ред.

(797) При первом появлении его весьма интересного и поучительного «Жизнеописания доктора Джонсона» на бедного Босуэлла обрушился значительный протест. По поводу этого протеста мистер Крокер во введении к своему ценному изданию этого труда, опубликованному в 1831 году, делает следующие превосходные замечания: «Какие бы сомнения ни существовали относительно благоразумия или уместности первоначальной публикации — как бы ни была встревожена частная конфиденциальность или уязвлено индивидуальное тщеславие — голоса критики и жалоб вскоре были заглушены всеобщими аплодисментами. И неудивительно; работа сочетает в себе четыре самых занимательных класса письма — биографию, мемуары, фамильярные письма и то собрание литературных анекдотов, которое французы научили нас отличать окончанием „Ана“. Это было странное и счастливое стечение обстоятельств, что тот, кто был так склонен к разговорам и кто говорил так хорошо, был приведен в такой тесный контакт и доверие с тем, кто был так усерден и способен записывать. Доктор Джонсон был человеком необычайных способностей; но мистер Босуэлл обладал качествами, по-своему почти столь же редкими. Он сочетал живые манеры с неутомимым усердием, а изменчивое любопытство светского человека с кропотливым терпением летописца. Имея очень хорошее мнение о себе, он был быстр в распознавании и откровенен в восхвалении достоинств других. Его современники, правда, не без оснований, иногда жаловались на него как на тщеславного, беспокойного и легкомысленного человека; но его тщеславие было безобидным — его любопытство обычно было направлено на достойные объекты — когда он вмешивался, он делал это, как правило, из добродушных побуждений — и его легкомыслие было лишь избыточной веселостью, которая никогда не упускала уважения и почтения, причитающихся литературе, морали и религии. И потомство будет благодарно за вкус, характер и таланты, с которыми он отбирал, наслаждался и описывал то утонченное интеллектуальное общество, которое до сих пор живет в его труде и без его труда погибло бы!» Издание мистера Крокера — одиннадцатое; и с момента его появления мистер Мюррей выпустил двенадцатое, в десяти карманных томах с иллюстрациями, которых, как полагают, потребовались тысячи. Всякий раз, когда Уолпол в ходе своей переписки имел случай упомянуть имя Босуэлла, он неизменно отзывался о нем так пренебрежительно, что справедливость по отношению к его памяти требует добавить к вышеприведенному отрывку пару пассажей, в которых другие писатели зафиксировали свою оценку его. Мистер Берк сказал сэру Джеймсу Макинтошу, что «он считает, что Джонсон выглядел более великим в томах Босуэлла, чем даже в своих собственных». Сэр Вальтер Скотт, говоря о докторе, отмечает: «Он все еще остается в нашем представлении такой же живой персонификацией, как Сиддонс в роли леди Макбет или Кембл в роли кардинала Уолси; и все это происходит оттого, что он нашел в Босуэлле такого биографа, какого никто, кроме него, никогда не имел». По мнению рецензентов «Эдинбургского обозрения», Босуэлл был «самым настоящим принцем розничных острот и философов», а его «Жизнь Джонсона» провозглашена «одной из лучших книг в мире — великим, очень великим трудом»; в то время как «Квартальное обозрение» считает ее «самым богатым словарем остроумия и мудрости, каким может похвастаться любой язык, и что влиянию Босуэлла мы обязаны, вероятно, тремя четвертями того, что есть самого занимательного, а также немалой долей того, что есть самого поучительного во всех книгах мемуаров, появившихся впоследствии». — Ред.

(797) Нападки доктора Джонсона на Грея, несомненно, были рассчитаны на то, чтобы нанести большое оскорбление Уолполу: «Сэр, он был скучен в компании, скучен в своем кабинете, скучен везде: он был скучен по-новому, и это заставляло многих людей считать его великим: он был механическим поэтом». — Ред.

(798) Это было «Письмо мистера Берка члену Национального собрания». — Ред.

(799) «У нас был, — говорит мистер Берк, — великий профессор и основатель философии тщеславия в Англии. Поскольку у меня были хорошие возможности знать его действия почти изо дня в день, он не оставил у меня сомнений в том, что им не руководил никакой принцип, ни для влияния на его сердце, ни для руководства его разумом, кроме тщеславия; этим пороком он был одержим до степени, граничащей с безумием. Благожелательность ко всему виду и отсутствие чувств к каждому отдельному человеку, с которым соприкасаются эти профессора, составляют характер новой философии. Выступая за асоциальную независимость, этот их герой тщеславия отказывается от справедливой цены за обычный труд, а также от дани, которую богатство должно гению, и которая, будучи выплаченной, чтит дающего и получающего: а затем он оправдывает свое нищенство как предлог для своих преступлений. Он тает от нежности только к тем, кто касается его самой отдаленной связью; а затем, без единого естественного укола совести, выбрасывает как своего рода отбросы и экскременты порождение своих отвратительных любовных связей и отправляет своих детей в приют для подкидышей. Медведица любит, лижет и формирует своих детенышей; но медведи не философы». — Ред.

(800) Это были «Иллюстрации британской истории, биографии и нравов времен Генриха VIII, Эдуарда VI, Марии, Елизаветы и Якова I» Лоджа; труд, который также получил высокую оценку мистера Гиффорда, сэра Вальтера Скотта, сэра Эгертона Бриджеса, мистера Парка и других. — Ред.

Письмо 381 Мисс Берри. Беркли-сквер, 2 июня 1791 г. (стр. 504)

На мотив «Коровы с погнутым рогом» и т. д. «Это записка, которую никто не писал». «Это грум, который принес записку, которую никто не писал.

«Это мадам Ганнинг, которая была так хитра, что допросила грума, который принес записку, которую никто не писал.

«Это мадам Боуэн, которой обязаны тем, что мисс Минифи Ганнинг была так хитра, что допросила грума, который принес записку, которую никто не писал.

«Это маркизы, пугливые как олени, которые заставили девушку, всеми покинутую, внезапно стать такой оборванной и разорванной, что мисс Минифи Ганнинг была так хитра, что допросила грума и т. д.

«Это два герцога, чьи резкие упреки заставили двух маркизов, пугливых как олени, и заставили девушку, всеми покинутую, и т. д.

«Это генерал, несколько слишком смелый, чья голова была так горяча, хотя сердце было так холодно; который объявил себя холостым, прежде чем это было прилично, и выгнал жену и дочь на улицу, чтобы угодить герцогам, чьи резкие упреки» и т. д.

Это вовсе не новость; я слышал это пару раз в неполном виде, но не мог получить копию до сих пор; и думаю, это позабавит вас на мгновение, хотя героини забыты так же, как Боудикка; и я ничего не слышал о них с момента их прибытия в Дувр.

Что ж! Я видел мадам д’Альбани, в которой нет ни луча королевского величия. У нее хорошие глаза и зубы; но я думаю, что у нее не могло быть больше красоты, чем осталось, кроме молодости. Она вежлива и непринужденна, но по-немецки обыкновенна. Леди Эйлсбери устроила для нее небольшой сбор в понедельник, и мое любопытство удовлетворено. Мистер Конуэй и леди Э., лорд и леди Фредерик Кэмпбелл, а также миссис Э. Херви и миссис Херви завтракали со мной в то утро в Строуберри, по желанию последней, которая никогда там не была; и чьи похвалы были столь беспорядочны, что я понял, что она совсем не понимает стиля этого места. День был северо-восточный и холодный, и не хватало дождя; и я не был огорчен возвращением в город. Надеюсь, через пять месяцев мне больше понравится оставаться там. Миссис Дамер, которая вернулась в таком испанском здравии, уже подхватила английскую северо-восточную простуду; с болью во всех конечностях и небольшим жаром, и вчера не вставала с постели более двух часов. Ее отец пришел ко мне от нее перед обедом и оставил ее в лучшем состоянии; и я скоро пойду к ней; и, поскольку это письмо не уходит до завтра, надеюсь дать вам еще более благоприятный отчет. Эти два дня могут смело присвоить себе имя июня, без английской любезности. Такая погода заставляет меня желать оказаться в Строуберри, куда я отправлюсь в субботу.

505 Письмо 382 Мисс Берри. Беркли-сквер, 8 июня 1791 г.

Ваше № 34, которое было прервано и последняя дата которого была 24 мая, я получил 6-го, и если бы я мог к чему-то придраться, то это к длине; ибо я не одобряю, что вы так много пишете в жаркую погоду, ибо, да будет вам известно, леди, что с первого числа месяца июнь во Флоренции не более июньский. Мое сено рассыпается; и я приказал его скосить, как верный способ вызвать дождь. У меня есть и эгоистичная причина для возражений против длинных писем. Я чувствую, что приближается сезон, когда мои будут до жалости короткими — ибо что я могу рассказать вам из Туикенема в следующие три или четыре месяца? Сплетни из Ричмонда и Хэмптон-Корта или грабежи у моего собственного порога? Последние, впрочем, уже прогремели. Я ездил в Строуберри в субботу, чтобы избежать толпы в день рождения, а также петард и хлопушек. В шесть я поехал к лорду Страффорду, где его имущество должно быть продано с аукциона; его сестра, леди Анна, намеревается снести дом и перестроить его. Я вернулся без четверти семь; и в промежутке между моими готическими воротами и питомником Эша джентльмен и леди в одноконной коляске, на виду у всех, были ограблены одиноким разбойником без маски. Мать и сестра Эша стояли и видели это; но, не имея представления о грабеже в такой час на большой дороге и до того, как их люди закончили работу, решили, что это знакомый грабителя. Полагаю, леди Сесилия Джонстоун не спустится из своей спальни в гостиную без лейб-гвардейцев. Герцог Бедфорд затмил весь день рождения своими нарядами, экипажем и слугами — шестеро последних шли по бокам кареты, чтобы сдерживать толпу — или искушать ее; ибо их ливреи стоили целого состояния. Принц был также великолепен — последний должен дать обед мадам д’Альбани. Она была представлена миссис Фицгерберт. Вы знаете, я имел обыкновение называть концерты миссис Косуэй лодкой Харона; теперь, мне кажется, Лондон таков. Я рад, что миссис К. с вами; она приятна — но, право, странно бросить ребенка, мужа и страну, все в один миг! Я рад, что вы освободились от изгнанников. У нас их несколько, как мне сказали, здесь; но я строго ограничиваюсь теми, кого знал раньше в Париже и которые все расквартированы на Ричмонд-Грин. Я ходил к ним в воскресенье вечером, но обнаружил, что они ушли к лорду Фицуильяму, в соседний дом от мадам де Буффлер, слушать его орган; куда я последовал за ними и вернулся вместе с ними. Графиня Эмили играла на арфе; затем мы все объединились в лото. Я пошел домой в двенадцать, неограбленным; а лорд Фицуильям, который много расспрашивал о вас обеих, должен был отправиться на следующее утро в Дублин, хотя намеревался пробыть там всего четыре дня и вернуться через три недели.

Мне жаль, что вы не слышали всю трагедию месье де Лалли-Толлендаля, о которой я получил хороший отзыв. Мне нравится его дань памяти отца. От французской политики вы, должно быть, устали; как и я. Ничто не кажется мне обещающим их хаосу долговечность; следовательно, я ожидаю большего хаоса, осадком которого обычно является деспотизм. Польша должна заставить французов покраснеть — но они не склонны к этому ни при каких обстоятельствах. Вернемся в Строуберри. Дом Себрайтов завтракал там со мной в понедельник; дочь подарила мне рисунок, и я был обязан ей любезностью. Спасибо, что напомнили мне о падениях: в одном смысле я более подвержен им, чем когда вы покинули меня, ибо я заметно слабее после моего последнего приступа; но эта слабость заставляет меня двигаться гораздо медленнее и больше полагаться на помощь. Одним словом, нет такой заботы, которую я бы не проявлял о себе: мое сердце стремится установить вас в Кливедене; и не моя вина, если я не сохраню себя до тех пор. Если добавится еще одно лето, это будет счастье — но я не самонадеян и считаю дни только до ноября. Я рад, что вы, со своей стороны, отдыхаете, пока не начнется ваше путешествие, и не едете в душные переполненные квартиры на Вознесение. Я был в Венеции летом и считал прогулки по вонючим канавам пагубными после наслаждения восхитительными ночами на Понте-делла-Тринита во Флоренции, в льняной ночной рубашке и соломенной шляпе, с импровизаторами, музыкой и открытыми кофейнями с мороженым — по крайней мере, таковы были обычаи пятьдесят лет назад.

Герцог Сент-Олбанс вырубил все славные старые деревья в Хэнворте и, следовательно, свел свой парк к тому, из чего он вышел — Хаунслоу-хит: более того, он арендовал луг рядом с моим для нужд погрузки; и там лежат все добрые старые трупы дубов, ясеней и каштанов прямо перед вашими окнами, загораживая один из моих видов на реку! Но столь стремительна ярость к строительству, что древесина его светлости, надеюсь, не будет досаждать нам долго. Скоро будет одна улица от Лондона до Брентфорда; да, и от Лондона до каждой деревни в десяти милях вокруг! Лорд Кэмден только что сдал землю в Кентиш-Тауне под строительство тысячи четырехсот домов — и я не удивлен; Лондон, я уверен, намного полнее, чем я когда-либо видел его. Я дважды этой весной собирался остановить свою карету на Пикадилли, чтобы узнать, в чем дело, думая, что там толпа — вовсе нет; это были просто прохожие. И нет никаких жалоб на депопуляцию из сельской местности: Бат каждый год разрастается новыми полумесяцами, цирками и площадями: Бирмингем, Манчестер, Халл и Ливерпуль послужили бы любому королю в Европе столицей и заставили бы потечь слюнки у императрицы России. О войне с Екатериной Слай-Царь я не слышу ни звука и отсюда делаю вывод, что она засыпает в мир.

Мистер Дандас поцеловал руку в качестве государственного секретаря; а епископ Баррингтон Солсберийский переведен в Дарем, чего он, как говорят, не желал, имея большие поместья жены на юге — но от тройной митры и ниже почти всегда верно то, что я сказал несколько лет назад: «nolo episcopari» на латыни означает «я лгу». Не говорите в Гефе, что я так сказал; ибо я завтра обедаю у епископа Лондонского в Фулхэме с Ханной Мор, моей протеже. Сегодня утром я ходил с преподобным Лайсоном посмотреть Далвичский колледж, основанный в 1619 году Алленом, актером, чего я никогда не видел за свои многие дни. Нас принял щеголеватый священник, très bien poudré, в черных атласных бриджах — но они пристраивают новые крылья и красные атласные бриджи к доброму старому приюту, разрушая галерею с очень богатым потолком; и ничего не останется от древнего, кроме фасада и сотни заплесневелых портретов среди апостолов, сивилл и королей Англии. В воскресенье я поселюсь в Строуберри; и тогда горе вам в почтовые дни! Я не могу делать новости без соломы. Джонстоны собираются в Бат ради здоровья обоих; так что Ричмонд будет моим единственным оплотом. Прощайте, все трое!

(801) Леди Анна Вентворт, вышедшая замуж за достопочтенного Томаса Конолли.

(802) Фрэнсис, пятый герцог Бедфорд. Он скончался в Уоберне в марте 1802 года в раннем возрасте тридцати одного года; по этому случаю мистер Фокс, предлагая новый указ для Тавистока вместо своего брата Джона, унаследовавшего герцогство, произнес красноречивую хвалу покойному — единственную речь, которую его когда-либо удалось уговорить пересмотреть для публикации. — Ред.

(803) Мария Косуэй, жена выдающегося художника, сама отличавшаяся мастерством как в живописи, так и в музыке. Она была уроженкой Италии, но английского происхождения; и, будучи страстно увлеченной музыкой, ее вечера в Пэлл-Мэлл, а затем в Стратфорд-плейс посещались всем модным обществом города. Вследствие слабого здоровья, в сопровождении брата, который получил, как студент живописи, золотую медаль Академии, она покинула Англию ради Италии, где оставалась около трех лет. — Ред.

(804) Знаменитый граф Лалли-Толлендаль. В 1789 году он был одним из самых красноречивых членов Учредительного собрания; но, не одобряя преобладающих принципов, удалился в Швейцарию. Гиббон в письме от 15 декабря того же года говорит о нем: «Лалли — приятный светский человек и поэт: он проводит зиму здесь; вы знаете, как сильно я предпочитаю тихое избранное общество толпе имен и титулов: какие счастливые страны Англия и Швейцария, если они знают и сохраняют свое счастье!» Вернувшись во Францию в 1792 году, он был отправлен в Аббатство; откуда бежал во время массовых убийств, произошедших в тюрьмах в сентябре, и совершил свое отступление в Англию, где нашел убежище в доме лорда Шеффилда. После реставрации Бурбонов он был возведен в пэры Франции и скончался в 1830 году. Темой вышеупомянутой трагедии было падение графа Страффорда. — Ред.

(805) Несчастный граф де Лалли, губернатор Пондишери; который при сдаче места англичанам в 1761 году был взят в плен и отправлен в Англию. В переписке Чатема есть письмо от него к мистеру Питту, написанное по-английски, в котором он говорит: «Когда я увижу и услышу здесь о мистере Питте все, что я уже читал о нем, я всегда буду помнить, что я его пленник, а свобода для меня, хотя я и француз, имеет неоценимую ценность; поэтому я искренне прошу вашего содействия у Его Величества, чтобы он даровал мне разрешение вернуться на родную почву». Желанное разрешение было получено; но как только он достиг Парижа, его бросили в Бастилию, и после нескольких лет заключения предали суду за предательство и признали виновным. Когда был оглашен его приговор, «избыток его негодования, — говорит Вольтер, — был равен его изумлению: он обрушился на своих судей и, держа в руке пару циркулей, которые он использовал для черчения карт в своей тюрьме, ударил ими себя в сердце; но удара было недостаточно, чтобы лишить жизни; его потащили в навозной телеге с кляпом во рту, чтобы, осознавая свою невиновность, он не убедил зрителей в несправедливости своей судьбы». Мадам дю Деффан, давая Уолполу 10 января 1766 года отчет об этой ужасной сцене, заявив, что народ «battait des mains pendant l’exécution», получила от него ответ, в высшей степени достойный его морального чувства: «Ах! Мадам, мадам, какие ужасы вы мне рассказываете! Пусть никогда не говорят, что англичане суровы и жестоки. Поистине, это французы таковы. Да, да, вы дикари, ирокезы, вы, другие. У нас тоже много людей перебили, но видели ли когда-нибудь, чтобы хлопали в ладоши, когда казнили бедного несчастного, офицера-генерала, который томился два года в тюрьме? человека, наконец, столь чувствительного к чести, что он не хотел спасаться! столь тронутого позором, что он стремился проглотить решетки своей тюрьмы, лишь бы не быть выставленным на публичное поругание; и именно эта честная стыдливость приводит к тому, что его тащат в телеге и вставляют кляп в рот, как последнему из злодеев. Боже мой! как я рад, что покинул Париж до этой ужасной сцены! меня бы разорвали или посадили в Бастилию». — Ред.

Письмо 383 Мисс Берри.

Строуберри-Хилл, 14 июня 1791 г. (стр. 508)

Я жалею вас! какую дюжину или пятнадцать неинтересных писем вы собираетесь получить! ибо я здесь, и вряд ли у меня будет что-то, что стоит вам отправить. Вам лучше вернуться немедленно — но, умоляю, больше не пророчествуйте; вы стали смертью нашего лета, и мы в глубоком трауре по нему в углях и пепле. Прошлой ночью был сильный мороз: я вышел на мгновение посмотреть на своих сенокосцев и замерз. Содержание английского июня — это сено и лед, цветы апельсина и ревматизм! Я сейчас съежился у огня. Миссис Хобарт объявила о сельском завтраке в Сан-Суси в прошлую субботу; ничто не может быть более пасторальным, чем толстая бабушка в ряду домов на Хэм-Коммон. Рано утром шел дождь: она разослала посыльных, за неимением Купидонов и зефиров, чтобы остановить нимф и пастухов, которые пасут свои стада на Пэлл-Мэлл и Сент-Джеймс-стрит; но половина из них разминулась с курьерами и прибыла. Миссис Монтегю была более великолепна вчера утром и накормила завтраком семьсот человек на открытии своей большой комнаты и комнаты с гобеленами из перьев. Король и королева были у нее на прошлой неделе. Я хотел бы услышать речи, которые она подготовила по этому случаю. Я не был ни городской мышью, ни деревенской. Я обедал в Фулхэме в субботу с епископом Лондонским: миссис Боскауэн, миссис Гаррик и Ханна Мор были там; и доктор Битти, которого я никогда не видел. Он тихий, простой и веселый, и понравился мне. На этом мой рассказ заканчивается, в этот самый миг, во вторник! Как мне заполнить еще пару страниц к пятнице утром! О! вы, леди на Коммон, и вы, необыкновенные леди в Лондоне, сжальтесь над бедным газетчиком и снабдите меня эклогами или королевскими панегириками. Более того — или, скорее, менее — я не получал от вас писем уже десять дней, хотя восточный ветер был так же постоянен, как лорд Дерби. Я говорю это не в упрек, так как вы так любезно пунктуальны; но это лишает меня возможности иметь хоть один параграф для ответа. Я не восхищаюсь конкретными ответами на каждую статью; но они — большое подспорье в пору скудости.

Мадам де Буффлер больна лихорадкой, а герцогиня де Бирон на следующей неделе уезжает в Швейцарию — mais qu’est que cela vous fait? Я должен дополнить это несколькими отрывками, которые, как мне кажется, позабавят вас, из самой тяжелой из всех книг, «Шекспира» мистера Мэлоуна в десяти толстых томах in octavo, с примечаниями, которые являются вытяжкой всего опиума, разлитого по работам всех плохих драматургов той эпохи. Пощади терпение бедного джентльмена! Среди других своих неутомимых исследований он обнаружил некоторые списки имущества, находящегося на хранении у реквизитора труппы актеров лорда-адмирала в 1598 году. Из этого имущества он привел восемь страниц — вы отделаетесь несколькими пунктами, а именно: «Кайафы камзол и его чулки; одна скала, одна гробница, одна Адская пасть, две колокольни и один звон колоколов, одна цепь Драконов, два гроба, одна голова быка, одна вильтер, одна корона призрака и одна рама для обезглавливания черной Джоан; одна пара лестниц для Фаэтона и куплен халат, чтобы стать невидимым». Пара лестниц для Фаэтона напоминает «Странствующих актеров» Хогарта, одевающихся в сарае, где Купидон на лестнице тянется к чулкам Аполлона, висящим сушиться на облаках; как колокольни напоминают историю из «Истории французского театра»: Жоделе, который не только писал пьесы, но и изобретал декорации, должен был показать и то, и другое перед Генрихом III. Одна сцена должна была изображать вид на море, и Жоделе заказал два rochers (скалы); но, не имея времени на репетицию, что он увидел входящим с обеих сторон сцены вместо двух rochers, как не два clochers (колокольни)! Кто знает, может, лорд-адмирал купил их?

Беркли-сквер, четверг, 16-е.

Я приехал в город на одну ночь, пообещав быть сегодня вечером у миссис Буллер с миссис Дамер, и, полагаю, вашей подругой, миссис Чолмли, которую я видел два или три раза в последнее время и которая мне очень нравится. Три человека заходили ко мне с тех пор, как я приехал, но не внесли ни капли новостей в мой журнал. Если я ничего не услышу сегодня вечером, это письмо должно уйти, пустое, как оно есть, завтра утром, так как я отправлюсь в Строуберри; надеюсь, не встретив нового огорчения, как в прошлый раз. Две компании были посмотреть мой дом на прошлой неделе; и одна из сторон, так как вульгарные люди всегда смотрят кончиками пальцев, отломила кончик клюва моего бесценного Орла и, чтобы скрыть свое озорство, положила кусок в карман. Правда, он был отреставрирован в Риме, и мое утешение в том, что миссис Дамер может исправить ущерб — но знали ли об этом дураки? Это почти провоцирует закрыть свой дом, когда услужливость порождает вред!

Пятница, полдень.

В этот момент я получаю ваше 35-е письмо, на которое мне нечего ответить, кроме того, что я считаю, что Фокс и Берк не очень сердечны; хотя я не знаю, было ли какое-либо формальное примирение или нет. Парламент распущен; и мы, полагаю, больше ничего не услышим о них в течение нескольких месяцев; я также не узнал ничего нового и возвращаюсь в Строуберри, и должен закончить.

(806) Амели де Буффлер, жена Армана-Луи де Гонто, герцога де Бирона, более известного в Англии под титулом герцога де Лозена. Из письма мадам Некер к Гиббону видно, что герцогиня была в Лозанне в октябре; но в сентябре следующего года, «соблазненная, — говорит Гиббон, — слабой, и, боюсь, обманчивой надеждой на милосердие к женщинам», она была побуждена вновь посетить Францию и погибла на гильотине в одной из кровавых проскрипций Робеспьера. См. том V, стр. 133, 400. Герцогу было поручено командование армией республики в Вандее; но, будучи обвиненным в том, что допустил осаду Ниора и не поддержал Вестермана, он был осужден на скамье Конвента, передан революционному трибуналу и приговорен к смерти. Он пострадал 31 декабря 1793 года, и его слова на эшафоте, как говорят, были: «Я был неверен своему Богу, своему сословию и своему королю: я умираю, полный веры и раскаяния». См. его «Мемуары» в двух томах, опубликованные в 1802 году. — Ред.

Письмо 384 Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 23 июня 1791 г. (стр. 510)

Горе мне! У меня нет ни атома новостей, чтобы отправить вам, кроме того, что второе издание «Сказки матушки Хаббард» снова было испорчено в прошлую субботу дождем; тем не менее, у нее было обширное собрание гостей из Лондона и окрестностей. Бывшая королева Франции, мадам дю Барри, была там; а бывшая королева Англии, мадам д’Альбани, нет. Первая, говорят, изменилась так же сильно, как и ее королевство, и не сохранила ни следа своих прежних сил. Я видел ее на троне в часовне Версаля; и, хотя тогда она была приятна лицом и фигурой, я счел ее un peu passée. Что еще мне рассказать вам? что лорд Хоксбери добавлен в кабинет министров — que vous importe? и что доктор Робертсон опубликовал «Исследование торговли древних с Индией», разумный труд — но для вас это не будет новостью, пока вы не вернетесь. В те дни это была мелочная торговля. Они время от времени подбирали слоновую кость, или мускатный орех, или одну жемчужину, которая служила Венере парой подвесок, когда Антоний провозглашал тост за Клеопатру в кубке с ее парой; что показывает, что пара была импортирована: — но, увы! римляне были так невежественны, что официанты из Tres Tabernae, на улице Святого Аполлона, не приносили домой мешков с алмазами, достаточных, чтобы вымостить Капитолий — я ненавижу преувеличения, и поэтому не говорю, чтобы вымостить Аппиеву дорогу. Один автор, кажется, говорит, что жена Фабия Пиктора, которую он продал проконсулу, подарила Ливии кровать из слоновой кости, инкрустированную индийским золотом; но, поскольку доктор Робертсон не упоминает об этом, конечно, он не считает этот факт хорошо подтвержденным.

Это тревожный момент для бедных французов здесь: распространилось сильное мнение, что принц Конде скоро предпримет какую-то попытку; и Национальное собрание своими напыщенными угрозами, кажется, боится этого. Возможно, момент еще слишком ранний, пока анархия не достигла большего размаха; но что касается продолжительности нынешней революции, я не ожидаю ее больше, чем тысячелетнего царства до Рождества. Если бы у революционеров были здравый смысл и умеренность наших предков или нынешних поляков, они могли бы освободить и благословить свою страну: но насилие, несправедливость и дикая жестокость, воспитанные неопытным педантизмом, производят потомство, точно напоминающее своих родителей, или превращают своих врагов в подобных демонов. Варварство будет скопировано местью.

Лорд Фицуильям слетал в Дублин и обратно. Он вернулся в Ричмонд на четырнадцатый день после своего отъезда, а на следующее утро отправился во Францию: ни один курьер не может сделать больше. В моем последнем письме, в описании июня для цветов апельсина, пожалуйста, читайте розы: восточные ветры погубили все первые; но последние, будучи укоренившимися здесь еще до войн Йорков и Ланкастеров, натурализовались к климату и не обращают внимания, наступает ли июнь летом или зимой. Они цветут по своим старым альманахам. Мадам д’Альбани могла бы найти множество белых на свое собственное десятое июня; но именно в этот день она предпочла пойти посмотреть на короля в Палате лордов, с короной на голове, распускающего парламент. Какая странная встреча! Была ли это философия или бесчувственность? Я полагаю, достоверно известно, что ее муж был в Вестминстер-холле на коронации.

Патриарх методистов, леди Хантингдон, скончалась. Теперь, когда она и Уитфилд ушли, секта, вероятно, придет в упадок: второй урожай апостолов редко приобретает влияние основателей. Сегодняшняя газета заявляет, что мистер Фокнер уже близко, с согласием Екатерины Слай-Царь на наши условия; но у меня нет полной веры в предвестника по такому случаю, да еще и из Голландии. Это больше похоже на курьера к биржевым спекуляциям; и все же я мало ожидаю войны, так как верю, что мы твердо решили оставаться в мире. А теперь мое перо совсем сухо — вы можете быть уверены, не от лени, а от времени года, которое очень анти-корреспондентское. Прощайте!

(807) См. письмо Джорджу Монтегю, эсквайру, от 17 сентября 1769 г., том 3, письмо 371.

(808) Этот труд, который был последним трудом историка, был предложен прочтением «Мемуаров карты Индостана» майора Реннелла. Отправляя его копию Гиббону, он говорит: «Никто не принял более решительного решения рано уйти из поля зрения публики и провести вечер жизни в спокойствии профессиональных и домашних занятий; но, прямо вопреки этой цели, я выступаю с новым трудом, когда нахожусь на грани семидесяти лет. Моя книга встретила прием, превосходящий то, что spe lentus, pavidusque futuri, осмеливался ожидать. Я обнаружил, однако, как и другие родители, что питаю пристрастную нежность к этому ребенку моей старости и не могу успокоить свое сердце, пока не узнаю вашего мнения о нем». — Ред.

(809) Это намек на истории, рассказываемые в то время о кровати из слоновой кости, инкрустированной золотом, которая была подарена королеве Шарлотте миссис Гастингс, женой генерал-губернатора Индии.

(810) «Епископ Лондонский, — пишет Ханна Мор, — взял меня послушать, как король произносит свою речь в Палате лордов. Поскольку это было для меня совсем ново, я была очень хорошо развлечена; но самым забавным было видеть среди дам принцессу Штольберг, графиню д’Альбани, жену претендента, сидящую прямо у подножия того трона, на который она когда-то могла ожидать взойти; и что позабавило компанию, когда я напомнила им об этом, так это то, что это случилось 10 июня, в день рождения претендента. Имею честь быть очень похожей на нее; и это мнение подтвердилось вчера, когда мы встретились снова». — Мемуары, том II, стр. 343. — Ред.

(811) Уолпол редко упоминает Екатерину без намека на убийство царя Петра. В письме, написанном мадам дю Деффан в 1769 году, он так негодующе осуждает аплодисменты Вольтера императрице: «Вольтер приводит меня в ужас своей Катериной: прекрасный предмет для шуток — убийство мужа и узурпация его трона! Неплохо, говорит он, что есть вина, которую нужно исправить: эх! как исправить убийство? Разве тем, что держишь поэтов на жалованье? платя наемным историкам и подкупая нелепых философов за тысячу лье от своей страны? Это низкие души, которые воспевают Августа и молчат о его проскрипциях». — Ред.

Письмо 385 Мисс Берри. Строуберри-Хилл, ночь на вторник, 12 июля 1791 г. (стр. 512)

Я не получал от вас писем десять дней, полагаю, из-за западных ветров; но получил одно сегодня утром, которое шло три недели: и оно было очаровательным. Мистер Батт, который обедал со мной вчера и оставался до завтрака сегодня, будучи здесь, я прочитал ему часть его; и он был так же восхищен, как и я, вашей удачной цитатой incedit Regina. Если бы я мог выделить так много места, я мог бы заполнить эту бумагу всем, что он сказал о вас обеих, и всеми дружескими добрыми вещами, которые он просил меня передать обеим от него. Вчера вечером я читал ему определенные «Воспоминания»; а сегодня утром он ускользнул от меня и дошел до Кливеден, и надеется увидеть его снова гораздо более приятно. Я тоже на это надеюсь, и что я буду с ним.

Жаль, что во Флоренции так много празднеств; для вас обоих они хуже итальянского зноя. Но если вы все же собираетесь их посетить, я рад, что погода там стала более северной. Новостей у меня нет, разве что в воскресенье в Лондон прибыл Калонн; можете быть уверены, я понятия не имею, зачем. Одним словом, я невысокого мнения ни о его рассудительности, ни о его порядочности. Теперь я должен сказать пару слов о себе, но не пугайтесь! Это не подагра, а кое-что похуже: ревматизм, который мучает меня в плече с тех пор, как в декабре прошлого года он сопровождал подагру. Он почти прошел, но в прошлое воскресенье епископ Лондонский читал благотворительную проповедь в нашей церкви, куда я выбираюсь крайне редко, и я решил пойти послушать его — отчасти из вежливости, отчасти потому, что мы с ним в очень близких отношениях. Церковь была переполнена, и, несмотря на дождь, все окна были открыты. Однако ночью я лег спать, а в два часа проснулся от такой острой боли в правом ревматическом плече, что, кажется, едва ли когда-либо испытывал большие мучения от подагры.

Письмо 386. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 26 июля 1791 г. (стр. 512)

Минуло десять месяцев самого длинного года, какой только был на свете — «пекарский» год, ибо в нем тринадцать месяцев на дюжину! Поскольку наши письма идут так долго, не будет слишком рано попросить вас подумать о том, чтобы наметить этапы пути, по которым я должен буду направлять вам письма. Впрочем, не знаю, не слишком ли поздно: уверен, что так и будет, если мне придется ждать ответа на это письмо, но надеюсь, вы подумаете об этом до того, как получите его. Я настолько поправился, что уже выходил из дома. Не могу сказать, что рука еще совсем свободна, но если бы я ждал полного исчезновения ревматизма, то мог бы просидеть дома, пока не будет выплачен государственный долг. Мой чистовой почерк — доказательство моей хромоты: я тружусь, словно гравирую, и не пропускаю слов, как в своей обычной поспешной писанине.

Леди Сесилия говорит мне, что ее племянник, мистер Уэст, который был с вами в Пизе, признается, что влюблен в вас обеих, так что я не одинок. Вам двоим, возможно, приятно это слышать, хотя это и не новость, но мистера Берри это не удовлетворит — он будет с нетерпением ждать новостей из Бирмингема, но их больше нет, как нет и никаких других. Ни в одном из трех королевств не было больше беспорядков. Злодей Пейн прибыл на обед в «Корону и якорь», но, обнаружив, что его памфлет не поджег ни соломинки и что 14 июля вышло из моды так же, как и древний пороховой заговор, он пообедал в другой таверне с несколькими дрожащими заговорщиками и, вероятно, возвращается в Париж, где занят полемикой с аббатом Сийесом о плюсах и минусах мятежа. Бунтовщики в Вустершире, о которых я упоминал в своем последнем письме, были не отрядом из Бирмингема, а добровольцами-поджигателями из столицы, которые отправились туда, согласно «правам человека», с единственной целью грабежа и угрожали джентльменам сжечь их дома, если те не откупятся. Одиннадцать из этих учеников Пейна находятся под стражей, и у мистера Мерри, миссис Барбо и мисс Хелен Уильямс, вероятно, появятся темы для элегий. Дебора и Иаиль, полагаю, были приглашены в «Корону и якорь» и соответственно отрастили ногти, но так или иначе, никаких торговок рыбой там не оказалось, и у двух пророчиц не было возможности проявить свои таланты или когти в тот день. У их французских союзников, петуха и курицы, открыто более широкое поле деятельности, и якобинцы, я думаю, скоро в целях самообороны заставят Национальное собрание стать большими роялистами, чем они были когда-либо.

Вы действительно удивили меня своим рассказом о странной доверчивости по поводу благополучного побега бедного короля Людовика! В этих деревнях мы услышали о его бегстве поздно вечером, а уже на следующее утро — о том, что он пойман. Как бы он, или, по крайней мере, королева, ни страдали, я убежден, что это приключение ускорило всеобщий хаос и увеличит число сторонников королевской партии, хотя, возможно, их Величествам ради собственной безопасности лучше было бы дождаться естественного хода анархии. Огромный дефицит денег и полная недисциплинированность армии, очевидные и неоспоримые из отчетов, представленных Национальному собранию, показывают, что грядет. Во что выльется такой хаос, было бы глупо пытаться угадать. Возможно, не мудрее со стороны изгнанников надеяться дожить до восстановления порядка в их пользу. Одно я уже два года считаю вероятным — разделение, по крайней мере, расчленение Франции. Деспотизм больше не мог управлять такой громоздкой машиной; республике было бы еще труднее удержать ее вместе. Если иностранные державы вмешаются, они позаботятся о том, чтобы вознаградить себя тем, что им по вкусу, и это, в действительности, послужило бы и на пользу Франции. Вот и все мои размышления, и они никогда не менялись. Мы настолько далеки от намерения перестраивать наше правительство, распускать королевскую семью, уничтожать пэрство, упразднять иерархию и открывать землю для первого встречного, как смиренно предлагали доктор Пристли, Том Пейн и Революционный клуб, что мы даже поощряем размножение принцев. Повсеместно считается, что герцог Йоркский собирается жениться на принцессе Прусской, дочери короля от первого брака, его любимом ребенке. Я не утверждаю этого, но многие другие утверждают.

Четверг, поздно вечером.

Леди Ди рассказала мне поразительный факт. Екатерина Слей-Царь послала за мистером Фокенером и пожелала, чтобы он заказал для нее бюст Чарльза Фокса; она поместит его между Демосфеном и Цицероном (педантизм, который она переняла у своих французских авторов и которым наши школьники побрезговали бы пользоваться), ибо его красноречие спасло две великие нации от войны — разумеется, своим противодействием ей, так что мир, без сомнения, заключен. Она не могла бы сделать более неудачного комплимента, чем мистеру Фокенеру, посланному мистером Питтом, и, следовательно, адресованному именно так; а мистер Фокс, который из всех людей не любит мистера Фокса и не имеет тщеславия, не даст и гроша за эту лесть и поймет ее смысл. Спокойной ночи!

(812) Достопочтенный Септимус Уэст, дядя нынешнего графа Делавэр. Он умер от чахотки в октябре 1793 года.

(813) Большой обед в таверне «Корона и якорь» в честь годовщины Французской революции. — Ред.

(814) Бегство королевской семьи Франции в Варенн и возвращение оттуда.

(815) Брак герцога Йоркского с Фредерикой Шарлоттой Ульрикой Екатериной, старшей дочерью короля Пруссии, был заключен сначала в Пруссии 29 сентября, а затем в Англии 23 ноября 1791 года. Об описании Уолполом визита ее Королевского Высочества в Строуберри-Хилл см. его письмо к мисс Берри от 25 сентября 1793 года. — Ред.

(816) Мистер Фокенер был сыном сэра Эверарда Фокенера. Он был одним из главных клерков тайного совета и был отправлен с секретной миссией в Россию. — Ред.

Письмо 387. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 17 августа 1791 г. (стр. 514)

В этот раз из Флоренции нет письма, хотя я жду его каждый день! Болезнь друга — это плохо, но расстояние усугубляет ее. Ваши письма говорят, что вы полностью выздоровели, но чем дальше вы от меня, тем чаще мне хочется слышать подтверждение этого выздоровления, и любая задержка в получении вестей оживляет мои опасения о возвращении вашей лихорадки. Я также смущен вашим планом. Приближается время, когда вы собирались начать свое путешествие. Я пишу не для того, чтобы ускорить его, что, я верю, будет полностью зависеть от состояния вашего здоровья и сил, но мне не терпится узнать о ваших намерениях: короче говоря, я чувствую, что с этого момента и до вашего приезда мои письма станут очень утомительными. Сегодня я услышал, что лорд и леди Шеффилд, которые ездили навестить мистера Гиббона в Лозанну, столкнулись с большими неприятностями и дерзостью почти на каждой почтовой станции во Франции. В Швейцарии царит яростный дух демократии, или демонократии. Они устроили большие празднества по случаю поимки короля Франции. О, зачем вы покинули Англию в такую бурную эпоху! Когда же вы сядете на тихих берегах Темзы?

Среда, поздно вечером.

С тех пор как я начал это письмо, я получил ваше от 2-го числа, на два дня позже обычного, и оно очень утешительное. Мое убеждение и моя вера теперь одной религии. Я верю, что вы полностью выздоровели. Вы тем временем говорите о моем ревматизме — это уже старая история. Не то чтобы он прошел, хотя боль утихла. Хромота в плече осталась, и я пишу, держа бумагу на коленях, но эта жалоба перешла в разряд «штатных»; как старые слуги, которые ни на что не годны, занимают место тех, кто мог бы принести пользу, и все же остаются в доме.

Я не знаю ничего нового, публичного или частного, что стоило бы рассказывать. Акции в восторге от умиротворения с Россией и не заботятся о том, чего стоило запугивать императрицу без всякой цели, и говорят, что мы можем себе это позволить. И Пейн с Пристли не могут убедить их, что Франция гораздо счастливее нас, разорив себя. Бедные французы здесь ежечасно ожидают столь же быстрой контрреволюции, какая произошла два года назад. Вы видели письмо короля Швеции своему министру с предписанием выглядеть мрачным и остерегаться получить удар по голове за это? Оно заслуживает того, чтобы быть вставленным в рамку вместе с бравадой господина де Буйе. Вы говорите, что будете писать мне более длинные письма, когда узнаете, что я здоров. Ваше выздоровление имеет на меня прямо противоположный эффект: я едва мог сдерживать перо, пока беспокоился о вас; теперь, когда вы здоровы, гусиному перу нечего сказать. Можно подумать, оно принадлежало врачу. Я заполню свою пустоту несколькими строками, которые прислал мне генерал Конуэй, написанными не знаю кем, о миссис Харт, любовнице или жене сэра Уильяма Гамильтона, которая изображает все античные статуи в индийской шали. Я ее еще не видел, поэтому не могу судить, но люди без ума от ее удивительной выразительности, чего я не понимаю, так как немногие античные статуи вообще обладают выразительностью или были задуманы таковыми. Аполлон имеет признаки величественного гнева; Лаокоон с сыновьями, Ниоба с семьей — все это выразительность, и еще несколько; но что говорят Венеры, Флоры, Геркулесы и тысячи других, кроме магического искусства скульптора и их собственных грации и пропорций?

Я приготовил несколько пилюль терпения, чтобы принимать их время от времени, когда вы отправитесь в путь, а я не буду получать ваши письма регулярно, что может случиться, когда вы будете в дороге. Рекомендую вам святого Иакова Компост-антимониевого, по сравнению с которым святой Лука был невежественным шарлатаном. Прощайте!

(817) «Маркиз де Буйе, чтобы навлечь на себя негодование Собрания, направил ему письмо, которое можно было бы назвать безумным, если бы не благородный мотив, продиктовавший его. Он объявил себя единственным автором путешествия короля, хотя, напротив, был против него. Он заявил от имени Государя, что Париж будет отвечать за безопасность королевской семьи и что малейший вред, причиненный им, будет сурово отомщен. Собрание закрыло глаза на эту благородную браваду и возложило всю вину на Буйе, которому нечего было бояться, ибо он уже был за границей». Тьер, том I, стр. 197. — Ред.

(818) «В его глазах / И ноздрях — прекрасное презрение, и мощь / И величие, сверкающие полными молниями, / Раскрывающие в этом единственном взгляде Божество». Байрон. — Ред.

(819) «Иди посмотри / На пытку Лаокоона, облагораживающую боль — / Отеческую любовь и агонию смертного, / Смешанную с терпением бессмертного: — Тщетна / Борьба: тщетно против извивающегося напряжения / И хватки, и углубления объятий дракона, / Сжатие старика, длинная отравленная цепь / Заклепывает живые звенья, — огромный аспид / Усиливает муку за мукой и душит вздох за вздохом». Там же. — Ред.

Письмо 388. Мисс Берри. Беркли-сквер, вторник, 23 августа 1791 г. (стр. 516)

Я приехал в город, чтобы встретиться с мистером Конуэем и леди Эйлсбери, и, поскольку у меня еще нет вашего письма, на которое нужно ответить, я расскажу вам, как приятно я провел последние три дня, хотя их можно было бы улучшить, если бы вы разделили их со мной, как я желал и как иногда желаю. В субботу вечером я был у герцога Куинсберри (в Ричмонде, разумеется) в небольшой компании; там были сэр Уильям Гамильтон и миссис Харт, которая 3-го числа следующего месяца, перед отъездом, должна стать мадам посланницей в Неаполе, так как неаполитанская королева обещала принять ее в этом качестве. Здесь ее нельзя представить, где принимают только таких сверхдобродетельных жен, как герцогиня Кингстон и миссис Гастингс, которые могли ходить, держа по мужу в каждой руке. Почему маркграфиня Ансбахская с теми же претензиями не была представлена, я не понимаю; возможно, она и не пыталась. Но я забыл взять свои слова назад и принести извинения миссис Харт. Я слышал только о ее позах, а их в немой игре я еще не видел. О, но она поет восхитительно, обладает очень красивым, сильным голосом, является превосходной буффо и поразительной трагической актрисой. Она пела Нину в высшем совершенстве, и там ее позы были целым театром грации и разнообразных выражений.

На следующий вечер я снова был в Куинсберри-хаус, где графиня Эмили де Буффлер играла на арфе, а принцесса ди Кастельчигала, жена неаполитанского министра, очень мило танцевала с мужем один из своих народных танцев с кастаньетами. Мадам дю Барри тоже была там, и у меня был довольно откровенный разговор с ней о господине де Шуазеле, поскольку я был в Париже в конце его правления и в начале ее, о чем я много знал благодаря своей близости с герцогиней де Шуазель.

В понедельник была лодочная гонка. Я был в большом зале в Замке с герцогом Кларенсом, леди Ди, лордом Робертом Спенсером и семейством Бувери, чтобы увидеть, как лодки стартуют от моста до Тислворта и возвращаются к палатке, установленной на лугу лорда Дайсарта, прямо перед окнами леди Ди, куда мы отправились, чтобы увидеть их прибытие, и где мы завтракали. На второй заезд я сидел в своей карете на мосту и не остался на третий. День был создан специально для этого, с моим любимым юго-восточным ветром. Сцена, как вверх по реке, так и вниз, была такой, какую может показать только Ричмонд на земле. Толпы на этих зеленых бархатных лугах и на берегах, яхты, баржи, прогулочные и маленькие лодки, а также окна и сады, заполненные зрителями, были настолько восхитительны, что, когда я вернулся домой с этого яркого зрелища, Строуберри показался мне таким же скучным и уединенным, как скит. Вечером в Замке был бал и иллюминация с шифром герцога и т. д. из цветных ламп, как и дома поставщиков его Королевского Высочества. Я снова ходил вечером к французским дамам на Зеленую площадь, где был костер, но, можете поверить, не на бал.

Что ж! Но вы, у которой была лихорадка от празднеств, предпочли бы услышать историю новой самозваной маркграфини. Она была в Англии со своим глупым принцем и не только уведомила о своем браке графа, своего брата, который принял это неблагосклонно, но его Высочество сообщил его светлости письмом, что у них в стране есть обычай брать жену «левой рукой»; что он взял в жены сестру его светлости таким образом и намерен, как только она станет вдовой, жениться на ней и «правой рукой» тоже. Граф ответил, что знает, что она замужем за английским пэром, весьма уважаемым человеком, и ничего не может знать о ее браке с кем-либо другим; и вот они отправились в Лиссабон. Прощайте!

(820) Брат леди Дианы Боклерк.

(821) Семья достопочтенного Эдварда Бувери, брата графа Рэднора.

(822) Беркли.

(823) Леди Крейвен стала вдовой в следующем месяце и вышла замуж за маркграфа Ансбахского в октябре. См. выше, стр. 387, письмо 305.

Письмо 389. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 11 сентября 1791 г. (стр. 517)

Хотя я рад знать, что из тринадцати печальных месяцев осталось только два, но какими полными тревоги они будут! Вы отправляетесь в путь в еще жаркую погоду, а почувствуете сильный холод, прежде чем прибудете! Несчастные случаи, гостиницы, дороги, горы и море — все это на моей карте! — но надеюсь, никаких склонов, по которым нужно бежать, никаких празднеств для нового великого герцога. Я бы боялся, что вы встретите армии, если бы у меня была большая вера в контрреволюцию, которая, как говорят, уже наковальне. Французские дамы в моем окружении (слово, придуманное покойным лордом Чатемом) все в возбуждении от ожидания великого союза, сформированного для этой цели, и, полагаю, думают, что будут в Париже раньше, чем вы в Англии; но я верю, что одно более вероятно, чем другое. Что глупость и хаос во Франции растут с каждым часом, у меня нет сомнений, как и абсурдность и противоречия. Их конституция, которую, как они проголосовали, следует считать бессмертной и неизменной — хотя они отрицают, что что-либо, предшествовавшее им самим, должно было быть таковым, — теперь, по их мнению, должна быть пересмотрена в начале следующего века; и они обсуждают третью конституцию, прежде чем подумали о второй или закончили первую! Браво! Короче говоря, Людовик XI не смог бы заложить более глубокие основы для деспотизма, чем эти уравнители, которые сделали имя свободы ненавистным — самый верный способ уничтожить ее драгоценную сущность!

У меня нет для вас новостей, кроме внезапного брака, устроенного для лорда Блэндфорда с чуть большим искусством, чем то, что было применено прекрасной Гуннильдой. Это брак с леди Сьюзен Стюарт, дочерью лорда Галлоуэя, задуманный и устроенный в доме ее родственника и друга лорда Блэндфорда, сэра Генри Дэшвуда; и это должно произойти так мгновенно, что у ее светлости, его матери, едва ли будет время запретить оглашение брака.

У нас есть дополнение к лету, которое так же восхитительно, как, я полагаю, времена года на Счастливых островах. Жаль, что оно длится только до семи вечера, а потом остаешься с черным дымоходом на пять часов. Жаль, что солнце не настолько модно, чтобы никогда не приходить в деревню до осени и сезона охоты; как будто дети Ниобы не вылупились и не оперились до первого сентября. Кстати, сэр Уильям Гамильтон действительно женился на своей Галерее статуй, и они отправились в обратный путь в Неаполь. Мне жаль, что я не видел ее поз, которые леди Ди (довольно хороший судья!) предпочитает всему, что когда-либо видела: все же мне не очень важно. У меня в данный момент торговый договор с Италией, и надеюсь через два месяца получить большую выгоду от обмена; и я не буду таким щедрым, как сэр Уильям, и не буду выставлять своих жен в пантомиме на публике. Хорошо, что я снова получу оригиналы; ибо та злобная мошенница, мисс Фолдсон, до сих пор не отдала их портреты.

Газеты вынуждены жить дневником передвижений короля в Уэймуте. О! Я забыл. Лорд Корнуоллис взял Бангалор штурмом, обещает Серингапатам, и Типпу Саиб запросил мира. Алмазов будет столько же, сколько картофеля, а золото станет таким же обычным, как медная монета в Швеции. Мне сказали вчера вечером, что директор Банка утверждает, что два миллиона пятьсот тысяч фунтов стерлингов в звонкой монете уже были переведены или привезены сюда из Франции с момента их революции.

(824) Брак состоялся через четыре дня после даты этого письма. — Ред.

Письмо 390. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, пятница, поздно вечером, 16 сентября 1791 г. (стр. 519)

Поскольку я постоянно думаю о вас двоих, я так же постоянно пишу вам, когда у меня есть свободная четверть часа. Вчерашний день был отмечен красным в календарях Строуберри и Кливедена, в предположении, что вы отправитесь в их сторону, как и намеревались; солнце светило весь день, а луна ночью, и вся природа в радиусе трех миль выглядела веселой. Действительно, у нас было девять или десять дней такой теплоты и безмятежности (здесь называемой жарой), каких я едва ли помню, когда год начинает седеть, или, скорее, желтеть. Все окна снова были распахнуты, и веера приводились в действие; и это правда, что сеновозки все утро перевозили стога сена со второго урожая с острова сэра Фрэнсиса Бассета напротив моих окон. Заходящее солнце и длинные осенние тени обогатили пейзаж до Клода Лоррена. Угадайте, надеялся ли я увидеть такую сцену в следующем году: если нет, пусть увидите вы! по крайней мере, это заставит вас говорить обо мне! Великолепный сезон и бедные куропатки, я слышу, полностью опустошили Лондон, и все же Друри-Лейн переехал в Оперный театр. Вы знаете, что миссис Джордан признана миссис Форд, а мисс Брунтон — миссис Мерри, но ни одна из них не покидает сцену? Капитан последней, я думаю, мог бы оставить свою поэтическую профессию без всякого ущерба для публики. Мои газеты держали вас настолько в курсе, что вы будете так же готовы к любому разговору по возвращении, как если бы были только на курорте. Короче говоря, ради вас и чтобы сделать мои письма как можно более желанными, я слушаю и приношу домой тысячу вещей, о которых иначе не знал бы.

Лорд Бьюкен выжимает немного эфемерной славы из учреждения юбилея Томсона. Боюсь, я не сделаю реверанс мистеру Берри, признавшись, что не отдал бы эту прекрасную погоду последней недели за все четыре «Времени года» в белых стихах. В «L'Allegro» и «Penseroso» больше природы, чем во всех старательных подражаниях Мильтону. Что есть в Томсоне оригинального?

Беркли-сквер, понедельник вечером, 19-е.

Вы чрезвычайно встревожили меня разговорами о возвращении через Францию, против чего я считал себя в полной безопасности, иначе я не настаивал бы на том, чтобы вы двигались еще. Я наводил все возможные справки у иностранных министров в Ричмонде и не могу найти никаких подтверждений о движении армий к Франции. Более того, говорят, что граф д'Артуа уехал в Петербург; и он должен привезти войска на воздушном шаре, если хочет успеть прервать ваш путь через Фландрию. Одно я должен сказать заранее: если, чего я не желаю, вы ступите на землю Франции, умоляю вас сжечь и не привозить с собой ни клочка бумаги. Я знаю, что простых путешествующих дам вашего возраста останавливали, обыскивали и задерживали во Франции для проверки бумаг; и одна была грубо встречена, потому что имя французской дамы из ее знакомых упоминалось в частном письме к ней, хотя и не в политическом свете. Кале — одно из худших мест, через которые вы можете проехать; ибо, поскольку они подозревают, что деньги пересылаются через этот город в Англию, обыски и задержки там чрезвычайно строгие и суровые. Удовольствие видеть вас было бы куплено бесконечно дорого ценой встречи с какими-либо беспокойствами; так как мое нетерпение по поводу вашего отъезда уже сурово наказано испугом, который вы мне причинили. Одно обвинение я могу снять, но это была самая малая из моих ошибок. Я никогда не думал о том, чтобы вы поселились в Кливедене в ноябре, если ваш дом в городе свободен. Все мое желание состояло в том, чтобы вы приехали на ночь в Строуберри, и чтобы на следующий день я мог передать вам владение Кливеном. Я не думал отвлекать вас от всех ваших друзей, которые должны желать обнять вас по возвращении.

Вторник.

Мне говорят, что после принятия королем конституции была опубликована всеобщая амнистия и отменены паспорта. Если это правда, проезд через Францию для простых иностранцев и незнакомцев может быть легче и безопаснее; но будьте уверены, я бы ни за что не стал затруднять ваше путешествие без необходимости; но, ради всего святого, будьте хорошо информированы. Я ничего не советую: я боюсь всего, когда речь идет о вашей безопасности, и надеюсь, что мистер Берри такой же пугливый, как я. Мои противоречия доказывают тревогу моего ума, иначе я не мучил бы тех, кого так люблю; но как не любить тех, кто так многим жертвует ради меня, и кто, я надеюсь, прощает все мои неразумные непоследовательности. Прощайте! Прощайте!

(825) Актриса значительного таланта и личного обаяния. Ее сестра, также популярная актриса, вышла замуж в 1807 году за графа Крейвена. — Ред.

(826) Юбилей состоялся 22 сентября на Эднем-хилл. Увенчав первое издание «Времен года» лавровым венком, лорд Бьюкен произнес панегирик поэту, содержащий следующий необычный пассаж: «Я считаю себя счастливым, имея сегодня честь попытаться воздать должное памяти Томсона, к которой кощунственно прикоснулась грубая рука Сэмюэля Джонсона: чья слава и репутация указывают на упадок вкуса в стране, которая, произведя Альфреда, Уоллеса, Бэкона, Непера, Ньютона, Бьюкенена, Мильтона, Хэмпдена, Флетчера и Томсона, может позволить себе быть запуганной властным педантом». — Ред.

Письмо 391. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 25 сентября 1791 г. (стр. 520)

Как я люблю видеть, как растут мои номера. Верю, что они не достигнут шестидесяти! Короче говоря, я пробую каждое средство, чтобы сделать разлуку короче; и все же, со всем моим колдовством, сомневаюсь, что следующие пять или шесть недель, подобно луне урожая, покажутся большего размера, чем все луны года, ее предшественницы. Я хотел бы, чтобы ее преемница, луна охотника, могла казаться меньше в пропорции; но, напротив! Я ненавижу путешествия, дороги и гостиницы сам: пока вы в пути, я буду воображать, подобно Дон Кихоту, что каждая гостиница — это замок какого-нибудь чернокнижника, а каждая ветряная мельница — великан; и это будут мои самые маленькие ужасы.

Встретит ли это вас или последует за вами, не знаю. Ваше письмо от 5-го числа этого месяца прибыло вчера, но не могло направить меня дальше Базеля. Я должен, таким образом, оставаться в неведении, выберете ли вы немецкий или французский маршрут. Теперь, я думаю, точно, что в этом году не будет предпринято никаких попыток против Франции. Все же я верю, что вы не решите, пока не будете уверены, что можете проехать через Францию без хлопот или беспокойства; и я все еще предпочитаю Германию, хотя это затянет ваше отсутствие.

Мне жаль, что вы разочаровались в поездке в Валломброзо. Мильтон заставил всех желать увидеть его; что является и моим желанием, ибо хотя я был тринадцать месяцев во Флоренции (в два приема), я никогда его не видел. На самом деле, я так устал от осмотров, когда был за границей, что у меня на совести несколько таких «раскаяний», когда они приходят мне в голову; и все же я видел слишком много, так как количество оставило такую путаницу в моей голове, что я не помню и четверти ясно. Картины, статуи и здания всегда были моей страстью, что на время я пресытился; особенно потому, что тебя возят смотреть массу того, что не стоит того, чтобы смотреть. Те, кто трудолюбив и точен и желает ничего не забыть, должны ехать в Грецию, где не осталось ничего, кроме того уродливого голубятника — Храма Ветров, той мухоловки — фонаря Демосфена, и одного или двух фрагментов портика или куска колонны, вдавленного в глиняную стену; и с таким кусочком, и множеством цитат, настоящий классический антиквар может составить целое фолио и назвать его «Ионические древности»! Такие господа поступают еще лучше, когда отправляются в Египет посетить пирамиды, которые имеют форму, которую, как думаешь, никто не мог бы вообразить, не увидев, хотя их форма — это все, что можно увидеть; ибо кажется, что даже гравюры и измерения не помогают составить представление о величине: действительно, измерения не помогают; ибо ни один из двух путешественников не согласился в измерениях. В этой научной стране, также, вы можете догадаться, что такой-то исчезнувший город стоял в пяти или десяти милях от такого-то участка земли; и когда вы тщетно гадали, что могли означать какие-то грубые птицы, или круги, или квадраты на куске старого камня, вы можете развлечь своих читателей рассказом о разливе Нила, некоторыми подвигами мамелюков и закончить свою работу печальными рассказами о грабежах диких арабов. Одна польза все же есть от путешествий: она излечивает от любви к тому, что стоит видеть, особенно если то, что вы видели, больше того, что вы видите. Таким образом, мистер Гилпин, посетив все озера, не нашел никакой красоты в Ричмонд-хилле. Если бы он посмотрел в телескоп мистера Гершеля на изобилие миров, возможно, он обнаружил бы, что гора Атлас — это муравейник; и что возвышенное и прекрасное могут существовать отдельно.

(827) Мистер Уолпол нумеровал все письма, написанные им мисс Берри во время их пребывания за границей. — Ред.

(828) Первый том «Ионических древностей» в имперском фолио, под редакцией Р. Чендлера, Н. Реветта и У. Пейса, был опубликован в 1769 году; второй, под редакцией Общества дилетантов, появился в 1797 году. — Ред.

Письмо 392. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 27 сентября 1791 г. (стр. 522)

Ваше письмо было очень желанным, как и всегда; и я отвечаю на него немедленно, хотя наша почта приходит так поздно, что это письмо уйдет только завтра. Более того, я пишу, хотя увижу вас в воскресенье, и у меня нет ни капли новостей, чтобы рассказать вам. Я веду такую пресную жизнь, что, хотя я доволен ею, она не может дать мне ничего, кроме повторений. Я почти никогда не выхожу из дома утром; и большинство вечеров хожу играть в лото с французами в Ричмонде, где я от души устал слышать только об их абсурдных соотечественниках — абсурдных, как демократах, так и аристократах. Калонн посылает им грубую ложь, которая поднимает их надежды до небес, а через два дня они слышат только об ужасах и разочарованиях; и бедные души! они в отчаянии. Я не могу сказать ничего, чтобы утешить их, кроме того, во что твердо верю: полная анархия должна наступить быстро. Никто не платит установленные налоги; которые, задуманные приносить восемьдесят миллионов в месяц, не приносят и шести. Новое Собрание набросится на старое, вероятно, разграбит богатейших и, безусловно, не одобрит многое из того, что они сделали; ибо могут ли восемьсот новых невежд одобрить то, что было сделано двенадцатью сотнями почти таких же невежд, которые были далеки от того, чтобы согласиться наполовину? И тогда их бессмертная конституция (которую, к тому же, собираются сильно исправить через девять лет) умрет, прежде чем у нее прорежутся зубы, кроме коренных. Изгнанники в ярости на своего бедного короля за то, что он спас свою жизнь вынужденным принятием; и все же я не знаю, чем он обязан своему дворянству, которое все разбежалось, чтобы спасти свои жизни; ни один джентльмен, кроме двух бедных жандармов в Версале, не потерял жизни в его защиту. Я полагаю, Лафайет, Барнав, Ламеты и т. д. тоже разбегутся, когда новые лудильщики и сапожники, из которых состоят и будут состоять нынешние избранники, приступят к системе уравниловки, которой их научили предшественники, которые, как и другие уравнители, хорошо позаботились о себе. Друг доброго доктора Пристли, добрый господин Кондорсе, получил место в казначействе с жалованьем в тысячу фунтов в год: ex uno disce omnes! И таким образом, кучка негодяев, которые могли бы, при умеренности и благоразумии, получить очень здоровую Конституцию, свидетель — Польша! — совершили бесконечное зло, бесконечную жестокость, бесконечную несправедливость и оставили шокирующий прецедент против свободы, если только поляками не восхищаются и не подражают им так же, как французов следует презирать. Я не верю, что император будет вмешиваться сейчас; он или его министры должны видеть, что в интересах Германии позволить Франции уничтожить себя. Его вмешательство сейчас могло бы объединить и консолидировать, по крайней мере, сдержать дальнейший хаос, и хотя я скорее думаю, что двадцать тысяч человек могли бы пройти от одного конца Франции до другого, так как, хотя офицеры часто собирались, французские солдаты никогда не были стойкими; но, не имея офицеров, дисциплины, субординации, можно ожидать малого сопротивления. И все же энтузиазм, который распространился, может превратиться в мужество. Все же Цезарю лучше подождать. Ссоры между ними рассеют энтузиазм; и если у них не будет внешнего врага, у них скоро хватит духа обратить свои мечи друг против друга, и какой бы энтузиазм ни остался, он скоро превратится в ожесточенность фракций. Это предположение, а не пророчество; я не претендую угадать, что произойдет; я думаю, что знаю, чего не произойдет; я имею в виду, система экспериментов, которую они называют конституцией, не может длиться. Поразительно, действительно, было бы, если бы кучка военных благородных юнцов, педантичных академиков, деревенских кюре и сельских адвокатов могли за два года, среди величайшего хаоса и перепалок между собой, диктуемые или сдерживаемые упрямыми клубами различных фракций, достичь того, что мудрость всех веков и всех наций никогда не была способна составить — систему правления, которая сделала бы двадцать четыре миллиона людей свободными и удержала бы их в каких-либо границах! Это, к тому же, без единого великого человека среди них. Если бы у них был, как Мирабо, казалось, обещал быть, но как мы знаем, что он был, тоже, законченным злодеем, скоро настал бы конец их видению свободы. И так будет и впредь, если только после гражданской войны они не расколются на маленькие королевства или республики. Маленькая нация может быть свободной; ибо она может быть начеку. Миллионы не могут быть таковыми; потому что, чем больше число людей, составляющих один народ, тем больше пороков, тем больше злоупотреблений, которые либо потребуют, либо предоставят предлоги для ограничений; и если пороки — мать законов, то исполнение законов — отец власти: — и от таких родителей известны потомки.

(829) Конституционное собрание закрыло свои заседания 30 сентября; за три года своего существования оно приняло тысячу триста законов и декретов, касающихся законодательства или общего управления государством. Первое заседание Законодательного собрания состоялось на следующий день. — Ред.

(830) Король 14 сентября принял новую конституцию и присягнул поддерживать ее. — Ред.

(831) За выражение своего мнения о том, что новая конституция слишком склоняется к демократии, Барнав после пятнадцатимесячного заключения в Гренобле предстал перед революционным трибуналом, был приговорен к смерти и гильотинирован 29 ноября 1793 года. — Ред.

(832) Оба Ламета, Шарль и Александр, бежали из страны. Последний, попав в руки австрийцев вместе с Лафайетом, разделил его плен до декабря 1795 года. — Ред.

Письмо 393. Мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 29 сентября 1791 г. (стр. 523)

Моя дорогая мадам, я был очень огорчен, но вовсе не сердит, что так долго не получал от вас известий. При всем вашем дружелюбном и благожелательном сердце, я по опыту знаю, как мало вы любите писать своим друзьям; и я знаю почему: вы думаете, что теряете моменты, которые могли бы использовать для совершения более существенного добра; и что ваши письма только балуют наши умы, но не кормят и не одевают наши тела; если бы они это делали, вы бы чеканили столько же бумаги, сколько французы в ассигнатах. Не думайте теперь, что вы совершили злое дело, написав мне наконец: утешьтесь тем, что ваша совесть, а не искушение, заставила вас написать; и будьте уверены, я так же благодарен, как если бы вы написали по собственному выбору, а не по долгу, как ваш постоянный духовный наставник.

Я был нездоров все лето, но не очень сильно более двух недель. Я подхватил болезненный ревматизм, пойдя в очень переполненную церковь в дождливый день, где все окна были открыты, чтобы послушать, как наш друг, епископ Лондонский, читает благотворительную проповедь здесь, в Туикенеме. Моя подагра не захотела уступить новому «приходу», а пришла тоже; и оба вместе так искалечили мою правую руку, хотя я сейчас пользуюсь ею, что я не могу еще выпрямить ее полностью, ни поднять к макушке. Однако я свободен от боли; и поскольку Провидение, хотя и снабдило нас изначально столькими благами, позаботилось, чтобы мы могли обходиться суррогатами при потере некоторых из них, я доволен тем, что осталось от моего запаса; и поскольку не все мои пальцы бесполезны, и у меня не осталось шести волос, я не очень огорчен тем, что не могу причесаться. Более того, не должен ли такой призрак, каким я всегда был, быть благодарен, что на пороге семидесятипятилетия я еще не ушел?

Я настолько не в обиде на епископа за то, что он стал невинной причиной смерти моего плеча, что искренне сочувствую ему и ей по поводу несчастного случая с миссис Портеус. Это могло оставить след на ее цвете лица, но я убежден, что не изменило ее живого, милого, добродушного выражения. Поскольку я не знаю, куда им написать, и поскольку вы не можете предположить, что для овцы грех писать своему пастырю в будний день, я хочу, чтобы вы отметили интерес, который я проявляю к их несчастному случаю и спасению от худшего зла.

Я сердечно благодарю вас за ваш вопрос о моих женах. Я в крайнем смятении духа из-за них; разрываюсь между надеждами и страхами. Я верю, что они выехали из Флоренции в обратный путь с прошлой недели, и, следовательно, чувствую всю радость и нетерпение ожидания их через пять или шесть недель: но затем, помимо страхов перед дорогами, плохими гостиницами, несчастными случаями, жарой и холодом, и морем, которое нужно пересечь в ноябре, все мое удовлетворение омрачается неопределенностью, едут ли они через Германию или Францию. Я советовал, умолял, просил, чтобы это не было через тех ирокезов, лестригонов, антропофагов, франков; а затем, услышав, что паспорта отменены, а дороги стали безопаснее, я наполовину согласился, как они и хотели, и дорога намного короче; а затем я раскаялся и снова противоречил себе. И теперь я не знаю, какой маршрут они выберут: и не буду наслаждаться никаким комфортом от мыслей об их возвращении, пока они не вернутся в безопасности.

Хорошо, что я дважды гарантирован, а кто знает, так как я почти так же стар, как оба ее мужа вместе взятые, не могла ли миссис Б. бросить на меня тоскливый взгляд? Как я смеялся, услышав о том, что она бросила второй платок Мафусаилу! краснолицему ветерану с дородным холмиком плоти. Я заключаю, что все ее дедушки умерли; или, поскольку в таблице родства нет запрета на предков мужского пола, она, безусловно, сделала бы шаг назад к Потопу и перерыла бы свои родословные с обеих сторон в поисках какого-нибудь сородича патриархов. Я мог бы хихикать plusieurs reprises; но я слишком стар, чтобы быть неприличным, а вы слишком скромны, чтобы вам говорили неприличности: и поэтому я оставлю эту тему в герольдии.

Я счастлив и чту решимость мисс Берни в том, чтобы отбросить золотые, или, скорее, позолоченные цепи: другие из тщеславия носили бы их, пока они не впились бы в кость. В главе об этой очаровательной молодой женщине я согласен с вами полностью; ни на йоту с Деборой, которой вы восхищаетесь: я не читал ее стихов и не буду. Поскольку у меня нет вашей осиновой совести, я не могу простить сердце женщины, которая наполовину кровь и нежность, которая проклинает наше духовенство и чувствует за негров. Могу ли я забыть 14 июля, когда они все внесли свой хворост в костры, которые ее пресвитериане (как называл их лорд Мелкомб) пытались зажечь в каждом Смитфилде на острове; и которые, как аплодировали Прайс и Пристли во Франции, было бы глупо предполагать, что они не только желали, но и намеревались разжечь здесь? Были ли они невежественны в отношении чудовищных варварств, несправедливости и нарушения клятв, совершенных во Франции? Неужели Пристли не знал, что у духовенства там не было иного выбора, кроме как между голодом и клятвопреступлением? И что он думает о бедном человеке, казненном в Бирмингеме, который заявил при смерти, что был спровоцирован позорной листовкой? Я не знаю, кто ее написал. Нет, мой добрый друг: Дебора может петь рифмы сострадания, но она лицемерка; и вы не заставите меня читать ее, и, при всем вашем сочувствии и откровенности, вы не можете уважать ее. Ваше сострадание к бедным черным подлинно, искренне от вашей души, наиболее любезно; ее — мера фракции. Ее партия поддерживала отмену и сожалела о разочаровании как об ударе по «хорошему делу». Я знаю это. Не позволяйте вашему благочестию привести вас к слабости уважения к плохим только потому, что они поднимают флаг религии, в то время как они несут стилет в древке флага. Не пытались ли они, до 14 июля, развратить гвардию? Что бы последовало, если бы они преуспели, вы должны дрожать, думая!

Вы ничего не пишете о своем здоровье. Могу ли я тешить себя надеждой, что оно в порядке? Мне хотелось бы знать это наверняка! И хотелось бы угадать, когда я смогу вас увидеть, не дожидаясь, пока вас прикуют к туманам Темзы на Рождество; я не могу этого желать. Прощайте, мой драгоценный друг! Я, хоть и недостойный, остаюсь ваш покорнейший слуга.

(833) Опрокидывание кареты.

Письмо 394. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 9 октября 1791 г. (стр. 526)

Завтра исполнится год, как вы уехали: на следующее утро разразилась буря, которая внушила мне такой страх за вас! В марте случился ваш вывих и рана на носу, а в июле — лихорадка. За милую Агнес я, к счастью, не испытывал отдельных тревог, однако у меня впереди еще месяц опасений за обеих! Весь этот груз беспокойств и страхов должен быть вознагражден восторгом от вашего возвращения и полным удовлетворением от вашего обустройства в Кливедене. Но мог ли я поверить, что, когда мои часы пробьют семьдесят четыре, я смогу провести год в таком волнении! Это можно принять за старческий маразм, и я уже некоторое время ожидал, что впаду в детство; но, хотя я сурово испытываю себя, я не нахожу, что мой рассудок ослаб, хотя я, быть может, плохой судья самому себе. Вы, возможно, заметите это по моим письмам; и не воображайте, что я расставляю сети для лести. Нет! Я лишь ревнив к самому себе, боясь, что вы обе могли проникнуться такой привязанностью, не будучи обязаны этим моей слабости. Более того, у меня еще остались кое-какие «молодые» порывы, которых я так же не ожидал, как и своих тревог.

В среду утром я отправился с генералом Конуэем из Парк-Плейс навестить одну из моих допотопных страстей — не Статиру или Роксану, а нечто, существовавшее еще до меня, — Виндзорский замок; и я был так восхищен и так молод душой, что, не обращая внимания ни на что, кроме своих глаз, простоял целых два с половиной часа и обнаружил, что половина моей хромоты заключается в моей лени. Две мисс Берри, готическая часовня и исторический замок — вот успокоительное для оцепенелого ума. Теперь мне кажется, что старость была придумана лентяями. Часовня Святого Георгия, которой я всегда поклонялся, хотя она была такой темной и мрачной, что я ничего не мог разглядеть отчетливо, сейчас очищается и украшается, превращаясь в зрелище легкости и изящества. Мистер Конуэй был настолько поражен ее готическими красотами и вкусом, что признал: греческий стиль не допустил бы и половины того разнообразия, что породило это воображение. Перед хором установлена новая перегородка, такая воздушная и гармоничная, что я решил, будто это работа Уайатта; но она выполнена виндзорским архитектором, чье имя я забыл. Окно Джарвиса над алтарем, выполненное по эскизу Уэста, пожалуй, слишком мрачно для Воскресения, хотя и гармонирует с тоном хоров; но Христос — слабая фигура, карабкающаяся на небо в испуге, словно боясь быть снова похороненным заживо, а не возносящаяся спокойно в уверенном достоинстве; а внизу есть Иуда, такой гигантский, что кажется, будто он скорее лопнет от своей тучности, чем от вины. Посреди всей этой торжественности, в небольшом уголке над нижними скамьями, втиснут маленький дубовый барельеф с историей Маргарет Николсон, короля и кучера, добавленный так нелепо и исполненный так неуклюже, словно это монашеское чудо. Какой-то ревностный фанатик отломил лезвие ножа, как будто священная деревянная фигура все еще была в опасности. Сам замок принарядился, стал лучше остеклен, обзавелся новыми стульями, часами и зеркалами, множеством шелковой вышивки и безвкусным, неуклюжим троном с медальоном наверху, где изображены головы короля и королевы поверх их собственных — странная тавтология, всякий раз, когда они там сидят! Есть несколько аляповатых картин Уэста из истории ордена Подвязки, но фигуры слишком малы для этого величественного места. Однако в целом я был рад видеть, что Виндзор немного ожил.

Я написал это до сих пор, ожидая письма, и с радостью получил ваши два из Болоньи одновременно; за что приношу вам миллион благодарностей, а также за ремонт вашей кареты, который, я надеюсь, будет способствовать вашей безопасности: но я проглочу свои опасения, ибо боюсь, что измучил вас ими. И все же не удивляйтесь, что после года разлуки моя привязанность не угасла, а возросла. Могу ли я не чувствовать бесконечного долга перед вами обеими за то, что вы покинули Италию, которую любите, чтобы потакать Мафусаилу? — Мафусаилу, который не является ни королем, ни священником, чтобы вознаграждать и благословлять вас; и которому вы снисходите угождать, потому что он желает увидеть вас еще раз; хотя он должен был пожертвовать мимолетным взглядом ради вашего гораздо более долгого удовлетворения. Вместо великодушия я дразнил и, боюсь, утомил вас своими сетованиями и тревогами; и как я могу загладить свою вину? Какое удовольствие, какую пользу я могу извлечь для вас взамен? Самое бескорыстное великодушие, подобное вашему, радует благородные умы; но как ничтожен я, надеясь, что размышления ваших собственных умов компенсируют все те удовольствия, от которых вы отказываетесь, чтобы

«Заставить улыбнуться немощь и смягчить смертный одр!»

Я могу похвастаться тем, что не питаю глупой слабости к вашим особам, чего у меня, безусловно, нет; но

«Темная хижина души, избитая и ветхая, впускает новый эгоизм сквозь щели, проделанные временем».

И я был так скуп, накапливая несколько мгновений приятного общества, словно жаждал еще нескольких пустяковых гиней в своем сундуке! И после этого у меня хватает наглости говорить вам, что я не впал в маразм! О! Но я впал!

Болонская школа — моя любимая, хотя мне не нравится Гверчино, которого я называю немецким Гвидо, он такой тяжелый и темный. Я не разделяю почтения вашего друга к константинопольской живописи, которая едва ли лучше индийской. Персонажи итальянской комедии, безусловно, были заимствованы даже из типажей ее различных районов и диалектов. Панталоне — венецианец, даже по выражению лица; и однажды я видел джентльмена из Бергамо, чье лицо было точной маской Арлекина.

У меня для вас едва ли наберется новостей на перо; весь мир в Уэймуте или Ньюмаркете. En attendent, voici, снова Ганнинги! Старый подагрический генерал увез жену своего портного; или, скорее, она его, куда — не знаю. Вероятно, недалеко; ибо на следующий день генерал был арестован за три тысячи фунтов и доставлен в долговую тюрьму, откуда послал Купидона с факелом к другу, чтобы вымолить помощь и костыль. В эту удивительную глупость все верят; возможно, потому, что глупость этого рода удивительна — такова вся их история. Две прекрасные сестры собирались на сцену, когда их вдруг вознесли почти так высоко, как только могли, сделали графинями и дважды герцогинями; а теперь остальная часть семьи протащила себя через все сточные канавы газет! Прощайте! Простите все мои надутые губы. Я буду совершенно добродушен, когда меня ничто не будет беспокоить!

Письмо 395. Джону Пинкертону, эсквайру (834). Беркли-сквер, 26 декабря 1791 г. (стр. 528)

Поскольку я уверен в искренности ваших поздравлений (835), я чувствую себя очень обязанным вам, хотя то, что произошло, разрушает мое спокойствие; и если бы то, что мир считает преимуществами, могло компенсировать потерю мира и покоя, это едва ли возместило бы мне ущерб. Небольшое поместье, обремененное долгами, управлением которым я не владею и слишком стар, чтобы учиться; источник судебных тяжб среди моих близких родственников, хотя и не затрагивающий меня; бесконечные разговоры с юристами и пачки писем, которые нужно читать каждый день и отвечать на них, — весь этот груз новых дел слишком тяжел для лохмотьев жизни, которые еще висят на мне, и ему предшествовали три недели тревоги о моем несчастном племяннике и ежедневная переписка с врачами и психиатрами, обрушившаяся на меня, когда я был нездоров с самого июля. Такая масса неприятностей серьезно свалила меня с ног на несколько дней и оставила меня, и до сих пор держит, таким слабым и подавленным, что, если я скоро не смогу получить хоть какой-то отдых, моя бедная голова или тело не смогут сопротивляться. Что касается пустого титула, я надеюсь, вы не думаете, что это что-то иное, кроме обузы, засоряющей мои занятые утра праздными визитами, которые прерывают меня и на которые, когда я смогу выходить, я буду вынужден отвечать. Конечно, ни один человек семидесяти четырех лет, если он не впал в маразм, не может испытывать ни малейшего удовольствия, сидя дома в своей комнате, как я почти всегда делаю, и называясь новым именем! Покажется бестактным и неблагодарным сказать так много о своем собственном triste положении и еще не поблагодарить вас, сэр, за ваше любезное и лестное предложение позволить мне прочитать то, что вы закончили из своей истории; но необходимо было раскрыть вам мое положение, прежде чем я мог решиться принять ваше предложение, когда я совершенно неспособен уделить даже четверть часа тому, что, как я знаю по знакомству с вашими работами, потребует всего моего внимания, если я хочу получить удовольствие, которое они призваны дать. Это сущая правда, что за эти семь недель я не прочитал и семи страниц, кроме писем, отчетов, дел, которые нужно представить юристам, счетов ферм и т. д., и тех, что обременены ипотекой. Так заняты мои утра: вечером ко мне приходят родственники и очень немногие друзья; а когда они уходят, у меня остается около часа до полуночи, чтобы написать ответы на письма для почты следующего дня, на что у меня не было времени утром. Это действительно мой случай сейчас. Случилось так, что меня оставили в десять часов, и я не хотел упустить возможность поблагодарить вас, не зная, когда смогу распоряжаться другим часом.

Я ни в коем случае не хотел бы, чтобы меня поняли как отказывающегося от вашего любезного предложения, сэр: напротив, я принимаю его с радостью, если вы можете доверить мне свою рукопись на некоторое время, если у меня будет досуг читать ее хотя бы урывками, что было бы несправедливо по отношению к вам и нарушило бы всякую связь в моей голове. В критике вы, как великий писатель, не нуждаетесь; а читать критически — это далеко за пределами моих нынешних сил. Может ли писец или слушатель писца быть судьей композиции, стиля, глубоких рассуждений, новых взглядов и открытий и т. д.? Но моя усталая рука и грудь должны закончить. Могу ли я просить вас зайти ко мне в любое утро, когда вы будете в городе? Вы найдете нового-старого лорда точно таким же вашим поклонником.

(834) Впервые собрано.

(835) Мистер Уолпол унаследовал титул графа Орфорда 5 декабря, после смерти своего племянника Джорджа, третьего графа. — Ред.

Письмо 396. Мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 1 января 1792 г. (стр. 529)

Мой глубокоуважаемый друг, я так долго откладывал ответ на ваше письмо не из мелочной мести, вспоминая, как долго ваше перо переводит дух, прежде чем ответить на мое. О, нет; вы знаете, что я люблю нагромождать угли доброты на вашу голову и вовлекать вас в маленькие грехи, чтобы вы могли простить себя, зная, что ваше время было занято большими добродетелями. Напротив, вы хотели бы отомстить; ибо здесь вы, согласно вашим представлениям, вовлекли меня в нарушение заповеди; ибо я пишу вам в воскресенье, в первый момент досуга, который у меня был с тех пор, как я получил ваше письмо. Это, правда, не противоречит моим религиозным идеям, так как я считаю уплату долгов таким же добрым делом, как молитвы и чтение проповедей целый день каждую неделю, когда невозможно сосредоточить внимание на одном ходе мыслей в течение стольких часов в течение пятидесяти двух дней в году. Так что видите, я тоже умею проповедовать. Но серьезно, и я действительно сейчас мало расположен к веселью, я перегружен неприятностями и делами — и делами, которых я не понимаю; закон и управление разоренным поместьем — темы, плохо подходящие для головы, которая никогда не изучала ничего, что на мирском языке называется полезным. Спокойствие остатка моей жизни будет потеряно или настолько постоянно прерываемо, что я не жду большого комфорта; не то чтобы я уже собирался разбогатеть, но, как только кто-то считается таковым, находится так много желающих обратить это в свою пользу, что у меня больше писем, которые нужно написать, чтобы удовлетворить, или, скорее, неудовлетворить их, чем по моим собственным делам, хотя последние — сплошная путаница. У меня есть такие послания по сельскому хозяйству, претензии на приходы, предложения заботиться о моей дичи, так как я неспособен на это, саморекомендации шить мои мантии и прозрачные намеки на то, чтобы я получил свой приказ, чтобы я мог хотя бы назвать доверенное лицо и отдать свою спящую совесть кому-нибудь еще! Я верю, что вы лучшего мнения о моем сердце и разуме, чем предполагать, что я прислушался к кому-либо из этих новых друзей. И все же, хотя я всем отказал, я был вынужден ответить некоторым из них раньше вас; и это убедит вас, как жестоко плохо я проводил время в последнее время, помимо того, что был болен от досады и усталости. Но я снова сносно здоров.

Что касается другой пустой метаморфозы, которая произошла с внешним человеком, вы отдаете мне должное, заключая, что она может только дразнить меня; это значит, что в старости тебя называют именами. Я предпочел бы быть лорд-мэром, ибо тогда я сохранил бы прозвище только на год; а свое я могу сохранить немного дольше, не то чтобы в семьдесят пять лет я рассчитывал стать лордом Мафусаилом. Более тщеславным, однако, я, полагаю, уже стал; ибо я потратил почти две страницы на самого себя и не сказал ни слова о вашем здоровье, о том, что вы поправляетесь, я сердечно радуюсь слышать, и так же горячо надеюсь, что вы полностью выздоровеете. Я самого высокого мнения о воде как о постоянном напитке; имея столь глубокое убеждение в доброте и мудрости Провидения, что я убежден, что когда оно побаловало нас таким роскошным разнообразием съестного и дало нам только один напиток, оно намеревалось, чтобы наша единственная жидкость была одновременно полезной и корректирующей. Ваша система, я знаю, иная; вы считаете, что баранина и вода были единственным петухом и курицей, которые были предназначены для нашего питания; но я склонен сомневаться, способны ли глотки воды в течение шести недель восстановить здоровье, хотя некоторые из них сильно пропитаны минеральными и другими частицами. И все же вы поколебали меня: батская вода, по вашему описанию, подобна электричеству, состоит из противоречивых качеств; одно притягивает и отталкивает; другое окрашивает шиллинг в желтый цвет и отбеливает вашу желтуху. Я буду надеяться увидеть вас (когда это будет?) без примесей.

Я должен закончить, пожелав вам триста тринадцать дней счастья в новом году, который наступил сегодня утром: пятьдесят два, которые вы держите в commendam, я не сомневаюсь, будут вознаграждены, как того заслуживают такие добрые намерения. Прощайте, мой слишком хороший друг! Мой адрес будет высокомерно разговаривать с почтальоном (836); но позвольте мне оставаться неизменно вашим верным и искренним ГОРАЦИЕМ УОЛПОЛОМ (837).

(836) Он имеет в виду франкирование своего письма своим недавно приобретенным титулом графа Орфорда.

(837) Это последнее письмо, подписанное Горацием Уолполом. — Ред.

Письмо 397. Томасу Барретту, эсквайру. Беркли-сквер, 14 мая 1792 г. (стр. 530)

Дорогой сэр, хотя мои бедные пальцы еще не пишут легко, я не могу не спросить, прибыл ли Мабюз (838) благополучно в Ли и подходит ли он к своему предназначенному месту в библиотеке. Мое улучшение гораздо медленнее, comme de raison, чем когда-либо; и моя слабость гораздо больше. Еще один приступ, боюсь, прикует меня к креслу, если не сделает большего; не стоит из-за этого спорить.

Доктор Дарвин появился, превосходя в некоторых отношениях предыдущую часть. «Триумф Флоры», начинающийся с пятьдесят девятой строки, воображен наиболее красиво и очаровательно; и двенадцать стихов, которые чудом описывают и охватывают создание вселенной из хаоса, являются, на мой взгляд, самым возвышенным отрывком у любого автора или на любом из немногих языков, с которыми я знаком. Есть тысяча других стихов, наиболее очаровательных, или, вернее, все они таковы, переполненные наиболее поэтичными образами, великолепными эпитетами и стилем: и все же эти четыре песни не радуют меня так же, как «Любовь растений». Это кажется мне почти такой же рапсодией несвязанных частей; и это так глубоко, что я не могу прочитать шесть строк подряд и понять, о чем они, пока не изучу их в длинных примечаниях, а потом, возможно, не пойму их; но все это моя вина, а не доктора Дарвина. Виноват ли он, что я не естествоиспытатель, не химик, не метафизик? Одно несчастье будет сопровождать эту славную работу; ее будут мало читать те, у кого нет вкуса к поэзии и кто будет взвешивать и критиковать его положения, не чувствуя воображения, гармонии и выразительности версификации. Разве не удивительно, дорогой сэр, что два наших самых лучших поэта, Гарт и Дарвин, были врачами? Я полагаю, они оставили всех юристов препираться у шлагбаума Парнаса. Прощайте, дорогой сэр! Ваш самый сердечный.

(838) Капитальная картина этого мастера, недавно приобретенная мистером Барреттом. — Ред.

Письмо 398. Мисс Ханне Мор (839). Строуберри-Хилл, 21 августа 1792 г. (стр. 531)

Моя дорогая святая Ханна, я часто собирался написать вам, но сдерживал себя. Вы так добры и так плохи, что я боялся, что прерву какой-нибудь акт благотворительности с одной стороны; а с другой — что вы не ответите на мое письмо в течение трех месяцев. Я рад обнаружить, как сказал бы ирландец, что способ заставить вас ответить — не говорить первым. Но, ах! Я скотина, что упрекаю хоть мгновение вашего молчания, хотя я сожалел о нем, когда слышу, что вашим добрым намерениям помешала частая жестокая боль! И что даже ваша строгая воздержанность не избавляет вас от жалоб. Ваше сердце всегда болит за других, а голова — за себя. И все же последняя никогда не мешает активности первой. Что должна чувствовать ваша нежность сейчас, когда вырвалась целая нация монстров? Вторая резня в Париже продемонстрировала ужасы, которые даже превосходят предыдущие (840). Даже женщины королевы были вырезаны в Тюильри, а тигры отрубали головы от мертвых тел и бросали их в пламя дворца. Пытки бедных короля и королевы по продолжительности превосходят все примеры; а жестокая дерзость, с которой с ними обращались 10-го числа, — все изобретения. Их протащили через Вандомскую площадь, чтобы увидеть статую Людовика XIV в обломках, и сказали, что это будет судьба короля; а ему, самому безобидному из людей, сказали, что он монстр; и это после трех лет страданий. Король, королева и дети были заперты в комнате без пищи на двенадцать часов. Один свидетель приехал и говорит, что нашел королеву сидящей на полу, дрожащей как осиновый лист всем телом, а ее милый мальчик, дофин, спал у нее на коленях! У нее нет ни одной женщины, чтобы прислуживать ей, которую она когда-либо видела, кроме спутницы ее несчастья, сестры короля, героической девственной святой, которая во время предыдущего вторжения во дворец летела к брату и цеплялась за него, и, будучи принятой за королеву, и адские демоны желали убить ее, и кто-то пытался разуверить их, она сказала: «Ah! ne les detrompez pas!» (841). Разве это предложение не было возвышенностью невинности? Но почему я раню ваши трепетные нервы рассказом о таких ужасных сценах? Ваша черная человечность (842) должна позволить некоторые из своих слез этим бедным жертвам. Что касается меня, я испытываю отвращение к политике, если можно так назвать эти трагедии, которые заставляют питать чувства, которые естественно ненавидишь; но можно ли удержаться без труда от восклицания, что таких негодяев следует истребить? Они вырезали гекатомбы швейцарцев, даже привратников в частных домах, потому что они часто являются, и всегда называются, Le Suisse. Подумайте о полутора тысячах человек, вероятно, больше, вырезанных 10-го числа (843) в течение восьми часов. Подумайте о премиях, назначенных за убийство нескольких принцев, и не думайте, что такие гнусные действия ограничились Парижем; нет, Авиньон, Марсель и т. д. все еще дымятся кровью! Едва ли Алекто Севера, законодательница и узурпатор Польши, вызвала пролитие больших потоков!

Я почти сожалею, что ваше письмо прибыло в этот кризис; я не могу не выплеснуть немного того, что преследует меня. Но лучше поблагодарить Провидение за спокойствие и счастье, которыми мы наслаждаемся в этой стране, несмотря на философствующих змей, которых мы имеем в своей груди, Пейнов, Туков и Вулстонкрафт. Я рад, что вы не читали трактат последней упомянутой писательницы. Я не хотел смотреть на него, хотя меня уверяли, что он не содержит ни метафизики, ни политики; но так как она вышла на арену последней и заимствовала свое название из книги демона, которая была направлена на распространение обид людей, она отлучена от пределов моей библиотеки. У нас было достаточно новых систем, и мир уже слишком много, уже.

Давайте спустимся к частной жизни. Ваша подруга миссис Боскауэн, боюсь, несчастна: она потеряла очень внезапно своего зятя, адмирала Левесона. Миссис Гаррик я почти не видел все это лето. Она для меня щедрая Помона — я не скажу Ева; ибо хотя она протягивает мне фрукты, она никогда не впустит меня, как будто я мальчик и ограблю ее сад.

Поскольку вы интересуетесь некой пустяковой старой особой, я с бесконечной благодарностью добавлю строчку о нем. Он очень сносно здоров, достаточно слаб, конечно, но желает быть довольным; он удовлетворен тем, что знает, что он в своем лучшем состоянии. Никто не становится сильнее в семьдесят пять лет, ни восстанавливает использование конечностей, наполовину потерянных; ни — хотя ни глухой, ни слепой, ни в последнем наиболее существенном пункте нисколько не ослабший; ни, насколько он может обнаружить, строго наблюдая за собой, сильно поврежденный в обычных использованиях в своем интеллекте — джентльмен не ожидает избежать дополнительных распадов, если его жизнь будет продлена дальше. Он был слишком удачлив, чтобы не быть очень благодарным за прошлое и очень покорным за то, что должно прийти, будь то больше или меньше. Он забыл сказать, что теплота его сердца к тем, кого он любит и уважает, не претерпела ни малейшего уменьшения, и, следовательно, он так же горячо, как всегда, самый искренний друг и покорный слуга святой Ханны, ОРФОРД.

(839) Впервые собрано.

(840) Со 2-го по 6-е сентября эти внутренние зверства продолжались непрерывно, затягиваемые участниками ради ежедневной платы в один луидор каждому. М. Тьер утверждает, что Бийо-Варенн публично появлялся среди убийц и поощрял тех, кого называли рабочими. «Друзья мои, — сказал он, — лишив жизни злодеев, вы спасли страну. Франция обязана вам вечной благодарностью, и муниципалитет предлагает вам по двадцать ливров каждому, и вам будет заплачено немедленно». Все отчеты того времени расходятся в оценке числа жертв. «Эта оценка, — говорит М. Тьер, — варьируется от шести до двенадцати тысяч в тюрьмах Франции». Т. II, стр. 45. — Ред.

(841) Этот факт подтверждается М. Тьером. «Во время вторжения толпы в Тюильри 20 июня, — говорит он, — мадам Елизавета следовала за королем из окна в окно, чтобы разделить его опасность. Народ, когда увидел ее, принял ее за королеву. Крики «Вот эта сука, эта австриячка!» раздавались угрожающим образом. Национальные гренадеры, окружившие принцессу, пытались поправить народ. «Оставьте их, — сказала эта великодушная сестра, — оставьте их в их заблуждении и спасите королеву!» Т. I, стр. 306. — Ред.

(842) Намек на живой интерес, который мисс Мор проявляла к отмене работорговли. — Ред.

(843) При штурме Тюильри. «Марсельцы, — говорит М. Тьер, — овладели дворцом: чернь с пиками хлынула вслед за ними, и остальная часть сцены вскоре стала лишь одной общей резней; несчастные швейцарцы тщетно просили пощады, в то же время бросая оружие; их вырезали без милосердия». Т. I, стр. 380. — Ред.

Письмо 399. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 31 августа 1792 г. (стр. 533)

Ваше длинное письмо и мое короткое пересеклись в дороге. Я знал, что в долгу перед вами; но мне нечего было сказать, кроме того, что вы знаете лучше меня; ибо вы читаете все французские газеты, а я не читаю ни одной, так как они давно вывели меня из терпения: и, кроме того, я слышу так много об их ужасающих действиях, что они совершенно беспокоят меня и дали мне то, что я называю французской болезнью; то есть варварство, которое я ненавижу, ибо не могу не желать уничтожения тысячам человеческих существ, которых никогда не видел. Но когда люди превратили себя в тигров и гиен и трудятся, чтобы передать свой аппетит к крови, что значит, ходят ли они на двух ногах или на четырех, или живут ли они в городах, или в лесах и логовах? Более того, последние — более безобидные дикие звери; ибо они только грызут бедного путешественника время от времени, и когда они изголодались от голода: другие, хотя они обедали, перерезают горло нескольким сотням бедных швейцарцев для послеобеденной закуски. О, гнусная нация! Я не могу рассказать вам никаких новых подробностей, ибо мадам де Камби и д'Энен, мои главные информаторы, уехали в Гудвуд к бедной герцогине де Бирон, о выздоровлении которой я нетерпеливо жду известий; и так же я жду причины ее очень поспешного бегства и паники. У нее, я думаю, должны были быть сильные мотивы; ибо два года назад я боялся, что она была слишком смелой и демонстрировала свою бесстрашность слишком публично. Если бы я не всегда осуждал называние плохих людей сумасшедшими, я бы сказал, что весь Париж сошел с ума: они провоцируют всякий вид возмездия, публикуя награды за убийство королей и генералов, и не могут успокоиться, не настроив всю Европу против себя.

Герцогиня Йоркская устроила большое развлечение в Отлендсе в день рождения своего герцога; послала к его торговцам в город, чтобы они пришли на него, и выделила по две гинеи каждому на их проезд; устроила им танцы и сама открыла бал с принцем Уэльским. Компания бродячих актеров приехала в Уэйбридж, чтобы играть в сарае: ее просили пойти туда, и она сделала это из милосердия и взяла всех своих слуг. На следующий день методистский учитель пришел проповедовать благотворительную проповедь в том же театре, и она согласилась послушать ее по той же причине; но ее слуги просили извинить их, так как не понимали по-английски. «О! — сказала герцогиня, — но вы ходили на комедию, которую понимали меньше, и вы пойдете на проповедь»; на которую она щедро пожертвовала, и за них. Мне это нравится.

Пришейте это к моему другому фрагменту, и тогда, я надеюсь, я не буду неплательщиком в переписке. Признаюсь, я стал ленивым бедным существом: но разве это странно? С семьюдесятью пятью годами над головой, или на грани того, чтобы быть таковым; с известковым камнем в каждом пальце; с ногами, такими хромыми, что я был всего дважды за все это лето вокруг своего собственного маленького сада, и гораздо слабее, чем был, могу ли я быть очень комфортным, кроме как сидя тихо и ничего не делая? Вся моя сила заключается в моем сне, который так же энергичен, как в двадцать лет: но что касается написания писем, у меня так много дел, которые нужно написать по делам, которых я не понимаю, со времени несчастной смерти моего племянника, что, хотя я делаю их как можно более краткими, полдюжины коротких утомляют меня так же, как длинное старому другу; и так как занятые должны быть выполнены, я нарушаю границы других и откладываю их на другой день. Норфолк очень некстати пришел в конец моей жизни и, конечно, никогда не входил в мои взгляды и планы; и я, который никогда не мог выучить таблицу умножения, не был предназначен для совершения сделок... управления ремонтом фермерских домов, урегулирования штрафов за церковные земли, переговоров о снижении процентов по ипотеке и т. д. Короче говоря, как мне говорили раньше, хотя я знаю несколько вещей, я никогда не понимал ничего полезного. Кстати, письмо, о котором вам говорила леди Сесилия Джонстон, совсем не стоит того, чтобы вы его видели. Это было гневное письмо священнику, который притесняет моих арендаторов и будет судиться с ними из-за десятины. Она вошла, когда я писал его; и так как я сам взял на себя роль священника и проповедовал ему как пастырь паствы, которую ему не подобало вести на пути закона, вместо путей мира, я подумал, что это развлечет, и показал его ей. Прощайте! Я писал вам до полуночи, и мои бедные пальцы болят. Ваш всегда.

Письмо 400. Мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 9 февраля 1793 г. (стр. 535)

Моя святая Ханна, с вашей врожденной и обычной добротой и здравым смыслом вы восстановили справедливость, точно угадав причину моего долгого молчания. Вы были склонны говорить мне, что мои письма развлекали вас. Как же я мог писать, когда невозможно было не опечалить вас! когда я мог говорить только о беспрецедентных ужасах! и только пробудить вашу чувствительность, если она дремала хоть на мгновение! Какой ум мог забыть 10 августа и 2 сентября; и что черный и кровавый 1792 год погрузил свой убийственный кинжал еще глубже и уже сделал 1793 год еще более отвратительно памятным! хотя его жертва (844) наконец была вознаграждена за четыре года пыток, вынудив его проявить всякого рода доказательства самого совершенного характера, который когда-либо сидел на троне. Были ли это, увы! темы для писем? Более того, разве я не уверен, что вы были еще более шокированы преступлением, которое превосходит даже вину пролития крови бедного Людовика, услышав об атеизме, признанном, и признании, терпимом монстрами, называющими себя Национальным собранием! Но у меня нет слов, которые могут достичь преступности таких адско-человеческих существ, но я должен составить термин, который стремится передать мою идею о них. В будущем будет достаточно называть их французами; я надеюсь, что ни одна другая нация никогда не заслужит того, чтобы ее путали с ними!

Действительно, мой дорогой друг, у меня есть еще одна причина желать сжечь свое перо полностью: все мои идеи смешаны и перевернуты; я не знаю, было ли все, что я когда-либо узнал за семьдесят один год моих семидесяти пяти, неверным и ложным: здравый смысл, рассуждение, расчет, предположение по аналогии и из истории прошлых событий, все, все были посрамлены; и я не уверен, что то, что раньше считалось результатом опыта и мудрости, не было массой ошибок. Разве я не обнаружил, не обнаруживаю ли я, что изобретение установления металлов в качестве знаков собственности было бесполезным открытием, или, по крайней мере, полезным только до тех пор, пока не было найдено искусство изготовления бумаги? Более того, последнее предпочтительнее золота и серебра. Если бы руды были фальсифицированы и обесценены, никто не принял бы их в обмен. Обесценивайте бумагу сколько хотите, и она все равно будет служить всем целям бартера. Торговцы все еще держат магазины, запасают их товарами и доставляют свои товары за эти чеканные лохмотья. Бедный Разум, где ты?

Чтобы показать вам, что память и аргументы не имеют никакой ценности, по крайней мере для меня, я думал год или два, что эта бумажная мята скоро взорвется, потому что я помнил, что когда мистер Чарльз Фокс и один или два других юноши блестящего гения впервые появились на свет и в огромные долги в игре, они сообщили миру важный секрет, который они обнаружили. Это было то, что никому не нужно нуждаться в деньгах, если они будут платить достаточно за них. Соответственно, они занимали у евреев под огромные проценты: но так как они сделали неполный расчет, проценты так скоро превысили основной капитал, что система не удержалась на своих позициях более двух или трех лет. Фаро оказался более существенной спекуляцией. Но я потерпел неудачу, применяя свое воспоминание к ассигнатам, которые все еще удерживают свои позиции против того давно осуждаемого, но столь же давно обожаемого развратителя добродетели, золота (845). Увы! Я не слышал, чтобы добродетель процветала больше от уничтожения своего старого врага!

Должен ли я добавить еще одну истину? Я был так отвращен и утомлен тем, что не слышал ничего, кроме французских массовых убийств и т. д., и нашел настолько невозможным переключить разговор на любую другую тему, что, прежде чем я пробыл месяц в городе, я хотел, чтобы мисс Ганнинг ожила, чтобы у людей была хотя бы одна другая тема, чтобы заинтересовать уши и языки публики. Но неудивительно, что всеобщее внимание поглощено нынешней зловещей сценой! Кажется, это сводится к вопросу, должна ли Европа или Франция быть обезлюдена; может ли цивилизация быть восстановлена, или республика Хаоса может быть поддержана убийством. Мы слышали о золотом, серебряном и железном веках; медный существовал, пока французы были только преимущественно дерзкими. Как будет называться нынешний век, я не могу угадать. Хотя бумажный век был бы характерным, он недостаточно выразителен и не уточняет огромные грехи демонов, которые являются агентами. Я думаю, его можно назвать дьявольским веком — герцог Орлеанский сверг Сатану, который с момента своего падения никогда не подстрекал к таким преступлениям, как те, что совершил Орлеан (846).

Позвольте мне немного смягчить мой тон и гармонизировать ваш бедный ум более сладкими акцентами. В этом потоке торжествующих чудовищностей, какие следы возвышенного и прекрасного можно собрать! Слышали ли вы о мадам Елизавете, сестре короля? святой, подобной вам. Она души не чаяла в своем брате, ибо она, безусловно, знала его душу. В суматохе в июле, услышав, что толпа и пуассарды ворвались во дворец, она полетела к королю и, обняв его, попыталась защитить его особу. Толпа приняла ее за королеву, закричала «Voila cette chienne, cette Autrichienne!» и переходила к насилию. Кто-то, чтобы спасти ее, закричал «Ce n'est pas la Reine, c'est—». Принцесса сказала: «Ah! mon Dieu! ne les detrompez pas». Если это не было самым возвышенным примером совершенной невинности, готовой к смерти, я не знаю, где найти такой. Возвышенным, действительно, также было предложение доброго отца Эджворта, духовника короля, который, думая, что его королевский кающийся немного испуган прямо перед роковым ударом, закричал: «Montez, digne fils de St. Louis! Le ciel vous est ouvert». Лицо святого мученика прояснилось, и он подчинился сразу. Такие жертвы, такие исповедники, как они, и господин де Мальзерб, исправляют некоторые из брешей в человеческой природе, сделанных Орлеаном, Кондорсе, Сантером и легионом злых духов.

Прилив ужасов унес меня слишком далеко, прежде чем я высказал ноту своего самого искреннего беспокойства по поводу вашего плохого отчета о вашем здоровье. Я сочувствую этому сердечно и желаю, чтобы ваше тело было таким же здоровым, как ваша душа и разум. Что я могу порекомендовать? Я не врач, кроме как для своей собственной хрупкой структуры; которую, изучая и противореча всем советам, я довел до этого великого возраста. Терпение, умеренность, более того, воздержание, уже ваши; короче говоря, вам не нужно ничего исправлять, кроме слишком большого благочестия, слишком большой строгости к себе и слишком большой чувствительности к другим. Разве невозможно служить человечеству, не чувствуя слишком большой жалости? Возможно, я немного слишком ожесточился, я стал слишком мало встревожен здоровьем своих друзей, став гораздо более безразличным к жизни; я смотрю на близость моего конца как на избавление от зрелищ горя. У нас даже среди нас есть монстры, более преступные, по крайней мере в предположении, чем французы. У них были причины желать исправления плохого правительства; хотя, пока их не научили не любить его, три четверти страны, я утверждаю, обожали свое. У нас самое совершенное, когда-либо изобретенное; но если к вашим многочисленным чтениям маленьких брошюр вы добавили бы еще одну, называемую «Деревенская политика» (847), бесконечно превосходящую все по этому предмету, более ясную, лучше изложенную и охватывающую всю массу материи в кратчайшем объеме, вы будете более хозяйкой предмета, чем любой человек в Англии. Я знаю, кто написал это, но не скажу вам, потому что вы не сказали мне.

(844) 21 января Людовик XVI был обезглавлен на площади Людовика XV, воздвигнутой в память о его деде. М. Тьер так завершает свой отчет об этом ужасном событии: — «В десять минут одиннадцатого карета остановилась. Людовик, быстро поднявшись, вышел на площадь. Подошли три палача; он отказался от их помощи и сам снял одежду; но, заметив, что они собираются связать ему руки, он проявил движение негодования и, казалось, был готов сопротивляться. М. Эджворт, каждое выражение которого было тогда возвышенным, бросил на него последний взгляд и сказал: «Я переношу это оскорбление как последнее сходство с тем Богом, который собирается стать вашей наградой». При этих словах жертва, покорная и смиренная, позволила связать себя и проводить к эшафоту. Внезапно Людовик сделал поспешный шаг, отделился от палачей и вышел вперед, чтобы обратиться к народу. «Французы, — сказал он твердым голосом, — я умираю невиновным в преступлениях, которые мне приписывают; я прощаю виновников моей смерти и молюсь, чтобы моя кровь не пала на Францию». Он хотел бы продолжить, но барабанам немедленно приказали бить: их грохот заглушил голос принца, палачи схватили его, и М. Эджворт попрощался этими памятными словами: «Сын Святого Людовика, вознесись на небо!» Как только кровь потекла, яростные негодяи макали в нее свои пики и платки, распространялись по всему Парижу, кричали «Vive la Republique! vive la nation!» и даже ходили к воротам Темпла, чтобы продемонстрировать свою грубую и фракционную радость». Т. II, стр. 228. — Ред.

(845) «Причины, которые в это время поставили ассигнаты наравне с монетой, были следующими. Один закон запрещал под тяжелыми штрафами торговлю монетой, то есть обмен с убытком ассигната на деньги: другой закон постановил очень суровые наказания против тех, кто при покупках должен был договариваться о разных ценах в зависимости от того, должен ли платеж производиться бумагой или наличными: последним законом было постановлено, что скрытое золото, серебро или драгоценности должны принадлежать частично государству, частично доносчику. С тех пор люди не могли ни использовать монету в торговле, ни скрывать ее; она стала обременительной; она подвергала держателей риску быть признанными подозреваемыми лицами; они начали бояться ее и находить ассигнат предпочтительным для повседневного использования». Тьер, т. III, стр. 213. — Ред.

(846) Луи-Филипп-Жозеф, герцог Орлеанский, который отказался от своих титулов и называл себя Филиппом Эгалите, и стал членом Национального конвента, при голосовании за смерть своего родственника прочитал эти слова: — «Исключительно управляемый моим долгом и убежденный, что все те, кто сопротивлялся суверенитету народа, заслуживают смерти, мой голос — за смерть!» Зверство этого голосования вызвало большое волнение в собрании; казалось, что этим единственным голосом судьба монарха была безвозвратно решена. 6 ноября того же года герцог сам был доставлен перед революционным трибуналом и осужден из-за подозрений, которые он вызвал во всех партиях. «Одиозный, — говорит М. Тьер, — эмигрантам, подозреваемый жирондистами и якобинцами, он не внушал ни одного из тех сожалений, которые приносят некоторое утешение несправедливой смерти. Всеобщее отвращение, абсолютный скептицизм были его последними чувствами; и он пошел на эшафот с необычайным спокойствием и безразличием. Когда его везли по улице Сент-Оноре, он смотрел на свой дворец сухими глазами и ни на мгновение не изменил своему отвращению к людям и к жизни». Т. III, стр. 205. — Ред.

(847) Небольшая работа, которую мисс Мор только что опубликовала анонимно. Продажа ее была огромной. Многие тысячи были отправлены правительством в Шотландию и Ирландию. Несколько человек напечатали большие тиражи ее за свой счет; и только в Лондоне были распространены многие сотни тысяч. — Ред.

Письмо 401. Мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 23 марта 1793 г. (стр. 538)

Я, конечно, не перестану насмехаться над вашими добродетелями, мой превосходный друг, ибо я нахожу, что иногда это заставляет вас исправлять их. Я ругал вас за вашу скромность в том, что вы не познакомили меня с вашей «Деревенской политикой» даже после того, как они были опубликованы; и вы уже преодолели эту недружелюбную деликатность и анонсировали еще одно произведение, которым вы беременны. Все же я вижу, что там требовался ваш духовный отец, епископ Лондонский, чтобы присоединиться к вам, чтобы быть совершенно бесстыдным и признать вашего внебрачного ребенка (848). Я одобряю его доктрину: называние ее вашим собственным именем сделает ее состояние. Если бы, подобно Руссо, вы оставили своего младенца среди enfans trouves, о нем, возможно, никогда не услышали бы больше, чем о его бедном потомстве; ибо я могу только заметить, что французские патриоты, которые подняли такой шум из-за его праха, не предприняли ни малейших усилий, чтобы попытаться обнаружить его реальное потомство, что, возможно, не было бы невозможным путем сопоставления дат и обстоятельств. Я горжусь тем, что подражал вам на большом расстоянии и был убежден, вопреки моей воле и практике, позволить поставить мое имя под второй подпиской для бедного французского духовенства, так как считалось, что это может способствовать оживлению этого чахоточного вклада.

Я нетерпелив к вашей брошюре, не только потому, что она ваша, но и надеясь, что она усилит ужас перед французским атеизмом, который, я огорчен сказать, никоим образом не произвел должного впечатления. Очень рано обратитесь к своему духовнику, чтобы он умолял его духовенство осудить это шокирующее нечестие; я мог бы почти порекомендовать вам добавить легкое постскриптум о резне этого негодяя Мануэля. Я не люблю таких насекомых, как мы, раздающих суждения, однако, если наказание этой справедливой жертвы могло бы поразить таких нечестивых преступников, было бы милосердием предложить им намек.

24-е.

Я должен внести поправку в известие о резне Мануэля; его изрядно покололи кинжалами, но, говорят, он поправится.(849) Пожалуй, даже лучше, что некоторые из этих убийц останутся в живых, чтобы признать: «Не делай другим того, чего не желаешь себе» — не такая уж глупая максима, как большинство правил морали и правосудия, которые в последнее время считаются таковыми философами и законодателями — титулы, которые присвоили себе люди, упразднившие все прочие титулы; люди, которые опозорили и унизили прежнее наименование, а под прикрытием последнего навязали тройные клятвы, и в итоге не могут остановиться ни на одном кодексе, который требовал бы большего клятвопреступления. Признаюсь, меня радует, что новая конституция этого грубияна-педанта Кондорсе оказалась слишком неуклюжей и громоздкой, чтобы ее смогли проглотить те, кто проглотил уже все остальное. Я лишь мельком взглянул на начало и конец и мне посчастливилось заметить противоречие лицемера: он начинает с декларации равенства, а заканчивает обеспечением собственности; то есть, мы всех ограбим, а затем передадим добычу по наследству себе и нашим (незаконным) наследникам.(850)

Что ж! Этот кровавый хаос, кажется, обращается против них самих! Похоже, что во многих провинциях вспыхивает гражданская война, которая ускорит приближение голода. Когда прежде можно было сделать подобное наблюдение, не испытывая ужаса за самого себя? Но увы! Разве французы не поставили вопрос о том, должна ли быть опустошена Европа или Франция? Религия, мораль, правосудие были заколоты, вырваны с корнем: всякое право было растоптано. Брак был осквернен и подорван законом; и неудивительно, что среди таких эксцессов бедные искусства разделили общую гибель! И кто же были виновниками или защитниками такого всеобщего опустошения? Философы, геометры, астрономы — Кондорсе, Байи, епископ Отенский и доктор Пристли, причем последний — хуже всех. Французы видели злоупотребления, вопиющие злоупотребления! Но не при добром покойном короле. Какие же бедствия или опасности угрожали Пристли или постигли его, кроме отсутствия папской власти, подобно его предшественнику Кальвину? Если вы скажете, что его дом сожгли — но разве он хотел, чтобы пожар разгорелся на той стороне улицы? Ваше милосердие может верить в его невиновность, но ваш разум — нет. Что ж! Я рад слышать, что он собирается в Америку; надеюсь, он не привезет обратно скальпирование даже в то Национальное собрание, членом которого он гордился быть избранным! Сомневаюсь, что Картуш счел бы это за честь. Недавно в кофейне Ллойда было вывешено, что герцог Орлеанский был назван «Chef de la République» (главой республики). Я подумал, что должно быть «Chef de la Lie publique» (главой публичной подонки).

(848) Мисс Мор сообщила Уолполу, что занята написанием своих «Замечаний» на атеистическую речь М. Дюпона, произнесенную в Национальном конвенте; епископ Лондонский рекомендовал ей поставить под ними свое имя. — Прим. изд.

(849) Мануэль был глубоко замешан в сентябрьских убийствах 1792 года; вследствие чего был выдвинут депутатом в Национальный конвент. В январе 1793 года он сложил с себя полномочия и удалился в Монтаржи, где едва избежал убийства. Впоследствии он был схвачен как подозрительное лицо. Представ перед революционным трибуналом, он напомнил судьям о своих заслугах и пожелал, чтобы на его надгробии было высечено, что он стал причиной событий 10 августа. В ноябре 1793 года он был гильотинирован. — Прим. изд.

(850) В июле следующего года Кондорсе был обвинен в соучастии с Бриссо и, чтобы спасти жизнь, скрывался в доме мадам Верне, где оставался восемь месяцев. Узнав наконец, что смерть грозит всем, кто укрывает опального, он бежал из Парижа в переодетом виде. Некоторое время он скитался, пока, движимый голодом, не зашел в небольшой трактир в Кламаре, где был арестован как подозрительное лицо и брошен в тюрьму. На следующее утро, 28 марта 1794 года, его нашли мертвым на полу камеры; по-видимому, он принял яд, который всегда носил с собой. — Прим. изд.

Письмо 402 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 13 июня 1793 г. (стр. 540)

Я очень благодарен вам за все сведения — некоторые части заставили меня улыбнуться: однако, если то, что вы слышали о своем брате, окажется правдой, я скорее нахожу это прискорбным! Как может любовь к деньгам или еще более суетная из всех сует — амбиция занимать высокую, но совершенно ничтожную должность, которую мог бы исполнять даже бедняга лорд Солсбери, — искусить очень старого человека, который любит свой покой и свой образ жизни, склониться к тому, чтобы часами ждать, как лакей за креслом, при дворе, откуда его с позором изгнали? Полагаю, у меня больше гордости, чем у большинства живущих людей: меня могли бы польстить почести, приобретенные заслугами или каким-то исключительным, блестящим поступком; но титулы, ленты, должности без обязанностей, которые может заполнить кто угодно и которые должны быть даны многим, — я бы так же скоро гордился тем, что я главный сквайр в деревенской глуши.(851) Только хуже пробираться к отличиям через грязь, как лорд Окленд.(852) Вся эта смена декораций может, как вы говорите, стать пищей для Фронды — Sed defendit numerus (но число защищает). Совершенно нелепо использовать какое-либо различие партий, кроме как «входящие» и «выходящие». Много лет назад я думал, что самыми мудрыми названиями для враждующих фракций, когда-либо принятыми, были те, что были в Римской империи, называвшие себя «зелеными» и «голубыми»: было так легко, когда они меняли стороны, перескочить с одного цвета на другой; и тогда «голубой» мог оправдываться, что никогда не был «истинно голубым», а всегда «зеленовато-голубым», и наоборот. Я допускаю, что самого стойкого партийца могут поколебать новые и непредвиденные обстоятельства. Возмутительные действия французских республиканцев ранили дело свободы и, боюсь, будут сотрясать его столетиями; ибо Кондорсе и подобные им демоны хуже, чем имперские и королевские делители Польши. Но я не вижу, почему отвращение к анархии и убийствам должно немедленно заставлять влюбляться в подвязки и печати.

Я сижу у камина, как и делал с тех пор, как приехал сюда; и поскольку я не ожидаю теплой погоды в июне, я желаю дождя, иначе у меня не будет ни глотка сена, ни запаха роз. В самом деле, поскольку я видел несколько скошенных полей сена, я удивляюсь, что это не вызвало дождя, как обычно. Мое кредо в том, что дождь полезен для сена, поскольку я заключаю, что каждый климат и его продукты соответствуют друг другу. Провидение не беспокоилось о том, что нам дороже переделывать сено снова и снова; оно лишь позаботилось о том, чтобы ему хватало воды. Прощайте!

(851) 29-го числа этого месяца граф Хартфорд был возведен в достоинство маркиза. Он скончался 14 июня следующего года в возрасте семидесяти пяти лет. — Прим. изд.

(852) 23 мая Уильям Иден, лорд Окленд, был возведен в английское пэрство. — Прим. изд.

Письмо 403 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, среда, поздно ночью, 17 июля 1793 г. (стр. 541)

Я только что вернулся с обеда у епископа Лондонского в Фулхэме, где встретил лорда и леди Фредерик Кэмпбелл, которые рассказали мне о тревоге, которую вы испытали, услышав крики, принятые вами за крики леди Эйлсбери, и о расстройстве, вызванном поспешностью прийти ей на помощь. Я вовсе не удивлен вашей паникой и радуюсь, что она была беспочвенной и что вы так быстро оправились. Я не собираюсь читать проповеди против того, что вы действуете так естественно: но, поскольку у вас есть некоторые жалобы на грудь, я должен надеяться, что вы будете помнить об этом происшествии и будете начеку против внезапных и быстрых усилий, когда у вас нет равнозначного повода. Я заключаю, что чрезмерная жара, стоявшая у нас двенадцать полных дней, способствовала тому, что вы перенапряглись.

Сегодня гораздо прохладнее, но все еще восхитительно; ибо знайте, что я наслаждался погодой, достойной Африки,(853) и при этом не глотал комаров, не ожидал услышать вой гиен в деревне и не находил скорпионов в своей постели. В самом деле, всю дорогу домой я не мог не любоваться счастьем моих соотечественников. Дорога была одной сплошной вереницей дилижансов, нагруженных внутри и снаружи шумным веселым людом, кабриолетами и гигами, которые развлекались в облаках пыли; каждая дверь и каждое окно каждого дома были открыты, огни в каждой лавке, у каждой двери сидели женщины на улице, каждый трактир был переполнен утомленными лошадьми, а каждый пивной кабак — пьяными гуляками; ибо вы знаете, что англичане всегда объявляют о своем ощущении жары или холода выпивкой. Что ж! Невозможно было не наслаждаться такой сценой счастья и достатка в каждой деревне и среди самых низших слоев народа; которым гнусные писаки внушают, что они угнетены и несчастны. Новые улицы, новые города возникают каждый день и повсюду; земля покрыта садами и посевами зерна.

Как горько поворачиваться от этого Элизиума к храму в Париже! Демоны там теперь оторвали ее сына от королевы!(854) Можно ли поверить, что это человеческие существа, которые посреди всех своих смятений хладнокровно сидят, обдумывая новые пытки, новые муки для этой бедной, беспомощной, несчастной женщины после четырех лет беспримерных страданий? О! Если такие преступления не станут страшным уроком, этот мир может превратиться в театр каннибалов!

Надеюсь, что неудачи в Бретани — это легенды, выдуманные негодяями в Париже. Во что можно верить? Что ж, я пойду спать и попытаюсь помечтать о мире и изобилии; и хотя мой газон выжжен, а мои горох, бобы, розы и клубника иссохли, я буду терпеливо ждать, пока не будет собран урожай. Святой Свитин никогда не может удерживать свою воду сорок дней, хотя может делать обратное. Доброй ночи!

(853) Епископ Портеус, написав мисс Мор 12 августа, говорит: «Ваш друг лорд Орфорд и я, полагаю, единственные люди в королевстве, которые достойны жаркой погоды — единственного настоящего подлинного лета, которое у нас было за последние тридцать лет: мы оба согласились, что оно было совершенно небесным и что было просто скандально так его прогонять, как делали некоторые люди. За несколько дней до его прихода весь мир жаловался на ужасно холодный северо-восточный ветер; а через три дня после того, как наступила более теплая погода, все ссорились с жарой и изнывали под лучами солнца. Такова эта последовательная и довольная вещь, называемая человеческой природой!» — Прим. изд.

(854) Мария-Антуанетта была разлучена со своей сестрой, дочерью и сыном в силу декрета, который предписывал суд. Вебер в своих мемуарах о ней утверждает, что разлука с сыном была настолько трогательной, настолько душераздирающей, что сами тюремщики, ставшие свидетелями этой сцены, признавались, когда давали отчет властям, что не могли удержаться от слез. — Прим. изд.

Letter 404 To The Miss Berrys.(855)

Tuesday night, 8 o'clock, Sept. 17, 1793. (page 542)

Мои возлюбленные супруги, которых я люблю больше, чем Соломон любил свою одну супругу — или свою тысячу. Я сожалею, что лето закончилось; не из-за его уникальности, а потому, что вы двое сделали его таким восхитительным для меня, что шесть недель подагры не смогли его испортить. Пожалуйста, берегите себя — не ради вас самих, а ради меня: ибо, поскольку я только что получил свою порцию подагры, я, возможно, могу ожидать увидеть еще одно лето: и, поскольку вы признаете, что я знаю свое, и когда я чего-то желаю и имею это, я полностью удовлетворен, вы можете быть уверены, что я буду так же счастлив с третьим летом, если доживу до него, как был с двумя последними.

Подумайте, что я семьдесят лет искал общество, которое мне совершенно нравится; и наконец из облаков в комнату леди Херрис упали две молодые девицы, о которых я так мало думал, что они были посланы туда специально для меня, что, когда мне сказали, что это очаровательные мисс Берри, я даже не хотел подходить к той стороне комнаты, где они сидели. Но, поскольку Фортуна никогда не бросает ничего человеку на голову, не попав в него, я вскоре обнаружил, что очаровательные Берри — это именно ce qu'il me fallait (то, что мне было нужно); и что, хотя они достаточно молоды, чтобы быть моими правнучками, достаточно прекрасны, чтобы вскружить головы всей нашей молодежи, и достаточно разумны, если у упомянутой молодежи есть хоть какие-то мозги, чтобы снова привести все их головы в порядок. Да, милые девицы, я обнаружил, что вы можете выносить половину своего времени с допотопным человеком, не обнаруживая никакой скуки или отвращения; хотя его величайшая заслуга перед вами в том, что он не один из тех старых дураков, которые воображают, что влюблены в своем слабоумии. У меня нет такой причуды; хотя я не огорчен тем, что некоторые люди думают, что я так абсурден, поскольку это раздражает их эгоизм. Макинси, Онслоу, мисс Пелхэм и мадам де Камбис обедали здесь; а завтра у меня будут хэмптонцы и другие ричмондцы. Я должен повторить это; помните, что вы обе хрупкие, а не сильные. Если вы вернетесь в лучшем здоровье, я не буду роптать на ваше путешествие. Доброй ночи!

(855) Мисс Берри в это время были в Йоркшире.

Letter 405 To The Miss Berrys.

Strawberry Hill, Wednesday, 3 o'clock, Sept. 25, 1793. (page 543)

Все прошло au mieux (как нельзя лучше). Дождь вылился до последней капли вчера; и солнце, яркое, как Бельведер, не имело ни морщинки на челе с восьми часов сегодняшнего утра; более того, оно было теплым и позолотило галерею и трибуну стерлинговыми лучами; Темза совершенно полна после последних потоков, а зелень никогда не была свежее, чем при рождении. Герцогиня Йоркская прибыла точно в двенадцать, в высоком фаэтоне, с миссис Эверт и Буде верхом. На ступеньке ворот был ковер, а двор устлан матами. Я встретил принцессу у ее кареты и, когда она вошла, поцеловал ей руку. Она собиралась ехать верхом, но ушибла ногу и была вынуждена сидеть большую часть времени, пока была здесь. У нас было много вежливых споров о том, чтобы я тоже сидел: но я сопротивлялся и держался до тех пор, пока она не осмотрела дом и не выпила шоколад в круглой гостиной; и тогда она приказала генералу Буде сесть, чтобы у меня не было оправдания: все же я встал и принес поднос, чтобы подать ей шоколад самому, а затем стакан воды. Она казалась очень довольной и много хвалила; и я могу сделать не меньше в ее адрес, и с самой строгой правдой. Она совсем не такая маленькая, как я ожидал; ее лицо очень приятное и живое; и она такая добродушная, такая любезная и такая естественная, что я не верю, что леди Мэри Кок(856) была бы и в четверть такой приятной герцогиней Йоркской; или была бы вдвое в таком милом настроении, если бы не мои attentions de vieille cour (старомодные знаки внимания). Я сожалел, что мой Орел(857) был вынужден держать язык за зубами. Завтра я поеду в Отлендс с благодарностью за честь; и там, вероятно, закончатся мои связи с дворами, начатые с Георгом Первым, прапрапрадедом герцогини Йоркской! Звучит так, будто до Адама было не более трех поколений.

Великие новости — как жадно будет выглядеть мистер Берри! — но это не от армий или флотов; не от убийц в Париже, не от жертв в Гродно. Нет! Это лишь событие в маленьком мире меня. Сегодня утром, чтобы принять мою принцессу, я надел серебряный жилет, который сделал три года назад для свадьбы лорда Чолмондели, и с тех пор не носил. Учитывая мою недавнюю болезнь и то, сколько сотен фунтов мела я извергал эти десять лет, я заключил, что мой свадебный наряд будет обертываться вокруг меня, как мой ночной халат; но, увы! он стал мне слишком тесен. Я буду меньше удивлен, если в моем следующем столетии и при Георге Десятом я стану таким же пухлым, как миссис Эллис.

Мне кажется, я жалею вас, когда весь мир в оружии и вы ожидаете услышать, что Саул, герцог Брауншвейгский, поразил свои тысячи, а Давид, принц Кобургский, свои десять тысяч, когда вы вынуждены читать банальности, которые я посылаю вам, потому что у меня нет ничего лучше, чтобы развлечь себя, чем писать вам. Что ж! Вы знаете, как избавиться от моих писем. Доброй ночи. Я полагаю, вы в Брамптоне,(858) и надеюсь, у вас не было никаких происшествий в дороге.

(856) Леди Мэри Кок, младшая дочь Джона, герцога Аргайла, вышла замуж за лорда Кока, старшего сына графа Лестера. После его смерти она вообразила, что между ней и герцогом Йоркским, братом Георга Третьего, существует привязанность; которая, как она также вообразила, закончилась необъявленным браком. — М. Б.

(857) Античный мраморный орел в галерее в Строуберри-Хилл, вокруг шеи которого должны были быть подвешены строки, написанные лордом Орфордом, восхваляющие военную славу и завоевания герцога Йоркского в Голландии, которые неудачный исход кампании заставил его скрыть. — Прим. изд.

(858) Резиденция сэра Джорджа Кейли, баронета, близ Скарборо.

Письмо 406 Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 6 октября 1793 г. (стр. 544)

Добро пожаловать в Скарборо обеим, и buon proviccia (приятного аппетита)! Поскольку вы, миссис Мэри, так ошиблись насчет своей сестры, я никому в будущем не позволю паниковать ни о ком из вас, кроме себя. Я рад, что путешествие, кажется, до сих пор так хорошо оправдывает себя; но, знаете ли, «это очень неудобно для моего лорда Каслкомера». Я вынужден съедать всю дичь ваших долей, а также свои собственные трети.

Скажите, разве вы не думали, что целью великого союза было сокрушить Францию? Ничего подобного! По крайней мере, их взгляды изменились с тех пор, как они услышали о вашем отъезде. Не углубляясь слишком сильно, мне ясно, что все, о чем они теперь думают, — это помешать мне посылать вам новости. Шевелится ли какая-нибудь армия? Разве герцог Брауншвейгский не уснул снова, как пароли в фараоне, или как пароль в Торбее, который ставит один угол, но никогда не выигрывает септлеву? Этот лорд-адмирал напоминает мне черту бедного дона Карлоса, которая помогла его смертному приговору. Однажды он составил маленькую книгу, которую озаглавил «Путешествия Филиппа Второго, короля Испании». Она содержала перемещения его величества из столицы в его загородные дворцы и обратно. Что ж! Если все эти монархи настолько жалки, что направляют свой ум против вас, я их обману. Я сделаю так, как делают другие люди; я сам сочиню новости — не сегодня вечером; ибо у меня сейчас нет изобретательности под рукой: к тому же вы склонны слишком проницательно просеивать новости.

Но прежде чем я сочиню для вас сообщение, я должен опровергнуть одно. Если вы услышите в Йоркшире, что я назначен адъютантом герцога Йоркского, вы можете смело это опровергнуть. Это могло возникнуть только из визита герцогини Йоркской ко мне; точно так же, как за год до того, как вы приехали в Клайвден, ваш предшественник, сэр Роберт Гудир, буквально сказал мне, что слышал, будто принцессу Елизавету присылали ко мне на два дня для прогулки. Расспросив его прямо, я обнаружил, что он ничего подобного не слышал; а догадался, увидев, как двое слуг герцогини Глостерской проходят мимо его двери из или в Павильоны; что не должно было смутить воображение гуся ни на мгновение — но так рождаются слухи!

Понедельник вечером, 7-е.

Я пришел от миссис Джеффрис в Ричмонде, но не вернулся ни на одну битву богаче, чем ушел; хотя я видел там военного министра и даже генерала-паникера, у которого не нашлось ни одной тревоги для бедной души, которая жаждет и алчет новостей, хороших или плохих, чтобы послать вам. Сэр Джордж Йонг,(859) правда, сказал нам, что тридцать якобинцев, которые переоделись священниками, чтобы навлечь позор на своих соотечественников этой профессии, но которые, как заявляет епископ Леонский, не принадлежат к их духовенству, были обнаружены и схвачены, и завтра их отправят прочь. Домашние новости из Ричмонда. Ваш друг мистер Дандас был ограблен сегодня утром в одиннадцать часов у Крэнфорд-бридж. Он случайно сказал им, что он хирург; на что они настояли, чтобы он отдал им свой футляр с инструментами. Я подозреваю, что они французские хирурги и отравят инструменты для первой раны, которую будут перевязывать. Вы видите, как я тружусь на вашей службе, хотя мой урожай невелик. Старая герцогиня Ратленд, мать покойной герцогини Монтроз, всякий раз, когда посетитель рассказывал ей какие-то новости или сплетни, кричала своей дочери: «Люси, ступай в соседнюю комнату и сделай заметку о том, что рассказывали нам леди Гринвич или леди М. М. или Н. Н.». «Господи! Мадам, конечно, это не может быть правдой». «Неважно, дитя; это сгодится для новостей в деревне». Именно из-за отсутствия такого благоразумного запаса pour le couvent (для монастыря) так много людей вынуждены изобретать на ходу. Вы не можете сказать, что я так легкомыслен: вы получаете каждый кусочек с пылу с жару, как он выходит из печи. Одно слово о нашей славной погоде, и я закончил. Она даже улучшается с каждым днем. Я держал окно открытым до обеда сегодня и не мог делать ничего, кроме как любоваться блестящей красотой зелени. Она настолько равна обычным июлям, что удивляешься, видя, как солнце садится до шести часов. Доброй ночи!

(859) Сэр Джордж Йонг.

Письмо 407 Мисс Ханне Мор.(860) Строуберри-Хилл, октябрь 1793 г. (стр. 546)

Хотя я был бы счастлив, дорогая мадам, если бы вы были более переписывающейся, я не должен упрекать ваше молчание или желать, чтобы оно было меньше; ибо все ваши моменты так посвящены доброте и неустанным актам благотворительности, что вы должны красть у милосердия или похищать у покоя, в котором нуждаетесь, любой, который вы даруете мне. Разве я не знаю также, увы! насколько безразлично ваше здоровье! Вы жертвуете им ради своих обязанностей: но может ли друг, который так высоко ценит вас, как я, быть настолько эгоистичным, чтобы желать стоить вам получасовой головной боли! Нет, никогда не присылайте мне ни строчки, которую вы можете использовать лучше; это было бы посягательством на ваш покой.

О мусоре, написанном против вас, я даже не слышал.(861) И я не верю, что они доставили вам какое-либо другое беспокойство, кроме того, что возникло от видения того, что самые достойные и гуманные намерения являются ядом для некоторых человеческих существ. О! Разве последние пять лет не выявили такую адскую злобу, такие чудовищные преступления, в которые человечество стало достаточно цивилизованным, чтобы не верить, когда читало что-то подобное в прошлые века; если, конечно, что-то подобное было записано. Но я не должен вникать в то, что не осмеливаюсь постичь. Екатерина Убийца-Царя торжествует над добрыми честными поляками; и Людовик Шестнадцатый погибает на эшафоте, лучший из людей: в то время как целые собрания демонов, называющих себя людьми, изо дня в день обдумывают мучения и пытки для его героической вдовы; на которой, со всей их властью и злобой, и с каждой горничной, лакеем и камеристкой в их пределах, и с дыбой в их руках, они не смогли найти ни пятнышка. Более того, разве они не говорят о бесполезности доказательств? Какая еще добродетель когда-либо выдерживала такое испытание? Но кто может удивляться, когда сам Всемогущий называется одним из этих негодяев, soi-disant (так называемым) Богом.

Вы говорите, что их возмутительная глупость искушает вас улыбнуться(862) — да, да: временами я бы тоже смеялся, если бы мог перетащить свои мышцы сразу из зенита ужаса в надир презрения: но их мерзости оставляют достаточно досуга, чтобы перепрыгнуть от негодования к веселью. Я ненавижу войну и кровопролитие так же, как и вы; но если земля не будет очищена от таких монстров, мир и мораль никогда не вернутся. Это не война нации с нацией; это дело всего дорогого и священного для цивилизованного человека против безграничной распущенности убийц, которые режут даже генералов, сражающихся за них — не то чтобы я жалел последних; но кому может быть справедлива страна, которая вознаграждает орудия топором? Какое животное так ужасно, как то, которое пожирает своих собственных детенышей?

Эта отвратительная нация подавляет всякую мораль. В любую другую минуту неожиданная смерть леди Фалмут была бы поразительной: все же мне жаль миссис Боскауэн. Я был болен шесть недель подагрой и только что оправился: все же я помню это меньше, чем зверства Франции; и я помню, если возможно, с большим негодованием их предателей здесь, дома; среди которых ваши антагонисты. Не извиняйтесь за то, что говорите о них и о себе. Наказывайте их не ответами, а поддержкой доброго дела и клеймением самого неосторожного нечестия, которое когда-либо было признано.

Миссис Гаррик обедала здесь сегодня с некоторыми из знати Хэмптона и Ричмонда. Она выглядит совершенно здоровой и была очень веселой: я хотел бы, чтобы вы так же хорошо оправились. Помните, как больными я нашел вас обеих в прошлом году в Адельфи? Прощайте! ты, отличный поборник, а также практик, всякой доброти. Пусть гнусные оскорбления, извергнутые против вас, будут бальзамом для вашего ума: ваши писания должны были принести большую пользу, когда они так разозлили врага. Все, у кого есть религия или принципы, должны почитать ваше имя. Кто бы не хотел быть ненавидимым Дюпонами и Дантонами! — и если отвращение к атеизму подразумевает папизм, считайте за комплимент называться паписткой. Французы зашли так далеко в своих крайностях, что проповедовать или практиковать убийства — для них единственный критерий заслуг — патриотизма. Только в одном пункте они имеют заслугу; они приносят в жертву самых черных преступников с такой же готовностью, как самых невинных или самых добродетельных: но прошу прощения; я не знаю, как остановиться, когда говорю об этих негодяях. Ваш, самый сердечно и самый искренне.

(860) Теперь впервые собраны.

(861) Три оскорбительных ответа на памфлет мисс Мор против М. Дюпона были только что опубликованы. — Прим. изд.

(862) Мисс Мор сказала: — «Эти безумные обезьяны из Конвента умудряются оживить мое неутолимое негодование против них случайными провокаторами к веселью. Как вам нравятся вопиющие изобретения юбилейных глупостей 10 августа?» — Прим. изд.

Письмо 408 Мисс Берри. Строуберри-Хилл, вторник вечером, восемь часов, 15 октября 1793 г. (стр. 547)

Хотя я не знаю, когда оно получит всю свою нагрузку, я должен начать свое письмо в этот самый момент, чтобы рассказать вам то, что только что услышал. Я зашел к принцессе д'Энен, которая в городе уже неделю. Я нашел ее совсем одну, и мне показалось, что она не совсем ясно ответила о своих двух рыцарях: принц де Пуа снял жилье в городе, и она говорит о том, чтобы сдать свой дом здесь, если сможет. Короче говоря, я подумал, что у нее был немного вид Ариадны — но не это я так спешил вам рассказать. Она показала мне несколько отрывков писем, думаю, от герцогини де Буйон: одно говорит, что бедная герцогиня де Бирон снова арестована и находится у якобинцев, и с ней «une jeune étourdie, qui ne fait que chanter toute la journée» (молодая ветреница, которая только и делает, что поет весь день); и кто, как вы думаете, это может быть? — только наша хорошенькая маленькая порочная герцогиня де Флери! по ее пению, а не рыданиям, я полагаю, она устала от своего Тирсиса и рада избавиться от него. Этот новый удар, боюсь, снова опрокинет мадам де Бирон. Ярость в Париже, кажется, возрастает ежедневно или ежечасно; они либо в отчаянии, либо теперь являются явными бандитами. Я так сильно дрожу за великую и самую страдающую жертву из всех, королеву, что нельзя чувствовать так много за многих, как некоторые, возможно, заслуживают: но ее мучения были гораздо дольше, чем у любых мучеников, и более разнообразны; и ее мужество и терпение равны ее бедам!(864)

Моя бедная старая подруга, герцогиня де ла Вальер, которой за девяносто и которая совершенно глуха, находится под стражей, но в своем собственном доме; ее дочь, герцогиня де Шатийон, мать герцогини де ла Тремуй, арестована; и таким образом последняя, с ее привязанностью к королеве, должна быть действительно несчастна! — Но можно подумать, что я не чувствую ничего, кроме как к герцогиням: кризис столпил их вместе в моем письме и в тюрьме; — а быть заключенным среди каннибалов действительно жалко!

Четверг утром, 17-е, после десяти.

Я в этот момент получаю очень приятное письмо-близнец. Я настолько супружески настроен и так серьезен в вопросе выздоровления, что не могу придумать ничего милого, чтобы сказать очень милой миссис Стэнхоуп; и я не знаю, что было бы милым в наши дни. Я мог бы выдать какой-нибудь старомодный комплимент, который был бы очень изысканным в

«золотой день доброй королевы Бесс, когда я был фрейлиной».

Пусть миссис Стэнхоуп(865) вообразит, что я сказал все, чего она заслуживает: я, безусловно, думаю это и ратифицирую, когда выучу язык девятнадцатого века; но я действительно настолько древний, что, как Пифагор воображал, что был Пантоидом Эвфорбом в Троянской войне, я не уверен, что не ехал на подушке позади джентльмена-ушастого, когда ее величество Елизавета шла в процессии в собор Святого Павла после поражения Армады! Прощайте! почтальон кладет конец праздным спекуляциям — но Скарборо навсегда! с тремя ура!

(863) Герцогиня погибла на гильотине в следующем году. — Прим. изд.

(864) 16 октября, через несколько часов после того, как Уолпол написал вышеуказанное письмо, несчастная Мария-Антуанетта была проведена среди большого скопления народа к роковому месту, где десять месяцев назад погиб Людовик Шестнадцатый. «Горе обесцветило ее некогда прекрасные волосы: но ее черты и вид вызывали восхищение у всех, кто ее видел. Ее щеки, бледные и изможденные, иногда окрашивались ярким цветом при упоминании тех, кого она потеряла. Когда ее вели на казнь, она была одета в белое; она сама отрезала свои волосы. Помещенная в тележку, со связанными за спиной руками, она была доставлена на площадь Революции. Она спокойно слушала увещевания сопровождавшего ее священника и бросила равнодушный взгляд на людей, которые так часто аплодировали ее красоте и грации и которые теперь так же горячо аплодировали ее казни. Дойдя до подножия эшафота, она заметила Тюильри и, казалось, была тронута; но она поспешила взойти на роковую лестницу и с мужеством отдалась палачу. Гнусный негодяй показал ее голову народу, как он привык делать, когда приносил в жертву прославленную жертву. Якобинцы были вне себя от радости. «Пусть эта весть будет доставлена в Австрию», — говорили они; «римляне продали землю, занятую Ганнибалом; мы отсекаем головы, которые наиболее дороги суверенам, вторгшимся на нашу территорию». См. Тьер, том iii, стр. 196, и Лакретель, том xi, стр. 261. — Прим. изд.

(865) Жена полковника Стэнхоупа, брата графа Харрингтона.

Письмо 409 Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 7 ноября 1793 г. (стр. 549)

Я часто откладываю яйцо своих журналов за два или три дня до того, как они вылупятся. Это может сделать некоторые из моих статей немного несвежими, прежде чем вы их получите; но тогда вы знаете, что они более аутентичны, если Эхо не сказало мне опровергнуть их — и, если принц Уэльский роняет громкую победу у моей двери, когда проезжает мимо, вы получаете ее горячей из печи — хотя, как случилось недавно, не наполовину испеченной.(866)

Три последние газеты гораздо более благоприятны, чем вы, казалось, ожидали. Ньюпорт был спасен; Остенде в безопасности. Роялисты в Вандее не уничтожены, как утверждал Конвент Ларса. Страсбург, кажется, готов пасть. В Тулоне даже неаполитанцы, на которых вы, безусловно, не рассчитывали, вели себя как герои. Поскольку адмирал Гравина так сердечен, хотя его господин не делает успехов во Франции, я подозреваю, что суверен стольких домашних королевств немного боится доверять свою армию за пределами границ, чтобы каталонцы не имели чего-то от старой — или новой закваски. Тем временем еще более провокационно слышать о Екатерине Убийце-Царя, сидящей на своем троне и играющей с королевскими браками, не посылая ни одного корабля или полка, чтобы поддержать дело Европы и наказать Людей Горы, которые действительно являются убийцами, существование которых крестоносцы предполагали или верили в Азии. О, Мария-Антуанетта, какой контраст между вами и Петручией!

Домашние новости скудны, но мрачны, и вы видели, как их предвосхитили; как потеря молодого лорда Монтегю(867) и мистера Бердетта,(868) утонувших в водопаде в Швейцарии по своей собственной упрямой глупости.(869) Смерть мистера Тикелла была решительной мерой и более шокирующей, чем обычный способ с пистолетом. Он бросился из одного из самых верхних окон дворца в Хэмптон-Корте в сад — огромная высота! Некоторые приписывают его отчаяние долгам; некоторые — разрыву с его политическими друзьями. Я не знаком с ним, но сожалею о нем, так как мне нравились его писания.(870)

Наша погода остается несравненной; миссис Гастингс не более блестящая: вязы — вечнозеленые. Я немного сожалею, что вы не видите, каким красивым может быть Клайвден 7 ноября; да, и каким теплым. Затем фазаны, куропатки и зайцы из Хоутона, которые вы теряете: они превзошли бы свадьбу Камачо, и Санчо Панса говорил бы о них главами. Я вынужден рассылать их по окрестностям, как будто я добиваюсь того, чтобы быть избранным от объединенных королевских бургов Ричмонда и Хэмптон-Корта. Но все это не стоит того, чтобы посылать: я должен ждать лучшего bouche (куска). Я хочу, чтобы Вурмсер был Цезарем и прислал мне больше Commentaries de Bello Gallico (Комментариев о Галльской войне). Что вы скажете о тех негодяях, которые создали Смерть как бесконечный Сон,(871) чтобы никто не мог спотыкаться о какое-либо преступление из страха перед адом? Мне кажется, у них нет причин бояться ужасов совести у любого француза!

10 ноября.

Hiatus non deflendus (пропуск, не заслуживающий сожаления); ибо я ни слова не слышал, ни слова не имел сказать эти три дня. Победы не приходят с каждым приливом, как скумбрия, или призы в ирландской лотерее. Вчерашняя газета немного списала со счетов неаполитанскую доблесть; но, поскольку даже голландцы иногда сражаются по воспоминаниям, и поскольку еще не было известий о прибытии О'Хары в Тулон, я надеюсь, что он рассмеется или вдохновит lor' Signori (синьоров) на дух.

Вы удивитесь, что я возобновляю свое письмо, когда заявляю, что мне нечего к нему добавить; но ваше от 7-го только что прибыло, и я не мог заставить этот начатый лист лежать спокойно в моей письменной шкатулке: он начал бы сплетничать с вашим письмом, хотя я поклялся, что он не отправится до завтра. «Почему, ты пустая вещь», — сказал я, — «откуда ты знаешь, может быть, вчера вечером была Газета, набитая огромными новостями, которые, поскольку по воскресеньям газеты не выходят, мы здесь не узнаем; и был бы ты таким гусем, чтобы ползти через Брентфорд, Хаммерсмит и Кенсингтон, где колокола могут пить за здоровье какого-нибудь генерала, и будут насмехаться над тобой за вопрос, чье? Действительно, ты не сдвинешься до завтра. Лайсонс вернулся из Глостершир и должен обедать здесь сегодня; и он, по крайней мере, принесет нам кирпич, как Арлекин, в качестве образца любого города, который мы могли взять. Более того, ни одна почта не отправляется из Лондона в воскресенье вечером, и ты только сидел бы, попивая — я не имею в виду вас, мисс Берри, но тебя, мое письмо — с клерками почтового отделения. Терпение до завтра».

У нас был небольшой дождь, даже прошлой ночью: но погода прекрасная весь день и совершенно теплая. Я полагаю, она назначила свидание с Гластонберийским терновником и что они должны танцевать вместе в старый день Рождества. Что бы я делал с собой в Лондоне! Все мои игрушки здесь, и у меня не осталось там товарищей по играм! Дома леди Херрис и бедной миссис Хантер(872) закрыты. Даже «еще одна игра в криббедж»(873) после ужина на столе, что не является моим высшим счастьем, хотя и сопровождается Табором и Трубой,(874) находится в деревне или, чтобы сказать все одним словом, Норт-Одли-стрит — в Йоркшире! Чтение составляет малую часть моего времяпрепровождения, как в городе, так и в деревне. Каталог книг и гравюр или скучная история графства развлекают меня достаточно; ибо теперь я не могу открыть французскую книгу, так как она поддерживала бы идеи, которые я хочу изгнать из своих мыслей. Когда я устаю дома, я иду и сижу час или два с дамами Мюррея(875) или Дойли, и нахожу их разговорчивыми и комфортными; и мое pessime aller (худший вариант) — это Ричмонд.

Понедельник утром, 11-е.

Лайсонс(876) рисовал церкви в Глостершире и выкапывал римскую виллу и мозаичный пол близ Сайренсестера, которые он намерен опубликовать: но он не знал ничего заморского; так что если газета не принесет мне что-то свежее для вас сейчас, это хромающее письмо должно отправиться со своим пустым кошельком. Миссис Пиоцци собирается опубликовать книгу об английских синонимах. Мне кажется, ей лучше было бы изучить их, прежде чем она набила свои «Путешествия» таким количеством вульгаризмов!(877)

(866) Это намекает на какой-то ложный слух того времени.

(867) Лорд виконт Монтегю был последним наследником мужского пола благороднейшего и древнейшего рода, по прямой линии от леди Люси Невилл. — Прим. изд.

(868) Чарльз Седли Бердетт, второй сын Фрэнсиса Бердетта, эсквайра, и брат Фрэнсиса, который после смерти своего деда, сэра Роберта Бердетта, в 1797 году унаследовал баронетство. — Прим. изд.

(869) Они настояли на том, чтобы спуститься по великому водопаду Рейна в Шаффхаузене на лодке, вопреки протестам местных жителей и их отказу от любой взятки, чтобы помочь или сопровождать их. Они и их лодка были разбиты вдребезги, и их останки были найдены несколько дней спустя на значительном расстоянии от места их безумного подвига.

(870) Ричард Тикелл, эсквайр, автор «Предвосхищения», «Венка моды» и других поэм. Он был комиссаром по гербовому сбору и зятем Ричарда Бринсли Шеридана. — Прим. изд.

(871) «C'est ici l'asile du sommeil éternel» (Здесь приют вечного сна) — такова была республиканская надпись на всех общественных кладбищах. Паш, Эбер и Шометт, лидеры муниципалитета, публично выразили свою решимость свергнуть Короля Небесного, так же как и королей земных. Гебель, конституционный епископ Парижа, отрекся в зале Конвента от существования Бога. 10 ноября женщина, которую они называли Богиней Разума, была допущена в зал и помещена по правую руку от президента. После получения братского объятия она была посажена на великолепную колесницу и доставлена в собор Нотр-Дам, чтобы занять место Святая Святых; и с тех пор этот древний и внушительный собор назывался «Храмом Разума». См. Тьер, том iii, стр. 225, и Лакретель, том xi, стр. 306. — Прим. изд.

(872) Вдова доктора Джона Хантера.

(873) Способ обозначения графини Эйлсбери.

(874) Две пожилые дамы из его общества, которых он так называл.

(875) Сестры великого графа Мэнсфилда.

(876) Сэмюэл Лайсонс, эсквайр, брат преподобного Дэниела Лайсонса, о котором было дано уведомление на стр. 438 (письмо 344, примечание 674), и автор нескольких работ, относящихся к римским древностям Великобритании. Он также опубликовал совместно со своим братом ранние тома «Magna Britannica». В 1804 году он сменил мистера Астла на посту хранителя записей в Тауэре; эту должность он занимал до своей смерти в 1819 году. Мистер Матиас в ноябре 1797 года описал его как «одного из самых рассудительных, хорошо информированных и самых ученых антикваров-любителей в королевстве в своем ведомстве»; а его работу об остатках римской виллы и мостовых близ Глостера — как «такой образец изобретательности, неустанного рвения и критической точности в описании и иллюстрировании фрагментов древности, который редко был равен, безусловно, никогда не превзойден». См. «Pursuits of Literature». — Прим. изд.

(877) Ниже приводится мнение мистера Гиффорда о способностях этой леди к подобному труду: «Хотя никто не знает его собственный дом лучше, чем я — тщеславие этой женщины; однако мысль о том, что она возьмется за это, никогда не приходила мне в голову; и я был поражен, когда впервые увидел объявление об этом. Чтобы выполнить это с какой-либо сносной степенью успеха, требовалось редкое сочетание талантов, среди которых не последними можно назвать чистоту стиля, остроту восприятия и более чем обычную точность суждения; миссис Пиоцци же привнесла в эту задачу жаргон, давно ставший пословицей из-за своей вульгарности, полное неумение определить хоть один термин в языке и ровно столько латыни из детского синтаксиса, сколько хватило, чтобы обнажить невежество, которое она так старательно пытается скрыть». См. «Baviad and Maviad». — Ред.

Письмо 410. Мисс Берри. Беркли-сквер, среда, 4 декабря 1793 г. (стр. 552)

Я начинаю свое последнее письмо Брэнсби, чтобы оно было готово к отправке, как только у меня появится что-то стоящее, чтобы рассказать; чего у меня, безусловно, пока нет. Что стало с лордом Хау и компанией, можете гадать, если хотите, как это делают все остальные...

«Я устал от догадок...»

но не стану заканчивать их, подобно Катону, потому что считаю, что судьба целого флота скорее придет к разрешению, чем метафизические сомнения; и если лорд Хау в конце концов привезет домой два или три французских военных корабля, было бы неплохо встретить их. А пока давайте поболтаем, как будто судьба половины Европы не находится в этот момент в смятении.

В понедельник вечером я ходил с мисс Дамер в маленький театр Хеймаркет, чтобы посмотреть «Детей в лесу», так как много слышал о моем любимце, молодом Баннистере, в этой новой пьесе; которая, кстати, хорошо поставлена и близка к тому, чтобы быть прекрасной.(878) Он превзошел все мои ожидания и все, что я о нем слышал. Это было одно из самых восхитительных представлений, что я когда-либо видел: его порывы отчаяния и радости несравненны, а его мимика была бы достойна кисти Сальватора Розы. Он заставил меня пролить столько слез, сколько, полагаю, пролила та старая баллада, когда мне было шесть лет. Заслуга Баннистера была тем более поразительна, что перед «Детьми в лесу» он играл моряка в «Ни песни, ни ужина» с такой же естественностью. Хотел бы я надеяться, что завтра вечером, когда я пойду на пьесу Джернингема, я получу такое же удовольствие; но в Ковент-Гардене нет Баннистера!

В воскресенье вечером я застал графа де Куаньи(879) у леди Лукан. На следующее утро он должен был отправиться в экспедицию лорда Мойры в качестве рядового солдата. Это звучало достойно и хорошо; но вы можете догадаться, что он втиснул немного французского кокетства в свое намерение и попросил судно и несколько солдат для сопровождения. Не знаю, снизошел ли он до того, чтобы отправиться без них. Я спросил его о дочери; он сказал, что не верит, будто она в тюрьме. Другие говорят, что это герцогиня де Флёри, ее мачеха. Я был удивлен, что ничего не видел и не слышал о бедняге Флёри(880), но мне сказали, что он был вынужден скрыться, едва избежав ареста каретником, которому задолжал пятьсот фунтов за экипажи: которые, конечно, он должен был иметь или заказать в Париже до революции.

Четверг, полдень.

Вчера в Адмиралтейство пришло письмо с извещением, что лорд Хау захватил пять кораблей брестской эскадры: но это известие дошло через столько «некоторых лиц», которые передали его другим «некоторым лицам», что я не очень склонен верить ему, если не считать желания, чтобы это было правдой. Впрочем, ветер сильно повернул на запад, и теперь мы, вероятно, недолго останемся в полном неведении.

Три часа.

Пришло еще одно сообщение миссис Ньюджент(881) от ее мужа с той же историей о пяти захваченных французских военных кораблях; и поэтому эта версия принимается: но что касается меня, я не приму ничего, кроме того, что написано собственной рукой лорда Хау. Утомительно быть как в сцене из «Амфитриона» и кричать одну минуту: «Очевидно, очевидно!», а в следующую: «Сомнительно, сомнительно!». Такая изменчивость приличествует только биржевому спекулянту. Прощайте! Мне нужно одеться и пообедать, иначе я не буду готов ждать вашего дедушку Сетона.(882)

(878) См. «Мемуары» этого замечательного комика, написанные мистером Адольфусом, недавно опубликованные в двух томах октаво. Упомянутая здесь драма была произведением мистера Мортона и создана на основе старинной баллады о жестоком дяде, который убил детей своего брата в лесу, чтобы унаследовать семейное поместье. — Ред.

(879) Младший брат герцога де Куаньи, главного конюшего Марии-Антуанетты и двоюродный дед нынешнего герцога де Куаньи.

(880) Герцог де Флёри, зять графа де Куаньи.

(881) Жена адмирала Ньюджента.

(882) Он имеет в виду пьесу мистера Джернингема «Осада Бервика».

Письмо 411. Мисс Берри. Пятница, 13 декабря 1793 г. (стр. 553)

Вы не удивитесь моей непонятливости относительно времени вашего отъезда и остановок, которые вы сделаете в пути: вы привыкли к моим приступам непонимания; и, как это естественно в моем возрасте, я полагаю, что они учащаются. Что их усугубило, так это мое нетерпение быть уверенным в каждой возможности отправить вам самые ранние известия о каждом событии, которое может произойти в этот критический период. Это нетерпение иногда делало меня слишком поспешным в моих сообщениях. Я слишком быстро поверил в успех лорда Хау: вы видели по всем газетам, что и министры, и публика были одинаково доверчивы, исходя из косвенных каналов, которые распространяли такие утверждения! Ну что ж! Если вы были разочарованы тем, что не удалось захватить пять или шесть французских военных кораблей, вы должны в настоящее время утолить свой аппетит несколькими лакомыми кусочками Сан-Доминго и обильными кубками французской крови, пролитой герцогом Брауншвейгским; в чем мы твердо верим, хотя официальное известие не прибыло прошлой ночью. Его Высочество, который был так безмятежен более года, кажется, проснулся ради дела, и, что не менее благоприятно, его победа указывает на то, что его наниматель, король Пруссии, не добавил больше французских драгоценностей к своим регалиям. Мне бы хотелось услышать, как Национальный конвент обвинит его в подкупе бриллиантом Питта.(883) Вот еще один утешительный симптом: похоже, что Робеспьер выдаст Баррера. Как удачно, что Вельзевулы и Молохи доносят друг на друга, как обычные разбойники! Я расскажу вам одно свое размышление, которое показывает, как худшие монстры противодействуют своим собственным советам. Многие в прошлом, кто намеревался подорвать религию, начинали с подрыва веры в дьявола. Затем, отрицая Бога, они вернули Сатану на его трон, или вернут; хотя нынешняя система — это республика дьяволов. Пандемониум внизу отзывает своих агентов, как будто они были лишь народными трибунами, избранными временными фракциями. Барнав, названный Мясником в первом Конвенте, ушел, как Орлеан и Бриссо. Если мы не осмеливаемся толковать суды, я удивляюсь, что сами монстры этого не делают: уже произошло достаточно, чтобы предупредить их о собственной судьбе!

Конуэи в городе на два или три дня: они приехали на пьесу мистера Джернингема. Харрис наконец разрешил ему четвертый вечер; и это был хороший вечер. У меня есть приглашение от леди Амхерст на понедельник; и я обязательно пойду, так как лорд вел себя так благородно по отношению к нашему кузену.(884) У меня есть еще одно от маркграфини Ансбахской, на ужин в Хаммерсмите; куда я точно не поеду, а сошлюсь на весь список хронических недугов. Как вы думаете, если бы весь круг вестфальских принцев пригласил меня на следующий четверг вечером,(885) принял бы я приглашение?

Суббота, 14 декабря 1793 г.

Я рад, что это будет последняя из моих газет. Я устал сообщать и опровергать новости: не то чтобы я собирался лишить лавров герцога Брауншвейгского; но ни одной веточки еще не пришло в подтверждение. Военные критики даже предполагают, судя по журналам из Мангейма и Франкфурта, что немецкие победы были не более чем отпором французам и были куплены дорогой ценой. Я склонен верить в лучшее от Вурмсера; но признаюсь, мои лучшие надежды связаны с фракциями Парижа. Если гангрена не дойдет до самого сердца, как рассчитать продолжительность? Она уже посрамила все расчеты, все догадки. Теперь удивляешься, что Франция в своей совокупности не была более губительна для Европы, чем даже была. Разве не удивительно, что после пяти лет такого хаоса, таких эмиграций, изгнаний, массовых убийств, уничтожения торговли, исчезновения звонкой монеты и реального или надвигающегося голода они все еще могут выставлять и поддерживать армии против нас и австрийцев во Фландрии, против герцога Брауншвейгского и Вурмсера, против нас в Тулоне, против короля Сардинии, против Испании, против роялистов в Вандее и вдоль побережья против нашей экспедиции под командованием лорда Мойры; и хотя мы захватили пятнадцать их военных кораблей в Тулоне, у них есть шестнадцать или более в Бресте, и они все еще дерзят с кучей каперов? Подумайте также, что весь этот дух поддерживается самой экстравагантной ложью, заблуждениями, бахвальством; искоренением обычного корня энтузиазма — религии; и террором убийств, который должен вызывать отвращение у всего человечества. Если такая система разрушения не уничтожит сама себя, то пришел конец этому блуждающему огоньку — человеческому разуму; и французская политика должна править или истреблять человечество.

Я только что получил вашу записку от четверга вместе с запиской для вашей экономки, которая в городе, и с этими милыми словами: «Вам не нужно оставлять визитную карточку; мы будем дома». Не думаю, что пришлю вам оправдание. Маршал Конуэй зашел сказать мне, что только что встретил своего племянника, лорда Ярмута,(886) который получил письмо от иностранного посла в Мангейме, утверждающего все победы герцога Брауншвейгского и уничтожение или рассеяние французской армии в том районе. Граф утверждает, что политика короля Пруссии полностью изменилась в правильную сторону и что еще восемнадцать тысяч его солдат присоединились к союзникам. Я хотел бы знать, и чтобы Конвент знал, что убийство королевы Франции вызвало этот переворот.

Надеюсь, я не сообщаю вам больше лжи — по крайней мере, вы должны признать, что это не из плохих источников. Если лорд Хау разочаровал вас, вы примете доблесть его сестры, миссис Хау.(887) Как только стало известно, что ее брат потерпел неудачу, якобинская толпа разбила ее окна, приняв их за его. Она подняла раму и обратилась к ним с речью; сказала им, что это не дом ее брата, который живет в другой части Графтон-стрит, и что она сама вдова, и что этот дом принадлежит ей. Она утихомирила волны, и они разошлись по домам.

Вот и все! На этом заканчиваются мои тома, к моему великому удовлетворению! Если у нас будут костры или иллюминация, вы будете здесь, чтобы зажечь их сами. Прощай, Йоркшир!

(883) Он имеет в виду подкуп тогдашним премьер-министром.

(884) Лорд Амхерст, тогдашний главнокомандующий, по его рекомендации назначил кузена мисс Берри прапорщиком.

(885) Адресаты должны были прибыть в Лондон.

(886) Нынешний маркиз Хартфорд.

(887) Человек выдающихся способностей. Она обладала необычайной силой ума, ясностью понимания и замечательной способностью к мышлению и обобщению. Она сохранила их в неприкосновенности до преклонного возраста восьмидесяти пяти лет, упражняя их ежедневно, как в практике математики, так и в чтении на двух мертвых языках, которыми она овладела в конце жизни. К этим достижениям следует добавить теплые и живые чувства в сочетании с совершенным знанием мира и общества, членом которого она всегда была. Мистер Уолпол, из-за дезинформации о ее поведении по отношению к его другу в ранние годы, никогда не отдавал должного ее характеру — ошибка, в которой она, по отношению к нему, не участвовала. — М.Б.

Письмо 412. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Беркли-сквер, 10 января 1794 г. (стр. 555)

Я, безусловно, сочувствую вам в связи с перевернутой и мрачной перспективой дел, слишком обширной, чтобы излагать ее в письме; да и вообще я не знаю ничего, кроме того, что собираю из газет и публичных отчетов; а они настолько перегружены ложью со всех сторон, что, если ждать, пока проявится истина, находишь новые темы, чтобы привлечь свое внимание, прежде чем твердая вера сможет утвердиться в чем-либо. То, что масса и результат плохи, — это точно; и хотя у меня большая готовность искать утешения и основания для новых надежд, я в такой же растерянности в поиске ресурсов, как и в предоставлении нынешнего доверия. Рассуждения здесь неуместны: все расчеты посрамлены: не происходит ничего, что здравый смысл или опыт называли вероятным. Я жду, чтобы увидеть, что произойдет, не имея ни малейшего представления о том, чего ожидать. Буря, когда соберется Парламент, несомненно, будет предпринята. Как министры готовы бороться с ней, я не знаю, но надеюсь, что достаточно, если она не распространится дальше: по крайней мере, я думаю, что у них нет причин бояться нового лидера, который должен совершить атаку.

Я не видел ни книги мистера Уилсона,(888) ни тех, кто на нее отвечал. Я настолько далек от чтения политических памфлетов, что охочусь за любыми книгами, кроме современных романов, которые не будут напоминать мне о Франции или, по крайней мере, на время вытеснят ее из головы. Но каждый новый человек, которого видишь, оживляет разговор: и, за исключением длинной череды туманов, никто ни о чем другом не говорит; да и о частных новостях я не знаю ни йоты. Прощайте!

(888) Она называлась «Письмо, коммерческое и политическое, адресованное достопочтенному Уильяму Питту, Джаспером Уилсоном-младшим, эсквайром». Настоящим автором был доктор Карри, друг мистера Уилберфорса, который хвалит ее «как демонстрирующую оригинальность мысли и силу выражения, и прекрасно решающую феномены революций». См. «Жизнь», том II, стр. 13. — Ред.

Письмо 413. Мисс Берри. Четверг вечером, 16 апреля 1794 г. (стр. 556)

Я в восторге, что у вас такая хорошая погода для вашего отдыха на вилле. Солнце сегодня здесь не появлялось; однако было так тепло, что, возможно, оно не уехало из города, а просто прячется, потому что в Лондоне на Пасху не модно показываться. Все мои вечерние посетители ушли, кроме миссис Дамер, а она сегодня дома с Грейтхедами, миссис Сиддонс и еще несколькими; и она хотела, чтобы я пришел к ней, я тоже хотел; но считаю себя все еще слишком слабым: после заточения в течение четырнадцать недель кажется пугающим выходить наружу. Я не слышал никаких новостей с тех пор, как вы уехали, кроме как о дальнейшем прогрессе на Мартинике; по поводу чего, говорят, будет «Газета», и что, полагаю, дало небольшой толчок акциям сегодня утром: хотя мой еврей, которого я снова видел сегодня утром, приписал рост ожиданию в Сити новостей о контрреволюции в Париже; — но революция, которая должна произойти, обычно оказывается тухлым яйцом.

Прибыла «Газета», и мало что на Мартинике осталось непокоренным. Сообщение от сэра Чарльза Грея — это сплошной панегирик поведению наших офицеров, солдат и матросов; которых не нужно гнать, как у Дюмурье, пушками позади них и по обе стороны. Захвачено также изрядное количество артиллерии и припасов, и убито только два офицера и около семидесяти человек. Есть дополнение к «Газете» с еще одним взятым постом — карта, полагаю, знает, где, я — нет, но вы, будучи географом, легко это выясните.

На моем приеме перед обедом у меня были миссис Буллер, леди Лукан, сэр Чарльз Благден, мистер Кокс и мистер Гоф. Это был хороший день; у меня не всегда такой желанный круг. Я пролистал оба тома миссис Пиоцци. Кое-где ей не занимать ума, есть хорошие переводы и истории, которые новы; в частности, восхитительный бон-мот лорда Честерфилда, который я никогда раньше не слышал, но приправленный ее жестокими вульгаризмами: см. том II, стр. 291. История, смею сказать, никогда не случалась, а была придумана самим графом, чтобы представить свой ответ. Солнце никогда не было эмблемой Людовика XV, но Людовика XIV; в чье время его светлость не был послом, а царица — императрицей: и, какими бы глупыми ни были некоторые послы, двое из них не могли предлагать девизы для тостов; как будто, подобно детям, они играли в картинки и девизы: и то, что синьора называет публичным тостом, граф, я заключаю, называл тогда большим обедом. Я подобрал девиз для ее работы ее же словами и написал его на титульном листе: «Простота не может нравиться без красноречия!» Теперь, когда я думаю об этом, позвольте спросить, были ли вы так же развлечены, как вначале? И не заставляли ли вас иногда зевать два таких тома? Комично, что в трактате о синонимичных словах она не знает, какие являются таковыми, а какие нет. В главе о достоинстве она говорит: «Достоинство — даже денег колеблется в нашем государстве»; вместо того чтобы сказать в этой стране. Само ее название неверно; так как она даже не упоминает синонимичные шотландские слова: это должно называться не британской, а английской синонимией.

Мистер Кортни опубликовал несколько посланий в рифме, в которых он удостоил меня дюжиной строк, и которые действительно являются одними из лучших во всем сборнике — в насмешку над моими сочинениями. Одно двустишие, полагаю, намекает на мои стихи из Строуберри о вас и вашей сестре. Вот они:

«Кто настраивает свою ноту на любовь с огнем старости, И щебечет изящную песню в изящной готической клетке!»

Если бы я не был так безразличен к литературной славе, как сейчас, все же это порицание было бы действительно безвредным; ибо, за исключением разоблаченной истории с Чаттертоном, от которой я отмылся добела, мистер Кортни нападает на мой выбор тем — как, например, Ричард III и «Таинственная мать» — а не на исполнение; хотя я боюсь, что в их структуре достаточно того, что можно критиковать. Но этот новый кусок критики, или что бы это ни было, заставил меня посмеяться, так как меня приносят в жертву на могиле моего бедного безумного племянника; который прославился одним из своих последних неистовых поступков — публикацией в каком-то ежемесячном журнале с абсурдной гипотезой о том, что «луна вырвалась из земли, а земля из солнца, так или иначе»: но как, действительно, особенно из парафраза мистера Кортни, у меня слишком много здравого смысла, чтобы понять. Однако я очень обязан ему за то, что он приложил столько усилий, чтобы отличить меня от моего безумного предшественника, что даже «Европейский журнал», когда я умру, не сможет нас перепутать. Ричард III был бы огорчен, если бы в будущем подумали, что я когда-либо находился под опекой доктора Манро. Ну что ж! Спокойной ночи!

Письмо 414. Мисс Ханне Мор. 27 апреля 1794 г. (стр. 558)

Это не заговор, чтобы вовлечь вас в совершение даже доброго дела в воскресенье, о чем, я полагаю, буквализм вашей совести будет спорить, как будто день недели составляет грех, а не природа преступления. Но вы можете отложить свой ответ до тех пор, пока сегодня не станет завтра, когда часы пробьют час; и тогда вы сможете сделать невинную вещь без всякой вины, которую четвертью часа раньше вы сочли бы отвратительной. Более того, как сказал бы ирландец, вам даже не нужно читать эту записку, пока не пройдет канонический час.

Короче говоря, моя дорогая мадам, я передал ваше любезное сообщение леди Уолдегрейв, которая будет рада видеть вас во вторник в час дня. Но так как ее лестница очень плоха, а она живет на квартире, я предложил, чтобы эта встреча, для которой я сводничал между двумя святыми женщинами, состоялась здесь, в моем доме, так как вчера я с огромным трудом взбирался по ее scala santa и не могу взяться за это снова. Но если вы будете так добры, что пришлете мне благоприятный ответ завтра, я позабочусь, чтобы вы нашли ее здесь в то время, которое я упомянул, вместе с вашим истинным поклонником.

Письмо 415. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, суббота вечером, 27 сентября 1794 г. (стр. 558)

Я был в городе, как и говорил, что буду, но не почерпнул ничего стоящего повторения, иначе написал бы до того, как уехал. Черчилли покинули меня в четверг, а на смену им пришли маршал и мистер Тейлор, которые обедали и остались на всю ночь. Я теперь один, так как приберег этот вечер, чтобы ответить на ваше длинное и короткое письмо Агнес; но в этом единственном письме для обеих, ибо у меня недостаточно материала для раздельного содержания. Вчера я ходил к миссис Дамер и мельком видел ее новый дом; буквально мельком, ибо я видел только одну комнату на первом этаже, где она зажгла огонь, чтобы я не поднимался на два пролета; и так как было восемь часов и совсем темно, она только открыла одну или две двери и дала мне взглянуть на них кошачьим глазом. Один изъян я заметил сразу; у дома угловой вход, как у ее отца. Ах, я! который не любит, чтобы его водили через общественные места. Я видел новый бюст миссис Сиддонс, и это действительно очень мастерское исполнение. Миссис Дамер была удивлена, что я сказал, что буду ждать вас после того, как вы не говорили о возвращении так скоро. «Еще неделю», — сказала она. «Я не упоминаю об этом, как будто хочу противоречить вашему намерению; напротив, я надеюсь и прошу, чтобы вы остались так долго, как любая из вас считает, что получает от этого хоть малейшую пользу: и после этого тоже, так долго, как вы обе хотите остаться. Я так горько упрекал себя, и упрекаю до сих пор, за то, что вытащил вас из Италии раньше, чем вы намеревались, и так благодарен за то, что вы проявили эту любезность, что, если я не стану совсем дряхлым, думаю, я не буду настолько эгоистичен, чтобы снова бороться с желанием любой из вас. Для меня естественно наслаждаться вашей компанией; но я даже не желаю ее, если она налагает на вас какие-либо ограничения. Я прожил тысячу лет с малым смыслом, если не усвоил, что полвека сверх возраста своих друзей — это не agr`ement de plus.

Жаль, что вы не видели Кентербери несколько лет назад, до того как его побелили; ибо он так грубо замазан, и оттого мрак так полностью разрушен, и так мало гробниц осталось для такой огромной массы, что я был шокирован наготой всего этого. Если вы снова отправитесь туда, заставьте чичероне показать вам оконное стекло в восточном окне, которое открывается и открывает восхитительный вид на руины Сент-Остин.

Упоминание Кентербери дает мне очень подходящую возможность рассказать вам замечательную историю, которую я услышал от леди Онслоу на днях и которую ей рассказал лорд Эшбернем, на чью правдивость вы можете положиться. В жаркую погоду этого последнего лета очень старого дядю его светлости, епископа Чичестерского,(889) разбудили в его дворце в четыре часа утра, когда дверь его спальни открылась и вошла женская фигура, вся в белом, и села рядом с ним. Прелат, который уверяет, что не испугался, сказал тоном власти, но без обычного тройного заклинания: «Кто вы?» Ни слова в ответ; но персона издала глубокий вздох. Епископ позвонил в колокольчик; но слуги спали так крепко, что никто его не услышал. Он повторил свой вопрос: снова никакого ответа; но еще один глубокий вздох. Затем привидение достало из призрака своего кармана какие-то бумаги и начало читать их про себя. Наконец, когда епископ продолжал звонить, а никто не приходил, призрак встал и удалился так же спокойно, как и прибыл. Когда слуги наконец появились, епископ закричал: «Ну! что вы видели?» «Видели, милорд!» «Да, видели; или кто, что это за женщина, которая здесь была?» «Женщина, милорд!» (Я полагаю, один из парней улыбнулся; хотя, чтобы отдать ей должное, леди Онслоу этого не сказала.) Короче говоря, когда мой лорд рассказал свое видение, его домашние смиренно предположили, что его светлости приснился сон; и так же подумала вся его семья на следующее утро, ибо в наш день даже епископская прислуга не верит в призраков: и все же совершенно точно, что добрый человек не видел никакого сна и не рассказывал ничего, кроме того, что видел; ибо, когда история распространилась и позабавила нечестивцев за счет прелата, она в конце концов дошла до ушей смотрителя сумасшедшего дома в епархии, который пришел и показал, что сумасшедшая женщина, находившаяся под его опекой, сбежала из-под стражи и, найдя ворота дворца открытыми, направилась в спальню моего лорда. Свидетель далее сказал, что его пленница всегда читала пачку бумаг. Я знал истории о призраках, торжественно подтвержденные, менее достоверные; и надеюсь, вы поверите в эту, засвидетельствованную отцом нашей собственной церкви.

Воскресенье вечером, 28-е, 1794 г.

Я получил еще одно письмо от дорогой Мэри от 26-го; и вот одно для милой Агнес в приложении. По ее рассказу о Бродстерсе я подумал, что вы на Северном полюсе; но если вы там, киты должны быть превращены в гиги и виски, или разделены на них, как сделали бы языческие боги или Рич-арлекин. Вы говорите о Маргейте, но ничего не говорите о Кингсгейте, где отец Чарльза Фокса разбросал постройки всех видов, но ни в одном стиле архитектуры, который когда-либо появлялся раньше или после, и без связи с какой-либо другой, и во всех направлениях; и все же странность и количество заставили эту голую, хотя и плодородную почву улыбнуться и выглядеть веселой. Помните ли вы горькие строки Грея о нем, его причудах и истории?(890)

Я хотел бы, чтобы по возвращении, если будет хорошая погода, вы придумали посетить дом мистера Барретта в Ли; это всего в четырех милях от Кентербери. Вы увидите дитя Строуберри, более красивое, чем родитель, и так исполненное и так законченное! Там есть восхитительный чулан, такой лестный для меня: и библиотека приора, такая антикварная, и делающая такую честь вкусу мистера Уайта! Мистер Барретт, я уверен, был бы счастлив показать свой дом вам; и я знаю, если вы скажете ему, что я прошу об этом, он представит портрет Анны Клевской работы Гольбейна в той самой коробке из слоновой кости, выточенной как прованская роза, как она была привезена для Генриха VIII. Это будет большая услуга, и день должен быть прекрасным; ибо она живет в хлопке и клевере, и он справедливо боится подвергать ее какой-либо сырости. У него есть еще несколько хороших картин; и все место очень красивое, хотя и уединенное.

Воскресная газета объявляет о мрачном поражении Клерфе; и теперь, если это правда, я сомневаюсь, что французы погонят герцога Йоркского в Голландию, а затем в море! Ora pro nobis!

P. S. Если это не длинное письмо, то я не знаю, что такое длинное. История о призраке должна была прибыть в этот день, который является днем Святого Гуся, или поминовением благородной армии мучеников, которые пострадали в преследовании под этим обжорливым архангелом Святым Михаилом.

(889) Преподобный сэр Уильям Эшбернем, баронет; его светлость скончался в очень преклонном возрасте в сентябре 1797 года. Он был старейшиной скамьи и единственным епископом, назначенным не Георгом III. — Ред.

(890) Озаглавлено «Экспромт, навеянный видом в 1766 году поместья и руин покойного дворянина в Кингсгейте, Кент». См. «Работы Грея», том I, стр. 161, изд. 1836 г. — Ред.

Письмо 416. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, вторник, 7 октября 1794 г. (стр. 561)

Ваш ответ, который, признаюсь, прибыл на день раньше, чем я льстил себя надеждой — я хотел бы, чтобы он мог рассказать мне, как вы пережили бурю в воскресенье вечером — не только избавил меня от всякой тревоги по этому поводу, но и сделал меня чрезвычайно счастливым; ибо, хотя я на мгновение ошибся в вас, он доказал мне, что я совершенно правильно судил о вашем превосходном и весьма необычном разуме. Я был удивлен, без сомнения, пока полагал, что вы хотите быть помещенной в ситуацию, столь недостойную ваших талантов, способностей, знаний и дара беседы.(891) Я сам никогда не был придворным; но с рождения и благодаря положению моего отца я не мог, в течение первых двадцати лет, не знать многого о природе этого зверя; и благодаря моим различным связям с тех пор я редко упускал возможности поддерживать свое знакомство даже с внутренним кругом. Мир в целом не невежественен относительно характера большинства дворов; хотя амбиции, интерес и тщеславие всегда готовы перепрыгнуть через свою осведомленность или вообразить, что могут противодействовать ей: но у меня нет повода зондировать это заблуждение, ни противоречить вашему случайному мнению, что придворная жизнь может быть приемлемой для женщин. Да, для праздных, которых вы указываете, возможно, так; — для уважаемых женщин я думаю гораздо меньше, чем даже для мужчин. Я не имею в виду то, что называется их характером; как будто есть только одна добродетель, с которой женщины имеют какое-либо дело — я говорю об их понимании и последующем использовании своего времени. При дворе должно быть много праздности, даже без распутства; и среди женских составляющих, много необоснованного самомнения; немного амбиций, ревности, зависти — и отсюда ненависть, неискренность, маленькие интриги ради кредита, и — но я говорю так, как будто есть какой-то повод отговорить вас от того, что вы презираете, и я только констатировал то, что вызвало мое удивление тем, что вы думали о том, о чем вы никогда не думали вообще. Тем не менее, пока я предполагал, что в какой-то поре вашего сердца скрывалось такое желание, я сделал большой глоток и проглотил все попытки отвлечь ваши мысли от него — и почему? Да, и вы должны быть готовы спросить меня, как такой настоящий друг мог поддаться намеку без таких многочисленных возражений против плана, столь неподходящего для вас! О! по веским причинам тоже. Во-первых, я был уверен, что без моего почти векового опыта ваш здравый смысл должен был предвидеть все мои аргументы. Вы часто опровергаете мою бессистемную логику по менее важным пунктам, как я часто обнаруживаю; но истинная причина моего согласия, не позволяя вырваться ни одному вздоху, заключалась в том, что я осознавал, что не могу отговорить вас честно, без примеси эгоизма в аргументе. Я не доверял себе с самим собой. Я не хотел снова действовать так, как когда вы были в Италии; и ответил вам так быстро, как мог, чтобы эгоизм не вернулся. И все же, хотя это длилось не час, какой это был бой! Какой удар по моей мечте о счастье, если бы вы были привязаны ко двору! ибо хотя вы, вероятно, не покинули бы Кливеден полностью, как отвлечено было бы ваше время! — Но я не буду вдаваться в детали своих мыслей; вы знаете, как много постов они проезжают в мгновение ока, когда мой мозг начинает работать, и как твердо он верит во все, что воображает: кроме дефицита вашего общества, я видел сонм ваших porphyrogeniti, сверху донизу, врывающихся в мое спокойствие. Но довольно: я победил все эти опасности, и еще одно возражение возникло, когда я обнаружил единственный канал, который мог открыть к вашему удовлетворению, у меня было немалое отвращение к эмиссару, которого я должен был использовать.(892) Хотя я намерен быть справедливым к нему, я был бы крайне огорчен дать ему тень претензии ко мне; и вы знаете тех, кто мог бы впоследствии быть рад заключить, что неудивительно, что они были разочарованы, когда благодарность за ваш счет была моим мотивом. Но мои заботы закончились; и хотя я трудился два мучительных дня, шипы которых были заострены, а не затруднены бурей, я радуюсь ошибке, которую совершил, так как она доставила мне самое доброе, самое продиктованное сердцем и самое искреннее письмо, которое когда-либо было написано; за что я приношу вам миллионы благодарностей. Простите мое оскорбительное предположение; ибо вы видите, что хотя вы можете ранить мою привязанность, вы не можете умерить ее стремление угодить вам за счет моего собственного удовлетворения и покоя.

Изложив с самой точной правдой все, что, как я думал, относится к вам, я возобновляю и повторяю все, что сказал как в этом, так и в моем предыдущем письме, и возобновляю точно такие же предложения моей милой Агнес, если у нее есть хоть малейшее желание того, что, как я предполагал, желали вы. Более того, я еще больше обязан ей; ибо я думаю, что она покинула Италию более неохотно, чем вы, и благодарность любой из вас — единственное обстоятельство, которое может добавить к моей привязанности к любой из вас. Я могу проглотить свои возражения против попытки использовать моего племянника так же легко для нее, как и для вас; но, имея два с половиной дня на обдумывание всего дела, у меня нет никаких сомнений, что все устройство должно быть полностью урегулировано к этому времени; или что, самое большее, если какие-то места еще не определены, это должно быть из-за силы и разнообразия конкурирующих интересов: и, кроме того, у новой принцессы будет меньше каждого класса сопровождающих, чем у королевы; и я не удивлюсь, если между двумя дворами уже возникнет brouillerie из-за некоторых или многих назначений: и хотя интерес, который я думал попробовать, был единственным, который я мог выбрать, я не предполагаю, на размышление, что человек, только что облагодетельствованный, уже имеет достаточно милости, чтобы рекомендовать других. Впоследствии это может быть лучше: и («еще более осуществимый метод, я думаю, заключался бы в получении обещания против вакансии; о чем в этот великий открытый момент никто не подумает просить, когда настоящее так преобладает в их умах: и теперь, когда моя голова холодная, возможно, я мог бы найти больше каналов, если бы ваша сестра была так склонна. Но об этом мы поговорим, когда встретимся.

Четверг.

Я получил второе письмо, которое ожидал, и оно делает меня совершенно счастливым по всем пунктам, которые меня беспокоили; по поводу двора, по поводу бури, и я надеюсь, по поводу каперов, так как у вас так мало времени оставаться на Арарате, и ветры, которые пугают меня за вас, будут, я верю, столь же грозными для них. Прежде всего, я радуюсь вашему приближающемуся возвращению; о чем я не сказал бы ни слова серьезно, не только потому, что хотел бы, чтобы вы доставили удовольствие себе, но чтобы вы могли извлечь как можно больше пользы из смены воздуха. Я беру назад всю свою ошибку; и хотя, возможно, я барахтался в отношении А., все же у меня нет времени исправлять или переписывать какую-либо часть этого снова. Кроме того, каждое слово было правдой моего сердца; и почему бы вам не видеть то, что есть или было в нем? Прощайте!

(891) Это намекает на желание, которое, как он предполагал, было у мисс Берри, получить назначение в свите принцессы Уэльской Каролины, которая тогда формировалась. — М.Б.

(892) Лорд Чолмондели, тогда проживавший на острове Танет.

Письмо 417. Мисс Берри. 17 октября 1794 г. (стр. 563)

Я нисколько не сомневался, что мистер Барретт окажет вам величайшее внимание: он достойнейший человек и питает ко мне самую искреннюю дружбу, и я был уверен, что он отметит это для любых лиц, которых я люблю. Я не угадываю, какими будут ваши критические замечания по поводу его библиотеки: не думаю, что мы согласимся в них; ибо для меня это самая совершенная вещь, которую я когда-либо видел, и она имеет тот самый вид, который должна была иметь — вид библиотеки аббата, если предположить, что она могла быть так изысканно закончена триста лет назад. Но мне жаль, что он не заставит мистера Уайта поместить Мабёза над камином; что является единственным дефектом, так как он недостаточно выделен для главной особенности комнаты. Мой чулан так же совершенен в своем роде, как и библиотека; и было бы трудно заподозрить, что он не был остатком древнего монастыря, только недавно покрашенным и позолоченным. Мой кабинет, да и дом, не передают никакого представления; каждый истинный гот должен заметить, что они скорее плоды фантазии, чем подражания.

Я полагаю, что наши мнения тем менее совпадут, что вы так пренебрежительно отзываетесь о расположении Ли, которым я восхищаюсь. Какое прелестное обстоятельство — маленькая речка! И положение вовсе не безвкусно, для меня оно обладает спокойной веселостью, которая гармонирует с домом и, кажется, была разумным выбором богатого аббата, который избегал показной роскоши, но не выбирал суровый мрак. Я не говорю, что Ли так же весел, как курорт на голом пляже. Я очень рад и очень обязан вам за то, что вы согласились провести ночь в Ли. Я уверен, что это сделало мистера Барретта очень счастливым. Я дам ему знать, как вы были довольны; и я тоже, за его внимание к вам.

Масса политики настолько неблагоприятна, что если бы я коснулся ее, я бы не закончил свое письмо к почте, и мои размышления не способствовали бы вашему развлечению; которое я был бы огорчен прервать, и которое я прошу вас продолжать, пока оно вам приятно. Для меня достаточно удовлетворения знать, что вы счастливы; и я стремлюсь сделать вас таковыми, насколько простирается моя малая власть: и, как я обещал вам за вашу любезность в том, что вы покинули Италию по моей просьбе, я никогда не буду возражать против того, что вы хотите делать, и буду принимать, и ждать с терпением любые моменты, которые вы уделите своему преданному Орфорду.

Письмо 418. Преподобному Уильяму Белоу.(893) Строуберри-Хилл, 2 декабря 1794 г. (стр. 564)

Я прошу и умоляю вас, добрый сэр, простить меня, если я никак не могу согласиться принять посвящение, которое вы так любезны и пристрастны предложить мне. Я самым положительным и почти нецивилизованным образом отказался от посвящения или двух в последнее время. Комплименты добродетелям, которыми адресаты, подобные мне, редко обладали, счастливо разоблачены и высмеяны. Помимо того, что мне стыдно за приписывание мне хороших качеств, на которые я не имею права, было бы больно, если бы меня хвалили за мою эрудицию, которая весьма поверхностна; и за мои пустяковые сочинения, все из которых вращаются вокруг самых пустяковых предметов. Они забавляли меня, пока я их писал; возможно, забавляли нескольких человек; но в них нет ничего достаточно солидного, чтобы уберечь их от забвения вместе с другими вещами столь же легкого характера. Я не хотел бы, чтобы ваше суждение было поставлено под сомнение в будущем, если кто-то, читая вашего Авла Геллия, спросит: «Что это были за сочинения лорда О., которые мистер Белоу так сильно хвалит? Был ли лорд О. чем-то большим, чем один из толпы джентльменов, которые писали с легкостью?» В этот класс я должен погрузиться; и я предпочел бы сделать это незаметно, чем быть погруженным в него вмешательством руки друга, который не мог бы опровергнуть приговор.

Ради вас самих, мой добрый сэр, а также из жалости к моим чувствам, которые уязвлены вашим предложением того, что я не могу принять, ограничьте обращение простой надписью. Вам позволено быть отличным переводчиком классических авторов; как неклассически выглядело бы посвящение в старомодной манере! Если бы вы опубликовали новое издание Геродота или Авла Геллия, рискнули бы вы поставить греческое или латинское посвящение какому-нибудь современному лорду с готическим титулом! Еще меньше, если бы эти обращения были в моде в Риме, какой-либо римский автор посвятил бы свою работу Марку, некомпетентному сыну Цицерона, и рассказал бы несчастному отпрыску столь великого человека о его высоком происхождении и упадке амбиций? что вызвало бы смех над бедным Марком, который, что бы о нем ни говорили, имел больше ума, чем оставлять доказательства публике своей крайней неполноценности по сравнению с отцом.

(893) Ректор Олл-Хэллоус, Лондон-Уолл, пребендарий Панкраса в соборе Святого Павла и пребендарий Линкольна. В 1791 году он опубликовал перевод Геродота, а в 1795 году — перевод «Аттических ночей Авла Геллия», упомянутый в вышеприведенном письме. Он также был автором «Анекдотов литературы и редких книг» в шести томах октаво; и после его смерти, которая произошла в 1817 году, появились «Сексагенарий, или Воспоминания о литературной жизни»; которые, хотя и были посмертной публикацией, были напечатаны под его наблюдением. — Ред.

Письмо 419. Мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, суббота вечером, 24 января 1795 г. (стр. 565)

Моя лучшая мадам, я никогда больше не буду жаловаться на ваше молчание; ибо я совершенно убежден, что у вас нет праздных, нет незанятых моментов. Ваша неутомимая доброжелательность непрестанно занята добрыми делами; и ваша голова и ваше сердце максимально используют превосходные качества обоих. Вы дали доказательства талантов одного, и вы, безусловно, не заворачиваете еще более драгоценный талант другого в платок. Благодарю вас тысячу раз за ваш самый остроумный план; пусть великий успех вознаградит вас! Я немедленно отправил один герцогине Глостерской, чье благочестие и рвение подражают вашим на расстоянии: но она говорит, что не может позволить себе подписаться именно в этот суровый момент, когда бедные так нуждаются в ее помощи, но она сделает это во время оттепели, и была бы польщена получением плана от вас лично. Я отправил другой лорду Харкорту, который, я верю, покажет его гораздо более великой леди; и я повторил некоторые факты, которые вы рассказали мне о гнусных дьяволах и их анти-Морской активности. Я послал мистеру Уайту еще полдюжины ваших планов и буду распространять их везде, где у меня есть надежды на то, что они пустят корни и расцветут. Завтра я пришлю ему свою подписку;(894) и я льщу себя надеждой, что вы не сочтете это нарушением воскресенья, и я не буду делать это длинным, чтобы не расширять этот разрыв. Спокойной ночи! Какими спокойными и комфортными должны быть ваши сны на подушке ежедневных добрых дел!

Понедельник.

Вчера было темно, как в полночь. О! пусть это будет самый темный день во всех отношениях, который нам суждено увидеть! Но это темы слишком обширные и мрачные для письма, и ваше рвение, как вы говорите, заставляет вас чувствовать их слишком остро, чтобы я мог усугублять их, когда вы делаете все возможное, чтобы им противостоять. Одно из моих огорчений состоит в том, что кровожадная бесчеловечность нынешних времен почти отравила сострадание, заставляя питать отвращение ко многим тысячам представителей нашего собственного вида и радоваться, когда они страдают за свои преступления. Я не мог почувствовать жалости, читая сообщение о смерти Кондорсе (если это правда, хотя я сомневаюсь). Он был одним из величайших чудовищ, которых знала история; говорят, что он отравил себя от голода и страха перед гильотиной; и это был бы новый пример того, что я предлагал вам для трактата, чтобы показать: хотя мы не должны претендовать на то, чтобы судить о божьем суде, мы все же можем верить, что Провидение так распорядилось причинами и следствиями, что такие злодеи, как Дантон, Робеспьер, герцог Орлеанский и т. д., лишь роют ямы сами себе. Я сдержусь, иначе я уйду в печальные события последних пяти лет, вплоть до партийной ярости, которая принесла в жертву Голландию! Какой простор для размышлений и пророческих опасений! Пусть у нас хватит мудрости и мужества, чтобы противостоять нашим злобным врагам, как очевидно — к нашей непреходящей чести — у нас хватило милосердия к французским эмигрантам и щедрости к беднякам, страдающим в это ужасное время!

Прощайте! Вы, превосходная женщина! Вы — противоположность той гиены в юбке, миссис Уолстонкрафт, которая по сей день изливает свои чернила и желчь на Марию-Антуанетту, чьи беспримерные страдания до сих пор не укротили пылающую свирепость этой Алекто. Прощайте! Прощайте! Искренне ваш.

P. S. Я подписался на пять гиней у мистера Уайта на ваш план.

(894) В фонд содействия печати и распространению произведений, продаваемых в «Дешевой лавке» (Cheap Repository).

Письмо 420. Мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 13 февраля 1795 г. (стр. 566)

Я получил ваше письмо и пакет с песнями и виреле, и от всей души желаю, чтобы они попали на благодатную почву и принесли плод сторицею, как, я полагаю, и необходимо. Как я восхищаюсь активностью вашего рвения и упорства! Если когда-нибудь будет построена новая церковь, я надеюсь, что в боковом приделе будет алтарь, посвященный святой Ханне, деве и мученице; и что ваше перо, стертое до основания, будет заключено в золотой реликварий и сохранено в раке.

Эти несколько слов я был вынужден продиктовать, так как уже больше двух недель страдаю от подагры в правой руке; но я надеюсь, что она проходит. Герцогиня была очень довольна тем, что вы ей написали, и велела мне поблагодарить вас. Ваша подруга леди Уолдегрейв в городе и выглядит очень хорошо. Прощайте, лучшая из женщин! Искренне ваш. (895)

(895) В письме к своей сестре, датированном Фулхэмским дворцом, мисс Мор пишет: «Лорд Орфорд подарил мне издание Библии епископа Уилсона в трех томах кварто, в великолепном сафьяновом переплете (О! если бы он сам изучал эту благословенную книгу), в которой, в следующей весьма лестной надписи, он приписывает мне совершение гораздо большего добра, чем есть на самом деле —

«Своей превосходной подруге, МИСС ХАННЕ МОР, КНИГА, которая, как он знает, является самым дорогим предметом ее изучения и с помощью которой, к великому утешению и облегчению бесчисленных страждущих и обездоленных людей, она извлекла пользу больше, чем кто-либо из известных ему лиц, предлагается в знак его уважения и благодарности ее искренним и обязанным покорным слугой, Горацием, графом Орфордом, 1795 г.»

Письмо 421. Уильяму Роско, эсквайру. Беркли-сквер, 4 апреля 1795 г. (стр. 567)

Чтобы судить о моем удовлетворении и благодарности при получении столь желанного подарка в виде вашей книги (896), сэр, вам следовало бы знать мое крайнее нетерпение, с которым я ждал ее с того самого момента, как мистер Эдвардс любезно ознакомил меня с первыми главами. Следовательно, вы можете представить, какое огорчение я испытал, не имея возможности немедленно поблагодарить вас как за том, так и за любезное письмо, которое его сопровождало, из-за того, что моя правая рука и кисть распухли и стали совершенно неподвижными и бесполезными; вы заметите остатки этого, если сможете прочитать эти строки, которые я заставляю себя писать, не без боли, в первый же момент, когда у меня появилась возможность держать перо; и, полагаю, мне потребуется некоторое время, прежде чем я смогу закончить все письмо, столь я жажду, сэр, дать волю своей благодарности.

Если вам когда-нибудь доводилось читать такую восхитительную книгу, как ваша собственная, представьте, сэр, какое это должно быть утешение — получить такое обезболивающее посреди приступа подагры, который длится уже более девяти недель и который, как я поначалу думал, мог унести меня к Лоренцо Медичи раньше, чем он придет ко мне.

Полный том превзошел все ожидания, которые вызвал образец. Греческая простота стиля сохранена повсюду; та же рассудительная откровенность царит на каждой странице; и, не позволяя себе той свободы потакать собственной предвзятости в пользу положительных или против отрицательных персонажей, которую запрещают чересчур строгие критики, ваша искусная откровенность заставляет читателей думать вместе с вами, не создавая впечатления, что вы сами принимаете чью-либо сторону. Вы показали на основе его собственных добродетелей, способностей и героического духа, почему Лоренцо заслужил иметь мистера Роско в качестве своего биографа. И раз уж вы стали им, сэр (ибо до этого он не был полностью известен, по крайней мере за пределами Италии), я буду крайне удивлен, если его впредь не будут считать, во многих отношениях, одним из самых выдающихся и величайших людей, с которыми мы хорошо знакомы, особенно если мы задумаемся о краткости его жизни и узкой сфере, в которой ему приходилось действовать. Возможно, мне следует винить собственное невежество в том, что я не знал Лоренцо как прекрасного поэта: признаюсь, я не знал. Теперь, когда я знаю, я признаю, что восхищаюсь некоторыми его сонетами больше, чем многими — да, даже Петрарки; ибо сонеты Лоренцо зачастую более ясны, менее вычурны (alembiquis) и не лишены гармонии, как часто бывает у Петрарки из-за перегруженности словами, место для которых освобождается многочисленными элизиями, препятствующими смягчающему чередованию гласных и согласных. Эта чаща слов была вызвана затруднительной природой сонета: формы сочинения, которую я не люблю и которая почти невыносима на любом языке, кроме итальянского, предоставляющего такое изобилие рифм. Для нашего языка сонет смертелен и является породителем безвкусицы. Мутация в некоторой степени была крайне вредна для истинного поэта, нашего Спенсера; и он был тем более неосмотрителен, удлиняя свою строфу на языке, столь скудном на рифмы, как наш, и в котором многие слова, чьи окончания имеют схожее звучание, столь грубы, резки и немузыкальны. Следствием этого стало то, что многие строки, которые он вынужден был ввести в оборот, чтобы заполнить квоту своей строфы, лишены смысла, или глупы, или склонны ослаблять мысль, которую он хотел выразить.

Что ж, сэр: но если вы заставили меня восхищаться сочинениями Лоренцо, вы познакомили меня с другим поэтом, о котором я никогда не слышал и не имел ни малейшего подозрения; и который, хотя и пишет на менее гармоничном языке, чем итальянский, затмевает способного мастера той страны, что можно оценить по самому справедливому из всех сравнений — когда поэт каждой нации версифицирует одни и те же идеи и мысли. Этим новым поэтом, смело заявляю, является мистер Роско. Некоторые из его переводов Лоренцо превосходят оригиналы, а стихи более поэтичны; и я не подкуплен даром вашей книги, ни какой-либо предвзятостью, ни удивлением от того, что нашел столь чистого историка, столь же способным поэтом. Некоторые хорошие судьи, которым я показывал ваши переводы, полностью согласны со мной. Я назову одного весьма компетентного судью, мистера Хула, столь замечательного поэта самого по себе и такого знатока итальянского языка, что он доказал это переводом Ариосто. Что я не льщу вам, сэр, я продемонстрирую; ибо я не удовлетворен одной важной строкой в вашей версии, на мой взгляд, самой красивой из всех строф Лоренцо. Это его описание Ревности на странице 268, равное, по моему скромному мнению, описаниям Страстей у Драйдена, и последняя строка которой гласит —

Mai dorme, ed ostinata, a se sol crede.

Мысль для меня совершенно нова, и ваш перевод, признаюсь, не дотягивает до нее. Мы с мистером Хулом бились над ней, но не смогли остаться довольны. Возможно, изменив последнюю двустишие, вы сможете охватить весь смысл и сделать ее равной предыдущим шести.

Я не буду просить у вас прощения, сэр, за то, что позволил себе такую вольность по отношению к вам. Вы проявили столько откровенности и так свободны от претензий, что я уверен, вы согласитесь, что истина — единственный ингредиент, из которого должен состоять заслуженный фимиам; и если когда-либо похвала была искренней, то ни одна похвала не лилась с более чистой правдивостью, чем все, что я сказал в этом письме от всего сердца, сэр, вашего бесконечно обязанного покорного слуги.

(896) Его «История жизни Лоренцо де Медичи».

Письмо 422. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 2 июля 1795 г. (стр. 569)

Я напишу вам пару слов, хотя едва ли есть время написать хоть одно, чтобы поблагодарить вас за вашу огромную доброту по поводу солдата, который найдет себе замену, если сможет. Поскольку вы находитесь или были в городе, ваша дочь, должно быть, рассказала вам, в какой я суете, готовясь — не сопротивляться, а принять завтра нашествие особ королевской крови; и не могу даже избежать их, как адмирал Корнуоллис, хотя и делаю вид; ибо я должен носить шпагу и назначил двух адъютантов, моих племянников, Джорджа и Горация Черчиллей. Если я паду, а десять против одного, что так и будет, то, конечно, это будет великолепное падение к ногам королевы и восьми дочерей королей; ибо, помимо шести принцесс, у меня будут герцогиня Йоркская и принцесса Оранская! Горе мне, в семьдесят восемь лет, и едва имеющему руку и ногу! Прощайте! Ваш и т. д. Бедный старый остаток.

Письмо 423. Достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 7 июля 1795 г. (стр. 569)

Я не умер от усталости после моих королевских посетителей, как ожидал, хотя я простоял на своих бедных больных ногах целых три часа. Ваша дочь, которая любезно помогала мне оказывать почести, расскажет вам подробности и о том, как успешно я справился. Королева была необычайно снисходительна и любезна, и соизволила выпить за мое здоровье, когда я поднес ей последний бокал, и поблагодарить меня за все мои знаки внимания. Действительно, моя память de la vieille cour (старого двора) подвела меня лишь однажды. Поскольку меня уверяли, что ее Величество будет сопровождать ее камергер, чего, однако, не случилось, у меня не было перчатки наготове, когда я встречал ее у подножия ее кареты: все же она удостоила меня чести дать мне руку, чтобы я проводил ее наверх; и я не вспомнил о своем упущении, когда провожал ее обратно. Тем не менее, хотя и без перчатки, я не сжал королевскую руку, как вице-камергер Смит сделал это с королевой Марией. (897)

Вы, должно быть, поразились, как и я, тому, что курфюрст Ганноверский бросил своего союзника, короля Великобритании, и заключил мир с монстрами. Но мистер Фокнер, которого я видел у своей сестры в воскресенье, смеется над статьей в газетах и говорит, что это не такая уж неизвестная практика для биржевых спекулянтов — иметь эмиссара за пятьсот фунтов и отправлять его во Франкфурт, откуда он привозит поддельные свидетельства о каком-нибудь чудесном политическом событии и распространяет его на бирже, что вызывает такие колебания акций, которые с лихвой окупают расходы на его миссию.

Это все, что я узнал за ту единственную ночь, что был в городе. Я не читал новую французскую конституцию, которая кажется длиннее, чем, вероятно, будет ее правление. Пятеро суверенов, полагаю, будут первыми гильотинированными. Прощайте! Ваш навсегда.

(897) Говорят, что королева Мария спросила некоторых из своих придворных дам, что, как предполагается, означает сжатие руки. Они ответили: «Любовь». «Тогда, — сказала королева, — мой вице-камергер должен быть безумно влюблен в меня, ибо он всегда сжимает мне руку».

Письмо 424. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, вторник, 16 августа 1796 г. (стр. 570)

Хотя сегодня утром я получил ваше воскресное полное письмо, уже три часа дня, прежде чем у меня выдался момент начать отвечать на него; и должен сделать это сам: ибо Киргейт не дома. Сначала зашел мистер Барретт, а затем Косуэй, который несколько дней был у мистера Удни со своей женой: она так убивается по своей единственной маленькой дочери, что заперлась в своей комнате и не хотела никого видеть. (898) Человек Косуэй, кажется, не думает, что большая часть потери принадлежит ему: он фантазировал с обычной живостью. Затем прибыл доктор Берни по пути к миссис Боскауэн. Он спрашивал меня о прискорбной «Камилле». Увы, я не оправился от нее настолько, чтобы громко ее хвалить. Я рад, однако, слышать, что она выручила около двух тысяч фунтов; и, несомненно, столько же в почестях в Виндзоре; где она была задержана на три дня и где даже мсье д'Арбле было позволено обедать.

Я радуюсь, что ваше купание обещает быть столь полезным. Если прекрасная беглянка (899) из Брайтхельмстона тоже окунется, волны будут еще более целительными:—

Venus, orta mari, mare prestat eunti.

Мне нравится, что вы отправляетесь осматривать замки и дома: это полезнее, чем рисовать и писать тома писем — чего, как видите, я делать не могу.

Среда, после завтрака.

Когда я вернулся домой от леди Мендип вчера вечером, я попытался закончить это сам; но мои бедные пальцы были так утомлены всей работой дня, что потребовался бы дар языков сэра Уильяма Джонса, чтобы интерпретировать мои каракули. Можно подумать, что арабские символы заразны; ибо Агнес показала мне том их стихов, прекрасно напечатанный в Кембридже, с переводом, который одолжила ей миссис Дуглас, и сказала, что они очень просты и не в напыщенном стиле последнего. Вы сами будете судить: на первой же странице, которую я открыл, я обнаружил бурю молний, которая разразилась смехом. Я возобновляю нить своего письма. Вы недостаточно изучили замок Арундел; ибо вы не упоминаете благородные памятники из алебастра Фицаланов, один из которых хвастался тем, что женился на Аделизе, вдове Генриха Первого. По правде говоря, они были несколько обезображены Кромвелем, установившим свои пушки на крыше, чтобы обстреливать замок; от которого, когда я его видел, он оставил мало что, кроме руин; и они были забиты гнусным современным кирпичным домом, который, я знаю, Соломон снес: ибо он приходил сюда два года назад, чтобы посоветоваться со мной о готизации его реставрации замка. Я рекомендовал мистера Уайта, чтобы он не скопировал храм Иерусалимский.

Итак, вы нашли портрет своей предшественницы! (900) У нее была хорошая фигура: но я бы предпочел, чтобы это был портрет ее тети, миссис Арабеллы Фермор, героини «Похищения локона», чьего сходства я никогда не видел. Вы, полагаю, не видели великана, который, как говорил мне старый герцог, имел обыкновение ходить среди руин, но которого, конечно, герцог Соломон (901) уложил в Красное море кларета. Есть и другие великолепные поместья, которые можно увидеть в пределах вашей досягаемости; такие как Петворт, Стэндстед и Ап-Парк: но я знаю, почему я догадываюсь, что вы можете даже быть на приемах, более чем однажды, в последнем.

Поскольку Агнес говорит, что она обещала, что я дам вам отчет о визите, который у меня недавно был, я сделаю это, если будет время, прежде чем кто-нибудь придет. Это был мистер Пентикросс, священник и школьный учитель из Уоллингфорда, о котором я ничего не слышал двадцать восемь лет; и тогда знал его лишь как мальчика из школы «Синих мундиров» из Кингстона: и как это случилось, он рассказал мне на прошлой неделе. Он родился с поэтическим порывом и пришел сюда пешком со стихами, отнюдь не заслуживающими презрения, которые он умолял старую Маргарет принести мне. Она отказалась; он умолял. Наконец она сказала ему, что ее хозяин очень образован, и что, если он напишет что-нибудь на ученых языках, особенно по-французски, она представит его стихотворение мне. Тем временем она уступила; я увидел его и позволил ей показать ему дом. Думаю, он прислал мне оду или две позже, и я больше никогда не слышал его имени до этой зимы, когда получил от него письмо с места его жительства с высокими комплиментами по поводу некоторых моих изданий и мольбой дать ему мой портрет, что я и сделал. В рождественские праздники он приезжал в город на несколько дней и заходил на Беркли-сквер; но это было тогда, когда я был слишком болен, чтобы кого-либо видеть. Затем он оставил скромное и смиренное письмо, лишь прося, чтобы когда-нибудь я дал ему разрешение увидеть Строуберри-Хилл. Я послал ему записку через Киргейта, что если он приедет в город летом и я буду достаточно здоров, он, безусловно, увидит мой дом. Соответственно, около двух недель назад я дал ему знать, что если он сможет назначить любой день в этом месяце, я дам ему обед и ночлег. Он ухватился за предложение, назвал прошлую среду и приехал. Однако я подумал, что провести целый день с этим неизвестным существом может быть слишком утомительно. Я пригласил Лайсонса, священника из Патни, встретиться с ним: но это было бы не нужно, ибо я нашел своего мальчика из «Синих мундиров» выросшим в очень разумного, рационального, образованного и остающегося весьма скромным персонажем, с отличным вкусом к поэзии — ибо он энтузиаст доктора Дарвина: но, увы! бесконечно слишком образован для меня; ибо вечером, при расспросах о его собственной поэтической жилке, он смиренно вытащил бумагу с сорок седьмой теоремой Евклида, превращенной в латинские стихи. Я отпрянул и воскликнул: «О! дорогой сэр, как мало вы меня знаете! Я забыл почти ту малость латыни, которую знал, и всегда был настолько неспособен к изучению математики, что не мог даже выучить наизусть таблицу умножения, как честно сказал мне слепой профессор Сандерсон более шестидесяти лет назад, когда я ходил на его лекции в Кембридже». После первых двух недель он сказал мне: «Молодой человек, было бы обманом брать с вас деньги; ибо вы никогда не сможете выучить то, чему я пытаюсь вас научить». Я был чрезвычайно уязвлен и плакал; ибо, будучи сыном премьер-министра, я твердо верил во всю лесть, с которой меня уверяли, что мои способности способны на все. Я платил частному инструктору в течение года; но в конце года был вынужден признать, что Сандерсон был прав; и здесь, к счастью, заканчивается, вместе с моей бумагой, мой Пентикрестовый поход!

(898) Потеря единственного ребенка снова бросила миссис Косуэй в искусство. Чтобы смягчить свое горе, она написала несколько больших картин для часовен; а затем посетила Италию, где основала колледж в Лоди для образования молодых леди. После установления мира она вернулась в Англию, где оставалась до смерти мужа в 1821 году; после чего вернулась в Лоди. — Э.

(899) Графиня Джерси, мать нынешнего графа.

(900) Портрет Трефузис, графини Орфорд, вдовы старшего брата Горация Уолпола, графа Орфорда.

(901) Чарльз Говард, одиннадцатый герцог Норфолк, так названный лордом Орфордом за то, что он заказал свой портрет, выполненный на витражном стекле для окна своей большой столовой в замке Арундел, в виде Соломона, принимающего царицу Савскую.

Письмо 425. Мисс Берри. Строуберри-Хилл, 24 августа 1796 г. (стр. 572)

Купайтесь, купайтесь и смывайте все свои жалобы; морской воздух и такой восточный сезон должны вылечить все, кроме явного упадка и дряхлости. На меня они не оказывают большего эффекта, чем оказали бы на египетскую царицу, которая была выпотрошена и сохранена в своем платановом футляре с тех пор, как было изобретено умирание, и люди, несмотря на это, хотели жить вечно, пусть даже в пирамиде. Короче говоря, мистер — так измучил меня по поводу перекладывания моих реликвий, что я проветривал (902) их каждое утро в карете в течение этих двух недель; и все же, видите, я не могу написать десяти строк подряд! Леди Сесилия позволяет мне заезжать за ней в двенадцать и брать ее с собой: и все же я устал от этого и не буду иметь терпения продолжать, а останусь, полагаю, в своем мумиеобразном состоянии. Я начинаю с того, что устраиваю себе сегодня выходной, чтобы ответить на ваше письмо от 21-го; в то время как леди Уолдегрейв, которая со мной и которая привезла своего старшего сына, которого, бедная душа! она до сих пор не может заставить себя назвать лордом Уолдегрейвом, уехала в павильон. Вот письмо для вас от Ханны Мор, правда, незапечатанное, ибо главным образом a mon intention (для меня). Будьте так добры, скажите ей, как мало я на самом деле поправился, но что я выбью несколько слов так быстро, то есть так медленно, как смогу, ей в ответ.

Я скандализирован небрежным пренебрежением к славной часовне Фицаланов. (903) Я думал, чем дольше была растянута родословная любого пэра, тем больше он гордился самыми древними коронами в ней; но поскольку Соломон презирает Арунделов за то, что они не были герцогами, полагаю, он не признает Адама своим родственником; который, хотя и имел довольно многочисленное потомство, его светлость не признает патриархом Моубреев и Говардов, так как дьявол не сделал Еву герцогиней, хотя он сделал жен некоторых других людей таковыми, и может предложить сделать еще одну таковой когда-нибудь.

Новостей у меня нет; но Вурмзер, кажется, вставил небольшую спицу в колесо французской триумфальной колесницы в Италии: и поскольку эти бандиты соизволили улыбнуться герцогу Вюртембергскому, полагаю, они намерены отложить наложение на него тяжелой контрибуции до тех пор, пока он не получит состояние принцессы королевской крови. Прощайте.

(902) Остальная часть этого письма написана почерком Киргейта.

(903) В церкви Арундела. С тех пор она была приведена в состояние ремонта нынешним герцогом Норфолком.

Письмо 426. Мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 29 августа 1796 г. (стр. 573)

Вы не только самое благодетельное, но и самое доброжелательное из человеческих существ. Не довольствуясь тем, что вы сами являетесь совершенной святой, что (простите меня за это высказывание) не всегда подразумевает огромное сострадание к другим; не удовлетворяясь тем, что вы самая бескорыстная, более того, противоположность всем патриотам, ибо вы жертвуете своим весьма скромным состоянием не для того, чтобы его увеличить, а чтобы сохранить бедняков честными, вместо того чтобы развращать их; и вы пишете о политике так просто, понятно и бесхитростно, а не так хитро, как можете, чтобы ввести в заблуждение. Что ж, со всеми этими гигантскими добродетелями вы можете найти место и время в своем сердце и занятиях для того, чтобы приютить и практиковать то, что эти обезьяны претензий, французы, изобрели и назвали les petites morales (малой моралью), которые должны были снабдить общество филигранными обязанностями вместо всех добродетелей, которые они упразднили на своем пути к принятию философии и атеизма. Да, хотя вы вечно заняты оказанием услуг и благотворительностью для отдельных лиц или целых групп людей, вы не оставляете ни одной щели пустой, в которую могли бы втиснуть доброту. Ваш запрос обо мне к мисс Берри столь дружелюбен, что я не могу полагаться только на то, что она поблагодарит вас за ваше письмо, как я уверен, она сделает, отправив его ей, пока она купается в море у скал Богнор; но я должен с бесконечной благодарностью дать вам краткий отчет о себе — очень скудный, должен я сказать. Осужденный как калека на свою кушетку на остаток моих дней, я сомневаюсь, что я есть. Хотя полностью исцеленная, и даже без шрама, моя нога настолько ослабла, что я не восстановил ни малейшего ее использования, и не могу передвигаться по своей комнате, если меня не поднимут и не поддержат двое слуг. Это делает меня полностью узником. Но почему бы мне не быть им? Какое дело мне было доживать до края семидесяти девяти лет? И зачем нужно засорять мир в этом возрасте? Затем, я благодарю Бога, у меня есть огромные благословения; я сохранил свои глаза, уши и зубы; у меня не осталось боли; и я поспорил бы с любой соней, что она не сможет переспать меня. И когда человек может позволить себе оплатить каждое облегчение, комфорт или помощь, которые можно получить в восемьдесят лет, смеет ли он жаловаться? Не должен ли он задуматься о тысячах старых бедняков, которые страдают мученически и не имеют ни одного из этих облегчений? мой добрый друг, я должен считать себя в лучшем виде; ибо если я протащусь еще немного, могу ли я ожидать оставаться даже столь сносно. Более того, представляет ли мир приятную сцену? Не дьяволы ли сбежали из свиней и несутся по земле сломя голову? Какая тема для размышления, что отличному гуманному Людовику XVI помешал спастись тот монстр Друэ, и что этот отвратительный негодяй должен быть спасен даже теми, о некоторых из которых можно предположить, что он замышлял их резню; ибо на чем останавливается француз? Но я оставлю эту шокирующую тему, и по другой причине тоже: я упустил одну из своих потерь, почти использование моих пальцев: они настолько больны, что я не могу написать дюжину строк разборчиво, но вынужден прибегать к помощи своего секретаря. Я отвечу лишь словом или двумя на вопрос, который вы, кажется, задаете; как мне нравится «Камилла»? Я не хочу говорить, как мало. Увы! она перевернула опыт, который, я давно думал, переворачивает свою собственную полезность, приходя в конце нашей жизни, когда нам это не нужно. Этот автор знала мир и проникала в характеры, прежде чем переступила порог; и теперь, когда она видела так много, у нее мало или совсем нет проницательности, возможно, она опасалась, что видела слишком много, и держала мешки с гнилым воздухом, которые принесла из Пещеры Бурь, слишком туго завязанными.

Прощайте, вы, которая могли бы быть одной из самых умных женщин, если бы не предпочитали быть одной из лучших! И когда я говорю одной из лучших, я не давал своего голоса за вторую. Искренне ваш.

Письмо 427. Ричарду Гофу, эсквайру. Беркли-сквер, 5 декабря 1796 г. (стр. 574)

Дорогой сэр, пораженный сильным холодом на прошлой неделе, я получил сильное подагрическое воспаление в одной из ног, и меня вынуждены были немедленно доставить в город в очень тяжелом состоянии. Как только я немного оправился, я нашел здесь ваш великолепнейший подарок — второй том «Нагробных памятников», самую роскошную работу, которую я когда-либо видел, и которую я поздравляю себя с тем, что дожил до того, чтобы увидеть. Действительно, я поздравляю свою страну с ее появлением именно в столь прославленный момент, когда патриотизм и рвение Лондона продемонстрировали столь поразительные признаки своего богатства и привязанности к конституции добровольной подпиской в семнадцать миллионов денег за три дня. Ваша книга, сэр, появившаяся в тот самый момент, станет памятником факту, столь беспримерному в истории; сокровищница прекрасных гравюр, которой она наполнена, вполне подобает такому произведению и такой работе, расходы на которую тоже подобают ей. Я нетерпелив, чтобы иметь возможность сесть и изучить ее больше, и уверен, что моя благодарность будет возрастать пропорционально. Как только я получу полные листы, я велю переплести всю работу самым великолепным образом, какой только возможен: и хотя, будучи сейчас столь немощным и только что вступившим в свой восьмидесятый год, я вряд ли смогу навестить вас и поблагодарить, я буду счастлив иметь возможность, когда бы вы ни приехали в эти края, сказать вам лично, как я очарован столь великолепным памятником британской славы, который станет столь гордым украшением библиотек любой нации.

Письмо 428. Мисс Берри. Четверг, 15 декабря, после полудня, 1796 г. (стр. 575)

Я не получал от вас никаких известий вчера, кроме письма миссис Дамер, которое было несколько лучше предыдущего; и я не получал никакого письма до сегодняшней почты, как вы обещали мне в ее письме. Я, правда, получил юмористическое письмо от кошечки, которая находится в вашем доме (904), что более утешительно; ибо я думаю, она не писала бы весело, если бы вы не были в хорошем состоянии. Я ответил бы на него, но я стал скучным старым Табби и не имею больше «острот, причуд и игривых проказ»; но я буду рад видеть ее, когда она последует за вами в город, что, я искренне надеюсь, не пройдет субботы. Мои лошади будут у вас в пятницу вечером.

Палата общин заседала до половины четвертого утра сегодня, по поводу займа мистера Питта императору; когда он был одобрен большинством более чем в двести голосов. Мистер Фокс был более умеренным, чем ожидалось; мистер Грей не выступал; мистер Шеридан был очень занимателен: многие были убеждены и голосовали за мистера Питта, которые шли решительно против него. Принц приехал в город на днях больной, ему дважды пускали кровь, но теперь у него сильная сыпь на коже, которая, вероятно, принесет ему большую пользу. Сэр Чарльз Благден был у герцогини Девонширской и нашел ее гораздо лучше, чем ожидал. Ее вид мало изменился: она страдает мало и находит пользу от электризации.

Я получил сегодня комплимент, очень мало ожидаемый от выжившего из ума старого итонца. Два билета от джентльменов Вестминстерской школы на их спектакль в следующий понедельник. Я извинился так вежливо и почтительно, как только мог, ввиду моей полной невозможности присутствовать на них. Прощайте! Надеюсь, это будет последнее письмо, которое я напишу, прежде чем увижу вас. (905)

(904) Это было написано мисс Салон от имени котенка в Малом Строуберри-Хилл, чьими играми лорд Орфорд был очень забавляем. — М. Б.

(905) Очень скоро после даты вышеуказанного письма подагра, приступы которой с каждым днем становились все более частыми и длительными, заставила тех, с кем лорд Орфорд жил в Строуберри-Хилл, очень беспокоиться о том, чтобы он переехал на Беркли-сквер, чтобы быть ближе к помощи в случае внезапного приступа. Поскольку его корреспонденты вскоре после его переезда также обосновались в Лондоне, больше писем между ними не было. Когда он не страдал непосредственно от боли, его ум был спокоен и весел. Он все еще был способен развлекаться и принимать некоторое участие в разговоре: но в течение последних недель его жизни, когда к его другим недугам добавилась лихорадка, его ум стал подвержен жестокой галлюцинации, что он забыт и брошен теми единственными людьми, к которым привязалась его память и которых он желал видеть всегда. Тщетно они напоминали ему, как недавно они оставили его и как коротким было их отсутствие: это удовлетворяло его на мгновение, но та же идея возникала снова, как только он терял их из виду. Наконец, природа, угасая под истощением слабости, стерла все идеи, кроме идей простого существования, которое закончилось, без борьбы, 2 марта 1797 года. — М. Б.

Письмо 429. Графине Оссори. 13 января 1797 г. (стр. 576)

Вы бесконечно огорчаете меня, показывая мои праздные записки, которые, я не могу представить, могут кого-либо развлечь. Мое старомодное воспитание побуждает меня время от времени отвечать на письма, которыми вы удостаиваете меня; но по правде говоря, очень неохотно, ибо я редко могу сказать что-то особенное. Я почти не выхожу из собственного дома, и то только в два или три очень частных места, где я не вижу никого, кто действительно что-то знает; а то, что я узнаю, исходит из газет, которые собирают сведения из кофеен — следовательно, то, чему я ни верю, ни сообщаю. Дома я вижу только нескольких благотворительных старцев, за исключением около восьмидесяти племянников и племянниц разного возраста, каждого из которых приводят ко мне раз в год, чтобы поглазеть на меня как на Мафусаила семьи; и они могут говорить только о своих современниках, которые интересуют не больше, чем если бы они говорили о своих куклах, или битах и мячах. Разве результат всего этого, мадам, не должен сделать меня очень интересным корреспондентом? и могут ли такие письма стоить того, чтобы их показывать? или могу ли я иметь какой-то дух, будучи таким старым и вынужденным диктовать? О! моя добрая мадам, освободите меня от такой задачи, и подумайте, как это должно усугублять ее — опасаться, что такие письма будут показаны. Пожалуйста, не присылайте мне больше таких лавров, которых я желаю не больше, чем их листьев, когда они украшены кусочком мишуры и воткнуты в пироги двенадцатой ночи, которые лежат на прилавках кондитеров на Рождество. Я буду вполне доволен веточкой розмарина, брошенной вслед за мной, когда священник прихода предаст мой прах праху. До тех пор, пожалуйста, мадам, примите отставку вашего древнего слуги, Орфорда.

КОНЕЦ.