The Little Review

Литература Драма Музыка Искусство

МАРГАРЕТ К. АНДЕРСОН РЕДАКТОР

NOVEMBER, 1915

“Life Itself”
The Editor

The Zeppelins Over London
Richard Aldington

Portrait of Theodore Dreiser
Arthur Davison Ficke

Theodore Dreiser
John Cowper Powys

“So We Grew Together”
Edgar Lee Masters

Choleric Comments
Alexander S. Kaun

The Scavenger’s Swan Song
 

Dregs:
Ben Hecht

Life
 

Depths
 

Gratitude
 

Editorials
 

John Cowper Powys on War
Margery Currey

The Washington Square Players
Saxe Commins

Rupert Brooke’s “Lithuania” at the Little Theater

Book Discussion:
 

An Inspired Publisher

Gogol’s “Taras Bulba”

Gorky’s “Chelkash, and Other Stories”

Andreyev’s “The Little Angel”

Chekhov’s “Russian Silhouettes”

Artzibashef’s “The Breaking Point”

Выходит ежемесячно

Цена экземпляра 15 центов

МАРГАРЕТ К. АНДЕРСОН, издатель Здание изящных искусств ЧИКАГО

Подписка 1,50 доллара в год

Зарегистрировано в почтовом отделении Чикаго как почтовое отправление второго класса

The Little Review

Том II

NOVEMBER, 1915

№ 8

Авторское право, 1915 г., Маргарет К. Андерсон

«Сама жизнь»

Маргарет К. Андерсон

I.

«Но вы не знаете Жизни», — говорят они постоянно.

Интересно, что они имеют в виду?

Они имеют в виду человечество и его порывы:

В начале и в конце — стремление души быть познанной, познать саму себя и познать других;

А это значит, в начале и в конце, — поиск любви;

Это идеал любви и обретение его;

И магия этого, и истощение от разочарования;

И роскошь печали, и сладострастие страдания;

И вакуум, что за пределами смерти;

И убеждение, что идеалы лучше реальности;

И решение жить ради «искусства»;

И тяга к новой любви...

И открытие, что любовь — это порабощение;

И разрыв с ней;

И мужество вместить в себя жизнь;

И освобождение от чего-то;

И самоуспокоенность первой свободы;

И пустота её;

И тяга к новой любви...

И открытие, что восторг не переживается вновь;

И убеждение, что страсть — это не любовь;

И посвящение себя «духовному»;

И тяга к новой любви...

И глубочайшая агония — безответная любовь;

И осознание людей;

И открытие, что мир неправ;

И слава бунта;

И освобождение для чего-то;

И тяга к новой любви...

И рождение цинизма;

И убеждение, что бунт тщетен;

И открытие самого себя;

И посвящение себя самому себе;

И открытие, что ты сам недостаточно велик;

И тяга к новой любви...

И знание, что любовь включает в себя страсть;

И чувство богатого роста;

И надежда разделить этот рост;

И тоска по тому, чтобы быть познанным;

И отказ от этой тоски;

И открытие, что совершенство недолговечно;

И достаточность самоопределения;

И полнота свободы;

И тоска по познанию человеческой души;

И тяга к новой любви...

И отказ от этой тоски;

И открытие покоя, что есть в природе;

И осознание неважности человека;

И знание, что достижимы лишь великие моменты;

И ненависть к завершённости;

И осознание истин слишком поздно, чтобы действовать согласно им;

И принятие суррогатов;

И тяга к новой любви...

И каждый человек знает эти вещи.

II.

«Но вы не знаете саму жизнь», — говорю я постоянно.

Интересно, что я имею в виду.

Я думаю, это нечто чудесное, как цвет и звук, и нечто мистическое, как аромат и цветы.

И нечто невероятное, как воздух и ветер,

И нечто от серой магии, как дождь;

Это выцветшие пустыни и непрестанное море;

Это движущиеся звёзды;

Это оранжевое солнце, шагающее сквозь синие занавесы неба,

И розовое солнце, роняющее себя сквозь чёрные деревья;

Это зелёные штормы, бегущие по зелени,

И золотые лепестки роз, рассыпанные луной по тёмной воде;

Это снег, и туман, и облака цвета,

Это древесные сады и расписные птицы;

Это листья осени и травы весны;

Это цветочные леса и лепестки звёзд;

Это утро — жёлтые утра, зелёные утра, красные утра, золотые утра, серебряные утра, солнечные утра, туманные утра, утра в росе;

Это ночь — белые ночи, зелёные ночи, серые ночи, пурпурные ночи, синие ночи, лунные ночи, дождливые ночи, ночи, что горят;

Это пробуждение в самом начале утра,

Это глубокое приключение сна;

Это огни на реках и огни на мостовых;

Это бульвары, окаймлённые цветами из камня;

Это поэзия, и японские гравюры, и актёр на сцене;

Это музыка;

Это сны, которые не могли случиться;

Это эмоция ради эмоции;

Это жизнь ради жизни;

Это тишина;

Это непознаваемое;

Это вечность;

Это смерть.

И только художники знают эти вещи.

Цеппелины над Лондоном

Ричард Олдингтон

...Война высасывает всю энергию. Кажется невозможным заниматься творческой работой посреди всей этой суматохи и бойни. Конечно, вы знаете, что над Лондоном летали цеппелины? Позвольте мне изложить вам мою версию событий.

Было чуть больше одиннадцати. Мы сидели в нашей маленькой квартире на верхнем этаже здания на склоне Хэмпстед-Хилл. Мы читали — я смаковал, как истинный декадент, тот чрезмерно сладкий, медовый латинский язык раннего Возрождения в издании 1513 года! Разве может быть что-то более мирное? Наше окно было закрыто, поэтому тишина была абсолютной. Внезапно раздался БАХ! и пронзительный вой. «Это было довольно близко», — сказал я. Бах — свист! Бах — свист! Шрапнель от зенитных орудий, которые стоят не дальше пятисот ярдов от нашего дома! (Конечно, как дураки, мы подумали, что это бомбы.) Я вскочил, схватил пальто и дверной ключ. Потребовались часы, чтобы погасить свет! (Всё это время — бах-свист!) Казалось бесконечным этот спуск по четырём лестничным пролётам, всё время с осознанием того, что в любую секунду всё это чёртово место может быть разнесено к чертям. Мы видели вспышки орудий и прожекторы, когда проходили мимо окон — они были направлены прямо на нас! Это означало, что цеппелин либо прямо над нами, либо летит сюда! Скажу я вам, то ещё волнение. Я дрожу от возбуждения, когда думаю об этом. Мы постояли на крыльце несколько секунд — очень долгих секунд — гадая, что делать. По идее, нужно спускаться в подвалы, но у нас нет подвалов; а на улице очень рискованно из-за летящей шрапнели. Мы видели длинные лучи прожекторов, направленные в точку почти прямо над головой, и маленькие красные уколы разрывающихся снарядов. Из одной квартиры вышел человек — очень спокойный, с биноклем, чтобы взглянуть на зверя! Внезапно мы увидели его, прямо над головой, а снаряды из трёх или четырёх орудий делали маленькие розовые проколы в воздухе под ним. Один снаряд прошёл близко, очень близко, цеппелин вильнул, накренился — «Они попали! Он падает!» — воскликнули мы все. Вдали мы слышали слабые ликования. Но цеппелин выровнялся, немного покачался и, почуяв опасность, направился к ближайшему облаку! По-видимому, осколок снаряда попал в пилота, так как через бинокль не было видно никаких явных повреждений. Раздалось ещё несколько выстрелов из орудий, за которыми последовали кошачий визг снарядов и маленькие взрывы в воздухе. Затем тишина, когда цеппелин скрылся в облаке; прожекторы десять минут неистово искали его. Потом они все погасли, и в наступившей темноте мы увидели зарево пожаров в Лондоне.

Что несколько умаляет наш героизм, так это тот факт, что цеппелин уже сбросил все свои бомбы в центре Лондона, но мы узнали об этом только потом.

Я делаю такие выводы. 1. Что как орудие устрашения цеппелин переоценён. И ущерб, который он наносит, сравнительно незначителен. 2. Что некультурно со стороны немцев рисковать убийством английских имажистов и разрушением единственного поэтического движения в Англии ради того, чтобы их имена попали в газеты. 3. Что я замечаю, что теперь никогда не ложусь спать раньше двенадцати и часто выхожу на прогулку около одиннадцати часов.

Я, конечно, не могу сказать вам, куда упали бомбы, так как это строго запрещено. Тем не менее, я могу сказать вот что: ни одно общественное здание любого рода не было задето; выглядит так, будто наши тевтонские друзья целились прямо в собор Святого Павла и Британский музей; что, без исключения, бомбы падали на дома бедняков и совсем бедных людей — за исключением пары складов и нескольких офисов; что одна бомба упала рядом с комплексом больниц, где находились паралитики и другие калеки и больные люди, выбила все больничные окна и довела несчастных пациентов до истерики; что, наконец, это чёртова ложь, что на соборе Святого Павла и Британском музее стоят орудия — здания слишком стары, чтобы выдержать удар отдачи. Voilà!

...Реми де Гурмон умер... Камиль де Сент-Круа тоже. Тяжело писать о недавно умерших друзьях...

Опытный художник знает, что вдохновение редко и что интеллект призван завершить работу интуиции; он помещает свои идеи под пресс и выжимает из них последнюю каплю божественных соков, которые в них есть — (и если нужно, иногда он не стесняется разбавлять их чистой водой). — Ромен Роллан.

Портрет Теодора Драйзера

Артур Дэвисон Фике

Там были позолоченные китайские драконы

И звенящие стеклянные подвески

И грязные столы с мраморными столешницами

Вокруг нас, в тот поздний ночной час.

Вы ели размеренно и молча

Из огромной миски чоп-суи

Отталкивающего вида;

В то время как я, — я и другой, —

Говорили вам, что у вас нет стиля ни Уильяма Морриса,

Ни Уолтера Патера.

И это было совершенно верно...

Но вы продолжали заниматься

Своими квартами чоп-суи.

И почему-то вы напоминали мне

Не столько кого-то, как тех вяжущих женщин,

Что неумолимо считали петли, пока гордость Франции

Шла на смерть.

Сегодня вечером я один,

Далеко от того китайского ресторана,

Далеко от того места, где вы сейчас.

И мне трудно вызвать в памяти

Образ вашего крупного, трудящегося, невыразительного лица.

Ибо я только что перевернул последнюю страницу

Вашей книги —

Книги большой и внешне невыразительной, — как и вы сами.

В ней нет, как и в старых,

Стиля Патера.

Но сейчас передо мной проходят

Бесконечные фигуры в запутанной процессии —

Гордые или раболепные, изнурённые желанием или ледяные,

Спешащие к мечте о триумфе или бегущие от мечты о гибели, —

Проходящие — проходящие — проходящие

Сквозь мир теней,

Сквозь хаотичную и бессмысленную анархию,

Под тяжёлыми облаками ужасающего мрака

Или сквозь восхитительные вспышки острого, как нож, солнечного света —

Проходящие — проходящие — проходящие —

Их головы увенчаны нимбом бессмертной иллюзии, —

Ужасной и прекрасной, жестокой и полной чудес иллюзии жизни.

Теодор Драйзер

Джон Каупер Поуис

При оценке внутренней ценности такой книги, как «Гений», и — в целом — такого писателя, как Теодор Драйзер, целесообразно предаться небольшой мягкой интроспекции.

Критика не всегда должна навязывать себя как искусство; но она должна, по крайней мере, соответствовать некоторым принципам, которые управляют этой формой человеческой деятельности. Бесполезность столь многой энергичной современной критики в том, что она исходит — подобно пене — с самой поверхности интеллекта писателя. Это правда, что всякая критика в конечном счёте сводится к вопросу вкуса; — но нужно обнаружить, каков на самом деле ваш вкус; а это не всегда легко.

Вкус — это живая вещь, органическая вещь. Он подчиняется законам роста; и его рост поощряется или сдерживается многими внешними влияниями. Что касается оценки новых и оригинальных произведений искусства, то к неотъемлемой природе вкуса относится то, что он должен расширяться, трансформироваться и претерпевать муки рождения своего рода воссоздания. В присутствии произведения искусства, которое действительно необычно, в попытке оценить литературный эффект, который никогда не появлялся раньше, вкус неизбежно испытывает некоторое смущение и беспокойство. Он испытывает, действительно, иногда весьма крайний дискомфорт. Это неизбежно. Это правильно. Это означает, что творческая энергия в новой вещи начинает работать над нами, развязывая наши предрассудки и расширяя наш кругозор. Такой процесс сопровождается изысканным интеллектуальным возбуждением. Он также сопровождается некоторым разрыванием и терзанием личного тщеславия.

Слишком легко спутать существующий синтез своих эстетических инстинктов с целостностью своего существа; и это фатальная ошибка; ибо кто может постичь охват этой окружности? И в природе всех синтезов — меняться и расти.

Тем не менее, с другой стороны, нет ничего более смешного и неэффективного, чем тот вид критики «на скорую руку», который пытается устранить своё собственное прошлое и ухватиться за сияние и гламур произведения искусства, как будто «de vacuo» (из пустоты), и из туманных облаков. Если кто-то хочет уловить секрет истинной критики; если критика должна быть чем-то большим, чем просто вой бессмысленного осуждения или вопль ещё более бессмысленной похвалы; нужно попытаться сделать то, что Гёте, Сент-Бёв, Брандес и Патер делали всегда: то есть использовать каждую традицию, нашу собственную, а также традицию классического авторитета; — а затем нести всё это немного, совсем немного, дальше; придавая этому дрожь и захватывающий интерес процесса органического роста.

Без традиции, традиции нашего собственного определённого вкуса и традиции классического вкуса, не может быть роста. Оракулы, произнесённые в пренебрежении к ним, — это оракулы «in vacuo» (в пустоте), без смысла или содержания; без корней в человеческом опыте. Хотим мы того или нет, наш постепенно развившийся вкус связан тысячами точек с классическим вкусом веков. Критикуя новую работу, мы не можем позволить себе пренебрегать такой традицией, так же как, выражая свои мысли, мы не можем позволить себе пренебрегать языком.

Традиция — это язык критики. Её можно нести дальше: каждое оригинальное произведение искусства, производя новую реакцию на неё, неизбежно несёт её дальше. Но её нельзя отбросить в сторону; иначе мы будем низведены до немоты; до таких смутных рычаний и жестов, в которые могли бы пуститься животные. Критика, чтобы нести хоть какой-то понятный смысл, должна использовать язык, предоставленный веками. Нет другого языка для использования; и в отсутствие языка мы низведены, как я сказал, к нечленораздельным звукам.

Прискорбно то, что большая часть так называемой «критики» наших дней — не что иное, как такая физиологическая жестикуляция. В критике, как и в жизни, необходима определённая степень непрерывности, иначе мы становимся не более чем произвольными порывами ветра, которые могут визжать один день в дымоходе, а другой день — через щель в двери, но ни в том, ни в другом случае не несут никакого понятного смысла для человеческих ушей.

Имея дело с творческим качеством, столь необычным и поразительным, как у Теодора Драйзера, не имеет абсолютно никакой критической ценности довольствоваться грубым физическим возмущением на поверхности нашего ума, благоприятно ли такое возмущение писателю или нет. Совершенно неуместно, например, обрушивать осуждение на такую работу, как «Гений», потому что она в значительной степени озабочена сексом. Совершенно так же неуместно расточать восторженные похвалы ей из-за этой озабоченности. Произведение искусства не является хорошим, потому что оно говорит дерзко и открыто о вещах, которые шокируют определённые умы. Оно не является плохим, потому что избегает всякого упоминания о таких вещах. Художник имеет право вводить в свою работу то, что ему угодно, и исключать из неё то, что ему угодно. Вопрос для критика не в том, какую тему он выбрал, а в том, как он эту тему обработал; — сделал ли он из неё образное, наводящее на размышления и убедительное произведение искусства, или нет! Перед критиком нет другого вопроса, кроме этого; и если он предполагает, что есть, — если он предполагает, что обладает хоть малейшим авторитетом диктовать писателю, какой должна быть его тема; — он просто выставляет себя дураком.

Среди некоторых из нас существует абсурдная тенденция предполагать, что писатель обязательно является великим писателем, потому что он дерзок в своём обращении с сексом. Это такая же гротескная иллюзия, как и противоположная: что великий писатель должен быть идеалистичным и возвышающим. Нет ни малейшей причины, почему он должен заниматься сексом; если он предпочитает — как, например, Чарльз Диккенс — иметь дело с другими аспектами жизни. С другой стороны, нет ни малейшей причины, почему он должен быть «возвышающим». Пусть он будет художником — художником — вот что важно! Все эти вопросы, касающиеся «тем», утомительны и совершенно пустяковы.

В «Гении» Теодор Драйзер создал очень любопытное и очень оригинальное произведение. Делая это, он в очередной раз дал понять, насколько качество его собственного гения интереснее, чем у любого другого американского романиста нынешней эпохи.

«Гений» — это эпическое произведение. Оно обладает скорее эпическим, чем драматическим качеством; оно обладает скорее эпическим, чем мистическим или символическим качеством. И, строго говоря, романы Драйзера, особенно поздние, — единственные романы в Америке, единственные романы, по правде говоря, в Англии или Америке, которые обладают этим качеством. Вполне правильно, в соответствии с эпическим складом ума, с эпическим качеством в искусстве, это сведение более чисто человеческих эпизодов к пропорциональной незначительности по сравнению с общим напором и объёмом потока жизни. Полностью соответствует эпическому качеству то, что здесь нет надуманной психологии, нет трепетных зависаний на грани неизвестного.

Драйзер озабочен массой и весом колоссального потока жизни; потока жизни, как он течёт вперёд, сквозь обширные панорамные просторы космических декораций. Как в отношении людей, так и в отношении его обращения с неодушевлёнными предметами, это всегда то, что наиболее доминирующе интересует его. Вы не найдёте в книгах Драйзера тех захватывающих остановок стремительно несущегося потока, тех деликатных пауз и ожиданий, в заводях и закрытых садах, где люди, с забавными извивами в мозгах, бормочут и петляют в своё удовольствие, защищённые от великого потока. Никто в мире Драйзера не защищён так; никто не имеет таких привилегий. Великий поток сметает их всех вперёд, сметает их всех прочь; и не они, а Он должен рассматриваться как герой повествования.

Именно это качество, это подчинение индивида глубоким водам, которые несут его, делает Драйзера столь своеобразно американским писателем. Возможно, это одна из причин, почему он получил более глубоко признательный отклик в Англии, чем в Соединённых Штатах. Так было с Уолтом Уитменом в его ранние дни. Чтобы получить адекватную перспективу для работы, столь всецело эпической, кажется необходимым иметь Атлантику в качестве модифицирующего переднего плана. Американцы — столь всецело внутри этого сами — естественно, если только они не обладают протеевой способностью редактора «Reedy’s Mirror», не способны видеть вещь в этом космическом свете. Они введены в заблуждение некоторыми выдающимися деталями — сексуальными сценами, например; или финансовыми сценами, — и им мешают эти детали, как знаменитые «Каталоги» у Уитмена, получить пропорциональное видение.

Истинными литературными потомками автора «Листьев травы» являются, несомненно, Теодор Драйзер и Эдгар Мастерс. Эти двое, и только эти двое, хотя и совершенно разными путями, обладают тем единственным прикосновением «по ту сторону добра и зла», которое требует эпическая форма искусства. Точно так же было с Гомером и Вергилием, которые были столь же естественно эпическими детьми аристократических эпох, как эти — демократической.

Ахилл — не очень привлекательная фигура, если взять его целиком; и мы помним, как скандально Эней вёл себя по отношению к Дидоне. Древние эпические писатели, писавшие для аристократии, ловили мировой поток под поэтическим углом. Современные эпические писатели, пишущие для демократии, ловят его под реалистическим углом. Но это тот же самый мировой поток; и в соответствии с эпическим видением существует то же подчинение индивида космическому приливу. Это по существу драматическая, а не эпическая эпоха, и именно поэтому многие из нас сбиты с толку и запутаны методом Драйзера.

«Гений» — длинная книга. Но она могла бы быть в три раза длиннее. Она могла бы начаться где угодно и закончиться где угодно. Это прозаическая «Илиада» американской сцены; и, как и та, она имеет право вырезать свой сегмент из движущейся панорамы почти в любой точке.

И так со стилем этой вещи. Это нелепое искажение фактов, когда критики говорят, что у Драйзера нет стиля. Это очаровательная ирония с его собственной стороны — преуменьшать свой стиль. У него, по правде говоря, очень определённый и очень эффективный стиль. Это стиль, который поддаётся огромному безразличному нагромождению неразборчивых материалов, столь же восхитительно, как тот грациозный поэтический стиль старых эпических творцов поддавался их более высокомерной и более аристократической цели. Можно было бы узнать страницу из сочинений Драйзера так же безошибочно, как можно было бы узнать страницу Харди. Первый расслабляет свою среду до крайнего предела, а второй затягивает её; но у обоих есть своя «манера». Параграф, написанный Драйзером, никогда не был бы принят за чей-то ещё. Если не по какой-то другой особенности, стиль Драйзера примечателен бесстыдством, с которым он адаптируется к бессвязной болтовне обычного разговора. В книгах Драйзера — особенно в поздних, где, по моему скромному мнению, он более твёрдо нащупывает свой истинный путь, — людям позволено говорить те вещи, которые они действительно говорят в реальной жизни — вещи, от которых вы краснеете и воете, настолько пропитаны они банальностью и нелепостью. В истинно эпической манере Драйзер серьёзно записывает все эти глупые наблюдения, пока вы не почувствуете склонность взывать вслух о самом безумном, самом фантастическом, самом жеманном остроумии Оскара Уайльда, чтобы послужить противоядием.

Но очень хорошо известно, что он прав. Люди не говорят в обычной жизни — конечно, не в обычной демократической жизни — как Оскар Уайльд, или не произносят глубоких иронических изречений в стиле Мэтью Арнольда. Они не концентрируют свои чувства в горьких, едких, спазматических вспышках, как те раблезианские персонажи у Ги де Мопассана. Они просто болтают, лепечут и несут чепуху; по крайней мере, это то, что они делают в Англии и Америке. Необычный язык, который любовники у Драйзера — мы используем термин «любовники» в широком смысле — используют друг с другом, мог бы заставить эстетически настроенного человека выть от нервной ярости. Но тогда — и кто этого не знает? — одержимость секс-иллюзией — это прежде всего вещь, которая делает из людей идиотов; вещь, которая заставляет их говорить как простаков. В реальной жизни любовники не произносят тех чудесных, многозначительных изречений, которые срываются с их губ в наших тонких символических драмах. Они просто бормочут, лепечут и выпаливают любую бессмыслицу, которая приходит им в голову. Драйзер — истинный мастер современного американского прозаического эпоса именно потому, что он не боится утомительности, несвежести, плоскости и бесполезности реального человеческого разговора. Читая великие древние поэтические эпосы, поражаешься «наивности», с которой эти высокомерные персоны — эти боги и полубоги — выражают свои эмоциональные реакции. Это «сходит с рук», конечно, там, благодаря возвышенному подъёму стиля; но это производит точно такое же окончательное впечатление — незначительности индивида, будь то смертный или бессмертный, по сравнению с потоком Судьбы, который сметает их всех.

И то же самое относится к отношению Драйзера к «добру и злу» и к проблеме «сверхъестественного». Все другие современные писатели выстраиваются на той или иной стороне. Они либо защищают традиционную мораль, либо атакуют её. Они стремятся любой ценой придать своей работе драматическую интенсивность; они борются, чтобы сделать её ироничной, символической, мистической — Бог знает какой! Но Драйзер не атакует мораль и не защищает аморальность. В истинно эпической манере он отстраняется и позволяет великому безумному кавардаку проноситься мимо него и писать свои собственные вертлявые руны в своё собственное небрежное удовольствие. Даже Золя сам не был таким реалистом. У Золя была цель — цель показать, каким Зверем является человеческое животное! Люди Драйзера — не звери; и они шокируют наши эстетические чувства так же часто своим человеческим чувством, как и своими падениями в разврат.

Для европейского ума есть что-то невероятно абсурдное в представлении, что эти книги Драйзера аморальны.

В отличие от большинства французских и русских писателей, Драйзер не интересуется патологией порока. Он слишком глубоко пропитан великим наивным эпическим духом, чтобы останавливаться и задерживаться на этих любопытных окольных путях. Он считает Природу — в её нормальных настроениях — достаточно примечательной.

То же самое с его отношением к «сверхъестественному». Американский прозаический эпос был бы явно фальшив по отношению к реальности, если бы присутствие сверхъестественного не ощущалось. Оно ощущается, и ощущается очень мощно; но оно держится на своём месте. Как звёздные созвездия Уолта Уитмена, оно достаточно для тех, кто принадлежит к нему, оно вполне уместно там, где оно есть — мы не хотим его ближе!

Потому что многострадальный скиталец, Юджин Витла, черпает некоторое утешение, в конце концов, в Христианской науке, только очень буквальный человек обвинил бы автора «Гения» в том, что он обращённый в эту веру. Опустить Христианскую науку из любого прозаического эпоса об американской жизни значило бы фальсифицировать картину из личных предрассудков. У Драйзера нет предрассудков, кроме предрассудка находить нормального мужчину и нормальную женщину, перетасовываемых туда-сюда нормальными силами жизни, интересным и захватывающим зрелищем. Для некоторых среди нас такое зрелище не интересно. Нам нужно волнение необычного, шок ненормального. Что ж! Есть много европейских писателей, готовых удовлетворить этот вкус. Драйзер — не европейский писатель. Он — американский писатель. Жизнь, которая интересует его, и интересует его страстно, — это жизнь Америки. Ещё предстоит увидеть, интересует ли жизнь Америки американцев!

Действительно очень важно получить правильную точку зрения в отношении «стиля» Драйзера. Отрицательные качества в этом его стиле действительно так же важны, как и положительные. Он настолько эпичен, настолько объективен, настолько конкретен и безразличен, что вполне доволен, когда великие заблокированные массы его работы поднимаются из тёмного чрева бытия и принимают форму перед ним. Когда они сделали это — когда эти нагромождённые материалы и зловещие группы людей обрисовали себя на сером фоне — он сам отходит в сторону, как какой-то тусклый демиургический кузнец в космической доменной печи, и бормочет странные комментарии о том, что он видит. Он произносит эти комментарии устами своих персонажей — Каупервуда, скажем, или Витлы — или даже некоторых менее важных; — и они достаточно разбиты и бессвязны!

Но что за беда! Огромный эпический холст растянут там перед нами. Огромное циклопическое здание поднимает свою теневую массу к серому небу. Вещь была достигнута. Творческий дух вдохнул в воды. Отдыхая от своего титанического труда, что за беда, если этот Демиург дремлет и с огромным юмористическим безразличием позволяет своим персонажам тоже кивать и произносить странные слова в своих снах!

Небрежность стиля Драйзера, его большая праздность, его презрение к эпиграмматической точке, его расслабленная сила — на самом деле вовсе не дефект, когда вы рассматриваете его работу с эпической точки зрения.

В великой космической картине должно быть что-то, что заменит песок, ил, мусор и щебень, которые мы так хорошо знаем в жизни, под серым небом! И эти заикающиеся бессвязности, эти разбитые бормотания заполняют этот пробел. Они придают картине то серое терпение, ту монотонную просторность, которая требуется. Символическая драма или психологическая проза могут обойтись без этих пустых поверхностей. Прозаический эпос Америки не может позволить себе обойтись без них. Они предполагают ту любопытную печаль — печаль больших, плоских, безликих пейзажей, которые посетители из Европы находят столь удручающими.

Что ж! Так оно и остаётся. Если кто-то интересуется «порывом — порывом — порывом», как называет это Уитмен, нормального потока жизни, как он идёт своим путём, в этих американских Штатах, он читает Драйзера со странным удовольствием. Он не более морален, чем нормален поток жизни, и он не более аморален. Это правда, что нормальный поток жизни не покрывает совсем всё поле. Есть заводи и есть закрытые сады.

Когда-то была Европа. Но американский прозаический эпос — это американский прозаический эпос.

«Так мы росли вместе» [1]

Эдгар Ли Мастерс

Читая ваши письма, я нахожу, что вы писали мне

«Мой дорогой мальчик» или временами «дорогой мальчик», а конверт

Гласил «мастер» — всё как будто я был вашим родным сыном,

А не сиротой, которого вы усыновили.

Что ж, вы были мне отцом! И я могу вспомнить

Вещи, которые вы сделали для меня или дали мне:

Однажды мы ехали в товарном вагоне в Спрингфилд

Чтобы увидеть величайшее шоу на земле;

И однажды вы дали мне сапоги с красными голенищами,

И однажды часы, и однажды ружьё.

Что ж, я вырос до нескладности с голосом,

Как у петуха, пытающегося кукарекать в августе,

Вылупившегося в апреле, скажем так.

А вы ходили, окутанный тишиной,

С горящими глазами, и я слышал слабые слухи

О том, что они делали с вами, и как

Они обижали вас — а мы были бедны — так бедны!

И я не мог понять, почему вы потерпели неудачу,

И почему, если вы делали хорошие вещи для людей,

Люди не поддерживали вас.

И почему вы любили другую женщину, а не тётю Сьюзан,

Так шептались в школе, и что могло быть подлее,

Или что так мало заслуживало прощения?.....

Они сильно притесняли вас в те дни.

Но вы сражались, как раненый лев,

За себя, я знаю, но за нас, за меня.

Наконец вы заболели, и месяцами шатались

По улицам, худой как смерть,

Пытаясь заработать на наш хлеб, ваши огромные глаза светились,

И тишина вокруг вас была как шаль!

Но что-то в вас поддерживало вас.

Вы снова стали здоровым и розовым, со щеками,

Почти как индейский персик, и глазами,

Полными лунного и солнечного света, и голосом,

Который пел, и юмором, который отводил

Стрелы прочь. Но всё же между нами

Была сдержанность; вы держали меня на расстоянии

Сверкающей твёрдостью; возможно, вы думали,

Что я держу вас на расстоянии — ибо я двигался

В сферах, которых вы не знали, живя верованиями,

В которые вы больше не верили, и идеалами,

Которые были лишь зеркалами нереальностей.

Как мальчик, я был критичен к вам.

И причины ваших неудач начали возникать

В моём уме — я видел конкретные факты здесь и там,

Не имея под рукой философии, чтобы сварить их

И синтезировать их в одну истину —

И прилив силы юности

Ввёл меня в заблуждение, заставив думать, что мир

Был чем-то столь легко понятным и управляемым,

Хотя я не знал его вовсе по правде.

И подростковый эгоизм

Заставил меня чувствовать, что вы не знали меня

И не понимали всего того, чем я был.

Всё это вы угадали.......

Так оно и шло. И когда я оставил вас и перешёл

К миру, городу — я всё ещё вижу вас

С отведёнными глазами, и чувствую вашу руку,

Вялую от печали — вы не могли говорить.

Вы думали о том, кем я мог бы стать, и куда

Жизнь заберёт меня, и как это закончится —

Была долгая тишина. Год или два

Приблизили меня к вам. Я видел игру теперь

И правила отчасти, и понимал ваши битвы

И вражды, и твёрдости, и молчания,

И дикий юмор, который сохранил вас целым —

Ибо ваша душа сделала его как антитоксин

К инфекциям мира. И вы повернулись ко мне

Ближе, чем прежде — и началась дружба

Между нами......

Какая жизненная сила была в вас!

Вы никогда не уставали, или не нуждались во сне, или не чувствовали боли,

Или не отказывались от удовольствия. Я любил вещи теперь,

Которые вы всегда любили, выигрышная лошадь,

Рулетка, состязание в мастерстве

В играх или спорте... долгие разговоры на углу

С людьми, которые жили и рассказывают вам

Вещи с богатым привкусом старой мудрости или юмора;

Женщина, стакан виски за столом,

Где усталость жизни спадает, и наши резервы,

Что ждут счастья, всплывают в улыбках,

Смехе, нежных доверительных беседах. Здесь вы были

Человеком с юностью, а я, юноша, был человеком,

Ликующим от вашей храбрости и наслаждения жизнью.

Как вы сбили того негодяя у Гарри Варнелла,

Когда он попытался забрать ваши фишки! И как я,

Кто считал дьявола в картах мальчиком,

Любил играть с вами теперь и смотреть, как вы играете;

И наблюдать тонкую математику вашего ума,

Предсказывающую, угадывающую ходы. Кто был

В вашем роду, к кому вы вернулись

И воспроизвели с такими разнообразными дарами

Плоти и духа, англосакс, кельт? —

Вы с таким быстрым остроумием и мощным мастерством

Для улавливания нелогичности и отсечения клыкастой головы

Заблуждения от тела?.....

Я был действительно впереди вас

На этом этапе, с большим самосознанием

Того, что есть человек, и что есть жизнь в конце концов,

И как работает дух, и по каким законам,

С какой неизбежной силой. Но всё же я был

Позади вас в той силе, которая в нашей юности,

Если она когда-либо у нас есть, выжимает весь нектар

Из винограда. Казалось, вы никогда не потеряете

Эту силу и чувство радости, но всё же временами

Я видел другую вашу фазу......

Был день,

Когда мы ехали вместе к северу от старого города,

Мимо старых фермерских домов, которые я знал —

Мимо кленовых рощ и полей кукурузы в снопах,

И полей пшеницы с осенней зеленью.

Был октябрь, но облака были летними,

Лениво плывущими в июньском небе;

И несколько ворон, летающих здесь и там,

И крик перепёлки, и вокруг нас великая тишина,

Которая хранила в своей сердцевине старые воспоминания

О пионерах, и мёртвых днях, забытых вещах!

Я никогда не забуду, как вы выглядели в тот день. Ваши волосы

Становились серебряными теперь, но всё же ваши глаза

Горели, как прежде, и богатый оливковый блеск

На ваших щеках сиял, без единой линии или морщинки! —

Вы казались мне совершенством — юноша, мужчина!

И теперь вы говорили о мире со старым остроумием,

А теперь о душе — как такой человек пал

Из-за глупости или ошибки, совершённой им, и как

Смерть человека не может закончить всё,

Должна быть жизнь после смерти!.....

Таким, каким вы были в тот день, как вы выглядели и говорили,

Как была земля, я слышу как душу всего этого

«Рассвет» Годара, «Юмореску» Дворжака,

Моррис-танцы, «Баркаролу» Мендельсона,

И старые шотландские песни, When the Kye Come Hame,

И The Moon Had Climbed the Highest Hill,

Вальс Мюзетты и рассказ Рудольфа;

Ваш высокий лоб казался бетховенским

А жажда жизни в вашем лице — челлиниевской,

И ваше буйное воображение — как у Дюма.

Я был ближе к вам сейчас, чем когда-либо прежде,

И, обретя друг друга таким образом, я вижу сегодня,

Как человеческая душа ищет человеческую душу

И находит ту, которую искала, наконец.

Ведь вы знаете, что можете открыть окно,

Выходящее в увитую зеленью тьму,

Когда цветы спят, а деревья неподвижны

В полночь, и в комнате не горит свет;

И вы можете спрятать свою бабочку

Где-нибудь в комнате, но вскоре вы увидите

Множество подруг-бабочек,

Влетающих в окно, чтобы присоединиться

К вашей бабочке, спрятанной в комнате.

Так же происходит и с душами......

В этот день я понял всё:

Вашу живую демократичность и любовь к людям,

И терпимость к жизни; и как избыток этого

Породил ваши печали в те дни,

Когда мы были так бедны, и ограниченные умом

Говорили о ваших грехах и вашем потворстве

Грешным людям. Вы пережили это,

Торжествовали над ними, и вы стали

Преуспевающим в мире и перешли

К легкому мастерству жизни и за пределы мысли

О дальнейших завоеваниях ради вещей.

Как говорят брамины, вы больше не поклонялись материи,

Или едва ли призракам, или даже богам

С чистотой сердца.

В этот день вы поклонялись Вечному Миру

Или Вечному Пламени, едва ли с улыбкой или шуткой,

Чтобы скрыть свое поклонение; и я понял,

Видя в вас столько граней, почему

Слепой Кондон всегда улыбался, слыша ваш голос,

И почему много лет назад в артистической уборной

Бут повернулся к вам, выделив ваше лицо

Из всех остальных, и сказал: «Вот человек,

Который мог бы сыграть Гамлета — а еще лучше Отелло»;

И почему женщины любили вас; и священник

Мог подкрепить и тело, и душу, выпивая

Стакан пива и беседуя с вами......

Затем что-то случилось:

Ваше лицо стало меньше, лоб — уже,

Тусклые огни горели в ваших глазах,

Ваше тело съежилось, вы ходили циничной шаркающей походкой,

Ваши руки перепутали клавиши жизни,

Вы стали диссонансом.

Чудовищная ненависть поглотила вас —

Вы перенесли величайшую несправедливость из всех,

Я знал и признавал эту несправедливость.

Вам исполнилось шестьдесят лет, теперь вы тяжело дышали,

И как раз в то время, когда честь принадлежала вам,

Вы были обесчещены руками друга.

Я плакал о вас и все же задавался вопросом,

Не было ли все то, что я научился видеть в вас, находить в вас

И любить в вас, лишь нежной иллюзией —

Если, в конце концов, я не видел вас правильно в юности:

Варварским, жестким, подозрительным, жестоким, искупленным

Лишь бурлящим животным жизнелюбием —

Даже оно ушло теперь, все вы — дым,

Наполненный едким газом и смертоносным паром......

Затем вы снова вышли, как солнце после бури —

Смертоносная мочевая кислота, наконец, изгнана,

Которая отравляла вас и принижала вашу душу —

Вот и все о душе!

В последний раз, когда я видел вас,

Ваше лицо было полно золотого света,

Что-то среднее между пламенем и богатством плоти.

Вы снова были собой, полностью собой.

И о, снова найти вас и возобновить

Наше взаимопонимание, к которому мы так долго шли —

Вы, спокойный, сияющий и богатый мыслями!

В этот раз казалось, мы говорили лишь «да» или «нет» —

Этого было достаточно; мы курили вместе

И пили бокал вина, и смотрели,

Как падают листья, сидя на крыльце.....

Затем жизнь закружила меня, как лист,

И я бродил по людным улицам Нью-Йорка.

И однажды вечером Альберта и я ужинали

В месте недалеко от Четырнадцатой улицы, где музыка

Была как солнце на овеваемом бризом озере,

Когда каждая волна — это патина огня,

И я совсем не думал о вас,

Глядя на Альберту и наблюдая, как ее белые зубы

Откусывают кусочки итальянского хлеба,

И наблюдая за ее улыбкой и широкими зрачками

Ее глаз, наэлектризованных вином

И музыкой, и прикосновением наших рук

Время от времени через стол.

Наконец мы пошли к ней домой.

И в течение томного вечера,

Где не было света, кроме единственной свечи,

Мы кружили вокруг нерешенной темы,

Пока внезапно не разрешили ее в восторге,

Почти случайно; и когда я уходил,

Она последовала за мной в холл и наклонилась над

Перилами лестницы для прощального поцелуя —

И я вышел на открытый воздух в экстазе,

Со звездами в промежутках неба между

Возвышающимися зданиями, и шумом

Колес и звоном колоколов,

Все еще с ароматом ее губ и щек

И блестящими волосами вокруг меня, нежными

И острыми, несмотря на открытый воздух.

И как раз когда я вошел в блестящий вагон,

Что-то сказало мне: вы мертвы —

Я не думал о вас, не думал о вас.

Но я знал, что это правда, как это было

И для телеграммы, ждавшей меня в моей комнате.....

Я не вернулся.

Я не мог вынести вида бездыханного дыхания

Над вашим лбом — ни смотреть на ваше лицо —

Как бы вы ни жили или где,

К каким бы победам ни стремились —

Побежденный или кажущийся побежденным!

[1] Авторское право, 1915, Эдгар Ли Мастерс.

Холерические комментарии

Александр С. Каун

Искренни раны от любящего друга. — Притчи, 27:6.

Однажды мы с тем enfant terrible, Мусорщиком, рассматривали восточные ковры. Были ковры, которые искушали меня нарушить десятую заповедь, и были ковры, которые раздражали меня, словно я слушал трюки из «Прогулочной коляски» Карпентера. Мой товарищ-фланер стал нетерпелив из-за моих критических замечаний.

«Ты не любишь ковры». Его свидригайловское лицо ухмыльнулось. «Если бы любил, ты бы просто любил их, а не придирался. Академик!»

Последний эпитет используется жрецами и пророками The Little Review как средство закрыть все споры. Так было и в тот раз. Но это заставило меня задуматься над словами нью-йоркского критика, который обвинил наш журнал в некоторой неразборчивости в энтузиазме ради энтузиазма, в эмоциональности ради эмоции. Я со стыдом вспомнил признание нашего главного неоэллиниста, которого эстетически трогает любая музыка, исходит ли она от Страдивари Крейслера или от пианолы в Henrici’s.

Признаюсь, я привередливый любовник. Чем дороже мне человек или вещь, тем больше я от них требую, тем больнее меня ранят их недостатки. Отсюда число моих неприязней превышает число моих симпатий. Отсюда я скриплю зубами при виде Марии Гай в «Кармен». Поскольку музыка этой оперы для меня полна вечных символов, поскольку, слушая ее, я понимаю, почему Ницше предпочитал Бизе Вагнеру, — я обожжен ее вульгарной кабаретизацией. Если бы меня не взволновала замечательная литургия св. Оскара Уайльда в исполнении г-на Поуиса, я не был бы так остро уязвлен его последующим замечанием в лекции о Верлене, что Рембо был хулиганом. Именно потому, что я не могу жить без музыки, я вынужден еженедельно страдать от несварения желудка из-за меню из квашеной капусты, предлагаемого дирижерской палочкой г-на Стока. Ожидает ли г-н Мусорщик с его ковровой философией, что я не буду ругаться и проклинать перспективу быть обреченным на долгий сезон «Мейстерзингеров», «Прогулочных колясок», гольдмарковской помадки, брамсовской академичности, стоковского юбилейного конфетти и подобных оскорблений? Позвольте коснуться другой больной темы: — Маленький театр, Храм Живого Искусства, на который я смотрел с благоговением и надеждой; единственная театральная организация в городе, которая, казалось, имела другие соображения, помимо кассовых сборов. Я присутствовал на открытии этого сезона и покинул маленькую «катакомбу» с болящим сердцем. Какая причина, какая художественная причина ставить «Сабинянок» Андреева где-либо за пределами России? Пьеса была написана как едкая сатира на русских либералов, которые боролись с правительством с помощью толстовского непротивления, вместо того чтобы присоединиться к революционному пролетариату. На родине Андреева его понимают идеально, болезненно; но здесь, на Мичиган-авеню, сатира выродилась в скучный бурлеск! Даже выразительные, изящные горизонты Рэймонда Джонсона не спасают ситуацию. Что касается «Литвы» — что не так с мужчинами Маленького театра? Они двигаются и говорят как гермафродиты, они пьют водку и ругаются писклявыми фальцетами, они кажутся такими слабыми и женоподобными по сравнению с мужественными, жуткими Эллен Ван Волкенбург и Мириам Киппер. Затем, как реалистично — тени Золя! Морис Браун блюет гораздо реалистичнее, чем Чарли Чаплин в «Завербованном»....

Оказавшись в здании Изящных искусств, я нахожусь в опасной близости от другого «Храма», который приглашает к моей дружеской враждебности. Но я представляю себе взмах рокового карандаша Редактора — silenzia! И все же, если я должен воздержаться от, или хотя бы отложить, мою общую атаку на The Little Review, позвольте мне, умоляю, выпороть одного из моих коллег, Мусорщика. Пойдет ли ему на пользу хорошая трепка — сомнительно; но он определенно заслуживает порки. Как отрицатель, как преуменьшитель, как противник, он так же убедителен, как бульдог; но когда он любит, когда он восхваляет и утверждает, его голос истончается до голоса больного щенка. Ему следует назначить лечение от мании осыпать превосходными степенями ложных богов и фальшивых пророков. Мне не нравится роль доброго самаритянина, но наш Мусорщик так молод, так впечатлителен; возможно, он раскается. К тому же я сочувствую ему. Он один из тех многообещающих американцев, которые задыхаются в своей родной атмосфере, или отсутствии атмосферы, и легко соблазняются и сбиваются с пути блуждающими огоньками. В своем стремлении к крыльям он склонен провозглашать домашнего петуха орлом; в своей жажде солнца, света, он часто принимает картонное бутафорское солнце за Феба Аполлона. Отсюда его восхищение этим Архи-Заимствователем, Хьюнекером. «Он один из двух или трех американских критиков, которые выше пуританской провинциальности, которые широки, европейски!» — восклицает Мусорщик. Это правда; но эта истина служит лишь testimonia pauperitatis для интеллектуального состояния этой страны, где блестящие фальшивые монеты менее отвратительны, чем чистокровный американизм. Культ Хьюнекера — одна из американских трагедий, о которых я говорил в других случаях, трагедия суррогатов. Молодое поколение, кипящее тоской по великому и прекрасному в жизни и искусстве, вынуждено питаться заменителями в отсутствие реальных величин. Они хотят прочитать живое слово о Верлене, о Гюисмансе, о Матиссе, о тех крылатых титанах, которые делают трансатлантическую жизнь такой богатой и пульсирующей, и они обращаются к Хьюнекеру, великому сочинителю газетных вырезок и бульварных сплетен. Когда Мусорщик прочитал мне замечательное эссе Хьюнекера о Гюисмансе, я еще не знал, что все, что было замечательного в этом эссе, было заимствовано почти полностью из «Утверждений» Хэвлока Эллиса. [2] Зачем использовать залатанный плащ из вторых или третьих рук бульварщика Хьюнекера, когда можно пить из самого источника, у Артура Саймонса, у Хэвлока Эллиса, у — о, ну, кто может перечислить их всех? Ах, трагедия заменителей!

На днях, на собрании «Вопрошающих», я обвинил мисс Гарриет Монро и мисс Маргарет К. Андерсон в том, что они слишком снисходительные редакторы, не пытающиеся формировать вкус своих авторов. Какой добросовестный редактор позволил бы писателю калибра Мусорщика опуститься до раздражающей риторики «Дионисийского Драйзера»? Печатать это громкое преувеличение сразу после «Песен и набросков» Бена Хекта — значит исповедовать ковровую философию.

Мусорщик, как и большинство его коллег, — реформированный пуританин. Он находит мальчишеский восторг в чтении автора, который является профессиональным разрушителем заборов и сокрушителем условностей. Для него аморализаторство — это добродетель per se. Он провозглашает Драйзера величайшим за то, чего тот не делал. Драйзер — гений, потому что он не последовал за традиционным романистом, который заставляет своего злодея раскаяться или погибнуть. Я признаю это; но такая отрицательная добродетель, какой бы значительной она ни казалась в данных условиях, не делает человека художником. «Гений» — это не искусство. Это поучительно, это имеет большую ценность для изучения современной Америки, как отметил г-н Мастерс. Я могу представить, что в двадцать первом веке «Гений» будет использоваться как учебник по истории Соединенных Штатов в конце девятнадцатого века, ибо автор детально изобразил наши нравы и мораль, углубился в подробное описание деревенской и городской жизни, меню фермеров, болей в животе и их лечения, чудес Христианской науки, зарплат и цен, всех бесконечно малых частиц, из которых состоит мозаика посредственной жизни. Поучительно — да; но искусство — ни в коем случае. Позвольте мне процитировать «Утверждения» Хэвлока Эллиса:

Три мазка кистью Франса Хальса стоят тысячи мазков Деннера. Богатая и детальная подробность может впечатлить нас, но в конце концов она раздражает и утомляет.... Когда мы живем глубоко, факты нашей внешней жизни не предстают перед нами в детальных подробностях; лишь немногие моменты являются — как это было названо — фокусными в сознании, в то время как остальные остаются маргинальными в подсознании. Несколько вещей ярко выделяются в каждый момент жизни; остальные тусклы. Высший художник проявляется в проницательности и смелости, с которыми он схватывает и освещает эти яркие точки на каждом этапе, оставляя маргинальные элементы в должной субординации.

Трюизмы, не так ли? Я хотел бы, чтобы Драйзер, «величайший», и его сторонники задумались над ними, прежде чем применять термин «искусство» к 736 страницам, посвященным размышлениям о том, что Эллис называет «маргинальными элементами» жизни. И что за жизнь! В каком отношении жизнь Уитлы, «гения», заслуживает такой проработки и кропотливого анализа? Единственное отличие героя — его сексуальная распущенность. Но он не Санин, который удовлетворяет свои животные инстинкты с презрением к мотивации или оправданию. Уитла, и Драйзер, и Мусорщик — реформированные пуритане. Когда Уитла влюбляется в круглую руку прачки, или в золотые волосы деревенской девушки, или в черные глаза натурщицы, или в совершенную форму жены игрока, или в невинность маменькиной дочки; когда в каждом случае любовник ругается, проклинает и лиризирует на плохом английском и стремится завоевать и обладать объектом искусства, г-н Драйзер появляется из-за спины грешника, похлопывает его по плечу и вызывающе бросает в лица перепуганных филистеров: «Уитла в порядке. Он художник. Он любит красивые вещи. Видите, черт вас возьми?!» Так ли это? На протяжении всей длинной книги нам снова и снова говорят, что он художник. Если мы не примем слова автора на веру, мы склонны сильно в этом сомневаться. Правда, художник любит красоту; но обязательно ли он желает обладать объектом своего восхищения? Не приносит ли созерцание красивой руки, или заката, или цветка, или вазы, или ковра художнику полное удовлетворение и обладание? Я не осуждаю Уитлу; хотя он мне не нравится, ибо он громкая посредственность. В каждом из нас, мужчин, есть Уитла; но мы воспринимаем нашего Уитлу как наше животное «я», а не как художественное.

Ах, дорогой Мусорщик, я действительно люблю ковры. Но ковры бывают разные.

[2] «Утверждения», Хэвлок Эллис. Бостон: Houghton Mifflin.

Первое издание книги вышло около двадцати лет назад, но читаешь ее сейчас с острым удовольствием. За исключением эссе о Ницше, которое несколько устарело, эссе о Золя, Гюисмансе, Казанове и св. Франциске выдержали испытание временем. Чувствуется веяние чистоты, свежести, искренности и глубины. Возможно, у меня будет возможность обсудить эту книгу в другой раз.

Лебединая песня Мусорщика

Какой замечательный парень мой друг Неисправимый! Я говорю с ним о коврах, совершенно случайно, пока мы ждем вагон, и что делает этот дьявол-психолог, как не заходит глубоко в мою душу по одному из них. Я читаю ему статью Хьюнекера о Гюисмансе, которую он в то время называет отличной, только чтобы обнаружить (почти слишком поздно), что мне следовало читать Хэвлока Эллиса....

Как я завидую ему в этом отличии — читать Хэвлока Эллиса вместо Джеймса Хьюнекера, быть достаточно тонким, чтобы предпочесть глубокую, метафизическую дидактику о Жизни (с большой буквы Ж, мисс Редактор) созерцанию этого самого соблазнительного из литературных указателей — Хьюнекера. Но так глупо придираться к книгам.... Если бы у меня было что-то еще делать, я бы их не читал....

Пуританин, в самом деле! Это уже слишком. Я подозреваю, что это лишь язвительная отповедь, яростный ответ на «академические обвинения». Но как насчет Драйзера — бедного, маленького, самодовольного, банального и неграмотного Драйзера? Вам следовало пощадить его. Вы помните, как однажды ночью в надземке по дороге домой я умолял вас пощадить его, как я спорил, защищал, боролся? Ах, мне стыдно. Я чувствую себя каким-то образом ответственным за это уничтожение человека, да, хорошего писателя, который быстро становился одним из великих людей Америки....

Когда вы говорите о музыке, все становится для меня ясным. Вот я, который любит музыку достаточно, чтобы изучать ее десять лет, который может импровизировать как на скрипке, так и на пишущей машинке, но которому, тем не менее, было отказано в способности испытывать критическую дезорганизацию души при звуках плохой музыки и нервные экстазы при звуках хорошей. Я страдаю и злорадствую — но субъективно. Для меня музыка — это фон.... Это не моя естественная форма самовыражения. Как и ковры.

И у меня нет времени быть ценителем. Позже — возможно. Но сейчас я свожу все такие различия в отношении, как ваши и мои, к вечной перепалке между ценителем и импровизатором. Да?

Пуританин! Это ничто. Позже вы назовете меня шарлатаном, потому что я иногда сочиняю парадоксы и даже эпиграммы. Культура ненавидит эпиграмму.

Хо! хо! черт возьми вас и всех критиков. Мы едем на гребнях — мисс Редактор и я. Когда-то мой друг Неисправимый ехал на гребнях, и они выбросили его на чужой берег, а теперь он называет гребни «пеной» или «эмоцией ради эмоции», или кучей других довольно верных вещей. Ехать на гребнях так долго, как можешь — вот жизнь (с маленькой «ж», мисс Редактор); думать одно сегодня, а другое завтра, веселиться, кричать, пока ты молод, верить, что Хэвлок Эллис — бородатая старушка — короче, «клушник», следовать беззаботным, извилистым путем импровизации, самовыражения, вместо того чтобы преследовать мрачные катакомбы критики и ценительства.

Что касается моей статьи «Дионисийский Драйзер», я не буду ее защищать. Ваше оскорбление этого текста в сочетании с вашим самодовольным восхвалением отвратительной поэзии Бена Хекта (насчет которой я согласен с моим другом «Пузырем» Боденхаймом, который сказал мне, что она в целом настолько плоха, что он не может выкинуть ее из головы) непоследовательно.

Ах, друг, пусть моя смерть и смерть Драйзера будут вечно на вашей совести.

«Мусорщик».

Осадки

Бен Хект

Жизнь

Солнце светило на грязной улице.

Старые женщины с бесформенными телами ковыляли по пути на рынок.

Бородатые старики, похожие на отцов Иерусалима, шли плоскостопно, кивая взад-вперед.

«Поступь процессии, сохранившаяся на Халстед-стрит», — подумал Мойссе, молодой драматург, двигавшийся вместе с толпой.

Дети валялись в заваленных мусором переулках. Один из них, оборванный и покрытый грязью, стоял полураздетый на бордюре и мочился на улицу.

Грохотали повозки, нагруженные фруктами, железом, тряпьем и овощами.

Человеческие голоса лепетали поверх шума движения. Мойссе наблюдал за оживленной сценой.

«Каждый день одно и то же», — думал он; «те же запахи, тот же шум и люди, кишащие на тротуарах. Я единственный на улице, чья душа бодрствует. Вон хорошенькая девушка смотрит на меня. Она подозревает состояние моей души. Ее пальцы грязные. Почему она не купит другую обувь? Она думает, что я пропащий. Через пять лет она будет толстой. Через десять лет она будет ковылять с платком на голове».

Молодой драматург улыбнулся.

«Боже мой», — думал он, — «откуда они берутся? Куда они идут? Из ниоткуда в никуда. Но всегда движутся, шаркают, ковыляют, кричат. Солнце светит на них. Дождь льет на них. Оно жжет. Оно морозит. Сегодня они яркие от цвета. Завтра они серые от мрака. Но они всегда одни и те же, всегда в движении».

Молодой драматург остановился на углу и, оглядевшись, заметил фигуру, сидящую на тротуаре, прислонившись к стене здания.

Фигура была стариком.

У него была длинная белая борода.

Он поджал под себя ноги, а на коленях у него лежала перевернутая рваная шляпа.

Его худое лицо было поднято, и солнце палило на него, но глаза были закрыты.

«Спит», — размышлял Мойссе.

Он подошел ближе.

Голова человека была покрыта длинными шелковистыми белыми волосами, которые свисали до шеи и скрывали уши. Они были нечесаными. Его лицо на солнце выглядело как лицо аскета, худое, с тонкими венами.

У него был длинный нос и почти бесцветные губы, а кожа на щеках была белой. Она была натянута на кости, оставляя мало морщин.

Выражение покоя покоилось на нем — покой и отстраненность. Шума и лепета он не слышал. Его глаза были закрыты для шумной неистовой улицы.

Он сидел, откинув голову, его лицо купалось в солнце, без улыбки и мечтающее.

«Нищий», — думал Мойссе, — «спит, забывшись. Мертв. Весь день он сидит на солнце, как святой, неподвижный. Как один из старых александрийских аскетов, как тонко вырезанное изображение. Он бодрствует в себе, но мертв для других. Волны не могут коснуться его. Его мысли, о, знать бы его мысли и его мечты?»

Внезапно глаза молодого драматурга расширились. Он смотрел на длинные волосы нищего, свисавшие до шеи.

«Они движутся», — прошептал он вполголоса. Он подошел ближе, встал над стариком и пристально посмотрел на макушку его головы.

Волосы слегка покачивались, каждое отдельное волокно двигалось само по себе....

Они сдвигались, незаметно поднимались и падали. Они дрожали и скользили....

«Вши», — пробормотал Мойссе.

Он наблюдал.

Тихий и спящий, старик сидел, подставив худое лицо солнцу, а его волосы двигались.

Паразиты кишели в них, ползая, копошась, крошечные и бесконечно малые.

Каждая прядь пульсировала, содрогаясь под их таинственной энергией.

Сначала Мойссе едва мог их различить, но его глаза постепенно привыкли к зрелищу. И, наблюдая, он видел, как волосы вздымаются, словно волны, бегущие по воде, видел, как они опускаются и трепещут, сворачиваются и разворачиваются сами по себе.

Паразиты поднимали их, вытягивали, неустанно струясь вверх и вниз огромными армиями.

Они яростно ползали, как пылинки, густо раздуваемые сквозь белую бороду.

Они струились и сдвигались и никогда не были в покое.

Они двигались туда и сюда, из ниоткуда в никуда, но всегда двигались, неистово и бешено.

Проходила старуха и, покачав головой, бросила две монеты в перевернутую шляпу. Мойссе едва заметил ее. Он видел только пульсирующие рои, которые теперь, легко различимые, носились в серо-белых волосах.

Некоторые отваживались спускаться на белое аскетическое лицо, ползая во всех направлениях, путешествуя вокруг губ и по закрытым глазам, внезапно появляясь густыми потоками из-за прикрытых ушей и теряясь под вечно движущейся бородой.

И Мойссе, с напряженными чувствами, подумал, что слышит шум — слабый хрустящий шум.

Он прислушался.

Шум, казалось, становился громче. У него начало чесаться, но он оставался склонившись над головой. Он слышал их, как далекий ропот, мурлыкающий, неопределенный звук.

«Они кричат и стонут, взывают, плачут и смеются», — размышлял он. «Это жизнь... жизнь....»

Он посмотрел вверх и вниз по людной палящей улице с ее неистовой толпой и улыбнулся.

«Жизнь», — повторил он....

Он пошел прочь. Перед ним плыли волосы нищего, движущиеся, словно подгоняемые медленным ветром, и его самого начало чесать.

«Но кто был этот старик?» — подумал он.

Молодая женщина, пухлая и улыбающаяся, толкнула его. Он почувствовал, как ее мягкое бедро на мгновение прижалось к нему.

Ребенок, бегущий босиком по улице, задел его ноги. Он почувствовал, как его липкие пальцы схватили его на мгновение, а затем ребенок исчез. Он пошел дальше.

Трое молодых людей столкнулись с ним во второй раз. Он прошел между двумя из них, сжатый их плечами.

Бесформенная старуха толкнула его спиной, проходя мимо.

Двое детей проскочили мимо, крича, и схватили его за руку, чтобы развернуться.

Молодой драматург остановился и остался стоять неподвижно, оглядываясь вокруг.

Затем он засмеялся.

«Жизнь», — пробормотал он снова; и

«Я — этот старик», — добавил он, — «Я... Я....»

Глубины

Толпы начали выходить из зданий.

Они шли потоками и широкими волнами, разбиваясь черным разливом по тротуарам и растекаясь в густую длинную массу, которая двигалась вперед. Стекловидные огни прорезали сумеречную морось своим желтым огнем. Шум нарастал, пока вверх и вниз по улице не раздался непрекращающийся гул, визжащие, ревущие, звенящие звуки.

Мойссе, молодой драматург, стоял у одного из офисных зданий, пока толпы проливались мимо него по пути домой. Его глаза были устремлены на далекий мрак неба, который висел за моросью и нечетким блеском света, как огромная черная пена.

«Так тихо», — размышлял Мойссе. «Миллионы миль без единого звука. Человек и его достижения бесконечно малы», — продолжал молодой драматург, когда набухающая толпа задевала и толкала его, — «но его эго бесконечно. Только мыслью он может достичь звезд».

Он на мгновение перестал думать, с трудом удерживая позицию, пока толпы давили мимо. Затем он возобновил:

«Никто из них не смотрит на меня. Никто из них не воображает, что я думаю о звездах. Как были бы поражены эти толстые, дурно пахнущие мужчины и женщины, если бы они могли увидеть мою мысль на мгновение, пока они пробивались по своим крошечным путям. Но, тем не менее, я не ужинаю сегодня», — пробормотал он внезапно, словно просыпаясь. И эта идея погрузила его в серию размышлений, из которых он вышел с нахмуренным видом и огляделся вокруг.

Короткий плотный мужчина с небритым лицом шаркал мимо. Его кожа была разбита под щетиной бороды красными и фиолетовыми язвами. Его рот был открыт, глаза смотрели перед собой, а голова была наклонена вперед. Мойссе подумал о теле, скрытом слоями запекшегося тряпья, которые покрывали человека, и содрогнулся.

«Он никогда не моется», — размышлял молодой драматург. «Интересно, что делает такое существо». И он медленно последовал за ним.

На углу мужчина остановился и яростно высморкался пальцами. Еще квартал, и он снова остановился, наклонившись посреди толпы и выпрямившись с окурком сигары в руке. Он критически осмотрел вещь. Она была сплющена на конце, где по ней прошли ноги. Мужчина сунул ее между губ и пошаркал дальше.

В вестибюле он достал из кармана почерневшую спичку и дрожащими пальцами прикурил окурок. Когда он загорелся, он выпустил облако дыма и, вынув его изо рта, с удовлетворением разглядывал его.

Некоторые в толпе заметили его, их глаза останавливались с неодобрением, а иногда и ненавистью на фигуре. Однажды постовой полицейский заметил его и провожал взглядом, пока тот не скрылся из виду.

Мойссе шел вровень с ним, и вместе они свернули в переулок, который вел за отель. Глаза мужчины никогда не колебались, а оставались устремленными в направлении, в котором он двигался.

Переулок был темным. Во дворе, который тянулся за отелем, было несколько больших, помятых баков, которые тускло блестели на фоне черной стены. Мусор загромождал землю. Украдкой поглядывая на закрытые двери, мужчина пробрался к одному из баков.

Он осторожно поднял крышку и сунул руку в его глубину. Несколько минут он оставался с рукой, потерянной внутри мусорного бака.

«Он что-то нашел», — прошептал Мойссе.

Мужчина выпрямился. В руке он держал предмет, по которому, казалось, бегали искры, как синие насекомые.

Он поднес свою находку к лицу, затем сунул ее в карман и возобновил свое шарканье по переулку.

«Подумать только», — размышлял Мойссе, — «о человеке, питающемся из мусорного бака. Либо он чрезмерно голоден, либо небрежен до такой степени... что....»

Он искал слово, которое отказывалось появиться, и медленно последовал за мужчиной. В тусклом свете боковой улицы мужчина остановился и достал свою добычу. Это была, очевидно, спинка птицы.

Стоя неподвижно, мужчина сунул ее в рот, грызя и разрывая кости. После того как он ел несколько минут, он поднял ее к свету и начал выковыривать кусочки мяса пальцами. Их он слизывал с руки.

Еда была наконец закончена. Мужчина выбросил обглоданные кости, высморкался и пошел дальше.

По темным заваленным улицам Мойссе следовал за ним. Шаркающая фигура завораживала его. Он отметил постепенно усиливающуюся деградацию района, лачуги, которые казались рваными, почерневшими тряпками, разбитые улицы, заваленные мусором и грязью.

Перед освещенным домом мужчина остановился. Занавески, которые висели на двух передних окнах дома, были порваны. Одна из них была наполовину уничтожена, и Мойссе заглянул в комнату, в которой мерцал газовый рожок и которая была пуста.

Мужчина поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Она открылась.

«Женщина», — прошептал Мойссе.

Она исчезла, и мужчина последовал за ней. Двое появились через мгновение в комнате с газовым светом.

Женщина была высокой и худой, ее волосы свисали по спине двумя скудными косами. Ее лицо было покрыто краской, и огромные впадины виднелись под глазами.

Мужчина подошел к ней, его открытый рот растянулся в ухмылке.

«Они разговаривают», — пробормотал молодой драматург, наблюдая, как их изможденные лица странно двигаются. Он отметил, что женщина была одета в халат, бесцветный и в полоску.

«Интересно —» начал он, но сцена захватила его внимание. Он смотрел поглощенно. Женщина качала головой и отступала от мужчины, который наконец остановился в центре комнаты.

Он поднял ногу с пола и снял с нее ботинок. Стоя с ботинком в руке, его глаза блестели на женщину, которая смотрела на него с вытянутой вперед шеей и насмешкой на губах.

Мужчина сунул руку в ботинок и вытащил монету.

«Двадцатипятицентовая монета», — пробормотал Мойссе.

Мужчина держал ее в пальцах и смеялся. Его лицо исказилось в странные морщины, когда он смеялся. Мойссе, который не мог слышать смех, видел только идиотскую гримасу. Женщина взяла монету и вышла из комнаты.

Она вернулась через мгновение, протягивая руки к мужчине.

Он схватил ее, прижимая ее тело к себе, пока она не согнулась назад. Он прижал свое лицо к ней, его рот все еще был открыт, глаза смотрели.

Женщина смотрела в ответ и смеялась, внезапно прильнув губами к его губам.

Потеряв равновесие, мужчина пошатнулся, и женщина вырвалась из его хватки. Он набросился на нее, схватив ее за руку и дернув к себе.

Когда она сопротивлялась, он поднял кулак и яростно ударил ее по лицу. Она пошатнулась на мгновение, а затем замерла.

Ее губы начали улыбаться и двигаться в речи. Мужчина восторженно покачал головой, потирая нос пальцем и тяжело дыша.

Мойссе отвернулся и медленно пошел к городу.

«Боже мой», — пробормотал он, — «он снимет одежду, а она....»

Его эмоции начали беспокоить его. Беспокойство охватило его тело.

«Мне следовало войти туда и забрать ее у него», — размышлял он, а затем, содрогнувшись, пошел дальше — улыбаясь.

Благодарность

Авеню ярко пузырилась под серым дождем.

Послеполуденная толпа растаяла с тротуара, смытая ливнем в подъезды и под навесы.

Начало казаться, что наступает вечер. Освежающий мрак опустился на улицу.

Ветер выпрыгнул из переулков и проулков и помчался по тротуару в сопровождении брызжущих арпеджио дождя.

Мойссе, молодой драматург, свернул на авеню. Его объемный черный плащ, доходящий от ушей до самых ботинок, хлопал перед ним.

Приложив самые усердные усилия, однако, ему удалось скорее прогуливаться, чем идти, и он держал глаза восторженно устремленными на пустынный участок блестящего цемента.

Двигаясь мирно, он повторял про себя:

«Дождь прыгает и пируэтирует, как хор русских эльфов. Он прыгает. Он подпрыгивает. Он скачет, пропускает и бежит. Стаи маленьких взволнованных серебряных птиц постоянно опускаются вокруг моих ног и щебечут тысячами голосов. Мне следовало быть поэтом».

Убрав взгляд с земли, он посмотрел на лица, которые выстроились вдоль зданий и плыли, как бледные лампы, в темных вестибюлях.

«Все смотрят на меня», — подумал он, — «ибо в моей позе есть беззаботная смелость бессознательного героизма. Я прогуливаюсь, равнодушный к дождю. Он плещет мне за шиворот. Он выправляет складки на моих брюках. Он стекает с полей моей шляпы.

«И все это запечатлевает меня на мгновение в этих пораженных умах как необычного человека.

«Тот, с моногамистическими бакенбардами, задается вопросом, какой я странный парень.

«Что это может быть, что поглощает мое внимание до такой степени, что делает меня таким забывчивым к дождю?

«А та толстая женщина с лицом, как игрушечный шар, уверена, что я простужусь до смерти.

«Маленькая девочка с широко раскрытыми глазами думает, что я влюблен.

«В моем простом поведении есть бесконечный источник для размышлений».

Вода пробиралась за шиворот, но Мойссе колебался, а затем воздержался от того, чтобы поправить воротник более плотно.

«Они заметят это», — подумал он, — «и я немедленно потеряю ту отличительную отстраненность, которая характеризует меня сейчас».

Так, неспешно двигаясь по авеню, Мойссе, молодой драматург, продвигался, его глаза, по-видимому, не осознавали сцены перед ним, его душа была забывчива к насыщенному миру, а разум занят далекими и таинственными мыслями.

Ливень начал принимать размеры потока. Мойссе упорствовал в своем пути.

Кто-то коснулся его локтя.

Он обернулся и обнаружил маленького старика с потускневшими глазами и потертой, капающей одеждой, искренне улыбающегося рядом с ним.

Маленький старик был согнут в плечах. На его рубашке не было воротника. Его коричневое пальто было застегнуто до шеи.

Его лицо, сморщенное от чувствительности к каскаду капель, бьющих по нему, было круглым и полным морщин.

У него был насмешливый, добродушный вид пушистой маленькой собаки.

Его мокрые глаза, которые, казалось, плавали в красной влаге, вглядывались в Мойссе, который хмурился.

«Я голоден, — начал старичок, — у меня во рту маковой росинки не было...»

«Сколько тебе нужно?» — осведомился Моис.

«Сколько дадите», — сказал нищий.

Молодой драматург пошарил в кармане. Его пальцы нащупали единственную полдолларовую монету.

«У меня только полдоллара, — сказал он, — сейчас разменяю. Пойдем».

Они пошли молча; Моис по-прежнему прогуливался не спеша, а старичок, сгорбившись, выглядел так, словно хотел что-то сказать, но боялся спугнуть сон.

«Подожди здесь, — внезапно сказал Моис, — я сейчас зайду и разменяю».

Он вошел в кассу одного из больших кинотеатров на авеню и разменял деньги.

Старичок последовал за ним в здание, его глаза следили за ним с жадным любопытством.

Моис обернулся с разменом и обнаружил нищего у себя под локтем.

Он протянул ему пятнадцать центов.

«В чем дело? — спросил он. — Пил, что ли?»

«Нет, нет», — сказал нищий.

«Почему нет? — нахмурившись, настаивал Моис. — Разве ты не знаешь, что для таких, как ты, ничего другого, кроме выпивки, и нет? На то она и нужна. Для таких людей, как ты».

Потускневшие глаза оживились.

«А теперь иди и выпей три добрые порции спиртного, — продолжал Моис, — и до конца дня будешь как новенький».

Нищий пришел в возбуждение.

Его губы задрожали в нервном восторге, но он не издал ни звука. Пальцами правой руки он ковырял почерневшие и обгрызенные ногти на другой руке. Он прочистил горло, а затем, словно внезапно вдохновленный, снял промокшую шляпу и поднял брови.

Тронутый искренностью чувств старичка, молодой драматург полез в карман и вытащил еще десятицентовую монету.

«На, — сказал он, — купи еще две порции».

Старичок, казалось, был готов пуститься в пляс. Его лицо окрасилось в розовый цвет, как щеки старухи.

Из его глаз выкатились две мутные слезы. Моис смотрел на него, нахмурившись.

«Когда-то ты был молод, как я сегодня, — произнес Моис вслух, уставившись на макушку старичка, которая казалась грязной и лысой, несмотря на редкие волосы, и живой».

«Может быть, у тебя были амбиции, а потом случилось что-то обыденное, и ты их утратил. А теперь ты слоняешься вокруг и клянчишь пятачки. Это интересно. Маленький старичок, просящий пятачки под дождем».

Нищий жадно улыбнулся, а затем рискнул тихонько рассмеяться.

Он подошел ближе к Моису и задрожал.

«Просишь крохи, — продолжал Моис, еще сильнее нахмурившись, — а по ночам, когда остаешься один, проклинаешь себя за воспоминания, которые не умирают. Э?» Он внезапно посмотрел в потускневшие глаза и улыбнулся.

Старичок энергично закивал. Он перевел дыхание и стоял, глядя на Моиса с открытым ртом, а его щеки сморщились, словно он собирался заплакать.

Его дыхание дохнуло на молодого драматурга, и тот отвел нос.

«Странно, — возобновил он, — вот у тебя есть четвертак, и у меня есть четвертак, а мы все равно такие разные. Разве это не странно, старина? И все же именно неизбежное неравенство людей делает нас братьями».

Нищий хотел что-то сказать. Моис замолчал и с интересом посмотрел на круглое лицо, подергивающиеся ноздри и губы, которые шевелились, собираясь заговорить.

«Никто не говорил со мной так, как вы, — сказал он, — никто».

И он перевел дыхание и с каким-то странным выражением уставился на своего благодетеля.

Он прикусил ноготь и опустил голову. Казалось, он внезапно оказался во власти великой душевной борьбы, ибо его лицо стало серьезным.

Это длилось мгновение, а затем он посмотрел на Моиса.

«Вы... вы хотите, чтобы я пошел с вами», — сказал он и почесал за ухом.

«Я пойду, если хотите», — повторил он.

«Пойти? Куда?» — спросил Моис, и его глаза оживились.

«О, куда угодно, — сказал старичок. — Я не привередлив, если вы тоже».

Он часто дышал и потянулся к ладони своего покровителя.

В его лице зажегся глубокий свет. Его потускневшие глаза стали сильнее. Их вопрошающий взгляд исчез, и они горели в своих влажных глубинах.

Теперь они смотрели в глаза Моиса с материнской интенсивностью, и их улыбка ошеломила искушенность молодого драматурга.

Старичок продолжал тяжело дышать, пока его не начало трясти.

Он внезапно взял инициативу на себя.

«Идем, — сказал он, схватив Моиса за ладонь и сжимая ее. — Я знаю место, где можно снять комнату подешевле и где нас не побеспокоят. Место не ахти, но идем».

Он во второй раз сжал ладонь, которую держал.

Глубокий свет, появившийся в его собачьем лице, смягчился, и из глаз снова покатились две слезы.

Он всхлипнул, перехватывая дыхание.

«Я... я не пью, — сказал он, — я голоден, но я могу подождать... пока мы не закончим».

Он кокетливо сиял сквозь слезы и поглаживал руку молодого драматурга.

«Я могу подождать», — повторил он, поднимая синие губы к Моису, его лицо преобразилось и светилось розовым.

«Понятно», — сказал Моис, непроизвольно отдергивая руку. Он хотел что-то сказать, но снова непроизвольно повернулся и поспешил прочь, перейдя на бег, как только оказался под дождем.

Лицо старичка поникло.

Он медленно пошел, глядя ему вслед.

Он стоял с непокрытой головой, пока дождь барабанил по его промокшей фигуре, и смотрел на бегущего молодого драматурга.

Пока он стоял, глядя ему вслед, его сморщенное лицо наполнилось странной нежностью, и слезы капали из его глаз.

Редакционные статьи и объявления

Эмма Гольдман в Театре изящных искусств

Начиная с вечера воскресенья, 21 ноября, Эмма Гольдман прочтет девять новых лекций в самом интересном театре города — Театре изящных искусств, чикагском доме «Ирландских игроков», труппы мисс Хорниман, продюсерской компании «Игроки мисс Барнсдолл» и т. д. Полный список лекций можно найти на странице 44.

Первая лекция, о «Готовности» — что ж, если вы слышали дебаты Поуиса и Брауна в прошлое воскресенье и согласны с Марджери Карри, что мистер Браун затронул корни проблемы, то я умоляю вас послушать Эмму Гольдман. Мистер Браун сказал что-то о том, что реальная проблема заключается в том, предпочитают ли люди убивать или быть убитыми. Я едва могла поверить своим ушам... Если вы хоть раз послушаете Эмму Гольдман, говорящую об основах, вы больше никогда не попадетесь на удочку сентиментальности.

Помогут ли наши читатели?

Существует прекрасный план, как помочь The Little Review прожить третий год. Он заключается в следующем:

Если наши читатели будут заказывать книги через Gotham Book Society, мы будем получать определенный процент со всех продаж. Эта договоренность была достигнута с издателями, так что любую книгу, которую вы хотите, независимо от того, указана она на наших страницах или нет, можно приобрести по той же цене, по которой она продается у вашего местного книготорговца, а иногда даже дешевле. Подробную информацию вы найдете на странице 50 этого выпуска.

Радикальные журналы не становятся популярными, и проблема ежемесячного покрытия производственных расходов действительно отчаянная. Если на этот план будет хороший отклик, мы должны будем покрывать за счет него основную часть наших издательских расходов, и тогда сможем направить наши силы на улучшение качества журнала. Пожалуйста, помните об этом при заказе книг. Для нас это будет значить очень многое!

Кружок русской литературы

В ответ на многочисленные запросы о группе по изучению русской литературы мы рады сообщить, что эта идея находится в процессе реализации. В начале января группа соберется и приступит к посещению регулярных лекций. Курс будет вести русский, хорошо известный читателям The Little Review. Желающим присоединиться к этому приключению предлагается присылать свои имена и адреса по адресу: Fine Arts Building, 834.

Джон Каупер Поуис о войне

Марджери Карри

Это был самый настоящий, самый ужасный толчок, потрясший культ Джона Каупера Поуиса в вечер дебатов между мастером и Морисом Брауном из Little Theatre. Великий, появившийся в черном облачении, сквозь свои дельфийские, освобожденные, ослепляющие облака пара непогрешимых высказываний, должен был разгромить предположение о том, что война — это зло, которого можно избежать и к которому не следует готовиться военными методами. Морис Браун должен был защищать это предположение.

Едва ли полмесяца прошло с тех пор, как среди поклонников храма возник первый ропот недовольства, когда их идол, прекрасный, язвительный, пламенный, выступил в развевающихся черных одеждах и провозгласил, что в этой великой войне многих наций «желчь, витриол, полынь и нечистоты человечества сгорают, очищаясь от очищенной плоти человечества; что тогда человечество преображается, пока страсть ненависти едва отличима от страсти любви».

Сам мастер был славным стервятником войны. Возвышаясь там, на сцене Little Theatre, черный, огромный, одинокий под бескрайним оранжевым небом, густо исчерченным черным, фиолетовый свет откуда-то касался багрянца его лица — а рядом с ним в этом великом одиноком космосе переливающаяся изумрудная чаша на высоком пьедестале из слоновой кости. Эта маленькая, маленькая переливающаяся чаша, слоновая кость, бескрайний покой вселенной, никаких запекшихся сгустков, свисающих с клочьев тел, разорванных и запутавшихся в колючей проволоке траншей, никаких криков — только одно огромное черное движущееся нечто.

«Война — великое зло и ничем не оправданная несправедливость? Я не могу этого видеть. Пацифистская борьба за существование — это лишь более подлая борьба. Глупцы те, кто считает целесообразным или возможным искоренить войну; они негодяи, если, считая это возможным или целесообразным, они все равно продолжают пацифистский крестовый поход».

Затем последовала картина хорошо управляемой нации во время войны, режим возвышенного социализма — обобществление всех денег, повышение подоходного налога, богатые платят за нужды бедных; та, которую когда-то считали оборванной девкой из лондонского Ист-Энда, теперь стала спасительницей своей страны, в своем потенциальном даре сына призывному пункту своей страны; высокая цена, установленная теперь на плоть и кровь, даже самую смиренную.

Что ж, вся эта героическая радость и социализм на тонком льду — в конце вечера было объявлено, что на следующей неделе темой будет Уолт Уитмен. Слава небесам! Пусть его народ послушает Джона Каупера Поуиса об Уолте Уитмене. О них он должен говорить — об Уолте Уитмене, об Оскаре Уайльде, о Гюисмансе и Ришпене, о Мильтоне, Фике, Бодлере, Гёте и Шекспире. О них он говорит божественно. Мир и война, право слово!

А дебаты? Там стоял Морис Браун в доблестной оппозиции, действительно «идеалист и фанатик», как назвал его оппонент, не добавив «ясно мыслящий», отвергающий искушения наслаждаться очевидным и легким романтизмом о сладком приличии смерти за свою страну, со всеми разговорами о защите любимых от рук разорителя. Были даже те, кто понял мистера Брауна, когда его храбрость и пророческое видение позволили ему осмелиться сказать такие вещи, как: «Лучше быть убитым, чем убивать. Воздерживаться от борьбы с насилием, когда жертвами могут стать ваши самые близкие люди, — это не значит вставлять палки в колеса упорядоченной вселенной Бога. Это вопрос того, чтобы посмотреть в лицо Богу, который внутри вас». Что касается достоинств дебатов, то вопрос о войне и ее предотвратимости не был затронут в практических аспектах, за исключением одного человека, который председательствовал на собрании и в три разумных момента обсудил экономические и доказанные стороны войны. The Little Review — не трактат, и мы можем пропустить это как нечто само собой разумеющееся.

И после всего этого, из аудитории в двести двадцать человек — когда они переполнили Little Theatre, они направились в Актовый зал Театра изящных искусств — восемьдесят четыре человека встали, чтобы объявить о своем убеждении, что война не является злом, ее нельзя избежать и к ней следует готовиться военными методами, а около шестидесяти других встали, чтобы выразить противоположное убеждение! Голосование было по существу вопроса.

Театр

ВАШИНГТОНСКИЕ ИГРОКИ

Сакс Комминс

Будь я самопровозглашенным апологетом «Вашингтонских игроков», я мог бы с любезной справедливостью сказать, что «их работы стоят не так много, как их старания, но их старания героичны». Но я не склонен прощать этих энтузиастов, чей энтузиазм стал осторожным, чьи идеалы безобидны, чьи контуры размыты неразборчивым дилетантизмом, которые в отсутствие доминирующей индивидуальной характеристики беспомощно барахтаются в несбалансированной, нехудожественной программе, которую, к счастью, спасает лишь восхитительная сатира мистера Фила Меллера «Муж Елены».

«Важно не то, от чего вы себя освобождаете, а то, для чего». — Давайте посмотрим, действительно ли «Вашингтонские игроки» освободились от бродвейской традиции «достижения цели», от принесения в жертву художественного ради удобного и от страха оскорбить щедрых критиков нью-йоркской прессы и, попутно, доверчивую публику. «Что они сделали такого, в чем есть элемент дерзкой, бодрящей мысли?» — спросили одного из членов продюсерской группы. «Честь моей леди, одна из прошлогодних пьес», — был его ответ. Тем, кому не посчастливилось увидеть этот псевдофеминистский трактат — Джордж Бродхерст, вытесняющий Ибсена в свободном театре, — мне не нужно говорить, какое возмущение вызвало это замечание. И те, кто видел «Лунный закат» в той же программе, не могли быть более антагонизированы, чем я, когда услышал столь глупое утверждение: «Если бы у нас было больше таких пьес, как «Лунный закат», мы бы создали в Америке эквивалент кельтского возрождения». Это ли то, «для чего» «Вашингтонские игроки» себя освободили? Даже если бы «Лунный закат» имел какую-то ценность сам по себе, заслуживали бы они хоть какого-то признания за стремление, которое является лишь условной имитацией? Я воспринимаю эти случайные высказывания членов организации критически, потому что заметно отсутствие настойчивых, глубоко индивидуализированных усилий, потому что существует правило большинства, безликость безвкусной смеси, преобладающая в атмосфере вокруг Band Box. Они успешны — к сожалению.

Рассмотрим нынешнюю программу. Показал ли комитет по чтению пьес хоть какое-то отличие, которое отличало бы его от тех бродвейских театральных агентств, которые поставляют синдицированные острые ощущения по требованию? Не составили ли они свою программу без всякого учета баланса, по водевильной формуле, следующим образом: один занавес на текущую тему — конечно, войну; одна пьеса, скроенная и измеренная для звезды, неудачная, чтобы подготовить вас к средней части, в данном случае удивительно умной сатире Фила Меллера; а затем финал — (Да, они переросли Бродвей; они не размахивают большим американским флагом в качестве грандиозного финального номера) — в таком духе: «разве не было бы очень мило показать что-то причудливо языческое, чтобы показать, что у нас есть представление о прекрасном?» Voilà — целое есть сумма его частей, математически точно, да; но «кто знает, не равняется ли дважды два пять» в науке эстетики, если таковая существует.

Где, я не могу понять, их провозглашенное стремление находить пьесы, которые соответствуют художественным достоинствам, которые, как они хотели бы нас убедить, требует нью-йоркский театрал? Если такая публика существует, думают ли они и выбирают ли для них, уверенные в том, что терпеливые сторонники этих стерильных движений «Малого театра» потерпят такую эксплуатацию? Настолько ли их самоуспокоенность полна, что они могут игнорировать каждое требование, которое налагает движение «Нового театра», и при этом выйти сухими из воды? Когда я использую термин «Новый театр», я имею в виду его в стриндберговском смысле, новый и совершенно иконоборческий театр, который не потакает никакому мнению, чья заслуга заключается исключительно в индивидуальном и художественном отличии, театр, в котором есть нечто от «постоянной легкой новизны».

«Огонь и вода», открывающая программу пьеса Херви Уайта, — это принесение искусства в жертву богу своевременности, глупый аргумент, недраматичный эпизод, добродетельная мольба против войны, которая позволяет автору высказать некоторые абстракции о братстве и равенстве, совершенно не заботясь о напряженности или драматических возможностях ситуации. Бродвей знает лучше. Они, по крайней мере, одновременно своевременны и зрелищны и не изливают столько того, что Ницше называет «моральной кислотой».

«Ночь снега» Роберто Бракко, кажется, выбрана якобы для того, чтобы позволить мистеру Ральфу Родеру охватить как можно большую площадь сцены за сорок пять минут монотонных жестов под мелодичное обязательство голоса, изрыгающего второсортные гамлетовские самобичевания. Она рассказывает историю человека, наполовину джентльмена, наполовину бродяги, который любит плакать об этом, пока его любовница и мать предаются до пресыщения болезненно сладкой жертвенности. «Я его ма-ма-ша» и так далее. Каким облегчением была пьеса Меллера — пьеса, которую даже нельзя было загрязнить ее окружением. Я думаю, Анатоль Франс был бы рад ее написать. «Муж Елены» — это нечто гораздо большее, чем историческая интерпретация фазы Троянских войн. Это правда! Меллер больше чем умен. Он знает так же хорошо, как Франс, что «история — это сборник лжи».

«Антик» Перси Маккея — это обескровленная языческая попытка, которая, несмотря на очаровательную Лупокову, была чрезвычайно утомительной. Я мало что из нее услышал, настолько плохой была дикция актеров, и за свое сосредоточенное внимание я был вознагражден бессвязной попыткой пересадить Пана в бесплодную, бесцветную Новую Англию. Интересно, читал ли мистер Маккей «Дени Л'Оксерруа» Патера?

По крайней мере, «Вашингтонские игроки» претендуют на желание, пусть даже в неверном направлении. Преодолеют ли они добродушную похвалу, которую они так щедро получают от некритичных критиков? Созреют ли они достаточно, чтобы признать ошибки своего младенчества? Еще есть надежда, что их можно спасти от успеха. Где тот сильный, возможно, тиранический индивид, который может это сделать?

«Литва»

Тот, кто не видел постановку «Литвы» Руперта Брука в Little Theatre, упустил отличное, хотя и неважное драматическое удовольствие. Это самая «эффективная» вещь в своем роде, которую я когда-либо видел в Чикаго. Это один затяжной и непрекращающийся содрогание от начала до конца.

Руперт Брук — герой этого случая. Его пьеса — это то, что нужно. Тема — гость, который останавливается в отдаленной крестьянской хижине и оказывается убит в своей комнате, пока спит. Брук добавил изюминку, сделав гостя вернувшимся сыном дома, который исчез, когда ему было тринадцать. Взяв эту избитую идею, Брук вылепил ее с непревзойденным мастерством. И результат — этюд в ужасе и патологии, яркий, художественный, и по своему воздействию на аудиторию сравнимый только с наблюдением за родами. Трое из актеров справились с требованиями. Миссис Браун в роли хромой дочери внесла практически всю человеческую атмосферу, которая там была. Мириам Кипер поддержала ее. Аллан Макдугалл в роли слабоумного сына трактирщика добавил несколько отличных моментов. Остальные мужчины, однако, были совершенно неуспешны в своих усилиях. Морис Браун в роли крестьянского отца, как и остальные, не смог создать впечатление, которого требовала пьеса, угрюмое, мрачное, мужественное, уныние. Но оно было там, несмотря на них.

Возражение

Почему у людей такие глупые реакции на пьесы, поставленные Чикагским Little Theatre? Я не знаю. Легко объяснить, почему они говорят приглушенными тонами при входе; почему они почти ходят на цыпочках; почему они просят программы почти с благоговением; и почему иногда они прекращают болтовню, когда свет медленно гаснет. Причины этих действий и их объяснение очевидны. И все же — после спектакля! Какие глупые, слабоумные замечания по поводу программы! Это «уведомление», напечатанное выше о первой программе их четвертого сезона — чего оно стоит как критическая статья, как рецензия или даже как отчет о событиях, которые оно так банально и знающе претендует объяснить? «Миссис Браун в роли хромой дочери... Мириам Кипер поддержала ее. Макдугалл... добавил несколько отличных моментов... Морис Браун... не справился с остальными». Какой вздор! Наблюдая за пьесой Брука, вы не осознаете, что смотрите на «миссис Браун в роли хромой дочери» или Мириам Кипер в роли матери, Макдугалла в роли сына трактирщика или мистера Брауна в роли отца. У вас нет времени беспокоиться об этой части вашей реакции. Ваше подчинение пьесе и актерам слишком сильно и напряженно. Обычное дело — беспокоиться после спектакля, расспрашивая участников — кто играл эту роль? — кто играл ту роль? А затем, после часов или дней взвешивания и поверхностного балансирования, написать «рецензию». Снова я спрашиваю: почему люди так глупо реагируют на пьесы в этом театре? Это не адекватный или честный способ смотреть на пьесу, подобную пьесе Брука, или на игру, подобную игре труппы Little Theatre. В этой пьесе, так же как и в «Троянках», они близко подошли к тому, чтобы потерять себя в «безличном идеале» или «одной традиции», о которых мистер Поуис так горячо говорил в предыдущей статье в The Little Review. За исключением Макдугалла и Моземана, которые всегда остаются Макдугаллом и Моземаном, мы смотрели пьесу — и забыли собрать ингредиенты и основы неизбежной рецензии.

Обсуждение книг

Вдохновленный издатель

Перефразируя библейскую поговорку: Самсон среди вас, филистеры! Этот причудливый гигант, русская литература, штурмует англосаксонский мир; и уже не аптечными дозами, в отдельных книгах, а лавинами. Практичный мечтатель, Альфред А. Кнопф, полон решимости затопить эту страну лучшим и почти лучшим, что было написано в России, и он делает это в большом масштабе, потоками и ливнями. Такой головокружительный список публикаций: Гоголь, Гончаров, Лермонтов, Горький, Андреев, Гаршин, Кропоткин; и он собирается дать нам Сологуба, Кузмина, Ропшина! И он дал нам «Homo Sapiens» Пшибышевского, книгу, о которой я годами жужжу в уши своим американским друзьям, книгу, которая взволновала меня больше, чем любое другое произведение искусства, — я говорю это буквально. Мистер Кнопф представил еще одну новую особенность на книжном рынке: он выбирает переводчиков из тех, кто знает три вещи — русский, английский и как писать, — чтобы читатель был избавлен от пытки продираться через плохо сделанный перевод с французской версии немецкого перевода с русского (примеры? Вспомните «Санина»!).

Литература подобна народу; если вы хотите ее узнать, вы должны знать не только ее Кромвелей и Наполеонов, но также ее Асквитов и Вивиани; не только ее Шекспиров и Гёте, но и ее Уэллсов и Зудерманов. Тургенев, Достоевский, Толстой не исчерпывают русскую литературу девятнадцатого века, хотя они являются величайшими романистами своей эпохи. Есть много интересных сторон русской жизни, которые не отражены на полотнах великого Трио, но были написаны, возможно, второстепенными художниками, которых мы не можем позволить себе упустить, если намерены получить ясный обзор этой своеобразной жизни и ее своеобразной литературы.

Отсюда Гончаров и его «Обрыв». В России он стоит в одном ряду с Тургеневым. Без тонкого лиризма последнего Гончаров представляет собой объективного художника, если это возможно, в изображении жизни дворянства, класса, который либо игнорировался, либо карикатурировался писателями с тенденцией. В «Обрыве» мы сталкиваемся с Райским, Верой, бабушкой, уходящими типами романтического дворянства, чьи страсти и трагедии так же волнующи и человечны, как и у более демократических элементов общества.

Гаршин — еще один писатель, доселе неизвестный английскому миру. Его «Сигнал и другие рассказы» мучительно русские. Гаршин — продукт восьмидесятых годов, эпохи «малых дел», когда тяжелый сапог Александра III загнал в подполье все, что было идеалистического в его стране. У беспочвенной интеллигенции была альтернатива: превратиться в ретроградов или сойти с ума. Доля Гаршина была с последней категорией. Его немногие рассказы болят черной меланхолией, которая в конце концов сбросила его с лестницы — его последний полет. Его военные впечатления захватывают смиренной русской грустью; они общечеловеческие, универсальные; но «Attalea Princeps», символическая сказка об экзотическом растении, томящемся в теплице — кто, кроме соотечественника безумного Гаршина, постигнет ее глубокую трагичность!

Переиздание «Идеалов и реалий русской литературы» Кропоткина будет полезно критически настроенному студенту русской литературы. Я говорю «критически», ибо, хотя книга богата материалом, личные взгляды автора и его оценки писателей значительно устарели и испорчены либеральной тенденцией «друзей проблем».

Ниже приведены другие рецензии на публикации мистера Кнопфа. Самая важная из них — «Homo Sapiens» Пшибышевского. Она заслуживает специальной статьи. Смотрите следующий выпуск!

Homo Monstrosus

«Тарас Бульба», Николай Гоголь. Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф.

Его сожгли на костре, прикованного железными цепями к большому дереву. Пламя лизало его ноги, светясь на его старом лице, изрытом и огрубевшем в битвах, освещая серебро его свирепых усов...

Из покрасневших теней, которые падали на него, как мантия, можно было видеть, как его губы изгибаются в улыбке, презрительной и высокомерной, и он повернул глаза к Днепру, где лодки его братьев отчаливали под дождем свинца.

«Прощайте, товарищи! — крикнул он им. — Поминайте меня, да приходите сюда снова весной, да погуляйте хорошенько!»

А затем он повернулся к ляхам, против которых вел войну и которые знали его как ворона степи.

Огонь поднялся выше хвороста, и большое дерево горело. Из пламени раздался голос героя...

«Будет со временем царь из русской земли, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему».

Так умер Тарас Бульба, казак.

В наши дни, когда кожа человека — его самое жадно оберегаемое достояние, а лепетание бледных, красивых слов — его величайшая слава, Тарас Бульба врывается в Америку, фигура, в которой есть нужда. На своем черном коне он скачет, его чуб развевается на ветру, его меч описывает большие круги над головой, его тело наклонено над блестящей шеей скакуна, а голос звенит боевым кличем казака.

Он — вечный воин, грабящий герой, похотливый рыцарь битвы, чертовски сильный человек с кипящей кровью в жилах и дикой радостью жизни в сердце.

Тарас и два его сына, Андрий и Остап, с грохотом скачут по русской степи с дикой лавиной Запорожья. Они сражаются и пируют, и их дела могучи — могучее дел, о которых пел Гомер, и подвигов, которые набросал Вальтер Скотт. Рядом с Тарасом Айвенго бледнеет до жестяной куклы, Одиссей — до дамского угодника.

Что за книга!

Если вы знаете Гоголя по его «Мертвым душам», «юмористической» классике России, вы с изумлением прочтете его «Тараса Бульбу». Это Рабле с мечом. Сквозь его страницы звенят крики битвы и гаргантюанской мужественности — Homo Monstrosus...

Раз или два бледное лицо женщины выглядывает из них, и Гоголь пинает его обратно своим казацким сапогом.

«Хочешь огня, Остап? Хочешь безумной крови в сердце? Поезжай со мной через степь к шатрам Запорожья...»

Когда я закрыл книгу, и ее красные крики все еще звенели у меня в ушах — со старым Тарасом, все еще горящим у большого дерева, и волшебной степью, простирающейся передо мной, — я подумал о бардах с детскими ленточками и сварливых придирах американской литературы — и улыбнулся...

Давай, Бульба, в Америке еще есть кровь, которая не высохла, еще есть сердца, которые не превратились в розовые салфетки.

Добро пожаловать! Громче кричать для меня ты не можешь, больше важничать ты не можешь. Твоя душа, покинувшая твое горящее тело, смеялась и ревела, прокладывая себе путь на небеса...

Горький в лучшем и худшем виде

«Челкаш и другие рассказы», Максим Горький. Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф

Максим Горький — самый бедный и самый неровный из русских писателей. Он — или был — первопроходец. Он пришел, стеная с одиноких дорог, где бродяга спит под звездами и задается вопросом, что есть в жизни. И его тупые, горькие жалобы с лейтмотивом свирепости вскоре зазвучали по всему миру. Когда большинство русских гениев боролось за то, чтобы «идти в народ», Горький имел преимущество выхода из народа.

Сборник рассказов Горького Альфреда Кнопфа под названием «Челкаш» — это Горький в лучшем и худшем виде. Я нахожу в нем некоторые из его лучших рассказов, отвратительно написанных, усеянных грубыми «жемчужинами» философии, разбитых ненужными морализаторствами. Например, его «Двадцать шесть и одна». В нем Горький пишет о своей бессмертной пекарне. В юности Горький проводил свои дни в пекарне. Раз за разом он рисовал ее, в других рассказах лучше, чем в этом. Но в данном случае пекарня — лишь фон; обычно это главная тема. Таня, маленькая девочка, каждое утро заходит, чтобы сказать «Привет» двадцати шести пекарям. Они дают ей маленькие пирожные. Она — единственный «луч сладости» в их жизни. Они смотрят на нее как на дочь, как на святыню. И именно Таня пробуждает в них на несколько мгновений каждый день нечто, приближающееся к утонченности. Появляется ужасный франт, дамский угодник. Он соблазняет каждую даму, на которую кладет глаз; это его хвастовство. Пекарям он нравится: он «джентльмен» и очень демократичен. Но однажды, когда он хвастается, главный пекарь приходит в возбуждение и упоминает «Таню». Франт хвастается, что соблазнит ее. Следует спор. Через месяц франту это удается. Пекари становятся свидетелями «падения» девушки. Когда она выходит из комнаты франта, улыбаясь, счастливая, они собираются вокруг нее, плюют в нее, поносят и оскорбляют ее. Никакие имена, которые они могут придумать, не достаточно плохи. Они впадают в безумие брани. Но они не бьют ее. Тупо осознавая, что «бог» умер, они возвращаются к работе.

«Челкаш», первый рассказ в книге, — это Горький на своей «родной почве» — бродяга, пират, дорожный вор. Он рисует его осторожной кистью и уверенностью в своем предмете. В «Степи» он делает то же самое. «Перекати-поле» и «Товарищи», последний — лучший рассказ в томе, также являются вариациями темы бродяги — обездоленного. Но именно в таких рассказах, как «Однажды осенью», «Товарищи», «Зеленый котенок» и «Ее любовник», Горький раскрывает свой величайший гений и свою величайшую слабость. Он может чувствовать их, воображать их, видеть их, но по какой-то причине не может их написать. «Однажды осенью» мог бы стать одним из самых сильных мировых классиков.

Все рассказы в томе — работа «первого» Горького — горького, мелодраматичного, возмущенного Горького. В целом они не так хороши, как сборник рассказов, написанных в тот же период и переведенных в томе под названием «Орлов и его жена». Горький все еще жив, и он научился писать. Его более поздние рассказы, сочиненные в Италии «вторым» Горьким, чахоточным, созерцательным, ясновидящим Горьким, зрелые, почти мягкие. Но они больше не характерны. Кто угодно мог бы их написать, кто угодно с небольшим гением и большим количеством свободного времени. Но рассказы «Челкаша» и рассказы в «Орлове и его жене» — их не писал никто, кроме Горького, и хотя они уступают по мастерству продуктам Чехова и Андреева, американский читатель найдет их, возможно, более интересными.

Два мастера и мелкий монстр

«Ангелочек», Леонид Андреев. Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф.

«Русские силуэты», Антон Чехов. Нью-Йорк: Charles Scribner’s Sons.

«Точка перехода», Михаил Арцыбашев. Нью-Йорк: B. W. Huebsch.

«Очаровательные ребята, эти русские», — сказал мой друг. «Когда дело доходит до описания процессов, ментальных и физических, изнасилования, самоубийства, инцеста, поджога, резни и болезней, им нет равных...» Поэтому я пользуюсь случаем, чтобы швырнуть две недавно переведенные русские книги в моего друга, надеясь, что они приземлятся на его толстую голову.

Первая книга, которую я швыряю в моего друга, — «Ангелочек» Андреева. Это сборник рассказов. В новом томе, выпущенном мистером Альфредом Кнопфом, пятнадцать рассказов, и все они — маленькие шедевры. Есть один рассказ о собаке, «Кусака». Только Анатоль Франс сравнялся с ним. Есть другой рассказ, «Марсельеза». Это идеальный рассказ. Это Киплинг в своем лучшем виде плюс аромат, нота, нечто серьезное и глубокое, чем умеют владеть только русские, чего Киплинг никогда не достигал. Есть один рассказ, «В подвале». Я надеюсь, что мой друг подавится этим рассказом. Так ему и надо.

Но «Ангелочек» выделяется из пятнадцати. Он о маленьком мальчике, горьком, одиноком парне, чья мать пьет и бьет его, чей отец умирает от чахотки, и который в свою очередь рычит и издевается над своими товарищами по играм и плачет по ночам, потому что его сердце такое пустое и тяжелое. В этом рассказе Андреев достигает пронзительной деликатности прикосновения и мрачной красоты, которую даже его бывший современник Чехов никогда не превосходил.

«Ангелочек» — самый красивый рассказ, который я когда-либо читал.

Чехова тоже перевели снова. Сборник фрагментов, вибрирующих эпизодов, настроений и изысканных детских рассказов под названием «Русские силуэты» был выпущен Scribners’.

Будучи лучшим художником, чем Андреев, более проницательным, более сдержанным, более тонким, Чехов, по моему мнению, тем не менее лишен той вибрации, которую автор «Семи повешенных» вкладывает в свои рассказы. Андреев владеет пером Достоевского с немного более тонкими чернилами. Чехов — это фрагментированный Тургенев. Он оставил после себя серию маленьких полотен, так тонко сделанных, так искусно страстных... что ж, я швыряю его в моего друга без дальнейших церемоний...

...Это тот чахоточный негодяй Арцыбашев, который вызвал большую часть проблем. Черт возьми его и его эротические самоубийства. Его последняя переведенная книга, выпущенная Huebsch, — безвкусная шутка. Она называется «Точка перехода». В ней все персонажи, кроме одного, совершают самоубийство, все женщины «испорчены». Всякий раз, когда двое или более его гениальных персонажей собираются вместе, они немедленно вступают в спор о тщетности жизни, идиотизме существования и так далее, и так далее. И проблема в том, что Арцыбашев умеет писать, красиво, остро и иногда великолепно. В «Санине», например, в «Миллионере» есть пассажи лучше, чем у Андреева, лучше, чем у Чехова, лучше, чем писал любой писатель. Но книги искажены, полны пубертатных морализаторств, дышат больной похотью и сентиментализированным насилием — и «Точка перехода» — худшая из них на сегодняшний день. Работа Арцыбашева находится в том же отношении к русскому реализму, в каком работа Поля де Кока находится к французской чувственной утонченности.

ВЗРОСЛЕНИЕ АМЕРИКИ

ВАН УИК БРУКС

Исследование американских идеалов и реальности: стремления и исполнение.

Что препятствует зрелости нашей литературы и жизни?

В нашем искусстве, нашей политике, наших письмах можно проследить мучительные тропы «интеллектуала» и «обывателя». Они происходят от Джонатана Эдвардса и Бенджамина Франклина соответственно.

Во всех книжных магазинах $1.00 нетто.

Куда они ведут?

Прочтите книгу: она знаменует шаг вперед в американской критике.

Published by B. W. HUEBSCH, 225 Fifth avenue, New York City.

НОВАЯ КНИГА ЭМИ ЛОУЭЛЛ

ШЕСТЬ ФРАНЦУЗСКИХ ПОЭТОВ

Исследования современной литературы

Эмиль Верхарн, Альбер Самен, Реми де Гурмон, Анри де Ренье, Франсис Жамм, Поль Фор

От автора «Мечей и семян мака», «Купола из разноцветного стекла» и др.

Написанная одним из выдающихся ныне живущих американских поэтов, это первая книга на английском языке, содержащая тщательное и подробное исследование, с переводами, знаменитых писателей одной из величайших эпох французской поэзии.

$2.50

THE MACMILLAN COMPANY, Издатели, Нью-Йорк

ЭММА ГОЛЬДМАН

В ТЕАТРЕ ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ, 410 ЮЖНАЯ МИЧИГАН-АВЕНЮ

NOVEMBER 21ST TO DECEMBER 5TH, 1915

ТЕМЫ:

Sunday,
Nov.
21st,
Preparedness, (The Road to War and Disaster)

Tuesday,
Nov.
23rd,
The Right of the Child Not to Be Born

Thursday,
Nov.
25th,
The Message of Anarchism

Saturday,
Nov.
27th,
Sex, The Great Element of Creative Art

Sunday,
Nov.
28th,
The Philosophy of Atheism

Tuesday,
Nov.
30th,
Victims of Morality

Thursday,
Dec.
2nd,
Nietzsche and the German Kaiser

Saturday,
Dec.
4th,
Birth Control

Sunday,
Dec.
5th,
Beyond Good and Evil

ВСЕ ЛЕКЦИИ В 20:15

ВОПРОСЫ И ОБСУЖДЕНИЕ

TICKETS ON SALE AT THE LITTLE REVIEW, 834 FINE ARTS BUILDING

ADMISSION, 50 AND 25 CENTS

ТЕАТР ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ

410 Южная Мичиган-авеню

СКРИПИЧНЫЙ КОНЦЕРТ

Дэвид Хохштейн

В 15:30, 5 декабря.

Программа

1.
Concerto in A major
Mozart

2.
Concerto in D minor
Bruch

3.
(a) Romance
Schumann

 
(b) Two Waltzes
Brahms

 
(c) Air
Nandor Zsolt

 
(d) Valse-Caprice
Nandor Zsolt

4.
Bohemian Folk Songs and Dances
Sevcik

 
Bretislav
 

 
Holka Modrooka
 

Ложи, $10.00. Билеты, $1.50, $1.00, 75 центов. В продаже в Театре изящных искусств. Заказы по почте в FINE ARTS THEATRE, 410 South Michigan Avenue, Chicago.

СМЕСЬ

THE MISCELLANY объединяет иллюстрированные статьи, представляющие интерес для книголюбов и любителей литературных эссе: изящная словесность, искусство и драма входят в ее сферу, а также периодические книжные рецензии.

Частичный список тем, появившихся в 1915 году, выглядит следующим образом:

Утраченное искусство создания книг, Драма Но Японии, Библиотека Фортса, Новые гравюры Логгана и Древнее бумажное производство

Отдел в каждом номере выступает в качестве официального журнала Американского общества книжных знаков.

Второй год издания. Образец по запросу. Выходит ежеквартально. Подписка: $1.00 в год.

THE MISCELLANY, 17 Board of Trade, Канзас-Сити, Миссури, США.

«Подлинный оригинальный голос в литературе» — The Atlantic Monthly.

РОБЕРТ ФРОСТ

НОВЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ ПОЭТ

К СЕВЕРУ ОТ БОСТОНА

ЭЛИС БРАУН:

«Мистер Фрост проделал более правдивую работу о Новой Англии, чем кто-либо — кроме мисс Уилкинс».

ЧАРЛЬЗ ХЕНСОН ТАУН:

«Ничего более великолепного, более подлинного, более ошеломляюще великого не появлялось в Америке со времен Уитмена».

ЭМИ ЛОУЭЛЛ в The New Republic:

«Книга необычайной силы и искренности. Выдающееся достижение».

NEW YORK EVENING SUN:

«У поэта хватило проницательности доверить людям книгу о людях, и люди ответили: "Человек, как твое имя?"... Он полностью отказывается от фальши пасторальной песни, классической или современной... Это почвенный материал, а не поддельные буколики».

BOSTON TRANSCRIPT:

«Первый поэт за полвека, который полностью выразил жизнь Новой Англии в своей собственной свежей, оригинальной и привлекательной манере».

BROOKLYN DAILY EAGLE:

«Чем больше читаешь, тем сильнее захватывает, и когда возвращаешься через несколько дней, чтобы найти какой-то отрывок, который не давал тебе покоя, тем лучше понимаешь суть, скрытую под простой и непритязательной формой. The London Times уловила это качество, когда написала: "Поэзия вспыхивает в ней, как когда слабый ветер дует на тлеющие угли"... Это именно тот эффект...»

REEDY’S MIRROR:

«Подлинная поэзия, эти рассказы "К северу от Бостона", они держат читателя с хваткой яркого романа... Я могу лишь отослать своих читателей к "К северу от Бостона", чтобы познакомиться с тем, что кажется мне прекрасным достижением; достижением, которое, безусловно, жизненно важно для величия самой национальной и значимой литературы страны».

ВОЛЯ МАЛЬЧИКА. Первый поэтический сборник мистера Фроста

THE ACADEMY (ЛОНДОН):

«Мы прочитали каждую строчку с тем изумлением и восторгом, которые слишком редко вызывают книги современной поэзии».

NORTH OF BOSTON.
Cloth. $1.25 net, 4th printing.

NORTH OF BOSTON.
Leather. $2.00 net.

A BOY’S WILL.
Cloth. 75 cents net, 2d printing.

34 ВЕСТ 33-Я УЛИЦА, НЬЮ-ЙОРК

HENRY HOLT AND COMPANY

 

Роман о старой Ирландии

СТРАСТНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Э. ТЕМПЛА ТЕРСТОНА,

автора «Открытого окна», «Города прекрасной чепухи» и др.

Этот новейший роман мистера Э. Темпла Терстона открывает для автора совершенно новую область. Среди диких мест Ирландии, в краю самых причудливых суеверий, он прослеживает историю романтической жизни и смерти молодого поэта, чья блестящая многообещающая карьера была разрушена посреди трагедии. Дух волшебства витает над всем повествованием, пронизанным кельтским очарованием и странным, неуловимым вдохновением ирландского горного склона.

В переплете, 1,30 долл. нетто

D. APPLETON AND COMPANY

Издательство — Нью-Йорк

Виолетта с Пер-Лашез

Анны Струнски (миссис Уильям Инглиш Уоллинг)

История девушки со свободным разумом. В ней прослеживается духовное развитие особо одаренной личности, а также развитие каждого человека в той или иной степени.

Виолетта — пылкое создание, более живое, чем большинство людей, отдающее себя и свое искусство социальной революции, важной частью которой является женское движение.

Cloth, 12 mo., $1.00 net

БИБЛИОТЕКА ИРЛАНДСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Литература, богатая историческими событиями, благородными стремлениями, юмором, романтикой и поэтическим чувством. На ее страницах запечатлены традиции и чаяния народа, яростная драма веков борьбы и священный свет нежности и преданности, который не угасал даже в самые темные периоды истории Ирландии. Не только для ирландца, но и для всех, кто интересуется лучшей литературой, литература Ирландии представляет особый интерес.

Уже вышедшие тома

ТОМАС ДЭВИС. Избранная проза и поэзия. Под редакцией Т. У. Роллстона, магистра искусств. Только что исполнилось столетие со дня рождения этого поэта и патриота. Это издание содержит полные подборки лучших его исторических и политических эссе и стихов.

ДИКАЯ ОХОТА НА ЗАПАДЕ. У. Г. Максвелла. Одна из лучших книг об охоте, когда-либо написанных, и первая из серии книг о спорте и путешествиях в Ирландии, написанных ирландцами за рубежом.

ЛЕГЕНДЫ О СВЯТЫХ И ГРЕШНИКАХ. Под редакцией Дугласа Хайда, доктора права. Богатство фантазии и басен в ирландском фольклоре и легендах, переведенных с гэльского и других достоверных источников одним из главных деятелей Гэльской лиги.

ЮМОР ИРЛАНДСКОЙ ЖИЗНИ. Под редакцией Чарльза Л. Грейвса, магистра искусств. Уникальная коллекция ирландского юмора, содержащая довольно длинные отрывки как из современных писателей, так и из классиков.

ИРЛАНДСКИЕ ОРАТОРЫ И ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО. Под редакцией профессора Ф. М. Кеттла, Национальный университет Ирландии. Из богатого материала в этой области авторитетным специалистом было отобрано лучшее.

КНИГА ИРЛАНДСКОЙ ПОЭЗИИ. Под редакцией Альфреда Персиваля Грейвса, магистра искусств. В этом томе давно нуждались, и лучшего редактора, чем автор «Отца О'Флинна», было не найти.

Каждый том, формат октаво, иллюстрирован, 1,00 долл. нетто. Комплект в футляре, 6,00 долл.

РУССКИЕ КНИГИ

МЕРТВЫЕ ДУШИ

Николая Гоголя

С предисловием Стивена Грэма

«Мертвые души», написанные Гоголем в 1837-1838 годах, — величайший юмористический роман на русском языке. Это самая популярная книга в России, и она пользуется успехом во всем мире.

«"Мертвые души" — это сама Россия. Персонажи стали национальными типами, и русские ссылаются на них чаще, чем мы на мистера Пиквика, сквайра Вестерна, Фальстафа или Микобера». — Из предисловия Стивена Грэма.

Cloth, 12 mo., $1.25 net

ЧЕРНЫЙ МОНАХ, ПОЦЕЛУЙ, СТЕПЬ

Антона Чехова

Перевод с русского Р. Э. К. Лонга и Аделин Листер Кей

Чехов считается в своей стране самым талантливым из молодых русских писателей. Толстой сравнивал его с Мопассаном. Его произведения выдержали бесчисленное количество изданий в России, но два из вышеперечисленных томов переводятся на английский язык впервые.

Его искусство отличается простотой, оттенками психологической проницательности и тонким юмором. В его рассказах присутствует тот дух постоянства, который живет главным образом в прошлом и будущем и так верно отражает дух России.

«Чехов — истинный импрессионист в широком смысле этого слова. Его цель — не столько развлечь рассказом, сколько погрузить человека душой и телом в данную среду».

— London Evening Standard.

Each, cloth,
12 mo., $1.25 net

Наш полный праздничный каталог расскажет вам больше. Высылается бесплатно по запросу.

Издательство FREDERICK A. STOKES COMPANY, Нью-Йорк

ПОКУПАЙТЕ КНИГИ ЗДЕСЬ

Если вы хотите помочь The Little Review без затрат для себя, вы можете заказывать книги — любые книги — в Gotham Book Society, и The Little Review получит прибыль от продаж. Этим способом The Little Review надеется помочь решить порой сложную бизнес-задачу — независимо от того, указана ли нужная вам книга здесь, Gotham удовлетворит ваши потребности. Цена та же, а во многих случаях значительно ниже, чем если бы вы заказывали напрямую у издателя. Все книги точно соответствуют рекламе. Присылайте почтовый денежный перевод, чек, тратту или почтовые марки. Заказывайте напрямую в Gotham Book Society, 142 W. 23rd St., N. Y., Dept. K. Не забудьте указать отдел K. Вот несколько предложений книг, которые Gotham Book Society продает по ценам издателей. Все цены включают почтовые расходы.

ПОЭЗИЯ И ДРАМА

СЕМЬ КОРОТКИХ ПЬЕС. Леди Грегори. Содержит следующие пьесы женщины, которая занимает одно из трех важнейших мест в современном кельтском движении и несет главную ответственность за ирландское театральное развитие последних лет: «Распространение новостей», «Гиацинт Халви», «Восстание луны», «Галка», «Палата работного дома», «Путешественник», «Тюремные ворота», а также музыку к песням в пьесах и пояснительные примечания. Цена 1,60 долл.

ЧЕЛОВЕК, ЖЕНИВШИЙСЯ НА НЕМУЙ ЖЕНЕ. Анатоль Франс. Перевод Кертиса Хиддена Пейджа. Иллюстрировано. Основано на сюжете старой, но утраченной пьесы, упомянутой Рабле. Цена 85 центов.

СЕРИЯ ПЬЕС DRAMA LEAGUE. Шесть новых томов. Doubleday, Page & Company. Осенние новинки: «Вор» Анри Бернштейна, «Женский путь» Томпсона Бьюкенена, «Апостол» Поля Гиацинта Луазона, «След факела» Поля Эрвье, «Ложная святая» Франсуа де Кюреля, «Платье моей леди» Эдварда Кноблока. По 83 цента, включая почтовые расходы.

КУПОЛ ИЗ МНОГОЦВЕТНОГО СТЕКЛА. Новое издание стихов Эми Лоуэлл. Цена 1,35 долл.

СПОУН-РИВЕРСКАЯ АНТОЛОГИЯ. Эдгара Ли Мастерса. Цена 1,35 долл.

МЕЧТЫ И ПЫЛЬ. Книга лирики, баллад и других стихотворных форм, в которых преобладает мажорный тон жизнерадостности. Цена 1,28 долл.

НЕКОТОРЫЕ ИМАЖИСТЫ. Антология. Лучшие недавние работы Ричарда Олдингтона, «H. D.», Джона Гулда Флетчера, Ф. С. Флинта, Д. Г. Лоуренса и Эми Лоуэлл. 83 цента, включая почтовые расходы.

ПЛАТА ЗА ВОЙНУ. Й. Виганда и Вильгельма Шаррельмана. Пьеса в трех актах, посвященная Друзьям мира. Жизнь в России во время русско-японской войны. Перевод Амелии фон Энде. Цена 95 центов.

ЗОРИ (Les Aubes). Символическая военная пьеса Эмиля Верхарна, поэта бельгийцев. Автор подходит к жизни через чувства и страсти. Цена 1,10 долл.

ДИТЯ АМАЗОНОК и другие стихи Макса Истмена. «Мистер Истмен обладает даром поющей строки». — Вида Д. Скаддер. «Поэт прекрасной формы и чувства». — Уильям Мэрион Риди. Цена 1,10 долл.

ПОЭТ В ПУСТЫНЕ. Чарльза Эрскина Скотта Вуда. Серия бунтарских стихов из Великой американской пустыни, посвященных природе, жизни и всем фазам революционной мысли. Серый картонный переплет, формат октаво. Цена 1,10 долл.

ВЫЗОВ. Луи Унтермейера. «Ни один другой современный поэт не выразил доминирующую мысль времени более независимо и властно». — Philadelphia North American. Цена 1,10 долл.

СТРЕЛЫ В БУРЮ. Артуро Джованнитти, предисловие Хелен Келлер. Эта книга содержит захватывающее стихотворение «Клетка». Цена 1,10 долл.

ПЕСНИ ДЛЯ НОВОГО ВЕКА. Джеймса Оппенгейма. «Воодушевляющий том, полный яростного протеста и великолепия». Красиво переплетен. Цена 1,35 долл.

И ПИППА ТАНЦУЕТ. Герхарта Гауптмана. Мистическая сказка о стекольном заводе в четырех актах. Перевод Мэри Харнед. Цена 95 центов.

АГНЕС БЕРНАУЭР. Фридриха Хеббеля. Трагедия в пяти актах. Жизнь в Германии в XV веке. Перевод Луин Патти. Цена 95 центов.

В ОКОВАХ («Les Tenailles»). Поля Эрвье. В трех актах. Мощное обвинение «брака по моде». Перевод Исидора Аскенази. Цена 95 центов.

ПЕСНИ ЛЮБВИ И БУНТА. Лучшие и прекраснейшие стихи Ковингтона Холла о революции, любви и прочие видения. Цена 56 центов.

ВОЗРОЖДЕНИЕ. Хольгера Драхмана. Мелодрама. О жизни художников в Венеции XVI века. Перевод Ли М. Холландера. Цена 95 центов.

БОЖЕСТВЕННЫЙ БЕЗУМЕЦ. Хосе Эчегарая. Драма в прозе в четырех актах. Перевод Элизабет Говард Уэст. Цена 95 центов.

К ЗВЕЗДАМ. Леонида Андреева. Четыре акта. Взгляд на молодую Россию в муках революции. Время: настоящее. Перевод доктора А. Гудисса. Цена 95 центов.

ПРИЗРАКИ. Роберто Бракко. Драма в четырех актах, перевод Дирсе Сент-Сир. Цена 95 центов.

СКРЫТАЯ ВЕСНА. Роберто Бракко. Драма в четырех актах, перевод Дирсе Сент-Сир. Цена 95 центов.

СЕРИЯ DRAMA LEAGUE. Серия современных пьес, опубликованных для Drama League of America. Привлекательный переплет.

ВОР. Анри Бернштейна. (Только что вышел).

ЛОЖНАЯ СВЯТАЯ. Франсуа де Кюреля.

СЛЕД ФАКЕЛА. Поля Эрвье.

ПЛАТЬЕ МОЕЙ ЛЕДИ. Эдварда Кноблока.

ЖЕНСКИЙ ПУТЬ. Томпсона Бьюкенена.

АПОСТОЛ. Поля Гиацинта Луазона.

Каждая из вышеперечисленных книг 82 цента, включая почтовые расходы.

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ, ТОМ VI. Герхарта Гауптмана. Шестой том, содержащий три поздние пьесы Гауптмана. Цена 1,60 долл.

ЗОРИ (Les Aubes). Символическая военная пьеса Эмиля Верхарна, поэта бельгийцев. «Автор подходит к жизни через чувства и страсти. Его драмы выражают жизненную силу и энергию его народа». Цена 1,10 долл.

ГРЕЧЕСКОЕ СОДРУЖЕСТВО. Альфреда А. Циммерна. Цена 3,00 долл.

ЕВРИПИД: «Ипполит», «Вакханки», Аристофан «Лягушки». Перевод Гилберта Мюррея. Цена 1,75 долл.

ТРОЯНКИ. Перевод Гилберта Мюррея. Цена 85 центов.

МЕДЕЯ. Перевод Гилберта Мюррея. Цена 85 центов.

ЭЛЕКТРА. Перевод Гилберта Мюррея. Цена 85 центов.

ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА. Гилберта Мюррея. Цена 2,10 долл.

ЕВРИПИД И ЕГО ЭПОХА. Гилберта Мюррея. Цена 75 центов.

ОБЩЕЕ

БРОДЯЧИЕ ВОСПОМИНАНИЯ. Уильяма Уинтера. Иллюстрировано. Знаменитый театральный критик рассказывает о своих связях с театром на протяжении двух поколений. Цена 3,25 долл.

ДЕЛО НИРИНГА. Лайтнера Уитмера. Полный отчет об увольнении профессора Ниринга из Пенсильванского университета, содержащий обвинительное заключение, доказательства, аргументы, подведение итогов и все важные документы по делу, с указанием его важности для вопроса о свободе слова. 60 центов, включая почтовые расходы.

ИСКУССТВО КИНО. Вачела Линдсея. Цена 1,60 долл.

НАПИСАНИЕ И ПРОДАЖА ПЬЕСЫ. Фэнни Кэннон. Практическая книга от женщины, которая сама является актрисой, драматургом, профессиональным чтецом и критиком рукописей пьес, а также ставила и режиссировала пьесы. Цена 1,60 долл.

ОБРЫВКИ КОСМОСА. Ментальная автобиография. Лестера Ф. Уорда. Том IV. Четвертый в серии из восьми томов, которые будут содержать собрание эссе доктора Уорда. Цена 2,65 долл.

EVERYMAN’S ENCYCLOPEDIA — лекарство от неэффективности. Это самая удобная и дешевая форма современных накопленных знаний, которая должна быть в каждом классе, каждом офисе, каждом доме. Двенадцать томов в футляре. Тканевый переплет. Цена 6,00 долл.

Три других стиля переплета. Отправьте свой заказ сегодня.

НИЦШЕ. Доктора Георга Брандеса, первооткрывателя Ницше. Цена 1,25 долл.

СИНОНИМЫ И АНТОНИМЫ. Эдит Б. Ордвей. Цена 1 долл.; почтовые расходы 10 центов.

ПАРЛАМЕНТСКИЕ ОТВЕТЫ ШАТТАК. Гарриет Р. Шаттак. Расположены в алфавитном порядке для всех вопросов, которые могут возникнуть в женских организациях. 16-й формат. Тканевый переплет. 67 центов, включая почтовые расходы. Издание в гибкой кожаной обложке. Полностью позолоченные обрезы. Нетто 1,10 долл., включая почтовые расходы.

ЕШЬ И ХУДЕЙ. Вэнса Томпсона. Коллекция ранее не публиковавшихся меню и рецептов Махды, за которые американцы платили пятидесятигинеевые гонорары модным врачам, чтобы избежать трагедии ожирения. Тканевый переплет. Цена 1,10 долл.

СОРОК ТЫСЯЧ ЦИТАТ. Чарльза Ноэля Дугласа. Эти 40 000 прозаических и поэтических цитат отобраны из классических авторов древности и современности, классифицированы по темам, занимают 2000 страниц и снабжены алфавитным указателем. 3,15 долл., включая почтовые расходы.

ПЕЙ И БУДЬ ТРЕЗВЫМ. Вэнса Томпсона. Автор изучил проблему пьянства и постарался написать о ней беспристрастную книгу с сочувственным пониманием пьющего и полным и честным представлением обеих сторон вопроса. Цена 1,10 долл.

КРИК О СПРАВЕДЛИВОСТИ. Антология литературы социального протеста под редакцией Эптона Синклера. Предисловие Джека Лондона. «Эта работа — мировая литература, а также Евангелие универсального гуманизма». Содержит труды философов, поэтов, романистов, социальных реформаторов, отобранные из двадцати пяти языков и охватывающие период в пять тысяч лет. Вдохновляющая для каждого мыслящего мужчины и женщины; справочник для всех студентов, изучающих социальные условия. 955 страниц, включая 32 иллюстрации. Тканевый переплет, веленевая ткань, цена очень низкая для такой большой книги. Цена 2,00 долл. Полукожаный переплет, красивый и прочный библиотечный стиль, особенно подходящий для подарка. Цена 3,50 долл.

МОЕ ДЕТСТВО. Максима Горького. Автобиография знаменитого русского романиста до его семнадцатилетия. Поразительный человеческий документ и объяснение (возможно, бессознательное) русского национального характера. Фронтиспис-портрет. Формат 8vo. 308 страниц. 2,00 долл. нетто, почтовые расходы 10 центов. (Выходит 14 октября).

ШКОЛЫ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ. Джона Дьюи и Эвелин Дьюи. Самое значительное и информативное исследование условий образования, появившееся за двадцать лет. Сейчас время перемен и экспериментов в образовании. Школы вчерашнего дня, созданные для удовлетворения потребностей вчерашнего дня, не соответствуют требованиям сегодняшнего, и повсюду мыслящие люди признают этот факт, разрабатывают теории и проводят эксперименты. 1,60 долл., включая почтовые расходы.

УТВЕРЖДЕНИЯ. Хэвлок Эллис. Обсуждение некоторых фундаментальных вопросов жизни и морали, выраженных в литературе или навеянных ею. Темы пяти исследований: Ницше, Золя, Гюисманс, Казанова и Св. Франциск Ассизский. Цена $1.87.

ЛИТЕРАТУРА

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ. Морис Метерлинк. Эссе, 10 томов, за том — нетто $1.75. Пьесы, 8 томов, за том — нетто $1.50. Стихотворения, 1 том, нетто $1.50. Тома продаются отдельно. Единое оформление, 19 томов. Гибкий переплет из зеленой кожи, тонкая бумага, золотой обрез, формат 12mo. Почтовые расходы оплачиваются дополнительно.

ИНТЕРПРЕТАЦИИ ЛИТЕРАТУРЫ. Лафкадио Хирн. Выдающийся труд. Лафкадио Хирн стал настолько японцем, насколько это возможно для западного человека. В этой книге английская литература интерпретируется под новым углом. Цена $6.50.

БЕРНАРД ШОУ: Критическое исследование. П. П. Хау. Цена $2.15.

МОРИС МЕТЕРЛИНК: Критическое исследование. Уна Тейлор. 8vo. Цена $2.15.

У. Б. ЙЕЙТС: Критическое исследование. Форест Рид. Цена $2.15.

МЕРТВЫЕ ДУШИ. Великая юмористическая классика Николая Гоголя в переводе с русского. Цена $1.25.

НАСЛАЖДЕНИЕ ПОЭЗИЕЙ. Макс Истмен. «Его книга — шедевр», — пишет Дж. Б. Керфут в журнале Life. По почте $1.35.

ПУТЬ СЛАВЫ. Анатоль Франс. Иллюстрировано. 8vo. Тканевый переплет. Английское издание замечательной книги, которую г-н Анатоль Франс написал для продажи в пользу раненых солдат. Оригинальный французский текст напечатан параллельно с английским переводом. Цена $1.35.

СТОЛП ОГНЯ: Профанный бакалавриат. Сеймур Деминг. Рассматривает и подвергает сатирическому и логическому анализу такие вопросы, как: что такое университетское образование? Что такое университетский человек? Что такое аристократия интеллекта? — беспощадно исследуя весь вопрос университетской подготовки к жизни. Цена $1.10.

СЛОНОВЬИ КОСТИ, ОБЕЗЬЯНЫ И ПАВЛИНЫ. Джеймс Хьюнекер. Сборник эссе в хорошо известном блестящем стиле г-на Хьюнекера, некоторые из которых представляют собой критические разборы творчества и личности Конрада, Уитмена, Толстого, Достоевского и молодых русских авторов, в то время как другие посвящены музыке, искусству и социальным темам. Название заимствовано из манифеста корабля Соломона, торговавшего с Фарсисом. Цена $1.60.

ИНТЕРПРЕТАЦИИ АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ. Лафкадио Хирн. Два тома. Г-н Хирн, который был одновременно ученым, гением и мастером английского стиля, интерпретирует в этом томе литературу, которую он изучал, ее шедевры и ее мастеров, изначально для блага народа, который он принял как свой. $6.50, включая почтовые расходы.

ИДЕАЛЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. Князь Кропоткин. Цена $1.60.

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

СУМАТОХА. Бут Таркингтон. Прекрасная история о юношеской любви и современном бизнесе. Цена $1.45.

НАБОР ИЗ ШЕСТИ. Джозеф Конрад. Рассказы. Scribner. Цена $1.50.

ЖЕНЩИНА-АНАРХИСТКА. Х. Хэпгуд. Этот необычный роман указывает на природу, ценность, а также трагические ограничения социального бунтаря. Опубликовано по цене $1.25 нетто; наша цена 60 центов, почтовые расходы оплачены.

ГАВАНЬ. Эрнест Пул. Роман необычайной силы и проницательности, в котором изображены великие перемены, происходящие в американской жизни, бизнесе и идеалах. Цена $1.60.

МАКСИМ ГОРЬКИЙ. «Двадцать шесть и одна» и другие рассказы из серии «Бродяги». Опубликовано по цене $1.25; наша цена 60 центов, почтовые расходы оплачены.

САНИН. Арцыбашев. Сенсационный русский роман, теперь доступный на английском языке. Цена $1.45.

ДАЛЕКАЯ СТРАНА. Новый роман Уинстона Черчилля — еще одна реалистичная и правдивая картина современной американской жизни, более смелая, чем «Внутри чаши». Цена $1.60.

БУН — РАЗУМ РАСЫ. Написал ли его Г. Уэллс? Теперь он признает, что это могло быть так. Книга содержит «двусмысленное введение» от него. В любом случае, это веселый сборник рассказов, написанный, чтобы доставить вам удовольствие. Цена $1.45.

НЕРАССКАЗАННЫЕ ИСТОРИИ. Представляет в форме художественной литературы, на языке, который является самой простотой, катастрофические результаты сексуального невежества. Книга эпохальна; она выдержала девятое издание. Ее должен прочитать каждый, врач и мирянин, особенно те, кто планирует вступить в брак. Тканевый переплет. Цена $1.10.

САД ПАНА. Элджернон Блэквуд. Цена $1.60.

ГОРШОК ЗОЛОТА. Джеймс Стивенс. Цена $1.60.

НЕВИДИМОЕ СОБЫТИЕ. Дж. Д. Бересфорд. Джейкоб Стал, писатель и слабак, великолепно находит себя в любви к превосходной женщине. Цена $1.45. Трилогия о Джейкобе Стале: «Ранняя история Джейкоба Стала», «Кандидат в истину», «Невидимое событие». Три тома в футляре. Цена $2.75.

СОЧИНЕНИЯ ОСКАРА УАЙЛЬДА. Издание «Равенна». Красная гибкая кожа. Продаются отдельно. Книги: «Портрет Дориана Грея», «Преступление лорда Артура Сэвила и портрет г-на У. Г.», «Герцогиня Падуанская», «Стихотворения» (включая «Сфинкс», «Балладу Редингской тюрьмы» и несобранные произведения), «Веер леди Уиндермир», «Женщина, не стоящая внимания», «Идеальный муж», «Как важно быть серьезным», «Гранатовый домик», «Намерения», «De Profundis и тюремные письма», Эссе («Историческая критика», «Английское Возрождение», «Лондонские модели», «Стихотворения в прозе»), «Саломея», «Святая блудница». Цена $1.35 за каждую книгу.

КРЫСИНАЯ ЯМА. Патрик Макгилл. Роман поэта-рабочего, который внезапно привлек к себе внимание своими «Детьми тупика». Эта история в основном о ночлежке в Глазго под названием «Крысиная яма» и о бедняках, которые ее посещают. Цена $1.35.

АМЕТИСТОВОЕ КОЛЬЦО. Анатоль Франс. Перевод Б. Дриллиена. $1.85, включая почтовые расходы.

КРЕНКЕБИЛЬ. Анатоль Франс. Перевод Уинифред Стивенс. История уличного торговца, который под давлением полиции и слишком суровых мер закона превращается из тупого и безобидного существа в отчаянного преступника. Цена $1.85.

ВИОЛЕТТА С ПЕР-ЛАШЕЗ. Анна Струнская-Уоллинг. Описывает духовное развитие одаренной молодой женщины, которая становится актрисой и посвящает себя социальной революции. Цена $1.10.

«ГЕНИЙ». Теодор Драйзер. Цена $1.60.

ИЕРУСАЛИМ. Сельма Лагерлёф. Перевод Вельмы Суонстон. Действие происходит в маленькой шведской деревне, жители которой связаны вековыми обычаями и спят в своей узкой провинциальной жизни. История рассказывает об их пробуждении, о колоссальном социальном и религиозном потрясении, которое происходит среди них, и о высотах самопожертвования, которых они достигают. Цена $1.45.

ТОЧКА РАЗЛОМА. Михаил Арцыбашев. Всесторонняя картина современной русской жизни от автора «Санина». Цена $1.35.

РУССКИЕ СИЛУЭТЫ. Антон Чехов. Перевод Мэриэн Фелл. Рассказы, которые раскрывают русский ум, характер и цивилизацию. Цена $1.47.

ФРИЛЕНДЫ. Джон Голсуорси. Дает широкое и яркое представление об английской жизни под давлением современного социального конфликта, сосредоточенное на романе юношеской любви — теме, в которой Голсуорси превосходит всех своих современников. Цена $1.45.

ВЕРНОСТЬ. Величайший роман Сьюзен Глэспелл. Автор называет его «историей женской любви — о том, к чему эта любовь побуждает ее, — что она делает с ней». Цена $1.45.

ФОМА ГОРДЕЕВ. Максим Горький. Цена $1.10.

ФИЛАНТРОПЫ В РВАНЫХ ШТАНАХ. Роберт Тресселл. Шедевр реализма, написанный социалистом для социалистов — и других. Цена $1.35.

КРАСНЫЙ ФЛИС. Уилл Левингтон Комфорт. История о русских революционерах и пролетариате в целом во время Великой войны, и о том, как они рискуют быть казненными, проповедуя мир даже в окопах. Захватывающая, понимающая и вечно правдивая; ибо сам Комфорт — солдат и революционер, а также художник. Он наш американский Арцыбашев; один из немногих американских мастеров «новой прозы». Цена $1.35.

ЗВЕЗДНЫЙ СКИТАЛЕЦ. Джек Лондон. Фронтиспис в цвете Джея Хэмбиджа. Человек, несправедливо обвиненный в убийстве, приговорен к тюремному заключению и, наконец, к казни, но доказывает превосходство разума над материей, преуспев после долгих тренировок в освобождении своего духа от тела и отправке его в долгие странствия по вселенной, в конечном итоге обманув виселицу таким образом. Цена $1.60.

ВЕЛИКОЛЕПНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ. Г. Уэллс. Рассказывает историю жизни одного человека, с ее многочисленными переплетениями с жизнями других, как мужчин, так и женщин разного положения, и его странствиями по многим частям земного шара в поисках лучшего и благороднейшего образа жизни. $1.60, включая почтовые расходы.

СЕКСОЛОГИЯ

Вот великая книга о сексе нашего времени: «ПОЛОВОЙ ВОПРОС» Фореля. Научный, психологический, гигиенический, юридический и социологический труд для культурных слоев общества. От ведущего нервного специалиста Европы. Глава о «любви и других излучениях полового влечения» — глубокое откровение человеческих эмоций. Разоблачение вырождения. Обсуждение контроля рождаемости. Должна быть в руках всех, кто имеет дело с семейными отношениями. Медицинское издание $5.50. Та же книга, в более дешевом переплете, теперь $1.60.

Болезненные роды в наш век научного прогресса излишни. «ПРАВДА О РОДАХ В СОСТОЯНИИ СНА» Ханны Рион (миссис Вер Бек) — это послание матерям от американской матери, представляющее с авторитетностью и глубоким человеческим интересом беспристрастные и убедительные доказательства личного расследования Фрайбургского метода безболезненных родов. Цена $1.62.

ТЕОРИИ НЕВРОЗОВ ФРЕЙДА. Д-р Э. Хитчманн. Краткое и ясное изложение теорий Фрейда. Цена $2.

ПРОСТЫЕ ФАКТЫ О ВЕЛИКОМ ЗЛЕ. Кристобель Панкхерст. Одна из самых сильных и откровенных книг, когда-либо написанных, изображающая опасности беспорядочных половых связей у мужчин. Эта книга однажды была запрещена Энтони Комстоком. Цена (бумага) 60 центов, (ткань) $1.10.

ПОЛОВАЯ ЖИЗНЬ ЖЕНЩИНЫ. Д-р Э. Генрих Киш (Прага). Эпитома предмета. Продается только врачам, юристам, священнослужителям и педагогам. Цена $5.50.

«PSYCHOPATHIA SEXUALIS» КРАФТ-ЭБИНГА. Единственный авторизованный английский перевод 12-го немецкого издания. Ф. Дж. Ребман. Продается только врачам, юристам, священнослужителям и педагогам. Цена $4.35. Специальное издание на тонкой бумаге $1.60.

СИСТЕМА МАЛОЙ СЕМЬИ: АМОРАЛЬНА ЛИ ОНА ИЛИ ВРЕДНА? Д-р К. В. Драйсдейл. Вопрос о контроле рождаемости не может быть разумно обсужден без знания фактов и цифр, содержащихся в этой книге. $1.10, включая почтовые расходы.

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА. Д-р Хэвлок Эллис, ведущий авторитет по половым характеристикам. Новое (5-е) издание. Цена $1.60.

Новая книга д-ра Робинсона: «ОГРАНИЧЕНИЕ ПОТОМСТВА ПУТЕМ ПРЕДОТВРАЩЕНИЯ БЕРЕМЕННОСТИ». Указаны огромные выгоды этой практики для индивидов, общества и расы, и даны ответы на все возражения. Цена $1.05.

ЧТО ДОЛЖНА ЗНАТЬ КАЖДАЯ ДЕВУШКА. Маргарет Сэнгер. Цена 55 центов.

ЧТО ДОЛЖНА ЗНАТЬ КАЖДАЯ МАТЬ. Маргарет Сэнгер. Цена 30 центов.

ТЕОРИЯ ПСИХОАНАЛИЗА. Д-р К. Юнг. Краткое изложение современных аспектов психоаналитических гипотез. Цена $1.50.

ИЗБРАННЫЕ РАБОТЫ ПО ИСТЕРИИ И ДРУГИМ ПСИХОНЕВРОЗАМ. Проф. З. Фрейд, д.м.н. Подборка некоторых из наиболее важных работ Фрейда. Цена $2.50.

ТРИ ОЧЕРКА ПО ТЕОРИИ СЕКСУАЛЬНОСТИ. Джон К. Ван Дайк. Полностью иллюстрировано. Новое издание, пересмотренное и переписанное. Цена $1.60.

ТРИ ОЧЕРКА ПО ТЕОРИИ СЕКСУАЛЬНОСТИ. Проф. Зигмунд Фрейд. Психология психосексуального развития. Цена $2.

ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ПЕРИОДИЧНОСТЬ. Экспериментальное исследование умственных и двигательных способностей женщин во время менструации, Лета Стеттер Холлингворт. Тканевый переплет $1.15. Бумажный $85 центов.

ИСКУССТВО

МИКЕЛАНДЖЕЛО. Ромен Роллан. Двадцать две полностраничные иллюстрации. Критическое и просветительское изложение гения Микеланджело. $2.65, включая почтовые расходы.

ДИЗАЙН ИНТЕРЬЕРА: ПРИНЦИПЫ И ПРАКТИКА. Фрэнк Алва Парсонс. Иллюстрировано. $3.25, включая почтовые расходы.

БАРБИЗОНСКИЕ ЖИВОПИСЦЫ. Артур Хобер. Сто иллюстраций в сепии, воспроизводящих характерные работы школы. $1.90, включая почтовые расходы.

КНИГА МУЗЫКАЛЬНЫХ ЗНАНИЙ. Артур Элсон. Иллюстрировано. Дает в общих чертах музыкальное образование, эволюцию и историю музыки, жизни и творчество великих композиторов, различные музыкальные формы и их анализ, инструменты и их использование, а также несколько специальных тем. $3.75, включая почтовые расходы.

СОВРЕМЕННАЯ ЖИВОПИСЬ: ЕЕ ТЕНДЕНЦИЯ И ЗНАЧЕНИЕ. Уиллард Хантингтон Райт, автор «Чему учил Ницше» и др. Четыре цветные таблицы и 24 иллюстрации. «Современная живопись» дает — впервые на любом языке — ясный, компактный обзор всех важных направлений современного искусства, которые начались с Делакруа и закончились только с войной. Цена $2.75.

РОМАН ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ. А. Дж. Андерсон. Фронтиспис в технике фотогравюры и 16 иллюстраций в полутонах. Представляет великого художника как человека, настолько глубоко заинтересованного и тесно связанного с каждым движением своей эпохи, что его можно назвать воплощением Возрождения. $3.95, включая почтовые расходы.

ЦВЕТ ПАРИЖА. Люсьен Декав. Большой формат 8vo. Новое издание, с 60 иллюстрациями, напечатанными в четыре цвета с картин японского художника Ёсио Маркины. Членами Академии Гонкур под общей редакцией г-на Люсьена Декава. Цена $3.30.

НАУКА И СОЦИОЛОГИЯ

ПРИЧИНЫ И ЛЕЧЕНИЕ ПРЕСТУПНОСТИ. Популярное исследование криминологии с биосоциальной точки зрения. Томас Спид Мосби, бывший прокурор по помилованиям штата Миссури, член Американского института уголовного права и криминологии и др. 356 страниц, со 100 оригинальными иллюстрациями. Цена $2.15, включая почтовые расходы.

ПСИХОЛОГИЯ РАССЛАБЛЕНИЯ. Г. Т. У. Патрик. Замечательный и необычайно интересный том, объясняющий важность спорта, смеха, сквернословия, употребления алкоголя и даже войны как факторов, обеспечивающих необходимое расслабление высшим нервным центрам. Цена 88 центов.

ПСИХОЛОГИЯ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО. Д-р К. Г. Юнг из Цюрихского университета. Перевод Беатрис М. Хинкл, д.м.н., из Неврологического отделения Корнельского университета и Нью-Йоркской медицинской школы последипломного образования. Этот замечательный труд делает для психологии то, что теория эволюции сделала для биологии; и обещает столь же глубокое изменение в мышлении человечества. Очень важная книга. Большой формат 8vo. Цена $4.40.

СОЦИАЛИЗИРОВАННАЯ ГЕРМАНИЯ. Фредерик К. Хау, автор «Современного города и его проблем» и др.; комиссар по иммиграции в порту Нью-Йорка. «Реальная опасность для других держав западной цивилизации заключается в том, что Германия организована более разумно, чем остальной мир». Эта книга — откровенная попытка объяснить эту эффективность. $1.00, включая почтовые расходы.

НАУЧНЫЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ. Иллюстрировано. Т. У. Корбин. Современное использование взрывчатых веществ, электричества и наиболее интересных видов химикатов раскрывается для молодых и старых. Цена $1.60.

ОХОТНИЧЬИ ОСЫ. Ж. Анри Фабр. 12mo. Переплет в едином стиле с другими книгами того же автора. В той же изысканной манере, что и «Жизнь паука», «Жизнь мухи» и др. Цена $1.60.

ШКОЛЫ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ. Джон Дьюи и Эвелин Дьюи. Иллюстрировано. Исследование ряда школ этой страны, которые используют передовые методы экспериментирования с новыми идеями в обучении и управлении детьми. Описаны практические методы, проанализирован и обсужден дух, который их наполняет. Цена $1.60.

РИТМ ЖИЗНИ. Чарльз Броди Паттерсон. Обсуждение гармонии в музыке и цвете, а также ее влияния на мышление и характер. $1.60, включая почтовые расходы.

ВЕРНЫЕ. Джон Мейсфилд. Трагедия в трех актах, основанная на знаменитой легенде Японии. $1.35, включая почтовые расходы.

ДОХОД. Скотт Ниринг. Создается экономическая ценность, составляющая, скажем, $100. Какая часть этого возвращается рабочему, какая часть менеджеру, какая часть владельцу собственности? Эту проблему автор обсуждает подробно, после чего представлены другие вопросы, к которым она ведет. Цена $1.25.

СТОИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ. Гилберт Мюррей. Описание величайшей системы организованной мысли, которую человеческий разум построил в греко-римском мире до прихода христианства. Д-р Мюррей проявляет свою редкую способность излагать мысли ясно и интересно. Цена 82 цента.

ПОСЛАНИЕ СРЕДНЕМУ КЛАССУ. Сеймур Деминг. Призыв, настолько радикальный, что он вполне может спровоцировать большой шум дискуссий и ускорить глубокий и, возможно, зловещий импульс к действию. Цена 60 центов.

ДРЕЙФ И МАСТЕРСТВО. Попытка диагностировать текущее беспокойство. Уолтер Липпман. Цена $1.60.

ПЕРВЫЕ И ПОСЛЕДНИЕ ВЕЩИ. Г. Уэллс. Исповедь веры и правило жизни. Цена $1.60.

СОЦИАЛИСТЫ И ВОЙНА. Уильям Инглиш Уоллинг. Ни один социалист не может адекватно обсуждать войну без знаний, которые содержит эта замечательная новая книга. 512 страниц. Полное документальное изложение позиции социалистов всех стран. Цена $1.50.

СНОВИДЕНИЯ И МИФЫ. Д-р Карл Абрахам. Ясное изложение теории сновидений Фрейда. Исследование сравнительной мифологии с точки зрения психологии сновидений. Цена $1.25.

ЧЕГО ХОТЯТ ЖЕНЩИНЫ. Беатрис Форбс-Робертсон Хейл. $1.35 нетто; почтовые расходы 10 центов.

ЖЕНЩИНЫ — ЛЮДИ? Сборник умных стихов о женском избирательном праве. Лучшие со времен миссис Гилман. Geo. H. Doran Co. Цена 75 центов.

КАКОВО ЭТО — БЫТЬ МУЖЕМ СУФРАЖИСТКИ. «Им». Иллюстрации Мэри Уилсон Престон. Цена 60 центов.

О СНОВИДЕНИЯХ. Проф. Зигмунд Фрейд. Авторизованный английский перевод д-ра М. Д. Эдера. Введение проф. У. Лесли Маккензи. Эта классика теперь доступна за $1.10.

СОВРЕМЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ. Густав Коббе. Краткие, емкие, высокодраматичные этюды о перенапряженном феминизме наших дней. Умная книга. Цена $1.10.

КНИЖНОЕ ОБЩЕСТВО ГОТЭМА

Marlen E. Pew, Gen. Mgr., Dept. K, 142 West 23rd St., New York

«Вы можете получить любую книгу по любому предмету»

НОВЫЕ КНИГИ ДЛЯ РАЗБИРАЮЩЕГОСЯ ЧИТАТЕЛЯ

«Г-н Драйзер вновь доказывает, что он мастер-реалист... он великий, очень великий художник. В сезоне, примечательном своей отличной художественной литературой, эта его новая книга сразу занимает место в первом ряду». — New York Tribune.

«Гений»

Теодор Драйзер

Автор «Сестры Керри», «Титана» и др.

Тканевый переплет, $1.50 нетто

¶ Юджин Витла — одна из тех странных личностей, которые время от времени появляются среди обыденных типов обычной жизни, экзотический цветок в огороде. Блестящий, неровный, нестабильный, он притягивает и отталкивает в книге, как и в жизни. История повествует о его становлении как художника, а позже как делового человека.

¶ Он один из тех мощных и в то же время хрупких личностей, к которым почти неизбежно приходят великий успех и великая катастрофа. Его слабость заключается в ненасытном голоде его ума и тела к очарованию женской юности и красоты. Его завоевания образуют серию захватывающих эпизодов, ярких всеми красками любви и искусства.

¶ Юджин находится в поиске «Невозможной Она». Когда он находится на пике своего успеха, он находит ее. Он протягивает руки, чтобы схватить ее, и в этот момент вся структура его жизни рушится под ним. Открываются бездны, на дне которых лежит почти безумие. Он борется, чтобы спасти себя. В конце книги — но прочитайте ее сами.

ИСТОРИЯ О ГЕНИИ, НЕУГОМОННОЙ СИЛЕ И ТВОРЧЕСКОЙ ЭНЕРГИИ, ИЩУЩЕЙ РЕШЕНИЯ ЖИЗНИ

«„Гений“ — это произведение искусства, до которого Драйзер поднялся от простых произведений преданного ремесла». — St. Louis Mirror.

«Творчество Драйзера временами напоминает Золя, Бальзака и Толстого». — New York Times.

«Его исследование этого прекрасного персонажа в художественной литературе („Гений“) — продукт строго двадцатого века — полно человеческого интереса и психической значимости». — Philadelphia North American.

«Отдельное и колоссальное усилие... Его люди живут, его урок тем более силен благодаря последовательному отказу автора его преподавать. Да, г-н Драйзер несомненно художник». — Chicago Herald.

ПОЭЗИЯ

Собрание стихотворений

Руперта Брука

С критическим введением Джорджа Эдварда Вудберри и биографической заметкой Маргарет Лавингтон. Фронтиспис в технике фотогравюры. Тканевый переплет, $1.25 нетто.

«Среди всех, кто был поэтом и умер молодым, трудно вспомнить того, кто как в жизни, так и в смерти столь типично олицетворял идеальное сияние юности и поэзии». — ГИЛБЕРТ МЮРРЕЙ в Cambridge Magazine.

Стихотворения

Гилберта К. Честертона,

автора «Баллады о Белом коне» и др. Тканевый переплет, $1.25 нетто.

Этот новый сборник стихотворений Г. К. Честертона охватывает множество тем — любовные стихи, религиозные стихи, рифмы на злобу дня и т. д., и его стихи, не меньше, чем его проза, содержат восхитительный юмор и глубокую философию.

ИСКУССТВО

Современная живопись. Ее тенденция и значение

Уилларда Х. Райта

автора «Чему учил Ницше» и др. С 4 цветными сюжетами и 24 репродукциями. Тканевый переплет, $2.50 нетто.

«Первая книга на английском языке, дающая связное и понятное изложение новых идей, которые сейчас бушуют в живописи. Ее появление выводит искусствоведческую критику в Соединенных Штатах из старой трясины банальности и сентиментальности». — Smart Set.

Какие картины смотреть в Америке

Миссис Л. М. Брайант

автора «Какие картины смотреть в Европе» и др. Более 200 иллюстраций. Тканевый переплет, $2.00 нетто.

Чтобы правильно осмотреть художественные музеи за короткое время, имеющееся в распоряжении обычного туриста, необходимо иметь тщательный путеводитель, чтобы сэкономить время и силы. Миссис Брайант в настоящей книге посещает различные галереи Америки от Бостона до Сан-Франциско и указывает на шедевры знаменитых художников.

JOHN LANE CO. НЬЮ-ЙОРК

Примечания транскрибатора

Рекламные объявления были собраны в конце текста.

Оглавление на титульном листе было скорректировано, чтобы правильно отразить заголовки в этом выпуске The Little Review.

Оригинальное написание было в основном сохранено. Несколько очевидных опечаток были исправлены без уведомления. Все остальные изменения показаны здесь (до/после):

... clear over head, with shells from three of four guns making little rose-coloured ... ... clear over head, with shells from three or four guns making little rose-coloured ...

... The Musseta Waltz and Rudolph’s Narrative; ... ... The Musetta Waltz and Rudolph’s Narrative; ...

... “The rain leaps and pirouttes like a chorus of Russian elves. It jumps. ... ... “The rain leaps and pirouettes like a chorus of Russian elves. It jumps. ...

... the fingers of his right hand he picked at the blackened and roughtly-bitten ... ... the fingers of his right hand he picked at the blackened and roughly-bitten ...

... and stood looking at Moisse with his mouth open and his checks wrinkled ... ... and stood looking at Moisse with his mouth open and his cheeks wrinkled ...

... was. Miriam Kipper abetted her. Allan MacDougal, in the part of a half-witted ... ... was. Miriam Kiper abetted her. Allan MacDougall, in the part of a half-witted ...

... he has given us Przbyshewski’s Homo Sapiens, the book about which I ... ... he has given us Przybyszewski’s Homo Sapiens, the book about which I ...