Примечание составителя: Добавлены оглавление и иллюстрации.

CONTENTS

ЗНАМЕНИТЫЙ ГОРОД — АНДОВЕР. АВТОР: ПРЕПОДОБНЫЙ Ф. Б. МЕЙКПИС. Иллюстрации: главная улица, вид на север; библиотека Бречин; мемориальный зал и библиотека; Академия Филлипса; старая каменная академия; теологическая семинария; вице-губернатор Филлипс; часовня теологической семинарии; бесплатная школа Панчард; теологическая семинария — общий вид; старый издательский дом Марка Ньюмана; Южная конгрегационалистская церковь.

ДЖЕЙМС ОТИС-МЛАДШИЙ. АВТОР: ПРЕПОДОБНЫЙ Г. ХЬЮИТТ.

РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ВОЙНЫ КОРОЛЯ ФИЛИПА. АВТОР: ФАННИ БУЛЛОК УОРКМЕН.

ПЕВЕЦ. АВТОР: ЛОРА ГАРЛАНД КАРР.

СЕМЬЯ УЭБСТЕРОВ. АВТОР: ДОСТОПОЧТЕННЫЙ СТИВЕН М. АЛЛЕН. Иллюстрации: Даниэль Уэбстер на своей ферме; место рождения Даниэля Уэбстера.

БИБЛИОТЕКА НОВОЙ АНГЛИИ И ЕЕ ОСНОВАТЕЛЬ. АВТОР: ВИКТОРИЯ РИД. Иллюстрация: преподобный Томас Принс.

НРАВЫ И ОБЫЧАИ НОВОЙ АНГЛИИ В ПЕРИОД РАННИХ ЛЕТ ЖИЗНИ БРАЙАНТА. АВТОР: МИССИС Х. Г. РОУ.

ДОВЕРИЕ. АВТОР: АРТУР ЭЛУЭЛЛ ДЖЕНКС.

ОСОБЕННОСТИ НОВОЙ АНГЛИИ. АВТОР: ЛИЗЗИ М. УИТТЛСИ.

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛОНКА.

ОБРАЗОВАНИЕ.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ХРОНИКА.

НЕКРОЛОГИ.

УКАЗАТЕЛЬ ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Иллюстрация: достопочтенный Генри Барнард, доктор права.

ЖУРНАЛ

New England Magazine

И
BAY STATE MONTHLY.

Old Series,

Vol. IV. No. 4.

New Series,

Vol. I. No. 4.

April, 1886.

Авторское право, 1886 г., Bay State Monthly Company. Все права защищены.

 

 

ЗНАМЕНИТЫЙ ГОРОД — АНДОВЕР.

АВТОР: ПРЕПОДОБНЫЙ Ф. Б. МЕЙКПИС.

 

main street, looking north.

Говорят, что в Соединенных Штатах есть двадцать шесть мест под названием Андовер; однако, когда это название появляется в печати, никому не приходит в голову спросить: «Какой именно Андовер?». Эти факты свидетельствуют о широкой известности и популярности этого исторического города, а также о неизменном интересе тысяч людей, разбросанных по всей стране, к его благополучию. Его сыны отправлялись на любые поприща, чтобы проявить отвагу и совершить великие дела. Тысячи учеников получили здесь образование и хранят драгоценные воспоминания о школах, учителях и том влиянии, которое оказал на них — одним словом, об Андовере.

В этом беглом и общем обзоре города мы лишь попытаемся связать прошлое с настоящим и представить картину того, каким Андовер является сегодня.

Природные достопримечательности города значительны и неизменны. Здесь нет ни золотых приисков, ни пугающих обрывов, но есть изящные реки, спокойный холмистый ландшафт и обширные виды, тенистые аллеи и очаровательные дороги, ведь здесь «больше дорог, чем в любом другом городе Новой Англии»; воздух чист и бодрящ, закаты, увиденные однажды, не скоро забудутся, в изобилии цветут полевые цветы, а осеннее великолепие привлекает в город множество посетителей.

brechin library.

memorial hall and library.

Когда Вашингтон совершал свою поездку по восточным штатам после инаугурации, он проезжал через Андовер по пути из Хейверилла в Лексингтон. Он провел ночь в таверне Эббота и поцеловал маленькую дочь хозяина, которая настолько не хотела терять этот поцелуй, что целую неделю не умывалась. В своем отчете об этой поездке он особо отмечает красоту местности, через которую пролегал его путь.

Все, что наиболее характерно для нашего новоанглийского пейзажа, находит здесь свое отражение. Его суровый гранит прорывается жесткими линиями сквозь упрямую почву. Его просторы холмов и долин радуют глаз разнообразной красотой. Его озера ловят солнечный свет своими широкими гладями. Его реки — это реки Новой Англии, готовые к труду, но не лишенные красоты.

«Холм» находится в одной миле от станции, путь туда идет в гору, но он стоит того, чтобы путник его преодолел. На его вершине расположен участок площадью около двухсот акров, принадлежащий Академии Филлипса, на котором стоят различные здания учебного заведения, число которых сейчас приближается к семидесяти.

phillips academy.

Профессор Кип в недавней статье пишет:

«Широкая панорама, открывающаяся с Андоверского холма, напоминает о всемирной славе школы; а прекрасный парк в тени вязов, где стоят здания Теологической семинарии и церковь, в которой молятся воспитанники академии, является не менее мирным и очаровательным пристанищем для ученых, чем сады колледжей Оксфорда и Кембриджа».

Этот парк в тени вязов — прекрасный кампус площадью семь или восемь акров. На заднем плане находятся все здания Теологической семинарии, за исключением зала Бречин, а перед ними — аллея вязов, образующая «готическое окно». Ничего подобного по красоте быть не может. Над головой переплетаются ветви высоких деревьев, а конец аллеи образует изысканное окно, через которое открывается длинная перспектива. По обе стороны от переплета открывается вид на церковь вдали, а в долине реки Мерримак приютился город Лоуренс.

old stone academy.

 

theological seminary.

Неподалеку находится «Холм Картера» с его величественным видом и нерушимой тишиной, которому суждено стать излюбленным местом летнего отдыха для тех, кто желает насладиться лучшими пейзажами Новой Англии, прикоснуться к ее чистейшей жизни и при этом оставаться в часе езды от Бостона. В пределах легкой видимости находятся Монаднок, Вачусетт и другие небольшие горы; прекрасная река Мерримак с ее густонаселенной долиной и изящная, оживленная река Шошин, где, как говорили, дьявол крестил ведьм — река, ничтожная, если рассматривать ее как объект алчных желаний великого Бостона, но важная в связи с расположенными на ней мельницами и своим вкладом в общую красоту.

«Индейский хребет» — один из ряда линзовидных холмов, который тянется на северо-восток до Портсмута, штат Нью-Гэмпшир, и в нерегулярном направлении может быть прослежен на запад до реки Коннектикут.

lieut.-gov. phillips.

Считается, что этот хребет был местом индейских стоянок; он находится на участке земли, ныне принадлежащем городу и предназначенном для парка. Рядом находится «Красный источник», а в миле или двух к северо-востоку — «Скала Ден», которые часто посещают праздничные группы детей и студенты в часы отдыха.

Андоверские записи ведутся с 1639 года, а город был инкорпорирован 6 мая 1646 года. История развития Андовера с момента его основания до наших дней полна интереса. Участие города во всех ранних движениях было весьма похвальным и исполненным разума. К концу первого столетия его жизни мы обнаруживаем бдительность в отношении характера его растущего населения.

Власти верили, что что посеет город, то он и пожнет. Поэтому напрасно «нищие иммигранты» или «преступные элементы» стучались в его двери. Говорят, что город «в самом начале состоял из «избранных людей», «весьма достойных» и «добрых христиан»».

chapel, theo. seminary.

punchard free school.

«Члены городского совета были уполномочены проверять характер и привычки всех лиц, желающих поселиться в городе, и не допускать никого, кто был праздным или аморальным».

Андовер, 30 января 1719-20 г.

Мистеру Эбенезеру Лавджою, констеблю.

Приветствие: Поскольку в наш город прибыло несколько лиц, и мы опасаемся будущих расходов, а закон предписывает предотвращать таковые, вам предлагается именем Его Величества немедленно предупредить нижеперечисленных лиц, чтобы они покинули наш город, как того требует закон, дабы они не стали в будущем бременем для города. [Подписано членами городского совета.]

«Город также поощрял поселение достойных лиц, предоставляя им земельные участки и т. д. Священники и учителя грамматических школ были освобождены от налогообложения».

 

theological seminary.—general view.

Мало где можно изучить местные особенности великой борьбы за независимость так хорошо, как в обширных и прекрасно сохранившихся архивах Андовера. Потребовалось бы много страниц, чтобы рассказать, что город сделал в советах и на полях сражений, в делах и у домашнего очага, чтобы поддержать патриотов. Город был настолько лоялен, что его гражданам доверяли, и часть библиотеки Гарвардского колледжа была отправлена туда для большей сохранности.

the old mark newman publishing house.

Приятное описание города дает Томас Хоутон, англичанин, который, писал из Андовера в 1789 году, отмечая несколько характеристик людей того периода. Он говорит: «Одно я должен заметить, что, по моему мнению, требует исправления, а именно: их напыщенная гордость в сочетании с очевидной бедностью — случай не редкий!»

Он добавляет, что они «выращивают свою собственную шерсть, которую также прядут, ткут и красят, и оба джентльмена, у которых я остановился, достопочтенный Сэмюэл Филлипс и его отец, который является мировым судьей, обычно появляются в одежде собственного производства, подражая британцам».

south congregational church.

«Что касается собственности, то она, по-видимому, настолько защищена принципами людей, что здесь нет такой нужды в замках и засовах, как в Англии. Даже там, где я нахожусь, у нас пять наружных дверей и шестьдесят два окна, но вся запорная система на дверях — это деревянная защелка»...

«О, какую страну потеряла Британия из-за своей глупости! Но это слишком обширная тема, чтобы останавливаться на ней в письме; эта тема, даже от такого бедняги, как я, легко могла бы вылиться в целый том».

Среди первых студентов Гарвардского колледжа из Андовера был тот, кому суждено было обрести бессмертную славу. Когда начал подниматься дух мятежа против Англии, Сэмюэл Филлипс, чей отец, носивший то же имя, был тогда представителем в Генеральном суде, был одним из самых искренних сторонников раздувания священного пламени. Выбрав «Свободу» в качестве темы, будучи в колледже, он писал: «Мы должны следить за каждым посягательством и с твердостью спокойной, бесстрашной решимости противостоять им. Грядущие поколения либо благословят нас за нашу активность и великодушие, либо проклянут за нашу трусость».

В 1775 году он был избран представлять город в Провинциальном конгрессе, который должен был состояться в молитвенном доме в Уотертауне.

Теперь началась его великая жизненная работа, работа, которая будет более подробно описана далее. Во всех отношениях и обязанностях студента, патриота, делового человека, судьи, вице-губернатора и основателя Академии Филлипса он заслужил добрую славу и помог заложить прочные основы.

«Школа Филлипса», как ее называли поначалу, была открыта 30 апреля 1778 года в «грубом одноэтажном здании размером около 30 на 25 футов, временно приспособленном самым простым образом для этой цели и не рассчитанном более чем на тридцать или сорок учеников». Из этого малого начала школа превратилась в широко известную Академию, которая насчитывает более трех тысяч выпускников, и под чьим руководством прошло около одиннадцати тысяч учеников. Ограниченность объема этой статьи не позволяет упомянуть тех выпускников, которые стали справедливо знаменитыми, а также очень сильный преподавательский состав, во главе которого стоит один из выдающихся американских педагогов, под чьим мудрым руководством Филлипс быстро становится синонимом Регби и уже является одним из важных источников пополнения студенческой жизни для Гарварда и Йеля.

В 1785 году «столярная мастерская» уступила место новой академии, которая стояла к западу от того места, где сейчас находится зал Бречин, и которая сгорела в 1818 году. Третья академия, построенная в том же году, сейчас используется как гимнастический зал. В 1865 году появилась нынешняя академия. Это благородное сооружение с отличными условиями для образовательной работы. Ее просторный зал, где проходят выпускные церемонии и ежегодные конкурсы на различные призы, украшен портретами многих прославленных покойных деятелей Академии.

Новая лаборатория — это уже завершенная часть проектируемого здания для использования классами естественных наук.

Из-за нехватки средств было построено только восточное крыло, и сейчас оно занято классом аналитической химии. По завершении строительства здание будет красивым и удобным сооружением. Стены будут из прессованного кирпича на красном растворе, с темным гранитным цоколем и отделкой из песчаника Новой Шотландии. Крыша будет покрыта шифером Монсон. Подвал будет высотой одиннадцать футов, большей частью над землей, и будет служить для силового насоса, отопительного оборудования и для грубого хранения.

Химическая лаборатория займет основной этаж и будет представлять собой помещение размером 40 на 30 футов. Обильный свет и воздух будут поступать через окна с трех сторон, а система вентиляции будет превосходной.

Преимущества, к которым стремятся в этом здании, — это достаточное пространство, отсутствие сырости, обильное освещение, средства для быстрой и полной вентиляции, хороший дренаж, минимум впитывающих поверхностей и минимум риска возгорания. Здание по завершении будет иметь небольшую боковую комнату для книг и весов, частную лабораторию для ответственного преподавателя, просторный лекционный зал, чертежную, кабинеты для различных коллекций по геологии, минералогии и т. д., которые сейчас неудобно удалены, сухую кладовую, а также коридоры, шкафы и помещения для смотрителя.

Целомудренная и освященная временем печать Академии Филлипса была даром Джона Лоуэлла и Оливера Уэнделла, дедов Оливера Уэнделла Холмса; и, вероятно, хотя и не наверняка, была выгравирована Полом Ревиром.

В 1807 году «Класс теологии» стал отдельным учебным заведением, первым в своем роде в мире, чей инвестированный фонд сейчас достигает почти миллиона долларов и который выпустил почти 2000 студентов. Теологическая семинария отметила свое 75-летие; однако, как представитель и защитник всего наиболее энергичного, активного и прогрессивного в христианском православии, она держит эгиду, которая не стареет, и скипетр, который не разрушается. И говорят, что ни один ныне живущий человек не может прочитать даже алфавиты всех языков, через которые ее сыны стремились толковать Слово Божье миру. До 1807 года сама Академия проделала важнейшую работу по обучению молодых людей для христианского служения и внесла вклад в образование большего числа священнослужителей, чем любая подобная школа. Академия также была крупным поставщиком студентов для Семинарии и других теологических школ, и в течение долгих периодов ежегодно выпускала от пяти до пятнадцати молодых людей, которые становились священниками. Действительно, Академию не без оснований называли самой по себе Семинарией.

Поскольку другая статья будет написана об основателях и преподавателях Семинарии, здесь мы расскажем только о зданиях. В северном конце длинной аллеи в тени вязов стоит часовня. Она построена в готическом стиле из андоверского камня, отделана песчаником из Коннектикута и Огайо. Она была освящена в 1876 году и является, безусловно, самым красивым церковным сооружением в городе. Аудитория, молящаяся в ней, состоит из профессоров и их семей, студентов учебных заведений и нескольких семей, живущих поблизости.

Затем следуют зал Филлипса и зал Бартлетта, а между ними находится часовня Бартлетта; первые два служат общежитиями, а последняя — для лекционных и учебных аудиторий. Почти напротив южного конца аллеи находится гимнастический зал, а на переднем плане, ближе к главной улице, — внушительное здание библиотеки, зал Бречин.

Более трех тысяч студентов были связаны с этим учебным заведением, и иллюстрации, сопровождающие эту статью, пробудят нежные и драгоценные воспоминания в умах многих читателей.

В 1830 году было решено открыть школу при Академии Филлипса для подготовки учителей. Каменная академия была построена на площади почти напротив нынешней академии, а жилой дом, также построенный из камня, использовался как мастерская для студентов. Этот дом впоследствии стал резиденцией профессора Ч. Э. Стоу, доктора богословия, и его талантливой жены. Именно живя здесь, она написала свой «Ключ к хижине дяди Тома» и получила добрые и недобрые отзывы о своей великой работе.

Эта школа была закрыта в 1842 году из-за нехватки средств, а здание использовалось как штаб-квартира Академии — занятия проводились в том, что сейчас является гимнастическим залом. Около двадцати лет назад оно сгорело, и была построена новая академия.

Среди зданий в городе, ставших историческими, есть то, что известно как «старый книжный магазин Андовера» — так его называют, чтобы отличить от нынешнего издательского дома. Он стоит на вершине холма, представляет собой кирпичное сооружение и сейчас используется как жилой дом.

Андоверская типография всегда была тесно связана с литературными учреждениями города. В 1809 году, всего через год после открытия Теологической семинарии, Марк Ньюман, который в течение четырнадцати лет был глубоко уважаемым директором (третьим по счету) Академии Филлипса, ушел со своей должности и занялся книжным бизнесом, в котором продолжал работать почти до конца своей долгой жизни, продлившейся почти восемьдесят семь лет. Он умер в 1859 году. Через четыре года после того, как дьякон Ньюман открыл свой книжный магазин, Флэгг и Гулд начали издательский бизнес, сначала печатая для дьякона Ньюмана и других, но вскоре и для себя как издатели. Фирма Флэгга и Гулда оставалась неизменной в течение двадцати лет. В 1833 году они приняли в качестве партнера Марка Х. Ньюмана, сына дьякона Ньюмана. Мистер Флэгг умер в том же году; Гулд и Ньюман продолжали бизнес до 1841 года. Их сменили Аллен, Моррилл и Уордуэлл в 1841 году, У. Х. Уордуэлл в 1847 году, Флэгг и Уордуэлл в 1848 году, У. Ф. Дрейпер в 1849 году.

Отношения издательского бизнеса с Семинарией и энтузиазм к теологическому обучению, вдохновленный профессором Стюартом, хорошо иллюстрируются названием «Гармонии Евангелий» Ньюкома, опубликованной вскоре после того, как Флэгг и Гулд открыли свою типографию: «Гармония Евангелий на греческом языке с примечаниями, Уильям Ньюком, доктор богословия, Дублин, 1778: Перепечатано с текста и избранных вариантов чтений Грисбаха младшим классом Теологической семинарии в Андовере под руководством Мозеса Стюарта, адъюнкт-профессора священной литературы в указанной Семинарии. Андовер: Напечатано Флэггом и Гулдом. 1814». Вероятно, это была первая книга на греческом языке, опубликованная здесь. Другие книги время от времени публиковались студентами Семинарии. Первой книгой на иврите, напечатанной в Андоверской типографии, была «Еврейская грамматика» Стюарта, причем профессор сам руководил набором текста. Вдохновленный его рвением, доктор Кодман в 1821 году пожертвовал Семинарии 2000 долларов на покупку шрифтов для печати на восточных языках, что было тогда новым делом в этой стране, отсюда и название «Кодман Пресс», которое появляется на книгах ранних лет. Работы или части работ были напечатаны на десяти восточных языках, что стало специализацией в Андовере, которая продолжается и по сей день. Столь же ревностным в своем отделе был доктор Портер, президент и профессор священной риторики, направлявший внимание духовенства на изучение церковного красноречия. Он много публиковался по этой теме, некоторые из его книг получили очень широкое распространение. Профессор Стюарт также опубликовал здесь свои комментарии, некоторые из которых в то время сильно взбудоражили теологический мир. Они до сих пор выдерживают испытание временем и остаются одними из лучших. Опубликовав шесть изданий своих собственных грамматик иврита, он перевел грамматику Гезениуса, а совместно с доктором Робинсоном перевел также первое издание грамматики греческого языка Нового Завета Винера, тогда книгу в 176 страниц, а ныне, в седьмом — Тейеровском — издании, книгу в 746 страниц. Обе эти работы в их значительно улучшенном виде до сих пор занимают ведущее место в качестве учебников в своих соответствующих областях.

В Андовере было опубликовано около ста пятидесяти различных работ формата 8vo, некоторые из них содержат несколько томов, среди них «Bibliotheca Sacra», которая сейчас входит в свой сорок третий год издания, до недавнего времени редактировавшаяся профессором Э. А. Парком, одним из ее основателей; более ста пятидесяти книг формата 12mo и меньшего размера, а также более двухсот брошюр. Многие из этих работ были написаны здесь (а также многие другие, опубликованные в других местах) и стали результатом деятельности местных учебных заведений.

На праздновании столетия Академии Филлипса, после упоминания литературного усердия преподавателей, было сказано: «Было сорок профессоров, но их жены и дочери, шесть женщин, опубликовали книги, которые разошлись тиражом не менее миллиона экземпляров».

Бесплатная школа Панчард была открыта для обучения в 1856 году. Это средняя школа города, основанная и наделенная средствами мистером Бенджамином Х. Панчардом, который оставил сумму в 70 000 долларов для основания бесплатной школы. Здание школы прекрасно расположено на авеню Панчард, и сотни мальчиков и девочек Андовера получили огромную пользу от мудрой щедрости мистера Панчарда.

Уильям Г. Голдсмит, магистр искусств из Андовера, который был четвертым директором и выпускником Гарвардского колледжа, был избран в 1858 году. Он ушел в отставку в 1870 году, но был переизбран в 1871 году и прослужил до своего недавнего назначения на государственную службу. Всеобщее уважение и привязанность многочисленных выпускников «Панчарда» — это заслуженная похвала его верной работе.

Андовер никогда не терял своей репутации города с хорошими гражданскими качествами. Здесь существует чувствительность к злу и бдительный взгляд на аморальность, что является наилучшей защитой доброго имени города.

Политика города одновременно консервативна и прогрессивна. Большинство населения составляют интеллигентные люди, которые искренне стремятся к истинному прогрессу во всех направлениях, но предпочитают, чтобы все глупые эксперименты проводились другими сообществами.

Бизнес города таков, какой естественно создают местные потребности, а кроме того, существуют крупные производственные интересы в Баллард-Вейл: Tyer Rubber Company, мельницы Стивенса в Марленд-Виллидж и мельницы Smith, Dove & Co., производителей известной «Андоверской нити». Все эти фирмы завоевали такую репутацию своей продукции, что, хотя период делового спада может снизить прибыль, он мало влияет на количество занятых рабочих. Нынешнее население Андовера составляет 5 711 человек. Рост города не является быстрым, но в последнее время он стал более заметным, чем раньше. Студенческий и деловой элементы неуклонно растут, а фермерские дома в отдаленных частях города являются излюбленными местами летнего отдыха тех, кого деловые связи удерживают близ Бостона, но кто желает избежать жары и шума города.

Количество избирателей составляет 893 человека, и из 468 голосов по вопросу: «Следует ли выдавать лицензии на продажу спиртных напитков в этом городе?», недавнее решение было: «Да» — 141, «Нет» — 327. О стремлении к улучшению города можно легко судить по отчету об ассигнованиях на текущий год. Они составили 77 283,67 доллара, из которых следующие статьи являются основными:

Проголосовали выделить следующие суммы на различные департаменты: на школы — 10 700 долларов; школьные здания — 1 800 долларов; школьные учебники — 1 000 долларов; тротуары — 1 000 долларов; уборка снега — 800 долларов; городские чиновники — 2 500 долларов; ратуша — 600 долларов; пожарная служба — 3 500 долларов; уличные фонари — 950 долларов; печать и канцелярские товары — 500 долларов; кладбище Спринг-Гроув и доходы от продажи участков — 300 долларов; День поминовения — 175 долларов; государственная помощь — 1 400 долларов; дополнительные выплаты солдатам — 600 долларов; расходы на богадельню — 4 500 долларов; помощь вне богадельни — 3 000 долларов; ремонт богадельни — 500 долларов; весы для сена — 50 долларов; государственный налог — 6 000 долларов; окружной налог — 6 000 долларов; корректировка налогов — 500 долларов; скидка на налоги — 2 000 долларов; снижение налогов — 400 долларов; проценты по векселям и фондам — 2 000 долларов; страхование — 200 долларов; прочее — 1 500 долларов; пожарная машина для Баллард-Вейл — 4 000 долларов; шоссе и мосты — 10 000 долларов; водоснабжение — 10 000 долларов; посадка деревьев — 100 долларов; новые улицы — 625 долларов и т. д.

За последние шесть лет — 1880-85 — налоги составляли в среднем всего 7,25 доллара на 1000 долларов при низкой оценке стоимости имущества. По уровню здоровья город стоит почти, если не совсем, во главе списка в статистике жизненных показателей штата. Когда автор собирался сделать Андовер своим местом жительства, его сердечно поздравил друг: «Люди в Андовере никогда не умирают от болезней, — сказал он. — Они живут, живут и живут, пока их друзья не устают от них и не пристреливают их». Никого в Андовере в последнее время не пристрелили, и некоторые умерли; но город примечателен своим здоровьем. В 1885 году было 81 смерть, и средний возраст составил 48+ лет; при этом 40 человек были в возрасте 60 лет и старше; 27 были старше 70; 24 были старше 75; 13 были старше 80; 4 были старше 85 и 2 были старше 90. Записи крупнейшей воскресной школы в городе показывают только три смерти лиц моложе 20 лет за последние восемь, а возможно, и десять лет. Двое похорон, на которых присутствовал автор, были людьми в возрасте 89 и 101 года. Католический священник сообщил мне, что прошел целый год без единой смерти в его приходе. Чтобы показать, что статистика 1885 года не является исключительно благоприятной для репутации города, возьмем более длительный период — скажем, шесть лет, 1879-85. За этот период уровень смертности составил 14,45 на 1000 человек, что дает среднее число смертей за каждый год — 79; и в течение этого периода 159 смертей пришлось на лиц старше 70 лет. С начала нового года умерло 15 человек, и средний возраст 5 из них был более 90 лет.

Каждая из девяти церквей в Андовере имеет интересную историю. Из них пять принадлежат к конгрегационалистскому порядку, и их зарегистрированное членство насчитывает 1099 человек, почти одну пятую всего населения. Если к этому добавить членов епископальной, баптистской, методистской и католической церквей, то вполне вероятно, что каждый четвертый человек, независимо от возраста или национальности, является членом какой-либо церкви. Число учащихся воскресных школ примерно такое же, как и число прихожан церквей.

Это отчасти объясняется тем, что «иностранный элемент» в Андовере состоит в основном из шотландцев, которые любят свою церковь; а также тем, что образовательные возможности Андовера таковы, что привлекают сюда людей интеллигентных, с литературными вкусами и привычками.

Город хорошо обеспечен библиотеками. Мемориальный зал был построен в память об андоверских защитниках национального флага и содержит бесплатный читальный зал, хорошо укомплектованный текущими выпусками прессы, и бесплатную публичную библиотеку, содержащую 5 259 брошюр и 9 185 томов, к которым постоянно делаются дополнения.

В 1865 году было построено здание библиотеки Теологической семинарии благодаря щедрости мистера Джона Дава и господ Джона и Питера Смитов стоимостью 60 000 долларов. Оно было названо «Зал Бречин» в честь их родного города в Шотландии.

На его полках содержится более 43 000 томов, причем джентльмены, построившие библиотеку, пожертвовали крупные суммы на покупку книг. На его стенах висят портреты многих основателей и профессоров, а на нижнем этаже находится ценный музей и справочная библиотека. Помимо этого, существуют различные частные библиотеки; и существует общность вкусов, которая привлекает в город все ценные книги в той или иной связи.

Еще одним образовательным элементом являются публичные лекции. «Народный курс» — это процветающее ежегодное мероприятие, которое каждую осень предоставляет серию из десяти развлекательных программ по чисто номинальным ценам. В течение прошлого года также проводился курс экстренных лекций; и часто проводятся различные другие, по многим темам, не связанные с установленными курсами. Академия Эббота предоставляет свою ежегодную и популярную серию публичных «фортепианных концертов» под руководством своего эффективного профессора С. М. Даунса.

Академия Филлипса проводит ежегодные конкурсы на «Призы Дрейпера» и «Призы Минса», и в истории Теологической семинарии редко проходит год без одного или нескольких курсов специальных лекций, в дополнение к тем, которые постоянно проводятся под руководством штатных преподавателей этого и других учебных заведений. Не следует забывать и о годовщинах со всеми приезжающими незнакомцами и выпускниками, суетой, которую они создают, поздравлениями и расставаниями.

Таким образом, все важные аспекты нашей лучшей американской жизни находят отражение в истории и деятельности этого знаменитого города. Здесь можно найти дом, в котором жили семь поколений, причем глава семьи носит одно и то же имя; и дом недавнего иммигранта. Образовательные и деловые интересы ведутся благородно и приводят к большим успехам, а текущая жизнь является представительной для добрых старых обычаев и искренних стремлений к лучшему.

Тщательное изучение жизни Андовера, которое, очевидно, провел преподобный Филиппс Брукс, доктор богословия, перед написанием своей речи для освящения Мемориального зала, заставляет почувствовать то, что он так хорошо сформулировал:

«Чем больше мы вглядываемся в историю Андовера, тем больше чувствуем, насколько это типичный город Новой Англии. Если бы я хотел дать иностранцу ясное представление о том, что такое на самом деле это превосходное учреждение — город Новой Англии, в его истории и характере, в его предприимчивости и трезвости, в его благочестии и мужественности, я был бы уверен, что смог бы это сделать, если бы смог сделать его полностью знакомым с прошлым и настоящим Андовера».

ДЖЕЙМС ОТИС-МЛАДШИЙ.

АВТОР: ПРЕПОДОБНЫЙ Г. ХЬЮИТТ.

Знаменитое изречение Гёте о том, что «талант образуется в тишине, характер — среди бурного потока жизни», часто находило яркое подтверждение как в узкой сфере индивидуального существования, так и на более широкой и заметной сцене национальных дел; но, пожалуй, истина, которую оно содержит, редко иллюстрировалась более полно, чем в бурные дни Американской революции. Великие политические потрясения просеивают народы, как ветер просеивает пшеницу на летнем току, выдвигая на первый план их лучшие, а также худшие черты. Они создают повод для развития и проявления всего самого благородного в человечестве, и они предлагают равный простор и возможности для всех низменных склонностей и страстей нашей природы. Они предоставляют более широкую платформу для действий и порождают более захватывающие темы, чтобы занять и возвысить ум, чем те, что предоставляются упорядоченным и невозмутимым состоянием общества; и они, безусловно, лучше приспособлены для создания той энергии воли и героизма цели, без которых невозможно совершить ничего благородного, благотворного и долговечного.

Никогда, пожалуй, этот эффект не производился более впечатляющим образом или в более полной мере, чем в тревожные годы, когда американские колонии медленно прокладывали свой путь к статусу независимой нации. Появился новый тип человека, сформированный опасностями и трудностями того времени. Кризис требовал людей мужественных и способных, мудрых советников, решительных действий, и эти люди появлялись, словно провиденциально подготовленные для этого часа и случая. Одним из первых на сцене и, в течение некоторого времени, одним из самых красноречивых и способных народных лидеров был Джеймс Отис-младший. Хотя из-за печального недуга, который омрачил и отяготил его последние дни, его труды на благо американской независимости были преждевременно прерваны, и ему не было позволено разделить завершение конфликта, в котором он сыграл столь заметную, энергичную и успешную роль, он все же заслуживает того, чтобы его вспоминали с благодарностью и привязанностью нация, ныне ставшая великой, при рождении которой он так благородно сыграл роль повивальной бабки. Джеймс Отис родился в Грейт-Маршес, ныне известном как Западный Барнстейбл, 5 февраля 1725 года (по старому стилю 5 февраля 1724 года). Его предок, Джон Отис, прибыл из Англии около 1657 года и поселился в городе Хингем. Семья с самого начала отличалась общественным духом и способностью занимать места, требующие доверия и ответственности на государственной службе. Помимо важных должностей судьи по гражданским делам и судьи по делам о наследстве, Джон Отис имел честь занимать место в Совете провинции более двадцати лет. Его сын, Джеймс Отис, родившийся в 1702 году, был столь же заметен на своем государственном поприще, будучи выдающимся членом коллегии адвокатов, офицером ополчения, судьей по гражданским делам и по делам о наследстве, а также членом Совета провинции. Он женился на Мэри Эллин, от которой у него была большая семья, причем Джеймс, герой этого очерка, был старшим и самым знаменитым. Сэмюэл Эллин, младший из тринадцати детей, некоторое время служил секретарем Сената Соединенных Штатов. Старшая дочь, Мерси, проявила склонность к политике и литературе, в чем приобрела значительную репутацию в те неспокойные и захватывающие дни, энергично поддерживая и одобряя действия своего брата и своего мужа, Джеймса Уоррена, в Провинциальном совете. Она была анонимным автором «Группы», язвительной политической сатиры, опубликованной в 1775 году, а в 1805 году она выпустила «Историю Американской революции».

О привычках, характере и статусе Отиса как студента Гарварда, куда он поступил на четырнадцатом году жизни, известно немного, за исключением того, что дошло до нас в виде анекдотов, таких как история о том, как он однажды играл на скрипке для небольшой компании молодых друзей и внезапно прекратил танец, бросив инструмент и воскликнув: «Так играл Орфей, и так танцевали звери». Однако ему удалось с отличием окончить колледж в 1743 году и получить степень бакалавра искусств в 1746 году. Примерно через два года после окончания колледжа он начал изучать право в конторе Джеремайи Гридли, адвоката с некоторой репутацией, который позже, в качестве генерального прокурора, защищал знаменитое «яблоко раздора» — «ордера на обыск», которые Отис так блестяще и успешно опроверг. Он прожил короткий период, 1748-9 годы, в городе Плимут; но место славы пилигримов было в то время слишком медленным и скучным местом для быстрого и активного ума, а также пылкого и амбициозного темперамента восходящего молодого адвоката, и он переехал в Бостон, чтобы вскоре погрузиться в обязанности и трудности большой и прибыльной практики, пользуясь уважением и восхищением как одно из самых ярких украшений своей профессии. И доверие общества к нему не было неуместным, а его популярность — необоснованной. Губернатор Хатчинсон, который знал его только как мощного личного и политического противника, был вынужден отдать дань уважения его общественным и профессиональным добродетелям, откровенно заявив, что «он никогда не знал более честного и благородного поведения у адвоката, чем у Отиса; что он всегда защищал свои дела исключительно на их широких и существенных основаниях». Среди других историй и фактов, выдвинутых в доказательство его презрения к крючкотворству и профессиональной лжи, столь распространенным в эти выродившиеся дни, есть следующая: будучи однажды нанятым для взыскания суммы по счету, который, как утверждал ответчик, был оплачен, он совершенно случайно обнаружил среди бумаг своего клиента, по мере того как шло судебное разбирательство, расписку в полном погашении требования, рассматриваемого судом. Упомянутая бумага попала в руки его клиента тем или иным способом, и он подло использовал это преимущество, чтобы обидеть своего соседа. Как только Отис обнаружил этот трюк, его негодование вспыхнуло, как палящее пламя: «Вы — милый негодяй! — сказал он. — Вот расписка по самому требованию, которое сейчас рассматривается судом».

Счастье Отиса, однако, такое, каким оно было, лежало вне его дома. Его брак с Рут Каннингем, который состоялся в 1755 году, был далеко не счастливым. Несовместимость характеров, а также радикальные и упрямые различия в политических принципах и настроениях были главными ингредиентами в чаше горечи и страданий, которую оба, несомненно, помогли наполнить. Его единственный сын, многообещающий юноша, поступил на флот мичманом и умер в восемнадцать лет. Его старшая дочь, Элизабет, вышла замуж за лоялиста, капитана Брауна, который был ранен при Банкер-Хилле — союз, который сильно его огорчил. Печальная судьба его второй дочери, Мэри, была еще одним источником горя. Она вышла замуж за Бенджамина Линкольна, старшего сына генерала Линкольна, который принял шпагу генерала Корнуоллиса при капитуляции Йорктауна — молодого адвоката, подававшего большие надежды; но он умер в двадцать восемь лет.

Необходимо помнить, что в великой драме Революции Отис был лишь одним из многих выдающихся актеров, и что для того, чтобы оценить роль, которую он сыграл столь хорошо, нам потребуется дать краткий и беглый очерк политической ситуации того времени. Внезапное утверждение духа свободы, который британский парламент и провинциальное законодательное собрание, действуя под его руководством и контролем, стремились подавить и подчинить, было пробуждением колониальных сообществ не просто к осознанию своих политических прав, но также к новорожденной силе защищать и отстаивать их. В течение первых ста лет колониальной истории король и парламент, занятые поглощающими делами дома, мало знали и еще меньше заботились о судьбе и состоянии мужчин и женщин, которые ради совести и религиозной свободы покинули землю своего рождения и лучших привязанностей и были вовлечены в героическую борьбу с природой на диком, пустынном и отдаленном побережье. Ранние колонисты были предоставлены свободе, почти столь же нестесненной, как дикие животные и дикие племена, которых они вытеснили из своих родных лесов. Однако, когда младенческие сообщества стали сильными и процветающими и инициировали систему торговли, которая обещала стать обширной и прибыльной, они сразу же привлекли внимание государственных властей в стране своего происхождения. Когда начался конфликт с парламентом, права и иммунитеты, на которые претендовали американские колонии, не были вопросами статута и хартии. Предписанное право, которое основано на давно установившихся обычаях и практике, а не на позитивном законодательстве, было основанием сопротивления посягательствам провинциальной исполнительной власти. Когда Джеймс Отис, выступая против «ордеров на обыск», сказал: «Налогообложение без представительства — это тирания», он заявил о великом политическом принципе; он указал на великий палладий народной свободы; но глубже этого принципа, в сердцах колонистов, лежало чувство беспокойства при мысли о том, что привилегии ста пятидесяти лет могут быть каким-либо образом скомпрометированы, нарушены или поставлены под угрозу. Это был дух Франклина в его «Подсказках для ответа на протест лордов против отмены Закона о гербовом сборе»: «Я свободно потрачу девятнадцать шиллингов из фунта, — сказал он, — чтобы защитить свое право давать или отказывать в другом шиллинге; и, в конце концов, если я не смогу защитить это право, я могу с радостью удалиться со своей маленькой семьей в безграничные леса Америки, которые обязательно обеспечат свободу и пропитание любому человеку, который может наживить крючок или нажать на курок». Это был дух Отиса, когда он жаловался, что парламент рассматривает британские колонии в Америке скорее как «кучку маленьких, незначительных завоеванных островов, чем как очень обширное поселение на континенте» с будущим неограниченного развития в запасе. Это был также дух Хоули, когда, с дерзостью, превосходящей дерзость самого Отиса, он сказал: «Парламент Великобритании не имеет права законодательствовать для нас». Последнее предложение памятно тем, что это был первый случай, когда власть британского парламента была четко отвергнута в колониальном законодательном собрании.

Тем не менее, бок о бок с этими сильными утверждениями независимости, как ни странно, существовало почти столь же сильное чувство нежелания разрывать давние отношения между колониями и метрополией. Англия все еще была «домом», даже в языке Джеймса Отиса, что ясно из его переписки, в которой он говорит о некоторых юридических решениях как о «отправленных домой для одобрения». Хотя все были согласны с характером и направленностью таких актов имперского законодательства, как Закон о гербовом сборе, Закон о доходах, Портовый билль и Билль о расквартировании, до последнего сохранялись надежды, что в конечном итоге будет найден какой-то метод решения, который предотвратит катастрофу революции. «В Америке, — сказал преподобный Эндрю Эллиот, популярный и весьма уважаемый священник в Бостоне, — люди гордятся этим именем и желают лишь пользоваться свободами Англии». И он добавил, весьма многозначительно: «Угнетение сводит мудрых людей с ума». Даже Томас Джефферсон в письме к Джону Рэндольфу еще в 1775 году выразил свое твердое предпочтение «быть зависимым от Англии при надлежащем ограничении, чем быть зависимым от любой другой нации или вообще ни от какой нации». «Мы настоятельно предписываем вам, — заявил Ассамблея Пенсильвании 9 ноября 1775 года, во многом под влиянием фермера Дикенсона, в своих инструкциях делегатам, — чтобы вы от имени этой колонии не соглашались и полностью отвергали любое предложение, если таковое будет сделано, которое может вызвать или привести к отделению от нашей метрополии или изменению формы этого правительства». Почти в тех же словах Ассамблея Нью-Джерси выразила свой страх перед «отделением от Англии». «Ради чего мы должны столкнуться с ужасами войны? — спрашивал автор в New York Gazette 8 апреля 1776 года, как цитирует мистер Оскар Страус в своей замечательной небольшой работе «Происхождение Американской республики». — Это форма правления, которая, как показали барон Монтескье и лучшие авторы по этому вопросу, сопровождается многими бедами и несовершенствами, в то время как они расточают высокие похвалы превосходству британской конституции. Континентальный конгресс никогда не высказывал ни малейшего желания независимости или республиканизма. Все их публикации дышат другим духом». Какое сильное основание имела Gazette для вышеуказанного утверждения, видно из слов обращения, направленного британскому парламенту и народу Конгрессом делегатов, который собрался 5 сентября 1774 года в Карпентерс-холле, Филадельфия. «Вам говорили, — говорит Конгресс, — что мы нетерпеливы к правительству и жаждем независимости. Это клевета. Позвольте нам быть свободными, как вы сами, и мы будем считать союз с вами нашей величайшей славой и нашим величайшим счастьем».

Всегда случается неожиданное, однако, и, как ни странно это может показаться, чуть более чем через год после публикации предупреждений New York Gazette и решительных осуждений ведущих колонистов, был сделан первый решительный и бесповоротный шаг к революции правительства, автономии и независимости колоний. 4 июля 1776 года Рубикон был перейден: была провозглашена Декларация независимости.

Проследить причины и обозначить характер этого внезапного и необратимого перелома в настроениях — значит рассказать историю общественной деятельности Джеймса Отиса как primus inter pares и лидера народной партии в провинции Массачусетс. В течение десяти лет, за исключением нескольких коротких периодов народного непонимания и немилости, он выступал как красноречивый выразитель и признанный поборник народного дела. Задолго до 1760 года он приобрел известность как адвокат, а мастерство и отличия, достигнутые им в профессии, уже получили должное и подобающее признание и вознаграждение в виде назначения на должность генерального прокурора провинции. Однако в том же году протест против применения Законов о торговле стал громким и всеобщим, и в условиях царившего недовольства и возбуждения чрезмерно ревностные агенты исполнительной власти вступили в конфликт с народом. Возобновление старого «Акта о лучшем обеспечении и поощрении торговли колоний Его Величества в Америке» ввело пошлину в шесть пенсов на патоку и другие товары, ввозимые из французских и испанских Вест-Индий. Поскольку это было равносильно удвоению цены, торговля была вынуждена уйти в контрабандные каналы, и для подавления незаконного оборота пришлось принять решительные меры. Треть конфискованных товаров принадлежала королю и предназначалась для нужд колонии; треть принадлежала губернатору; и треть доставалась доносчикам. Но поскольку та часть добычи, которая причиталась колонии, не была востребована, деньги использовались для стимулирования рвения и бдительности таможенных чиновников. Эти лица, вооруженные «ордерами на обыск», выданными канцлером казначейства в Англии, были уполномочены входить в любой частный дом, подозреваемый в хранении контрабандных товаров, и изымать любые предметы, которые могли быть сочтены контрабандой в рамках данных актов. Сопротивление этим действиям было смелым и всеобщим: подозреваемые домовладельцы отвечали на требования таможенников, закрывая двери перед их носами. В обязанности Отиса как генерального адвоката провинции входило поддерживать действия исполнительной власти; однако он отказался выступать в защиту ордеров и подал в отставку. Как только стало известно о его отставке, его немедленно наняли вместе с Оксенбриджем Тэтчером для защиты дела народа, и его блестящий триумф в этом качестве сделал его народным героем. Его противником, как уже упоминалось, был его старый друг Джеремайя Гридли, королевский прокурор — адвокат с большими познаниями и проницательностью. Очевидец отмечает величественное зрелище: Отис, несмотря на трудности своего положения, волнение того часа, а также огонь и пылкость своей собственной страстной натуры, относился к своему старому учителю «со всем почтением, уважением и почтением», но опровергал все его аргументы и заставлял его замолчать, а Гридли, с другой стороны, «казалось, внутренне ликовал от славы и триумфа своего ученика».

Отвечая почти в самом начале на обвинение, которое превратило его высшую гражданскую добродетель в его вину — обвинение в том, что он оставил свою должность, — он сказал: «Я отказался от этой должности и защищаю это дело из того же принципа, и защищаю его с тем большим удовольствием, что оно в пользу британской свободы в то время, когда мы слышим, как величайший монарх на земле заявляет со своего трона, что он гордится именем британца и что привилегии его народа дороже ему, чем самые ценные прерогативы его короны; и это в противовес своего рода власти, осуществление которой в прежние периоды английской истории стоило одному королю головы, а другому — короны».

Единственные принципы общественного поведения, достойные джентльмена или человека, — это жертвовать состоянием, покоем, здоровьем, аплодисментами и даже самой жизнью ради священных призывов своей страны. Пылкий и часто цитируемый панегирик Джона Адамса по поводу этого великого выступления, которое, как говорят, длилось почти пять часов, является общим местом истории, но мы не можем удержаться от того, чтобы не повторить его. Отис был пламенем огня; с быстротой классических аллюзий, глубиной исследований, быстрым резюме исторических событий и дат, обилием юридических авторитетов, пророческим взглядом своих глаз в будущее и быстрым потоком стремительного красноречия он уносил всех за собой. Американская независимость родилась тогда и там. Каждый человек из огромной переполненной аудитории, казалось мне, уходил, как и я, готовый взяться за оружие против «ордеров на обыск». Речь, говорит Боуэн, «придала жизненную силу и форму смутному чувству угнетения и несправедливости со стороны метрополии, которое уже неясно покоилось в умах колонистов». «Она вдохнула, — говорит Адамс, — в эту нацию дыхание жизни».

Эффект, который Джон Адамс и другие почитатели Отиса приписывали его великому юридическому триумфу, был, очевидно, не тем, который сам Отис намеревался произвести. В конце концов, в его позиции и принципах как политика и государственного деятеля было нечто чрезвычайно расплывчатое и неопределенное. Его современники чувствовали это и несколько бессердечно обвиняли его в непоследовательности. В одно время его одинаково порицали и друзья, и враги. В его «Оправдании поведения Палаты представителей провинции Массачусетского залива», опубликованном в 1762 году, встречается следующее: «Британская конституция правления, как она установлена ныне в лице и семье Его Величества, является мудрейшей и лучшей в мире. Король Великобритании — лучший и самый славный монарх на земном шаре, а его подданные — самые счастливые во вселенной». И все же лорд Мэнсфилд, чья мраморная фигура гордо стоит среди фигур других выдающихся англичан в коридоре британской Палаты общин, защищал его в парламенте не как лоялиста, а как революционера. «Отис, — сказал он, — человек, имеющий значение среди тамошнего народа. Говорили, что этот человек безумен. Ну и что? Один безумец часто делает многих. Мазаньелло был безумен, никто не сомневается; однако, несмотря на это, он сверг правительство Неаполя». Сторонники правительства по обе стороны океана предлагали привлечь Отиса к суду за государственную измену, но британский генеральный прокурор объявил «ордера на обыск» незаконными, и на этом дело на время закончилось.

Когда в январе 1763 года были подписаны предварительные условия мира между Францией и Англией, жители Бостона ликовали, и Отис, как их представитель, сказал: «Истинные интересы Великобритании и ее плантаций взаимны, и то, что Бог в Своем провидении соединил, пусть никто не осмеливается пытаться разъединить». Губернатор Бернард, однако, который сделал вывод из этого хода мыслей, что провинция вскоре восстановит свою репутацию лояльности, серьезно переоценил его значение. Когда в 1764 году собралась Генеральная ассамблея Массачусетса, Отис, как председатель Комитета по переписке, составил проект обращения к парламенту, чтобы предотвратить принятие Закона о гербовом сборе; но он не был представлен. Акт стал законом, и Бостон был немедленно охвачен вихрем народного негодования и возбуждения. Толпа сожгла чучело Оливера, который в злую минуту принял должность распространителя марок, и он, посчитав, что осторожность — лучшая часть доблести, сразу после этого ушел в отставку под Деревом Свободы. Дом Хатчинсона, вице-губернатора, был разрушен, в то время как Бернард, главный виновник, остался нетронутым. Власть толпы, однако, не была приятным созерцанием для трезвых и законопослушных жителей Бостона, и на следующий день жители города собрались в Фэнейл-холле и осудили виновников насилия и бесчинств.

Конгресс по Закону о гербовом сборе, первоначально предложенный Отисом, собрался в Нью-Йорке 19 октября 1765 года. Он вместе с Тимоти Рагглзом и полковником Партриджем были делегированы для участия в качестве представителей Массачусетса. Отис принял видное и влиятельное участие в обсуждениях Конгресса и был одним из членов комитета, выбранного для составления обращения к парламенту с просьбой об отмене ненавистного закона, который почти остановил деловую жизнь во многих колониях, ибо, как отмечает Хатчинсон, «никакие завещания не были утверждены, никакие права на наследство не были предоставлены, никакие акты или облигации не были исполнены». Агитация и призывы увенчались успехом. Парламент отступил и бросил попытку обложить американские колонии налогом, как раскаленную кочергу. Но разрыв между народной партией и друзьями и представителями правительства был обречен никогда не быть исцеленным. Отношения между Хатчинсоном и Отисом, в частности, носили очень недружелюбный характер, и сторонникам с обеих сторон, должно быть, было чрезвычайно трудно сохранять хладнокровие, когда лидеры были так склонны вспыхивать. Тем не менее, когда Закон о доходах 1767 года упал, как горящий факел, среди колонистов, Отис, как ни странно, почти в одиночку советовал умеренность и осторожность. В следующем году его действия и позиция были более последовательными; он снова стал сторонником сопротивления и был назначен для составления писем королю, Де Бердту, агенту провинции в Лондоне, и циркулярного письма, адресованного колониальным ассамблеям, с просьбой к ним «объединиться в принятии некоторых подходящих мер для исправления положения». Губернатор Бернард потребовал отмены писем; и Отис ответил речью, которую губернатор описал как «самую яростную, оскорбительную и предательскую декларацию, которая, возможно, когда-либо была произнесена». Очень показательным признаком состояния народных настроений в Массачусетсе в то время является то, что, хотя только семнадцать членов Палаты были готовы сказать «да» требованию губернатора, девяносто два были полны решимости сказать «нет». Летом 1769 года в кофейне произошла жестокая и позорная стычка между Отисом и Робинсоном, комиссаром таможни, в ходе которой Отис получил сильный удар по голове. С этого момента его общественная карьера была практически закончена. Он стал жертвой безумия. С 1771 по 1783 год он жил вдали от волнений общественных дел. Его смерть была необычайно трагичной и пугающе внезапной. Когда он стоял у дверей своего дома в Андовере во время грозы, удар молнии поразил его насмерть; так что можно почти сказать, что он был унесен на покой в огненной колеснице.

Что касается места Отиса в ранней колониальной истории Америки, то определить его довольно сложно. Его влияние как лидера и выразителя общественного мнения было, несомненно, очень велико, пока оно длилось, и в основном оно было благотворным. Если, подобно многим другим великим моральным и политическим силам, он совершил нечто совершенно отличное от того, что намеревался, то и то, что он намеревался, и то, что он фактически совершил, в равной степени делают ему честь. Некоторые из его современников полагали, что его мужество, его красноречие, его чистый и неразбавленный патриотизм имели серьезный недостаток в неукротимом огне и пылкости его натуры; но страсть в значительной степени входит в состав всех благородных натур и является в немалой степени секретом их успеха. Отису, безусловно, не хватало некоторых элементов величия, проявленных наиболее выдающимися из его современников и соотечественников. Его стиль государственного управления не был таким дальновидным, всеобъемлющим и солидным, как у Сэмюэля Адамса, Томаса Джефферсона, Джона Дикинсона или Бенджамина Франклина, и ему, безусловно, не хватало макиавеллиевского хладнокровия и аргументированности Хатчинсона. Но то, что совершил Отис, было невозможно ни для кого из них. Его работа была по-своему уникальна, и его общественная жизнь и деятельность принесли результаты столь же ценные и долговечные, как и общественные труды любого из тех благородных людей, которые без остатка посвятили свои лучшие мысли и энергию тому, чтобы заложить глубоко, прочно и надолго фундамент Американской Республики.

РОМАН О ВОЙНЕ КОРОЛЯ ФИЛИПА.

АВТОР: ФАННИ БУЛЛОК УОРКМАН.

ГЛАВА I.

Одним ясным днем в начале июня 1676 года молодая девушка стояла, прислонившись к стволу дерева и глядя в воды прекрасного озера Куинсигамонд. Ее голова тяжело покоилась на руке, словно отягощенная бременем отчаяния. Внезапно она вздрогнула, издав тихий вскрик, а затем со вздохом облегчения опустилась обратно к дереву, узнав высокого молодого индейца, который приближался к ней.

— Ах! Это ты, Нинигрет?

— Да, Миллисент; не бойся, поблизости нет врагов; а если бы и были, я бы защитил тебя. Почему ты так дрожишь?

— Разве удивительно, что я дрожу от малейшего шума, когда звук шагов или шорох листа может означать для меня мгновенную смерть? Лес полон врагов. Они скрываются на каждой тропинке. За каждым кустом или раскидистым деревом можно увидеть их насмешливые лица. Чего же тогда ждать бедной пленнице от их милосердия?

— Разве я и люди моего племени здесь не защищаем тебя? Разве я уже не спас тебя от смерти от рук бродячего индейца?

— Ты спас; возможно, лишь для худшей участи. Смерть, право, была бы не хуже будущего в таком плену; ибо хотя ты и спасешь меня от насилия краснокожих, ни ты, ни твои соратники не освободите меня. Ах, Нинигрет! Почему ты так находишься во власти этого тирана, Филипа? Почему ты не бросишь ему вызов — он ведь сейчас так далеко отсюда — и не отвезешь меня в белое поселение? Я обещаю тебе, что с тобой ничего плохого не случится. Ты вернешься невредимым к своему народу.

— Разве ты не помнишь, что Ваттасакомпанум обещал держать тебя в безопасности, пока Филип не будет готов получить за тебя выкуп? Забыла ли ты торжественные обряды, которыми он связал себя в тот день, когда они привели тебя к нам? Ваттасакомпанум — хороший вождь, настоящий индеец, который не нарушит своего обещания.

— Тогда, Нинигрет, я взываю к тебе, который не давал за меня никаких обещаний, помочь мне бежать к моим соотечественникам.

— Я не могу этого сделать; но я отвезу тебя в безопасное место, хотя это может быть долгий, долгий путь отсюда. Скажи, Миллисент, поедешь ли ты со мной?

— Поехать с тобой, Нинигрет, в любом направлении, кроме белого поселения? — ответила Миллисент, устремив на него свои удивленные голубые глаза. — Даже если бы такое было возможно, куда бы ты меня повез? Где и как в это военное время?

— За пределы нынешней борьбы, пока Филип не изгонит белых людей из нашей страны. Я не могу отвезти тебя к белым, ибо они скоро будут сметены с земли. Они уже сильно разбиты. Филип — могучий вождь, и у него есть влиятельные друзья среди индейцев.

— Неужели это так? Нет, нет; индеец может причинить вред и вызвать страдания, но, конечно, белая раса не может быть истреблена.

— Да, может, Миллисент; как весной теплое солнце растапливает снег, заставляя его исчезнуть с темной земли, так и белые люди исчезнут из этой страны, оставив краснокожих полноправными хозяевами.

— Я не могу в это поверить. И все же как может бедное создание, подобное мне, пленница в лесу, отрезанная от всякого общения со своими друзьями, знать, каково истинное положение дел снаружи? За долгие месяцы с тех пор, как меня взяли в плен, до меня доходили слухи об одном разрушенном или покинутом городе за другим. Увы! Что еще могло случиться? Да, это, несомненно, правда. О Боже мой! Неужели это моя судьба — оставаться в пожизненном рабстве, не имея друга, к которому я могла бы обратиться?

— Я буду твоим другом; пойдем со мной. Я увезу тебя отсюда, где ты так несчастна, я создам для тебя дом. Мы будем жить вместе. Ты будешь моей женой.

— Твоей женой! — и Миллисент, смертельно бледная, крепче прижалась к дереву.

— Да, почему нет? Я храбр и силен; я буду оберегать тебя от всего зла и сделаю тебя счастливой. На что лучшее ты можешь надеяться? Зачем ждать прихоти Филипа? Ты говоришь, что у тебя нет богатых друзей, чтобы выкупить тебя. Если нет, он сам женится на тебе, а он не будет так добр, как я. Он суровый хозяин.

— Я выйду за тебя или за Филипа? — пробормотала девушка с выражением тоскливого ужаса на лице; затем, словно про себя: — В детстве в сказках я читала о девицах, выходящих замуж за королей, и мечтала быть героиней такой сказки; но я и представить не могла, что когда-нибудь такой король может быть предложен мне в мужья. — И она опустила голову на руку.

— Не выгляди такой несчастной. Филип, по правде говоря, не муж для тебя; но я другой и не ненавижу белую расу, как он. Он свирепый воин, а я хочу лишь жить в мире, чтобы ты была моей женой. — Индеец подошел ближе к Миллисент. Его темная рука протянулась, чтобы схватить ее тонкое белое запястье, черные глаза сверкали мольбой. — Я не похож на других людей моего племени, которых ты видишь здесь; я более цивилизован; я говорю на твоем языке; в прошлом году я принял твою религию. Я поклялся тебе, что не подниму руки ни на кого из твоей расы, чтобы причинить им вред, пока ты среди нас. Что я священно хранил этот обет, ты хорошо знаешь; но ты не знаешь, чего мне это стоило порой, когда я видел горькую жестокость, проявляемую твоей расой по отношению к моей. Все это я готов сделать ради тебя; не станешь ли ты тогда моей женой и не полюбишь ли меня хоть немного?

Молодой индеец говорил со скромностью и мужественностью, столь примечательными для сына леса, что Миллисент была впечатлена его манерой и в своем ответе попыталась проявить внимание.

— Ты исключение среди своей расы, Нинигрет, и всегда поступал со мной достойно. Я благодарю тебя за все, что ты сделал; и если Бог когда-нибудь вернет меня моим соотечественникам, я выражу свою благодарность в более существенной форме, чем просто слова. Выйти за тебя я никогда не смогу; подумай об этом спокойно, и ты увидишь, что это невозможно; такой брак принесет лишь несчастье нам обоим.

— Ты презираешь меня, я вижу, — быстро сказал Нинигрет, рассердившись. — Я говорю тебе, мы были бы счастливы.

— Действительно, мы не были бы; с этого момента ты никогда не должен упоминать эту тему в разговоре со мной.

— Ты не можешь так легко отделаться от меня. Какое мне дело до доброты, которую ты можешь проявить ко мне после того, как уедешь отсюда? Но ты не уедешь отсюда очень скоро, позволь мне сказать тебе, если не выйдешь за меня замуж. В этом случае ты сбежишь через несколько дней.

— Тогда я никогда не сбегу, — ответила Миллисент, и яркая вспышка решимости озарила ее прекрасное лицо.

— Значит, твой единственный ответ — «нет»?

— Нет; я никогда не буду твоей женой.

— А я говорю, что будешь. Прощай! Мы еще встретимся. — И вся скрытая дикая натура проступила на его лице, когда он быстро и бесшумно исчез в лесу.

Миллисент, охваченная эмоциями, безвольно опустилась на землю, где оставалась некоторое время с головой, склоненной на колени, не обращая внимания на красоту окружающего пейзажа. Вверху небо было безоблачным, глубокого непроницаемого синего цвета, каким оно виделось сквозь густую листву величественного первобытного леса. У ее ног раскинулось спокойное, гладкое озеро, усеянное здесь и там крошечными островками, настолько густо заросшими лесом, что они казались сбежавшими кусочками леса, плавающими на зеркальной поверхности воды. На многие мили тянулась линия берега, то прямая, то изящно изогнутая, и повсюду густо нависали величественные деревья. Через некоторое время она подняла глаза и, протянув руку с безнадежным жестом в сторону озера, сказала: «Лучше утонуть в этой тихой воде, чем оставаться дольше с этими дикарями, теперь, когда Нинигрет тоже стал врагом, и у меня нет друга, чтобы помочь мне».

— Позволь мне быть другом, который поможет тебе, — ответил мужественный голос неподалеку.

Удивленная и пораженная, Миллисент вскочила на ноги и увидела стоящего перед ней высокого, красивого мужчину лет тридцати пяти, одетого в форму.

— О сэр! Могу ли я действительно надеяться, что вы поможете бедной, несчастной пленнице?

— Конечно, помогу, — ответил он, приближаясь к ней. — Сначала расскажите мне обстоятельства вашего плена и...

— Тише! Не говорите так громко, иначе они услышат нас и возьмут вас тоже в плен. Идемте сюда, — сказала Миллисент, ведя его к густой группе деревьев неподалеку. — На небольшом расстоянии отсюда, на том холме, находится индейский лагерь, который был моим домом много месяцев.

— Насколько велик лагерь? — спросил молодой человек, с интересом и восхищением глядя на бедно одетую, но утонченную и красивую девушку рядом с ним.

— Когда все на месте, их около ста; но сейчас большинство воинов в отлучке.

— Где ваш дом?

— У меня нет дома. Я сирота и вместе с сестрой гостила у друзей в Тонтоне, когда индейцы напали на это место.

— Ах! Расскажите мне историю вашего пленения.

— Расскажу, если хотите послушать. С началом войны мои друзья, как и другие, встревожились и приняли такие меры защиты, какие могли; все же, когда Филип действительно появился со своими индейцами, они были застигнуты врасплох. Ах, сэр, даже вы, кто, как я вижу, офицер и, вероятно, привыкли к таким зрелищам, были бы тронуты страданиями и опустошением, которые те негодяи причинили в тот день. Они подожгли дом, в котором мы были, и когда пламя выгнало нас на открытый воздух, они напали на нас; и тогда я видела, как моих друзей убивали вокруг меня. Старая женщина, мать, три дочери и сын — все были зверски убиты. Затем они схватили меня, полуживую от страха. Свирепый индеец с криком поднял какое-то оружие в воздух, держа меня крепко другой рукой; но его поднятую руку внезапно схватил статный и ярко одетый вождь, которого, как я вскоре узнала, звали Король Филип. Хотя я была почти подавлена ужасом, я услышала, как он сказал: «Она слишком...»

— Красива, чтобы быть убитой, — добавил офицер.

— Ну да, полагаю, это была мысль. «Возьмите ее в плен». Они связали мне руки по бокам и унесли. В тот момент я потеряла сознание, а когда пришла в себя, была на лошади, поддерживаемая ужасной старой скво.

— Бедная девушка! Как вы пережили такое потрясение?

— Не знаю, ибо всю дорогу я болела лихорадкой; но не утомляю ли я вас историей девушки, которая, безусловно, не имеет на вас никаких прав?

— Вы имеете право, дорогая леди; несчастные всегда имеют право на помощь любого достойного человека; к тому же я глубоко заинтересован вашей историей. Пожалуйста, продолжайте.

— Мы медленно ехали несколько дней, отдыхая по ночам. Потрясение, образ жизни и, прежде всего, беспокойство о сестре, о судьбе которой я ничего не знала, сделали меня больной и непригодной для тяжелого путешествия. Когда я слабела и теряла сознание, как это случалось несколько раз, они били меня и толкали, заставляя идти, когда я была совершенно не в силах, в наказание за мою лень, как они говорили. Наконец, когда они увидели, что я больше не могу идти на своих ногах, они привязали меня к лошади, где я лежала, в полубреду и без еды, пока мы не достигли этого места.

— Какой опыт для такой хрупкой девушки! — заметил офицер, глядя на Миллисент с растущим интересом.

— Мы прибыли сюда поздно ночью, и тогда старая скво, которая с тех пор была добра ко мне, отвела меня в свой вигвам и устроила так удобно, как только могла. Я никогда не забуду облегчение от того, что можно лежать спокойно, пусть даже на постели из сосновых веток.

— У вас должно быть много стойкости, чтобы пережить такое умственное и физическое напряжение. Как они додумались привезти вас сюда?

— В ту ночь, когда они думали, что я сплю, я подслушала, как предводитель отряда, привезшего меня, разговаривал с Ваттасакомпанумом, вождем нипмуков. Он сказал, что Филип приказал им привезти меня сюда, и передал сообщение, что меня следует держать и хорошо обращаться, пока он не сочтет нужным потребовать за меня выкуп. Ваттасакомпанум, который является хорошим вождем и индейцем-христианином, пообещал, что меня будут верно охранять. На следующий день, прежде чем посланники Филипа уехали, меня вынесли из вигвама, где индейцы танцевали вокруг меня дикий, фантастический военный танец под музыку своих странных криков. Я лежала, дрожа от страха, пока старая скво не вышла и не села рядом со мной, несколько успокоив мои страхи повторением: «Они не убьют тебя; они не убьют». Они хотели раскрасить мое лицо и украсить голову ветками, но Ваттасакомпанум сказал «нет», что, будучи больной, я не должна быть потревожена. Он положил руку мне на голову и торжественно пообещал безопасно хранить меня; и после этого странные индейцы ушли.

— Что они делали для вас, чтобы вернуть здоровье?

— Очень мало. Мне позволили некоторое время отдохнуть, со мной не обращались очень сурово, а природа сделала все остальное.

— Какую пищу вы ели?

— Ах, это было самое тяжелое испытание; днями я почти ничего не ела. Я не могла притронуться к мясу, которое они постоянно варили в большом общем котле, к которому все могли подойти, но вскоре я научилась есть своего рода лепешку, которую они делают из кукурузы, а когда окрепла, бродила вокруг и находила ягоды и сушеные орехи для себя; но я никогда не была сильной с тех пор, как приехала сюда.

— Это меня не удивляет. Такая жизнь для кого-то вроде вас! Всегда ли они хорошо обращались с вами?

— Нет, они часто бывают очень грубы; но женщины добрее мужчин, которые, к счастью для меня, большую часть времени находятся на тропе войны, возвращаясь лишь изредка на ночь.

— Какую работу они требуют от вас?

— Сначала я приношу воду из озера по утрам — это утомляет меня больше всего, — затем я помогаю готовить им еду и делаю все, что необходимо в индейском хозяйстве, — и Миллисент улыбнулась, — и я шью для женщин и детей.

— Негодяи! Почему они не приносят свою воду из озера и не шьют себе одежду сами?

— Я бы охотно делала все, что они просят, если бы только знала, что скоро буду свободна искать свою сестру и снова буду среди своей расы.

— Мы посмотрим, что можно сделать. Вы не должны больше выполнять черную работу для этих дикарей. У вас нет родственников, с которыми, возможно, сейчас находится ваша сестра?

— Нет; семья, у которой мы гостили, когда меня захватили, были нашими единственными родственниками. Моя сестра в то время была в городе по делам; так что, видите, я не знаю, была ли она убита или захвачена, несомненно, одно или другое. Меня зовут Миллисент Гордон; ее — Марта. Теперь, сэр, вы знаете мою историю, и я хочу поблагодарить вас за ваше доброе внимание. Мне стало легче, рассказав ее вам, ибо вы первый белый человек, которого я видела за много месяцев.

— Моя дорогая леди, ваша история глубоко заинтересовала меня и вызвала во мне как искреннее восхищение, так и сочувствие к той, кто так много и так храбро страдал. Моя единственная мысль — освободить вас.

— Можете ли вы действительно это сделать? Неужели вся страна отдана индейцам? О, скажите мне, что это не так!

— Нет, конечно; их неуклонно и верно побеждают; хотя, Бог знает, они причиняют достаточно вреда даже сейчас. Я капитан Мервин, посланный сюда из Бостона с разведывательной экспедицией. У меня с собой двое людей, которые ждут моего возвращения менее чем в миле отсюда. Я бродил в этом направлении, пока они отдыхали. Я знал, что вокруг бродит много индейцев; но о том, что в этой местности есть лагерь, я не знал.

— Они полагают, что их существование здесь неизвестно белым.

— Удивляюсь, что они доверяют вам настолько, чтобы отпускать так далеко.

— Доверяют; я всегда возвращаюсь. Они знают, что я не в состоянии сбежать, и что меня найдут и вернут, если я попытаюсь; поэтому они дают мне мое единственное утешение — бродить по лесу.

— В этот раз они доверились вам один раз слишком часто. Поедете ли вы со мной, и позволите ли мне вернуть вас к вашим друзьям? — импульсивно спросил капитан.

— Я бы поехала с вами с величайшей готовностью; но не будет ли это предприятие слишком опрометчивым? Не подвергнет ли это опасности вашу собственную безопасность и безопасность ваших людей, которые могли бы спастись в одиночку, но, будучи обремененными женщиной, вы могли бы потерять свои жизни, спасая ее. Нет, мне лучше остаться там, где я есть. Вы можете принести больше пользы без меня, — ответила Миллисент со спокойной предусмотрительностью.

— Ни на мгновение я не стал бы думать о себе в этом деле, мисс Гордон, — ответил капитан с быстрой уверенностью; — но, возможно, не лучше всего пытаться спасти вас, пока я не обеспечу себе больше людей. — Он помолчал несколько минут, по-видимому, глубоко задумавшись, и наконец сказал очень решительно: — Нет; в случае, если мы встретим даже небольшой отряд индейцев, мы не сможем сопротивляться, и они наверняка снова захватят вас или убьют нас всех сразу. Если вы проявите немного терпения и все еще будете доверять мне, я обещаю вернуться и освободить вас, как только смогу собрать людей.

— Да, я полностью доверяю вам; а что касается терпения, надежда на спасение сделает его бесконечным, пока вы не придете, — сказала Миллисент, улыбаясь.

— Спасибо за ваше доверие; оно не будет обмануто. Будьте готовы в любое время после недели к нападению на лагерь, и в этот раз боевой клич будет исходить от друзей, а не от врагов. Могу ли я отдать дань уважения прекрасной руке, которая носила воду, чтобы утолить жажду индейской скво? — Прежде чем покрасневшая Миллисент успела отказать в этой любезности, он прижал ее пальцы к своим губам.

— Я должна вернуться сейчас, иначе они будут искать меня. Видите, солнце уже садится.

— Я провожу вас часть пути, так как хочу осмотреть расположение вашего нынешнего дома.

— Жилища, а не дома, — полушутливо сказала Миллисент. — Да, идите со мной, но ступайте мягко, иначе вас могут услышать, — и она повела его через лес. Достигнув вершины холма, она остановилась и, положив руку на руку капитана, сказала: — Посмотрите сквозь эти деревья на поляну вон там. — Он сделал это и увидел несколько вигвамов, из вершин которых вился дым, а снаружи на земле сидели несколько женщин и один или два старика.

— И там вы жили почти год; но уже поздно; я должен оставить вас. Будьте мужественны и верьте, что ни один крестоносец не считал свой обет посетить Святую Землю более священным, чем я считаю свой обет освободить вас; — и, почтительно приподняв шляпу, он удалился в лес.

Описанная выше сцена возвращает читателя во времена жестокой и опустошительной войны, которую вел Король Филип против поселенцев Новой Англии, в которой все худшие элементы индейской натуры вышли наружу. Факел и томагавк были оружием, используемым индейцами для достижения своей цели — уничтожения растущей мощи белого человека; и они использовали их настолько безжалостно, что форпосты цивилизации были сметены, как вихрем. Дикари, избегая прямого столкновения с организованными силами англичан, совершали внезапные и неожиданные нападения под покровом темноты на беззащитные дома или города, поджигая здания и устраивая резню жителей или уводя их в плен. Ни жизнь, ни собственность белого человека не были в безопасности ни на мгновение. Сидя спокойно у своего очага или работая в кукурузном поле, он был подвержен мгновенной смерти от рук невидимого врага. В таком положении дел неудивительно, что места, где еще недавно начало ощущаться влияние цивилизации, были покинуты их охваченными ужасом жителями. Таким образом, на некоторое время грубые дикари снова предстали правителями земли, и лес часто оглашался их боевым кличем, когда они нападали на один частично опустевший город за другим, а их крики торжества раздавались в тишине полночи, когда они возвращались из своих дьявольских экспедиций за добычей, размахивая скальпами своих жертв. Год или более длилась эта кровавая война, принося смерть и опустошение во многие дома, пока ее направляющая рука и жизненное дыхание, Король Филип, не были поражены, убиты одним из его же расы.

 

[ОКОНЧАНИЕ В СЛЕДУЮЩЕМ НОМЕРЕ.]

ПЕВЕЦ.

[ИЗ ГЕТЕ.]

ПЕРЕВОД ЛОРЫ ГАРЛАНД КАРР.

«Что слышу я за воротами, Что за мостом звучит? Пусть песня в залы дворца Дойдет, пусть зазвенит!» Так молвит царь; паж летит; Лакей спешит; весть бежит; Старик идет, низко кланяясь.

«Приветствую вас, благородные лорды; Приветствую вас, прекрасные дамы. Какое небесное царство я вижу, Где блеск звезд встречается с блеском звезд! Такое великолепие, помпа и богатство, Желание должно здесь найти покой, Пока Время забывает свой бег!»

Он умолкает; теперь поет Полным тоном, приятными фразами. Каждый рыцарь становится горд на вид и силен; Дамы краснеют от воображаемых похвал. Царь, для которого пробуждаются песни, Чтобы достойно отблагодарить барда — Поднимает золотую цепь.

«О, не давайте мне дара золота! Такое вручите своим рыцарям, Перед чьими лицами, суровыми и смелыми, Копья врага ломаются. Или пусть какой-нибудь канцлер государства Получит этот дар, сокровище достойное, Подходящий знак от мудрого дарителя.

Я пою, как поет свободная дикая птица, Качаясь среди зеленых ветвей. Песня, что из горла вырывается, Свою собственную награду приносит. Но могу ли я просить о даре твоем? Тогда дай мне редкого старого вина В золотом кубке, до краев наполненном».

Они приносят его; он выпивает до дна. «О, напиток — сладкий, силу дарующий! О, счастливый дом — где можно ужинать С таким богатством, вечно текущим! Благодарю Бога — вы делитесь со мной частью! Это волнует мой мозг; это согревает мое сердце! Я ухожу, сияя новой жизнью».

[Документы Исторического общества Уэбстера.]

СЕМЬЯ УЭБСТЕРОВ.

АВТОР: ДОСТОПОЧТЕННЫЙ СТИВЕН М. АЛЛЕН.

I.

Семья Уэбстер, которая поселилась на восточном побережье Массачусетса и Нью-Гэмпшира, стала довольно многочисленной и эмигрировала в различные части западного Нью-Гэмпшира еще в 1763 году. Стивен Уэбстер был одним из двенадцати пионеров города Плимут, штат Нью-Гэмпшир, в котором им, вместе с другими поселенцами глуши, пришлось перенести большие лишения и трудности.

Три семьи Уэбстеров, которые поселились и остались в Плимуте, всегда называли Дэниела и Иезекииля из Солсбери своими двоюродными или троюродными братьями.

Я цитирую следующее повествование Мура Рассела Флетчера, доктора медицины, который был связан с семьей Уэбстер с обеих сторон. Он говорит, что миссис Стивен Уэбстер и ее сыновья и дочери, младшей из которых была миссис Бетси Флетчер Уэбстер — мать доктора, скончавшаяся в 1863 году в преклонном возрасте восьмидесяти одного года, — предоставили ему большую часть его информации.

«Стивен Уэбстер с одиннадцатью другими, с их женами и детьми, отправились из Честера, штат Нью-Гэмпшир, в Плимут, штат Нью-Гэмпшир, тогда еще дикую местность, примерно в сорока пяти милях к северу от Пенакука, ныне Конкорда, и там, на реке Пемигевассет, недалеко от слияния с рекой Бейкер (впоследствии так названной), они возвели бревенчатую хижину в этом доселе временном пристанище диких животных леса и еще более диких индейцев, которые временами проходили через это место по пути в Пенакук, Контукук, Хуксетт, Санкук и Сукук, их старые места стоянок. Эти люди, выбрав земли для ферм, не имели иного выбора, кроме как нести на своих спинах продукты питания, инструменты и семена, необходимые для их колонизации. У них были топоры, пилы, буравы и скобели или струги, а для защиты и пропитания — ружья и боеприпасы; не забывая свои библии, сборники гимнов и трутницы. В своем путешествии через дикую местность от Пенакука, на расстояние шестидесяти или семидесяти миль, они руководствовались зарубками на деревьях, сделанными землемерами или людьми в поисках земель, были вынуждены пересекать ручьи по упавшим деревьям, достигающим от берега до берега, и когда голод и усталость заставляли остановиться, они выбирали место у какого-нибудь ручья, доставали свои трутницы и с помощью стали и кремня разводили огонь; затем они выбирали плоские камни, смачивали немного кукурузной муки, клали ее на камни и пекли для своей скудной трапезы — свою «кукурузную лепешку». Ночью они сооружали небольшую будку из кустов с огнем у входа, и, когда они ложились на ветки, их ноги были рядом с огнем — отличная защита от диких животных, которые кишели в лесу и которые, как известно, испытывают большой страх перед огнем.

«Каждый день был повторением предыдущего. По прибытии их первые усилия были направлены на возведение временного вигвама из деревьев и кустов в их новом доме, и все отдыхали на ветках, перед чем все вместе молились и благодарили за свое благополучное прибытие и хорошее здоровье. На следующее утро, после выбора места для построек, они начали возведение своих бревенчатых домов с одной комнатой, с проемом для света и чердаком, доступным по небольшой лестнице. Щели между бревнами заделывались мхом; пол комнат, крыши, чердаки и двери были из небольших жердей. Нескольких дней было достаточно, чтобы хорошо продвинуть строительство их домов вчерне. В отношении еды все имели равные права и принимали равное участие в ее добыче. Трое или четверо брали собаку и ружье и через час или два возвращались с мертвым лосем, медведем или тремя-четырьмя оленями на плечах. Они питались в основном дичью, которой было много в лесу, а когда хотелось разнообразия, искали рыбу, которой изобиловали ручьи.

«Через несколько месяцев после их прибытия миссис Стивен Уэбстер сообщила о своем ожидании пополнения в семье. Это было сочтено делом такой важности, что было созвано городское собрание, выбраны модератор и клерк, и на собрание было вынесено голосование по имени, которое должно быть дано новорожденному, каковое голосование было единогласным: «если мальчик, его имя будет Плимут». Но их голосование не предотвратило того, что родилась девочка, и ее назвали Лидией, с замечанием: «первый белый ребенок, родившийся в Плимуте».

«Однажды, когда еда была почти на исходе, поселенец взял мешок, отправился в Конкорд, достал сто фунтов кукурузной муки, взвалил ее на плечо и принес в Плимут, ночуя на ветках и выпекая свою кукурузную лепешку на плоском камне. Его прибытие было встречено с энтузиазмом. Когда им надоедало мясо лося и медведя, они пробовали оленину, кролика, енота и черепаху, затем переходили на лосося, угрей и сомов. На десерт у них были каштаны, буковые орехи и масляные орехи, а для питья они использовали гаультерию и спирею, но в основном они использовали горный чай и болотный шоколадный корень; эти два последних продукта почти напоминали те, что привозили из зарубежных стран. Они выращивали лен и из него делали одежду как для мужчин, так и для женщин. Для пальто и верхней одежды они удваивали и утраивали нити, ткань напоминала наш нынешний холст. Лен оказался холодным для чулок и носков, и в ход пошел их изобретательный талант. Они срезали шерсть с медвежьих шкур и смешивали ее с паклей, и таким образом Брюин снабжал их мясом, хлопком и шерстью.

«После нескольких лет такой жизни поселенцы начали рассчитывать на некоторые предметы роскоши цивилизации и обзавелись окнами, каждое из которых имело два стекла 7 X 9. Их камины и дымоходы были построены из плоских камней на первые несколько футов и были «завершены» глиной, смешанной с соломой и удерживаемой деревянными палками, уложенными по типу сруба. Такой же тип дымохода можно увидеть сейчас в сельских районах Канады, Нью-Брансуика и Новой Шотландии. Во многих местах камин и дымоход стоят снаружи дома, а камин достаточно широк, чтобы сжигать дрова длиной десять футов. Дрова требуют лишь небольшой рубки или колки. В качестве каминных решеток они использовали большие камни. Когда дети хотели согреться, они стояли в углу у концов дров.

«Они делали свою мебель, тесали доски из бревен для столов, а для кадки отрубали конец бревна, выдалбливали в нем отверстие, оставляя только оболочку, в которой перочинным ножом делали паз для дна, которое также было вытесано из куска бревна. Оболочку их кадки затем вымачивали в горячей воде, чтобы увеличить ее окружность; дощатое дно затем втискивали в паз, и кадку сушили перед огнем. Если она не была водонепроницаемой, щели заполняли тряпками. Для стульев они брали верхушки деревьев со множеством веток, раскалывали их на две части, а ветки служили ножками. Их посуда, большая ее часть, была сделана из твердых пород дерева: из наростов они делали подносы, миски, кастрюли, тарелки, а иногда ложки, ножи и вилки. Вместо свечей они использовали смоляные и свечные деревья. У моего деда в доме были деревянные подносы, миски, тарелки и деревянные ложки.

«Когда число жителей увеличилось настолько, что его стали называть деревней, в город из города и более крупных поселений привозили глиняные тарелки, оловянные тарелки и железные ложки. Мужчины носили льняное колесо на своих спинах, а их механические навыки позволяли им строить ткацкие станки.

daniel webster on his farm.

«По мере того как поселение увеличивалось в числе, и люди начинали валить деревья, индейцы, которые время от времени проходили там по пути в Пенакук, Контукук, Хуксетт и т.д., видя, что белые посягают на их земли, начали свои набеги и стали настолько беспокойными, что поселенцы не считали грехом убить краснокожего, который, как было известно, выслеживал возможность тайно пустить стрелу со смертельным намерением в своих белых братьев, всякий раз, когда они осмеливались выйти за пределы своего маленького поселения.

birth-place of daniel webster.

«Был один, мистер Бейкер, чьим удовольствием было — мы узнали от индейцев — находясь на их месте стоянки, недалеко от слияния того, что сейчас является рекой Бейкер с рекой Пемигевассет, примерно в миле выше Плимута, — брать свое ружье, как он выражался, и играть в прятки с краснокожими. Его разведка, по-видимому, была известна, и индеец выходил, чтобы выследить своего врага, прячась от дерева к дереву. Бейкер делал то же самое, и когда каждый выглядывал другого, Бейкер клал свою шляпу на дуло ружья и держал ее так, что индеец видел, как он думал, голову белого человека. Затем он посылал стрелу со свистом через старую шляпу Бейкера и, видя, как она падает, выходил, чтобы прикончить своего врага, сняв скальп, когда Бейкер посылал пулю через краснокожего. Вскоре другой индеец выглядывал из-за деревьев, чтобы узнать причину этого выстрела и судьбу своего вождя. Через несколько минут Бейкер проделал ту же игру с ним и несколькими другими. Бейкер стал настолько печально известным истребителем индейцев, что они дали реке его имя; отсюда — река Бейкер».

 

[ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.]

rev. thomas prince.

[The Founder of the Prince Library in Boston.]

 

 

НОВОАНГЛИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА И ЕЕ ОСНОВАТЕЛЬ.

АВТОР: ВИКТОРИЯ РИД.

Томас Принс был выдающимся богословом и ученым, хорошо известным во всей Новой Англии в первой половине XVIII века. Его жизнь заслуживает внимания по многим причинам, но особенно в связи с той великой работой, которую он проделал вне рамок своей профессии. Пожалуй, нынешнему поколению он наиболее известен как собиратель Библиотеки Принса, ныне объединенной со многими другими частными коллекциями в Публичной библиотеке Бостона, хотя его опубликованный труд «Хронология Новой Англии» принес не меньшую пользу потомкам, и оба эти достижения вместе дают ему право на почетное место в наших анналах.

Его библиотека собиралась в равной степени как для просвещения других, так и для собственного удовлетворения. Интересно знать, что это завещание, которому сейчас сто пятьдесят лет, в некоторых отношениях устаревшее, до сих пор высоко ценится. Один автор пишет, что хотя бы по этой причине для Публичной библиотеки должно быть построено новое огнеупорное здание для лучшей сохранности коллекции Шекспира и Библиотеки Принса. Ценные издания Шекспира, расставленные в стеклянных шкафах в зале Бейтса, несомненно, знакомы многим, но вполне возможно, что большинство даже ежедневных посетителей этого учреждения не имеют четкого представления о Библиотеке Принса, которая, как выясняется при изучении, содержит как материалы для любознательных, так и множество вещей, важных для антиквара.

Эта библиотека была передана Публичной библиотеке двадцать четыре года назад и изначально являлась даром церкви Олд-Саут. Это коллекция, которую должны беречь не только бостонцы и все жители Новой Англии, но которая также важна для страны в целом, поскольку она была, в ограниченном смысле, предшественницей всех публичных библиотек в стране. Она имеет двойственную природу: исторический раздел и раздел, посвященный церковным трудам. Г-н Принс предназначал церковную, или коллекцию Олд-Саут, как он ее называл, для использования пасторами и церковью, в которой он был помощником пастора в течение сорока лет. Она содержала все книги на латыни и греческом, а также все книги на восточных языках.

В его завещании говорится: «Поскольку я много лет собирал книги, брошюры, карты, гравюры и рукописи, опубликованные в Новой Англии или относящиеся к ее истории и общественным делам, каковой коллекции я дал название "Новоанглийская библиотека" и поместил ее на шпиле церкви Олд-Саут; и поскольку я собирал ее с общественной целью и желанием, чтобы многие важные события, которые в противном случае были бы забыты, остались в памяти, я настоящим завещаю эту коллекцию церкви Олд-Саут навечно, с тем чтобы она сохранялась в целости. Я желаю, чтобы эта коллекция хранилась в отделе, отличном от других книг, и чтобы она была устроена так, чтобы никто не мог заимствовать оттуда какую-либо книгу или бумагу, но чтобы любое лицо, одобренное пасторами и дьяконами церкви на тот момент, могло иметь к ней доступ и снимать с нее копии».

В каталоге Принса указано, что «на момент его смерти Новоанглийская библиотека была самой обширной в своем роде из когда-либо созданных. В своем сокращенном виде она содержит не менее 1500 книг и трактатов, относящихся к Америке периода нашей колониальной истории».

Только семью Мазеров и губернатора Хатчинсона можно сравнить с г-ном Принсом как собирателей книг, но их коллекции значат мало, так как они были рассеяны и уничтожены. Отрадно, что большая часть книг г-на Принса сохранилась, причем каждая из них была тщательно отобрана, «многие несут на себе имя, дату приобретения, стоимость и место, где они были получены». Он часто отмечал важные общественные события того времени на форзацах.

Огромное количество книг было приобретено во время семилетнего пребывания в Европе, и кто-то говорит: «С помощью этих заметок мы можем легко проследить этапы его пребывания за границей». Он придумал очень причудливый экслибрис с цветочной каймой, в который вписал свое имя.

Многие ценные книги и рукописи были уничтожены в начале военных действий, которые привели к Войне за независимость. Библиотека, когда она была целой, являлась редким памятником энергии и упорства г-на Принса, который на протяжении долгой и трудовой жизни никогда не упускал из виду этот заветный проект своей юности. Она никогда не была объединена с какой-либо другой коллекцией, а остается полностью отдельной, в соответствии с завещанием владельца. У нее есть специальный каталог, и ни одна книга никогда не выносится из здания, хотя она доступна для справок в главном зале. Книги хранятся в нише на самом верху дома, куда ведет винтовая лестница. Многие из них огромного размера, в тяжелых кожаных переплетах, в то время как другие — самых маленьких размеров. Страницы пожелтели от времени, и большинству из них предстоит бороться лишь с разрушительным действием времени, поскольку содержание их не такого рода, чтобы привлекать молодежь или даже многие зрелые умы этого поколения; но для антиквара, как картина развития ума в пуританские времена, с самых ранних лет до преклонного возраста, эта коллекция не имеет себе равных; ибо она была тщательно отобрана в соответствии со вкусами и потребностями натуры г-на Принса, и каждая книга была для него знакомой и любимой почвой.

Первая книга с датой носит такую надпись: «Томас Принс, его книга, 1697 г., 10 лет от роду». Книгой была «Суть современного богословия» с приложенным «Пробуждающим призывом к неверующим», а на 16-м году жизни была добавлена следующая книга: «Некоторые сведения о святой жизни и смерти г-на Генри Гиринга, покойного гражданина Лондона, который скончался 4 января 1693 года в возрасте 61 года. Бостон в Новой Англии, напечатано для Сэмюэля Филлипса, в Кирпичной лавке, 1704 г.». Ниже написано: «Anno Domini, 1704, Томас Принс, герцог Лэндвичский, граф Пен-а-пог».

Снос первой церкви Олд-Саут и «День закладки фундамента Южной церкви, Нового молитвенного дома, 31 марта 1727 года» должным образом зафиксированы в книгах тех дат. На протяжении всей своей жизни Томас Принс проявлял удивительную способность замечать как мельчайшие, так и величайшие события, и мы прослеживаем доскональное владение деталями в его опубликованных работах, как светских, так и церковных. Это, в сочетании с энтузиазмом и неустанным рвением, заставляло его преодолевать все трудности и выполнять задачи, которые показались бы пугающими для неподготовленного или недисциплинированного ума.

Одна из карточек, используемых для справок в Публичной библиотеке, содержит следующее: «Библиотека Принса имеет несколько редких образцов раннего типографского искусства в Британской Америке и другие книги, представляющие особый интерес для истории Новой Англии, хотя и не напечатанные в Америке. "Массачусетская книга псалмов", напечатанная в Кембридже, штат Массачусетс, в 1640 году, является первой книгой, когда-либо напечатанной во владениях Британии, ей предшествовали только "Присяга свободного человека" и небольшой альманах. То, что считается оригинальным черновиком предисловия к этой книге, написанным рукой одного из редакторов, преподобного Ричарда Мазера, находится среди рукописей Принса. Индейская Библия Элиота — первое издание, напечатанное в Кембридже в 1663 году, — также индейский букварь Элиота 1720 года в оригинальном переплете, который считается уникальным в своем роде. Описание Новой Англии капитана Джона Смита, напечатанное в Лондоне в 1616 году, с ранней картой. Этот экземпляр содержит старые и новые названия и имеет отличия от большинства сохранившихся экземпляров».

Г-н Принс собрал оригинальные рукописи «Бумаг Мазеров» и расположил их в хронологическом порядке с примечаниями. Он, казалось, интуитивно знал, что нужно сохранить все, что может принести хоть малейшую пользу будущим историкам. Спасение записей этого важнейшего семейства, которое с крайней строгостью и даже жестокостью в некоторых случаях управляло пуританами своего времени, было естественным и вдумчивым поступком со стороны г-на Принса.

«Бумаги Хинкли» также представляют большой интерес. Каталог этой части библиотеки был подготовлен очень тщательно, так как каждое письмо во всех этих рукописных коллекциях обозначено по теме, имени автора, дате и тому, в котором оно содержится. Бумаги Хинкли принадлежали деду г-на Принса по материнской линии, губернатору Хинкли, который вел очень обширную переписку в течение двадцати лет, пока был губернатором Плимутской колонии. Она содержит письма всех известных людей того периода — Роджера Уильямса, Коттонов, Мазеров, губернатора Уинслоу, письмо короля Карла II губернатору Джозайе Уинслоу, обращение и петицию губернатора Хинкли к Якову II; а также много личных писем жене и дочерям. Г-н Принс говорит, «что после смерти деда он забрал эти бумаги из его кабинета, но пока он был в Европе, некоторые любопытные и ценные документы были, к сожалению, утеряны». Существуют некоторые бумаги Принса, в основном письма выдающихся богословов его брату, преподобному Натану Принсу. В записной книжке своего брата он пишет: «Эта книга принадлежит Новоанглийской библиотеке. Начала собираться Томасом Принсом по его поступлении в Гарвардский колледж в 1703 году и была передана Принсом в упомянутую библиотеку в память о его покойном дорогом брате, преподобном Натане Принсе, магистре искусств, бывшем члене и наставнике Гарвардского колледжа. Родился в Сэндвиче в ноябре 1698 года; умер на острове Раттан в 1748 году и написал эту рукопись до того, как покинул упомянутый колледж в 1742 году». В каталоге отмечено: «Два тома рукописей, очевидно, дополняющие эту книгу, находятся в библиотеке епископа Лондонского в Фулхэме».

В Библиотеке Принса есть довольно большая коллекция по церковной истории и библейской литературе.

Псалмы в бесчисленных версиях, метриках и переложениях, на иврите, латыни и греческом; сто шесть томов по естественному, полемическому и практическому богословию. Все его собственные труды можно найти здесь; целых тридцать три проповеди, в основном надгробные речи, другие посвящены великим событиям, таким как победы при Каллодене и Луисбурге. Он часто приводил генеалогию человека, восхваляемого в его надгробных речах, тем самым делая их ценными для семейных справок и часто имеющими историческое значение. Мы легко прослеживаем раннюю склонность его ума к хронологии. Она набирала силу на протяжении всей его карьеры и, наконец, принесла плоды в его собственной «Хронологии Новой Англии», на которую он потратил много лет подготовки.

Сам он сказал, когда представлял ее лично Палате, спикером которой был достопочтенный г-н Куинси, в 1736 году: «Я покорнейше представляю вашей чести и этой достопочтенной палате первый том моей "Хронологии Новой Англии", который я составил и опубликовал с немалыми затратами и трудом для просвещения и блага моей страны». Он опубликовал три части второго тома и сделал тщательные приготовления для его продолжения. Он начал свою работу с патриархального периода и довел ее с тщательным вниманием к достоверным фактам до самых ранних анналов и описательной истории Плимутской колонии, проливая свет на образ жизни и мышления пуритан с помощью обильных цитат из их дневников. Если бы его прилежный и пытливый ум мог завершить это удивительное произведение — доведя его до середины XVIII века, — это был бы настолько совершенный и подробный отчет о ранней истории Новой Англии, что поздним историкам нечего было бы собирать. Однако в то время, когда она была опубликована, ее не оценили, что стало для него разочарованием, хотя он всегда утверждал, обладая своим особым пониманием потребностей грядущих веков, что время непременно придет, когда его терпеливый и кропотливый труд будет вознагражден — пророчество, которое более чем сбылось, насколько это касается историков Новой Англии.

Последней работой его насыщенной жизни была редакция «Массачусетской книги псалмов». Г-н Принс в своем отчете об этом предприятии дает представление о тщательности своей подготовительной работы. Он говорит: «Старая Книга псалмов — первая книга, напечатанная во всей Северной Америке или в Новом Свете, — эта версия 1640 года, составленная священниками Джоном Элиотом из Роксбери, г-ном Ричардом Мазером из Дорчестера и г-ном Томасом Уэлдом, — была настолько по душе, что ее использовали некоторые общины в Англии, пока я был там». «Чтобы уловить смысл», — говорит он о своей собственной версии, — «я прочитал каждый стих в английской Библии и Полиглоте; также на иврите, с интерлинеарным переводом Мулана, Септуагинту, халдейский текст, древнюю латынь, латинские версии сирийского и арабского языков, Касталио, Тремеллия и Юния, Эйнсворта и Де Миса. Когда я сталкивался с трудностями, я искал их в следующих древних лексиконах: Авенариуса, Шиндлера, Панини, Мерсера, двух лексиконах Буксторфа, а именно еврейском и халдейском, Ли, Кастиллуса, Битуна и Мартина Альберта». Были также различные интерпретации из другого длинного списка имен; в то время как он смотрел на новоанглийскую версию как на основу, он сравнивал ее с двенадцатью метрическими версиями.

Современник говорит: «Это показало его удивительное трудолюбие и замечательную ученость». Его профессиональные труды на протяжении пятидесяти лет были очень тяжелыми, но он привносил ту же тщательную подготовку во все сферы своих повседневных занятий, которую мы находим в его опубликованных работах. В дополнение к своим богословским исследованиям, которые были естественно поглощающими, и своим историческим изысканиям, он был прекрасно знаком с изящной словесностью. После его смерти его библиотека, которую он поместил на колокольне церкви Олд-Саут, как говорят, в своем кабинете, оставалась там нетронутой и не потревоженной в течение семнадцати лет. Книги стояли на полках, рукописи и карты — в ящиках и бочках. В начале Войны за независимость они все еще оставались там, где их поместил г-н Принс, хотя старый молитвенный дом стал лагерем британских солдат. Скамьи и кафедра были сожжены, чтобы дать возможность школе верховой езды, которую открыли солдаты, лучше проводить свои занятия. Старая резиденция губернатора Уинтропа, по соседству с церковью, напротив нижней части Школьной улицы, которая некоторое время использовалась как дом пастора, стала жертвой беззакония солдат, которые использовали балки и стропила этого памятника самых ранних пуританских времен на дрова, в то время как многие книги и рукописи г-на Принса были принесены в жертву на том же алтаре. Было высказано предположение, что некоторые из них были взяты зрителями, которые стекались посмотреть на представления, так как рукописи, которые, как известно, принадлежали этой библиотеке, были найдены — так гласит каталог — даже в бакалейной лавке в Новой Шотландии. Трудно предположить, что причинило бы большее горе г-ну Принсу — осквернение церкви, строительство которой было его ежедневной радостью и где он так усердно трудился столько лет, или принесение в жертву части результатов терпеливого труда всей жизни. Этот материал, однако, который был предан огню, принес бы большую пользу историческим обществам, которые сейчас берегут мельчайшие факты, относящиеся к нашей прошлой истории. В 1814 году, когда общество восстановило свое равновесие и начало ощущать зарождающуюся гордость за великое достижение, которое сделало колонии свободной и независимой нацией, интерес естественным образом возрос к тем вещам, которые относились к их самым ранним хроникам. Историческое общество просмотрело книги и брошюры, принадлежавшие г-ну Принсу, перенеся историческую часть в свои помещения, в то время как церковная была отправлена в дом пастора Олд-Саут. В 1860 году было сочтено желательным собрать их все вместе в Публичной библиотеке Бостона, где они находились бы под опекой города и были бы гораздо доступнее, хотя все еще оставались собственностью Олд-Саут.

Казалось, все способствовало тому, чтобы сделать жизнь Томаса Принса исключительно счастливой и удачливой. С самого рождения он имел замечательные возможности для развития всех своих природных способностей, и, несмотря на пуританское окружение, он приобрел либеральный взгляд на жизнь, ценил и пользовался возможностями для культуры, которые были ему открыты. Он сам проследил генеалогию и характеристики семьи Принс, и мы находим в нем измененные черты его английских и пуританских предков, которые, хотя и были строго религиозны, не были такими фанатичными, как многие вокруг них. Его прадед, преподобный Джон Принс, живший в правление Якова I и Карла I, получил образование в Оксфорде и стал ректором Ист-Шеффорда в Беркшире, Англия. Томас Принс говорит о нем: «Примечательно то, что он был одним из пуританских священников Церкви Англии, которые частично соответствовали требованиям и которые страстно желали дальнейшей реформации. Он женился на дочери доктора Толденбурга, доктора богословия из Оксфорда, от которой у него было четыре сына и семь дочерей. Каждый из детей оказался добросовестным нонконформистом, даже пока их родители были живы, без какого-либо нарушения привязанности. Так они продолжали жить довольно близко друг к другу, пока яростный и жестокий архиепископ Лод не разогнал их и не вынудил их старшего сына, вместе со многими другими, уехать в эту страну».

Уолтер Мани, член Общества антикваров, местный секретарь Беркшира, пишет о старой церкви в Ист-Шеффорде, ректором которой преподобный Джон Принс был с 1620 по 1644 год: «Церковь, где он проповедовал, стоит до сих пор, будучи используемой только как поминальная часовня, так как новая для богослужений была построена неподалеку. Старая часовня — интереснейшее здание времен Генриха VIII, считающееся достойным подробного описания в археологических трудах, находящихся в Британском музее. В ней находится замечательный памятник сэра Томаса Феттиплейса и его жены Беатрис, чье старое поместье примыкает к церкви. В Британском музее есть изысканный вид последней».

Старший сын ректора, также названный Джоном, был предназначен для служения и три года провел в Оксфорде, прежде чем приехать в эту страну. По прибытии сюда, посчитав свою подготовительную работу слишком скудной для своей профессии, он посвятил себя сельскому хозяйству. Он поселился в Халле в 1633 году. Его сын Сэмюэль, отец Томаса, родился в 1649 году, и его сын пишет о нем: «Что он был здоров и силен телом, энергичен и активен духом, вдумчив и религиозен с юности, ценим за свои способности и дарования, особенно за силу аргументации; ревностный защитник свобод Новой Англии, с милосердием к другим, поучительный в беседе». Он девятнадцать раз представлял город Сэндвич в законодательных советах. У него было две жены; второй была Мерси, дочь губернатора Хинкли, и Томас был ее старшим сыном. Губернатор Хинкли был человеком выдающихся способностей, отличившимся в истории Плимутской колонии. «Он был от начала до конца соратником, в горе и радости, ее великих и добрых людей и сам жил, будучи главным среди выживших, чтобы увидеть последнюю главу, написанную в ее бессмертных анналах». Его бабушка Хинкли была дочерью квартирмейстера Смита, который прибыл из Англии. Ее внук, Томас Принс, говорит о ней: «До дня своей смерти она сияла в глазах всех как самая прекрасная и яркая по красоте, знаниям, мудрости, величию, достижениям и грации во всей колонии». У губернатора Хинкли было семнадцать детей, их имена соответствовали духу времени. Среди них мы находим Маталию, Мехитабель, Мерси, Экспириенс, Тэнкфул, Рилайенс, Эбенезера и Батшебу. Томас Принс, один из четырнадцати детей, родился в Сэндвиче, первом городе, основанном на Кейпе в 1687 году. Когда ему было одиннадцать лет, он отправился к своему деду Хинкли и оставался с ним до поступления в колледж. Здесь он впитал свой вкус к хронологии и любовь к книгам. Его дед поощрял его юношеское стремление основать библиотеку и подарил ему много книг из своей собственной коллекции. За свою долгую восьмидесятилетнюю жизнь губернатор Хинкли досконально познакомился со всеми важными событиями, произошедшими в новом мире, и жадный до знаний мальчик питался и стимулировался общением с ним и всеми движущими силами того времени, которые часто посещали дом его деда. Его раннее внимание к религиозным предметам, его широкая культура и замечательная симпатия ко всему, что касалось его собственного времени, были расцветающим плодом, привитым ему достойными предками, которые с начала семнадцатого века были последовательными пуританами и занимали ответственные посты с честью и верностью.

Хотя в первой половине восемнадцатого века религиозный фанатизм в Европе был на спаде, в колониях он все еще сохранял свою власть в некоторой мере. В прошлом было много случаев нетерпимости и тирании со стороны духовенства. Непримиримый дух Коттона Мазера нашел выход в суевериях и жестокости, которые характеризовали Салемскую охоту на ведьм, в то время как другие лидеры духовенства были заметны в преследовании квакеров. Джозеф Сьюолл и Томас Принс получили образование под руководством Коттонов и Мазеров, но их жизни представляли собой разительный контраст этим пламенным толкователям христианской веры. Терпимость, доброжелательность и смирение ярко сияли в их совместной карьере. Серьезный характер книг, которые собирал и читал юный Принс с десяти лет, показывает не только его ежедневное обучение, но и врожденную склонность его ума к той профессии, которую он впоследствии украсил. Г-н Сьюолл, его коллега, говорит о нем: «Что его высшей славой было то, что он был благочестив с юности». Он поступил в Гарвардский колледж в шестнадцать лет и после окончания посвятил два года изучению богословия в Кембридже. Его познания в богословии, науке и истории были поразительны, и, обладая прилежанием и любовью к исследованиям, он с большой энергией обратился к Европе как к более широкому полю деятельности, где он мог бесконечно пополнять свои и без того прекрасные достижения и где легкость и изящество старой цивилизации оставили отпечаток на его будущем поведении и сделали его дорогим для своего народа и всего общества. В 1709 году он отплыл в Англию через Барбадос, оттуда на Мадейру, и после еще одной поездки на Барбадос он окончательно обосновался в Англии в октябре 1710 года, прожив там семь лет. В залах Массачусетского исторического общества находится один том его дневника, охватывающий этот период, переплетенный в велень, представленный преподобным Чендлером Роббинсом. Это чудо аккуратности и точности, но написано таким мелким почерком, что его трудно разобрать. Его любовь к деталям проявляется в самой точной информации относительно продвижения корабля в его различных рейсах; и в его рассказе об оспе и кори, обеими болезнями он переболел в это время, ежедневные симптомы были зафиксированы самым ярким образом. Он посещал богословские лекции в Лондоне и в различных университетах, став в 1711 году пастором церкви в Комбсе, графство Саффолк, Англия. В течение шести лет этот молодой американец с энтузиазмом занимался своей профессией среди населения, которое было предано ему. Перед возвращением в Америку он основал церковь в Баттисфорде, соседнем с Комбсом приходе, и когда он вернулся на свою родину, многие из его прихожан поехали с ним.

Часовня была затем закрыта; одна часть паствы поселилась в Нидем-Маркете, другая — в Стоумаркете, эти церкви существуют до сих пор. В Комбсе начался романтический период его жизни. Он заинтересовался Деборой Денни, ребенком двенадцати лет, когда он приехал в деревню, которая выросла под его опекой. Ее семья веками славилась своим благочестием и была всецело предана интересам церкви. Ее воспитание в религиозных вопросах было таким же строгим, как и у г-на Принса. На восемнадцатом году жизни Дебора отплыла в Америку со своим братом Сэмюэлем, чтобы присоединиться к другому брату, который поселился здесь ранее. Г-н Принс сел на то же судно, и два года спустя они поженились в доме ее брата, Дэниела Денни, в Лестере, преподобным Джозефом Сьюоллом, причем г-н Принс был на десять лет старше своей невесты. Его убеждали продолжать жить за границей; но его тоска по дому была слишком сильна для этих доводов, и позже в жизни, как известно, он сожалел, что провел так много лет вдали от того, что тогда научился считать своей истинной сферой деятельности.

Он высадился в Бостоне в июльское воскресенье 1717 года. Он отмечает это в своем дневнике: «Капитан послал свой баркас, чтобы перевезти меня. Я высадился на Длинной пристани примерно за три четверти часа до начала собрания и благодаря этому избежал толп людей, пятьсот человек, как говорили, которые спустились на пристань в полдень, расспрашивая обо мне. Но теперь, когда улицы были пусты, я молча поднялся к молитвенному дому Олд-Саут, где никто не знал меня, кроме г-на Сьюолла на кафедре». Церкви Хингема, Бристоля и Олд-Саут настойчиво призывали его стать их пастором. Его выбор пал на Олд-Саут, чей пастор, г-н Сьюолл, был его заветным другом и однокурсником.

Г-жа Грейс Денни, мать г-жи Принс, в своих письмах к «дочери Принс» сожалела, что та будет подвержена искушениям городской жизни, опасаясь, что это станет ловушкой и помехой для ее возрастания в благодати, и выступала за выбор Хингема в качестве места жительства. В 1719 году Бостон был хорошим городом с населением всего двенадцать тысяч человек, управляемым строгими пуританскими законами, некоторые из которых были даже репрессивными, давая мало возможностей предаваться легкомыслию жизни, даже если бы кто-то желал, и меньше всего пасторше церкви Олд-Саут.

Церковь, в которой г-н Принс был рукоположен Инкризом и Коттоном Мазерами и г-ном Сьюоллом и где он произнес свою собственную проповедь при рукоположении перед восхищенными толпами, не была историческим сооружением наших дней, хотя и занимала то же место. Улица перед ней была обсажена красивыми шелковицами и носила имя «Мальборо» в честь великого герцога и генерала. Дом пастора находился по соседству к северу, а напротив, на Милк-стрит, был дом Джозайи Франклина, где родился Бенджамин. В окрестностях были красивые резиденции, и улицы даже тогда были вымощены булыжником.

Преподобный г-н Уизнер на столетней годовщине возведения нынешней Олд-Саут дал приятный отчет о жизни и работе Джозефа Сьюолла и Томаса Принса. Он сказал: «Сорок лет эти превосходные люди общались и трудились для этой общины в твердой дружбе, в полном единстве, которому немногие могут подражать. Их дневники не показывают ни тени разногласий. У них был замечательный характер. Г-н Сьюолл отмечает в своем дневнике, что он и г-н Принс всегда молились вместе перед своими различными церковными службами и иногда проводили части дня, взаимно посвященные частному смирению в совместной молитве».

Нынешний молитвенный дом был возведен в 1729 году. Был назначен день, «чтобы смириться перед Богом за всю их бесплодность под средствами благодати, которыми они пользовались в старом молитвенном доме, и благословить строительство другого».

Г-н Сьюолл молился с рабочими, прежде чем они начали сносить дом. Любопытно отметить замечательную веру в прямой ответ на молитву в те дни. Президент Дуайт делает упор на этот факт и приводит следующий пример из жизни г-на Принса в качестве доказательства: «Это было уничтожение французского флота под командованием герцога д'Анвиля в 1746 году. Сорок военных кораблей, предназначенных для уничтожения Новой Англии, были снаряжены в Бресте для этой цели. Наши благочестивые отцы, узнав об опасности, созвали собрание для поста и молитвы. В то время как г-н Принс совершал богослужение и молился Богу со всей преданностью об отвращении бедствия, поднялся внезапный порыв ветра (день был совершенно спокойным и ясным), настолько сильный, что вызвал громкий дребезг окон. Преподобный пастор сделал паузу в своей молитве и, оглядев общину с лицом, полным надежды, снова начал и с великим молитвенным рвением умолял Всевышнего сделать так, чтобы этот ветер сорвал планы наших врагов и спас страну от завоевания и папизма. Последовала буря, в которой большая часть французского флота потерпела крушение у побережья Новой Шотландии. Герцог д'Анвиль покончил с собой. Многие умерли от болезней, и тысячи были преданы водной могиле. Небольшое число выживших вернулось во Францию, сломленные здоровьем и духом — предприятие было заброшено и никогда не возобновлялось». Многие из присутствовавших оставили свидетельства об искренности г-на Принса по этому случаю.

Вероятно, никакие два человека не могли быть более преданы религиозным интересам своей церкви и общества в целом, чем они, однако г-н Принс записывает через восемнадцать лет после начала своего пасторства, что священники Бостона предприняли чрезвычайные усилия, чтобы остановить упадок благочестия, но без устойчивых результатов, и это было особенно заметно в его собственной общине. Казалось, что в этом отношении не было никаких изменений до прихода Уитфилда в 1740 году, когда он проповедовал «затаившим дыхание тысячам в церкви Олд-Саут». Г-н Принс приветствовал этого апостола с энтузиазмом. Его собственные проповеди были полны энергии, и блестящее воображение украшало их обильными иллюстрациями, но глубина мысли и усердные исследования делали большинство его трудов далеко не понятными для толпы. Его напечатанные надгробные проповеди причудливы в своих глубоких черных рамках с рисунками черепов, подобных тем, что украшали надгробия. Его проповедь после смерти Георга I, возможно, воплощала чувства, преобладавшие в то время; но в свете более критического взгляда, брошенного на характер и правление Георгов историками и сатириками наших дней, этот панегирик является диковинкой с его почти детским энтузиазмом и простодушной лояльностью. Ниже приведены отрывки из его проповеди:—

Что касается меня, я никогда не забуду радость, которая переполнила мое сердце, когда в Великолепной процессии на его коронации, в сопровождении всех вельмож королевства и его сына и наследника, еще одной надежды, в их горностаевых мантиях и коронах, наконец появилось то Королевское лицо, которое Небеса в тот момент послали, чтобы спасти эти Великие Нации от Края Гибели. И я говорю об этом не как о своем личном случае, а как о том, что, по-видимому, было равным восторгом толп вокруг меня. Слезы радости, казалось, поднимались и набухали в каждом глазу, и мы едва могли издать крик из-за обуревавших нас страстей. Он был в некотором смысле Отцом для Королей земли, или, по крайней мере, могущественным и решительным посредником и судьей среди них. Глаза величайших принцев были обращены к нему. В этих отдаленных частях его Владений мы ощутили счастливое влияние его счастливого правления. Он был любимцем и защитой своего народа, великой опорой реформаторских интересов и арбитром Европы. Георг II — Принц с привлекательным лицом и мужественным видом, обладал значительным сокровищем полезных знаний, а с ним — самая любезная Принцесса, правящая слава своего пола за красоту, знания, остроумие, рассудительность, самый сладкий нрав, самое веселое, приветливое и привлекательное лицо и манеры, со всеми очаровательными добродетелями; в расцвете своей юности она предпочла свою чистую религию всем славам Императорской семьи и стала любовью и восхищением каждого протестанта.

Президент Чейни говорит о г-не Принсе: «его можно справедливо охарактеризовать как одного из наших великих людей»; но он сетовал, что тот иногда уделял так много внимания минутным и пустяковым обстоятельствам вещей и придавал слишком большое значение удивительным историям. Это, несомненно, могло временами быть излишним и, безусловно, было бы недостатком в настоящее время, когда писательство на все темы так универсально; но в случае г-на Принса это приняло форму преимущества для потомства, так как эта любовь к деталям заставила его передать всем поколениям самые реалистичные описания повседневной жизни и бесед своего и отдаленных времен. Хотя он видел особое провидение в каждом действии, каждом слове, каждом ветре, который дул, и каждой буре, которая возникала, все же г-н Сьюолл сказал о нем, «что великие истины и доктрины Евангелия были его избранными темами. Он говорил как оракул Божий, как тот, кто чувствовал Божественное Совершенство. Некоторые из его рассуждений даже получили отклики в Англии».

Великая нежность его натуры была особенно заметна в его семейных отношениях. Он воспитывал своих детей на путях познания, его хорошо дисциплинированный ум делал его надежным и мудрым учителем; в то же время, как и он, они были благочестивы с юности. Его единственный сын с отличием окончил его собственный колледж и только начал литературную карьеру с многообещающим успехом, когда чахотка стала причиной его смерти на двадцать четвертом году жизни. Две дочери также, в раннем возрасте двадцати и двадцати двух лет, были забраны из семьи, и в старости у этих родителей осталась только одна дочь. Современники г-на Принса говорят о его удивительной покорности перед этими повторяющимися скорбями. Его проповедь о смерти дочери Деборы дает религиозный опыт молодой девушки, которая в те суровые кальвинистские дни имела свою сладкую молодую жизнь, омраченную ужасом Божьего гнева за то, что она считала своим неверием. Несколько отрывков дадут хорошее представление о страстном, патетическом и даже драматическом стиле г-на Принса, а его кажущиеся «пустяковые детали» добавляют яркости картине. Его сын умолял его отказаться от обычая надгробной речи в его случае; но чувства отца были принесены в жертву тому, что он считал своим долгом перед молодежью своей общины по случаю смерти дочери.

Он сказал: «Вы знали ее характер; мне не нужно представлять его этому собранию, и я особенно сдержан не только моим близким родством, но и тем, что она сказала мне со всеми эмоциями огорченного сердца за три или четыре дня до своей смерти. "Дорогой отец, мне говорили, что вы говорите людям в мою похвалу. Умоляю вас, не делайте этого. Я бедная, жалкая грешница; вы не можете себе представить, как это огорчает меня". По этим причинам я должен воздержаться от описания ее характера; но поскольку Божьи действия с ней, как до, так и во время ее болезни, были замечательными, я не могу не думать, что будет во славу Его и к вашей пользе представить некоторые из них вам. По мере того как она росла, Богу было угодно удержать ее от суеты, побудить ее изучать свою Библию и лучшие из авторов, как по истории, так и по богословию. Труды д-ра Уоттса и г-жи Роу были ей знакомы. Дух Божий работал над ней в четырнадцать лет, но она не присоединилась к церкви до двух лет спустя, когда она едва избежала утопления, находясь на руках у отца. Ибо, как только я принял ее на руки в лодке, чтобы сесть на судно в гавани, направлявшееся к ее дяде Денни в Джорджтаун на реке Кеннебек, лодка отчалила, и я упал назад вместе с ней в соленую воду глубиной десять футов, которой она почти наполнилась, и мы оба оставались под водой, вне поля зрения ее брата и сестры, наблюдавших за этим, около минуты. Если бы пара незнакомцев из Коннектикута не оказалась поблизости, чтобы быстро дотянуться до нее, через минуту или более она была бы уже вне спасения....»

«В любую погоду она искала дом Божий, и она боялась быть обманутой. Хотя ее ревность и страхи были обременительны, я думаю, они были полезны. Иногда у нее были свет и утешение; чаще — наоборот. На двадцатом году жизни у нее была лихорадка, и с самого начала она думала, что не выживет, жаловалась на свою тупость ума, нераскаянность и неверие. Я пришел домой после дневного упражнения, нашел ее настолько больной, что ее мать сочла себя обязанной сказать ей об этом, на что она поблагодарила ее за доброту, но быстро впала в большое отчаяние из-за неготовности к вечности. Сердце из камня разбилось бы, слушая ее: "О! дорогой сэр, что мне делать?" ... О! ужасы той ночи. Это была одна из самых мучительных, что я когда-либо знал. Она не хотела закрывать глаза из страха умереть. Утром была немного более покорной, уснула, проснулась освеженной, но все еще во тьме. "О! дорогой отец", — говорила она, — "я ужасно отступила от Христа". Г-н Сьюолл и я трудились с ней днями, но мы обнаружили, что никто, кроме Всевышнего, не может этого сделать».

«Д-р Сьюолл сказал: "Если она умрет во тьме, у нас будут веские основания надеяться, что она проснется в славе". На все, что он говорил, она отвечала: "Я не могу поверить". Вы должны быть чувствительны к сердцу огорченного отца, ставящего свою душу на место ее души в течение многих недель».

«Непрестанные молитвы возносились за нее публично и частно, родственниками и друзьями, которые любили ее, но до последнего получаса ее жизни они оставались без ответа. Она была в агонии смерти все то время, пока г-н Сьюолл молился. Когда он и врач ушли, я сказал ей, что они больше ничего не могут сделать. Она была спокойна и сдержанна, но не говорила.... Было так мрачно видеть, как она уходит во тьму. О! это отчаяние в той комнате. Я держал ее на руках, она открыла глаза и заговорила на новом языке: "О! я люблю Господа всем сердцем. Я вижу такую любезность в нем, я ценю его выше тысячи миров". Я сказал: "Дорогое дитя, что ты хочешь сказать мне?" — "О! сэр, чтобы вы могли быть более ревностны в своем служении, в увещевании и спорах с грешниками". Я никогда не видел такой перемены в комнате больного, от отчаяния к радости, когда я сообщил ее слова. Я едва ли мог подумать, что отец, мать, брат и сестра могли быть так потрясены в последние минуты жизни того, кто был им так дорог».

Эта проповедь была опубликована в Эдинбурге после его смерти. Его дочь Сара, впоследствии жена вице-губернатора Гилла, пережила своих родителей на несколько лет, но умерла бездетной в 1771 году. Она также была глубоко религиозна, и некоторые из ее трудов были опубликованы в Эдинбурге после ее смерти.

Жизнь г-на Принса, помимо его домашних скорбей, кажется, протекала по мирным путям, которые вели свой тихий курс между трудностями ранних лет колоний и растущими страстями и частыми раздорами, которые царили, особенно в Новой Англии, в течение многих лет до Войны за независимость. Вся его натура, настроенная на гармонию и мирные занятия, развивалась в своем правильном русле. Сравнительная тишина первой половины восемнадцатого века позволила полностью посвятить себя отведенным ему занятиям. Его сорокалетнее пасторство в Бостоне оставило след любви и доброй воли в семенах, которые никогда не могут быть уничтожены, а его неутомимое трудолюбие и кропотливое упорство — это уроки, которые могли бы быть полезны всем поколениям.

Он унаследовал большое имущество от своего отца. Помимо других земель, приобретенных и унаследованных, он владел участком, который покрыт городом Принстон, включая гору Вачусетт, город получил свое название от него. В особняке Бойлстона в Принстоне есть красивый портрет пастелью г-жи Сары Гилл, его дочери, выполненный Копли. Также есть прекрасные высокие часы, которые принадлежали г-ну Принсу, находящиеся во владении г-жи Эддисон Денни в Лестере. Г-н Принс привез их с собой из Англии в 1717 году; весь корпус выполнен в рельефной японской технике, а украшения циферблата очень сложны. Они были сделаны Томасом Вагстаффом из Лондона, и его потомки до сих пор делают часы в той же мастерской, вручную и под тем же именем.

Г-н Принс умер в 1757 году после годовой болезни в возрасте семидесяти двух лет. «Уикли Газетт» писала, объявляя о его смерти: «Его выступления на кафедре свидетельствуют о широком кругозоре мысли, возвышенном воображении, великой вере и рвении. В печатных сочинениях есть плодотворность изобретения, правильность чувств, живость выражения, которые должны радовать каждого читателя и передать его имя потомству в самом выгодном свете. Его частная жизнь была приятной и образцовой, украшенной благодатью и добродетелями. Полезный член гражданского общества. Его супруга потеряла любящего мужа; его единственная выжившая дочь — нежного отца; его слуги — снисходительного хозяина; его знакомые — доброго, снисходительного друга; его церковь — просвещенного и бдительного пастора; его страна — ревностного защитника гражданских и религиозных свобод. Попрощался с этим миром со смиренной покорностью воле Божьей, полной зависимостью от нашего Господа Иисуса Христа и доброй надеждой на Бессмертие».

НОВОАНГЛИЙСКИЕ НРАВЫ И ОБЫЧАИ ВО ВРЕМЕНА РАННЕЙ ЮНОСТИ БРАЙАНТА.

АВТОР: Г-ЖА Х. Г. РОУ.

Девяносто один год назад в маленьком городке Каммингтон, штат Массачусетс, родился ребенок, которому суждено было в будущем стать первым в великой плеяде американских поэтов, сделавших этот, второй век нашей Республики, знаменитым своим гением и оригинальностью.

Не так давно, просматривая старый журнал, опубликованный в Филадельфии в 1809 году, я наткнулась на довольно обширный обзор только что вышедшей тогда поэмы Кэмпбелла «Гертруда из Вайоминга» и была немало позабавлена заключительными комментариями.

После небольшой мягкой похвалы и изрядной доли столь же мягкой критики шотландского поэта редактор продолжает:

«Но, в конце концов, хотя меньшие поэты постоянно поднимаются над литературным горизонтом, бросая вызов восхищению читающего мира на несколько коротких месяцев — возможно, лет, — а затем погружаясь в безвестность забытого прошлого, солнце английской поэзии зашло навсегда. С Поупом, Мильтоном и Драйденом Англия потеряла своих последних истинных поэтов. Отныне все, кто претендует на этот титул, должны быть лишь более или менее искусными подражателями великих мастеров, которые были до них».

«Что касается Америки, — продолжает он с самой непатриотичной откровенностью, — нет ни малейшего шанса, что она когда-либо породит настоящего поэта. Изобретательные писаки у нее могут быть, без сомнения, но типичный американец никогда не имел и не будет иметь ни грана поэзии в своей твердой, проницательной, приземленной натуре».

Таков был вердикт филадельфийского редактора семьдесят шесть лет назад. Сегодня бюст нашего собственного Лонгфелло стоит в Вестминстерском аббатстве, бок о бок с Чосером и Шекспиром, в то время как не только англоязычный мир по обе стороны океана, но и жители солнечной Италии, замерзших степей России, далекой Японии и Индии поют и повторяют, каждый на своем языке, волнующие боевые гимны и сладкие домашние песни одаренных певцов нашего Западного мира.

Нам часто напоминают, что окружение писателя имеет большое значение для характера его произведений, и в случае Брайанта этот факт особенно заметен.

Его ранние стихи, и особенно тот великий шедевр «Танатопсис», написанный в раннем возрасте восемнадцати лет, безошибочно показывают, что мальчик вырос в теснейшем знакомстве с теологическими догматами Новой Англии своего времени и что склонность его юного ума была даже тогда направлена на более серьезные предметы, чем те, что естественно занимали бы мысли мальчика такого возраста.

Его биографы утверждают, что он черпал вдохновение для этой великой поэмы со страниц Кирка Уайта и Саути. Но что бы ни сделало для него знакомство с этими поэтами, существует поразительное сходство образов и чувств между его собственными произведениями и писаниями священных бардов, чьи высказывания были так же знакомы детям христианской семьи в те дни, как их собственные детские колыбельные песни и гимны.

Например, сравните эти строки из «Танатопсиса» с хорошо известным отрывком из Книги Иова:—

«... И все же мертвые там: И миллионы в тех пустынях, с тех пор как начался бег лет, легли в свой последний сон — мертвые правят там в одиночестве».

Священный поэт говорит:—

«И все же он будет принесен в могилу и останется в гробнице. Комья долины будут сладки ему, и каждый человек потянется за ним, как бесчисленные до него».

Затем, снова, в «Похоронах старика»:—

«Тогда поднялся другой седой человек и сказал дрожащим голосом той плачущей процессии: "Почему вы скорбите, что наш старый друг умер? Вы не печалитесь, видя собранное зерно"».

Сравните это с:

«Ты в гробе придешь в полноте лет, как укладывается сноп пшеницы в свое время».

Подобные примеры встречаются во многих стихотворениях Брайанта и свидетельствуют о результатах раннего религиозного воспитания, которое он, как сын вдумчивого, богобоязненного новоанглийского джентльмена той эпохи, несомненно, получил.

То, что он был глубоко, величественно, а порой и яростно патриотичен, также в значительной мере объясняется влиянием окружающей среды его юных лет.

Борьба за американскую независимость наконец завершилась, и крепкая молодая Республика, подобно Минерве, возникшая из могучего разума уже не находящейся под угрозой свободы, была готова бросить перчатку вызова всему миру и заявить о своих правах как правящая королева великого Западного мира.

Армии были распущены, и ветераны, опаленные войной, с радостью вернулись к своим фермам и мастерским, готовые вновь приложить свои умелые руки к плугу и рубанку и помочь терпеливым трудом и честным законодательством восстановить процветание и мир в стране, столь долго раздираемой потрясениями и неопределенностью войны.

Позднее, когда дни трудов остались позади, старый солдат садился в безмятежном довольстве у своего мирного очага, и пока старый мушкет занимал свое почетное место над высокой деревянной каминной полкой, он в памяти вновь сражался в своих давних битвах и учил сыновей и внуков волнующими патриотическими словами великому уроку: любить и почитать свою страну после Бога.

Будучи мальчиком, Брайант, несомненно, слушал множество рассказов этих почетных ветеранов и впитывал вместе с воздухом своей родной деревни долгие глотки их пылкого патриотизма, который воодушевлял его произведения вплоть до последних лет жизни.

То, что он своими глазами видел некоторых ведущих деятелей той великой национальной борьбы, которые еще жили, чтобы чтить и быть почитаемыми нацией, которую они так храбро сражались освободить от иностранного ига, видно из отрывка одного из его немногих юмористических стихотворений, в котором он говорит:

«Я сделаю паузу, чтобы заявить, что и я видел величие — даже я — пожимал руку Адамсу, смотрел на Лафайета, когда он, с непокрытой головой, в жаркий июльский полдень, не позволял держать над собой зонтик, за что трижды прозвучало «ура» от толпы перед ним».

Патриотичный, религиозный, философский и истинный любитель природы, Брайант, однако, ни в каком настроении не может быть назван одним из наших «домашних» поэтов, подобно Лонгфелло, Уиттьеру и Лоуэллу.

Возможно, он не сумел разглядеть в тогдашнем суровом одиночестве типичного новоанглийского дома красоту, достойную внимания его привередливой и возвышенной музы. И то, что новоанглийские дома в то время были лишены того, что мы сегодня считаем абсолютными жизненными необходимостями, ни один исследователь прошлого не пытается отрицать.

Долгая война истощила и обеднила страну; наши мануфактуры и торговля находились тогда в зачаточном состоянии; весь механизм нашего недавно организованного правительства был нов, а руки, управлявшие им, какими бы мудрыми и храбрыми они ни были, были неопытны и должны были многому научиться, прежде чем громоздкие механизмы могли быть приведены в идеальный рабочий порядок.

Хуже всего то, что президент Джефферсон в 1807 году наложил эмбарго на американское судоходство, тем самым невольно нанеся страшный удар по нашей внешней торговле в попытке принудить Англию к мирному урегулированию определенных трудностей, возникших между ней и молодой Республикой. Это, а также двухлетняя война с Англией, разразившаяся в 1812 году, создали тяжелые времена для всех и потребовали от наших прабабушек предельного великодушия и мастерства, чтобы их дома и семьи выглядели пристойно и респектабельно.

Очень бедные люди тогда, как и сейчас, были вынуждены довольствоваться лишь самыми скромными жизненными благами. Но респектабельные средние классы — фермеры, ремесленники и мелкие торговцы — были поставлены в самые стесненные условия, чтобы поддерживать видимость респектабельности и комфорта при скудных удобствах и почти полном отсутствии даже простейших излишеств в жилье, одежде или обстановке.

Главной комнатой новоанглийского фермерского дома была кухня, которая обычно была достаточно большой, чтобы служить одновременно местом для приготовления пищи, столовой и гостиной.

Огромный камин с длинным, закопченным коромыслом, на котором висели крюки разных размеров, и массивные железные таганы, достаточно прочные, чтобы удерживать большие березовые поленья, которые часто требовали силы взрослого мужчины, чтобы поднять и уложить их на место, занимали большую часть одной стороны комнаты и служили своего рода семейным алтарем, вокруг которого семья, вместе с гостями и друзьями, всегда собиралась для тихой беседы или дружеских сплетен.

И это было уютное место, особенно в те долгие темные зимние вечера, когда румяные танцующие языки пламени со смехом устремлялись вверх по широкому горлу дымохода, преследуя отважные, своенравные искры, когда те спешили в неизведанную тьму зимней ночи. С каким мягким сиянием они освещали голые, неоштукатуренные стены, пол, посыпанный песком, грубые стропила над головой и скудную, неуклюже сделанную мебель, пока

«Грубая комната с голыми стропилами не расцветала, подобно цветку, розовым цветом».

Нельзя забывать и о том редко отсутствующем, всегда интересном предмете мебели, которому всегда отводилось самое теплое и уютное место в широком каминном углу — неизбежной деревянной колыбели, неуклюже сделанной любящими, но неискусными руками, и всегда достаточно большой, чтобы вместить, помимо правящего младенца, двоих, а в крайнем случае и троих младших членов семьи.

Как же любили малыши кататься в этом неуклюжем старом экипаже, даже не подозревая, что его неровная, неуверенная походка была чем-то иным, кроме самой поэзии движения! Даже мамино собственное деревянное кресло-качалка, кусочек покупной элегантности с веселой лоскутной подушкой и глухим, довольным «скрип-скрип», пока его дорогая хозяйка задумчиво покачивалась взад-вперед с вязанием в руках в тихих, спокойных сумерках, не совсем могло сравниться с той дорогой, восхитительной старой колыбелью для хорошей быстрой скачки к «Банбери-Кросс» или к знаменитым охотничьим угодьям, где «кроличья шкурка Малыша Бантинга» ждала его.

Многие мужчины и женщины, чьи имена сегодня благословляют и чтят тысячи благодарных сердец по всей стране, видели тогда свои первые туманные детские сны о великой и полезной взрослой жизни и чувствовали, как в их юных душах поднимается невыразимое стремление помочь исправить несправедливости угнетенных и обездоленных, о которых они слышали от старших и которые те оплакивали как неисправимые.

Светом других дней была просто самодельная сальная свеча, а так как спички тогда еще не были изобретены, бережливые хозяйки никогда не позволяли кухонному огню, даже в самые жаркие летние дни, погаснуть совсем. Частое зрелище ребенка, бегущего к ближайшему соседу с железным совком для огня в руке, чтобы «одолжить немного углей, чтобы разжечь огонь», считалось верным признаком нерадивого домохозяйства; и ни одна женщина не могла претендовать на звание хорошей хозяйки, если не обновляла свою кедровую метлу хотя бы раз в две недели.

Такая же простота царила и в одежде, и платье из бомбазета — очень узкой чистошерстяной ткани стоимостью от семидесяти пяти центов до доллара за ярд — часто носилось как праздничное в течение всей жизни владелицы, а после ее смерти завещалось вместе с нежно хранимой ниткой золотых бус любимой внучке как драгоценное наследство.

Для повседневной носки зимой использовали домотканую и окрашенную в домашних условиях фланель, а летом — хлопок и лен, сотканные в цветную полоску или клетку, что считалось вполне достаточным даже для жен докторов и священников. Нижнее белье из фланели было неслыханной роскошью. И перестаешь удивляться частоте наследственного туберкулеза в наши дни, когда читаешь, что модные городские дамы в самую глубину северной зимы ходили по ледяным улицам в тонких хлопковых или шелковых чулках и низких остроносых туфлях на высоких каблуках из сафьяна. Галоши тогда были неизвестны, а обувь из прочной телячьей кожи, которую их деревенские кузины были только рады получить, презиралась этими изнеженными дамами как грубая и неженственная.

Девушка чесала, пряла, ткала, отбеливала и шила свое единственное белое льняное платье, вкладывая в него все свое простое искусство рукоделия, каждый шов и подгиб прошивая по старинному правилу: «захвати одну нить и пропусти две», и, возможно, вышивая узор из крошечных веточек и дырочек на груди и рукавах, чтобы придать ему вид особой благородности.

Законченное наконец, это изысканное девичье украшение, вероятно, служило своей владелице свадебным платьем, а впоследствии разрезалось на пеленки для младенцев.

Матроны, как молодые, так и старые, носили чепцы из простого белого муслина, сделанные по той же моде, что и круглые, пышные чепцы, которые носят опрятные хозяйки в наши дни. Более молодые и веселые, у которых не было угрызений совести по этому поводу, украшали свои чепцы яркими лентами, в то время как пожилые и более степенные довольствовались простой черной лентой спереди, приколотой аккуратно сзади, без бантов или узлов.

После смерти Вашингтона в 1799 году, помимо траурной повязки, которую каждый гражданин Соединенных Штатов по желанию Конгресса носил на левой руке в течение тридцати дней, многие верные матроны запаслись траурными лентами для чепцов, на которых было оттиснуто белыми буквами на черном фоне:

«Генерал Джордж Вашингтон, скончался 14 декабря 1799 года, в возрасте 68 лет»,

— факсимиле надписи на табличке с гроба этого прославленного и горячо любимого вождя. Шерсть и лен были продуктами домашнего производства, но хлопок привозили в сыром виде из Вест-Индии.

Его сначала очень тщательно перебирали, чтобы удалить семена и случайные кусочки постороннего мусора, затем «взбивали», то есть делали небольшие лепешки, каждая размером, достаточным для того, чтобы скатать в рулон, который пряли в нить на шерстяной или льняной прялке. Это «взбивание» обычно выпадало на долю детей в семье, которые, вероятно, находили эту монотонную задачу столь же малоприятной, как их внуки, когда от них требуется мыть посуду или пилить дрова для кухонной плиты.

Сотканная вручную умелыми руками хозяйки и отбеленная на молодой траве под цветущими яблоневыми ветвями, ткань служила для нижнего белья семьи и считалась одной из немногих роскошей в бережливом хозяйстве — сырой хлопок стоил более пятидесяти центов за фунт, не говоря уже о времени и труде, необходимых для превращения его в ткань.

Из-за дефицита хлопка наши современные «стеганые одеяла» были вещью неслыханной, и в качестве замены во всех новоанглийских домах использовались шерстяные одеяла, набитые шерстью и плотно простеганные, часто самыми сложными узорами. Эти одеяла часто были редкими и тонкими во многих бедных домах, где старшим приходилось тяжело работать, чтобы защитить свою ораву малышей от лютых зимних холодов, несмотря на огромные костры, которые даже самые бедные могли обеспечить там, где любое количество топлива можно было получить, просто нарубив его.

Я слышала историю об одной доброй даме, которая жила в то время в городе не далее ста миль от Бостона, которая дает некоторое представление о том, в какие стесненные условия часто попадали наши бабушки и дедушки в те дни:

Дежуря в одну лютую холодную ночь у больного соседа, она услышала в полночь, как маленькие дети плачут от холода на чердаке наверху, и, оставив спящего пациента, поднялась наверх и попыталась найти лишнее одеяло или плед, чтобы укрыть их. Но тщетно, ибо в том бедном доме не нашлось даже пледа, который можно было бы отдать. Наконец, в полном отчаянии, она накрыла дрожащих малышей куском кожи, который нашла свернутым под карнизом.

«Он все равно не пропускал холод, — сказала она, рассказывая эту историю спустя годы. — И бедные маленькие создания перестали плакать и прижались друг к другу, такие довольные и уютные, как гнездо котят».

Если в жизни этих трудолюбивых, тяжело работающих на фермах мужчин и женщин прошлого поколения было мало поэзии или романтики, то не было недостатка в терпеливом усердии и простой, несомненной вере, которые придают силу слабости и подслащивают труд непоколебимой верой в то, что верному сердцу и готовой руке Божье благословение никогда не изменяет.

Одна из любимых пословиц того времени показательна, как обычно бывают пословицы, для характера людей:

«Начни свою ткань, и Бог обеспечит тебя нитью».

В то время как другая предполагает тот хорошо известный элемент в характере Новой Англии, который шотландцы метко называют «расчетливым»:

«Мудрый человек немного согнется, чем будет вырван с корнем».

Расточительство было больше чем ошибкой, оно было настоящим грехом в глазах этих благоразумных, просто живущих людей, и вы, возможно, уже слышали историю об изобретательной хозяйке, которая, устав от пустой наготы своих выкрашенных в желтый цвет полов, задумала смелую идею изготовить ковер для него самостоятельно:

Большой квадрат парусной ткани послужил ей холстом, и на нем она нарисовала теми немногими красками, которые смогла достать, узор из цветов всех видов, с которыми была знакома — синие розы и зеленые лилии имели предпочтение, так как выглядели более эффектно, чем их более скромные сестры. Когда работа была закончена, она покрыла ее толстым слоем лака, тем самым сделав очень хорошую замену более современному линолеуму.

Конечно, все, издалека и вблизи, приходили посмотреть, удивиться и восхититься; и среди них был добрый старый дьякон, который, критически осмотрев удивительную работу, повернулся к гордой художнице и с выражением, в котором смешались изумление и жалостливый упрек на его честном, обветренном лице, торжественно спросил:

«Сестра ——, вы рассчитываете получить все это и еще небеса в придачу?»

Сегодня Бостон иногда в шутку называют «Центром Вселенной», но в начале нынешнего столетия он, говоря серьезно, был Центром Новой Англии, ибо из него спицы расходились в каждую часть, какой бы далекой она ни была, этого региона.

Как в прошлые века все дороги вели в Рим, так семьдесят пять или восемьдесят лет назад все дороги вели в Бостон или из него. В старом «Фермерском альманахе», напечатанном в 1817 году, я нахожу, среди прочих причудливых и любопытных вещей, четыре плотно напечатанные страницы, посвященные «Дорогам к главным городам континента из Бостона, с расстояниями и именами владельцев гостиниц». Начиная с: «Из Бостона в Ньюпорт, через Сиконк, через Рехобот, 69 миль», и заканчивая «Вниз по Огайо, до устья Маскингам, 524 мили» — довольно долгая поездка в те дни старомодного дилижанса.

Естественно, этот «пуп» Западного мира задавал моду в теологии, литературе, одежде и манерах для всей Новой Англии, и любого, кто совершил поездку в Бостон, почитали как своего рода путешествующее чудо и навсегда после этого считали авторитетом по всем спорным вопросам, представляющим общий интерес.

Было сказано, не знаю, на каком основании, что «все хорошие американцы после смерти отправляются в Париж». Но в те дни бостонского превосходства одна честолюбивая дама в одной из наших деревень штата Мэн, оказавшись на смертном одре, выразила свое единственное последнее желание, чтобы ей «было позволено попасть на небеса через Бостон».

Очевидно, бедная душа всю жизнь тщетно томилась в ожидании увидеть его великолепие и не могла придумать ничего более близкого к небесам, чем взгляд на этот земной Рай по пути туда.

Я мог бы бесконечно продолжать вызывать образы — героические, причудливые или патетические — этих искренних мужчин и женщин, которые трудились, страдали и планировали будущее, в полноту которого мы, их дети, вошли. Но время не позволяет, и я могу лишь сказать, завершая эту статью, что для нас будет хорошо, если в эти дни национального процветания и могущества, когда Свобода, гордо торжествуя, стоит подобно

«Бородатому человеку, вооруженному до зубов»,

готовому отстаивать свое как против предателей дома, так и против завистливых деспотий за рубежом, мы не забудем, с каким миром самопожертвования и терпеливого труда наши предки заложили основы этого великого, свободного правительства; и мы не должны считать пустяком то, что родились гражданами Республики, в тысячу раз более величественной, благородной и, дай Бог, гораздо более долговечной, чем те языческие Греция и Рим, которые давно пришли в упадок и теперь лежат погребенными под печальной пылью столетий.

Пусть слова великого поэта, чье имя стоит в начале этой статьи, прозвучат как предостережение для каждого сердца, до которого они могут дойти:

«И те, кто основал в нашей земле власть, правящую от моря до моря, — напрасно ли они проливали кровь или напрасно планировали оставить свою страну великой и свободной? Их спящий прах снизу посылает волнующий шепот: Нет!»

ДОВЕРИЕ.

АРТУР ЭЛВЕЛЛ ДЖЕНКС.

Стоит нам однажды ощутить доверие, которое ребенок оказывает хранителю своей жизни, как каждый день безмятежно опускался бы на наши встревоженные души! Помочь хотя бы одному из них или вернуть на губы и в глаза улыбку, полную покоя — отражение нежной материнской любви —

Ах, это было бы служением, которое в будущие годы будет сиять на нашем извилистом пути, как вечерняя звезда освещает западное небо! О вы, кто трудится ради детей, вставляя эти драгоценные камни в оправу бессмертной жизни, — «Хорошо сделано!» от Учителя будет вашим!

ХАРАКТЕРИСТИКИ НОВОЙ АНГЛИИ.

ЛИЗЗИ М. УИТТЛСИ.

«Мы постоянно, — как утверждает Раскин, — узнаем вещи по их наименее важным атрибутам и с помощью очень немногих из них. Мы узнаем наши книги по их переплетам, наших друзей — по простым случайностям тела, игре климата, пищи и времени».

Применяя этот принцип к Новой Англии, мы бессознательно узнаем ее прежде всего по ее внешним, случайным свойствам.

По волнам ее волос в «Штате соснового дерева», по нахмуренным массивным бровям в «Гранитном» и «Зелено-горном», по сверкающей яркости ее улыбки в «Старом заливе», по гибкой грации конечностей в «Маленькой Роде» и твердой поступи и прямой осанке в «Земле привычек» — в то время как всем им одинаково принадлежит —

«Ее ясное, теплое небо в полдень, туман, окутывающий ее сумеречные холмы, ее прохладные и звездные вечера, великолепный блеск ее закатных облаков, радужная красота ее лесных листьев».

После физических черт друга нас привлекают черты социального характера; и, продолжая аналогию, то же самое верно и для народа, и в первую очередь для Новой Англии.

Характеристики наших четырех северных городов были таким образом отчетливо классифицированы и помечены:

Вашингтон останавливается между полькой и вальсом, чтобы спросить: «Вы умеете танцевать?» Нью-Йорк показывает нам свои шелка и кружева и вежливо шепчет: «Чего вы стоите?»

Филадельфия прослеживает нашу генеалогию и спрашивает: «Кто был ваш дедушка?» В то время как Бостон поднимает лорнет и, осматривая наш ментальный череп, осведомляется: «Что вы знаете?»

Социальные черты Новой Англии настолько тесно переплетены с ее деловым характером, что их трудно разделить, и оба они лучше всего определяются иностранными гостями.

Это англичанин сказал: «Вперед — великая доктрина Новой Англии»; и мы видим, что этот принцип, ясно проводимый и практически осуществляемый, строит ее города, основывает ее публичные библиотеки, ведет ее огромную торговлю и увеличивает общественный трафик.

Без этого качества, в сочетании с ее независимостью и пренебрежением к романтическим ассоциациям, янки никогда бы не совершал паломничества в Старый Свет с единственной и очевидной целью — расклеивать объявления на пирамидах и внедрять свое изобретение для удаления пятен в каком-нибудь полуразрушенном соборе, чье знаменитое «пятно крови» бережно хранится с благоговением.

«Новая Англия превосходит, — по словам английского кузена, — в открытости идеям, способности к интуиции и иногда в кажущемся положительном предпочтении синицы в руках», что может объяснить ту искусную универсальность янки, так идеально воплощенную в капеллане, поэте, редакторе, торговце, спекулянте, политике, историке и священнике Барлоу.

Именно эта тихая независимость, несгибаемая воля и непрекращающееся стремление «преуспеть» являются характеристикой новоанглийских женщин, что можно подытожить выразительным прилагательным «способная». Вооруженная этой силой, она весело преподает в школе, шьет платья, переплетает книги или «ведет хозяйство», не считая никакой честной работы унизительной и доказывая свою эффективность в каждом деле.

Здесь обнаруживается тот проницательный, деятельный здравый смысл, который является сильной стороной Новой Англии. Здесь также намекается на тот философский юмор, который является единственным лучом, освещающим ее интенсивный реализм.

Столь же неопределимый, сколь и восхитительный, он приходит со вспышкой остроумия в сухой теологический разговор проповедника, разбавляет своими острыми замечаниями пафосную речь сельского оратора, украшает своими меткими аллюзиями более утонченные периоды лектора, очаровательно порхает в симпатических эссе Холмса, заставляет нас постоянно посмеиваться над веселыми страницами Ирвинга и воплощается в причудливом добродушии ленивого, созерцательного Сэма Лоусона.

Ибо нигде это добродушное качество не встречается в такой чистоте, как среди истинных, деревенских янки, чьи четкие, простые фразы и острые местные выражения не так полностью вымерли, как предполагается. Сельская жизнь имеет свой собственный способ сохранения лучших черт народа, и не в одном старомодном фермерском доме, и среди сенокосцев на не одном солнечном лугу можно услышать остроумные выражения и сильные метафоры, которые заставили Диккенса сказать: «В проницательности замечаний и определенной железной причудливости народ янки, несомненно, занимает лидирующее положение».

В деревне также, словно растущая и расцветающая под влиянием теплого, беспрепятственного солнечного света, процветает искренность, сердечное, кооперативное сочувствие и радушное гостеприимство, последнее из которых имеет своего высшего представителя в характерном фестивале Новой Англии — Дне благодарения. Этот дорогой старый праздник вполне можно назвать колыбелью добродетелей Новой Англии, ибо он имеет почти такое же отношение к развитию ее социальных черт, какое старые греческие и римские игры имели к развитию характеристик силы и храбрости.

Вернемся к критике иностранцев. Отсутствие исторических записей и реликвий в Новой Англии часто было предметом презрения, и Дж. Т. Филдс рассказывает забавную историю о чопорном, конвенциональном англичанине, который зашел к поэту Лонгфелло в один из его самых занятых часов и, внимательно осмотрев его, серьезно заметил: «Мы осматривали достопримечательности, сэр, и так как в Новой Англии нет руин, мы решили прийти посмотреть на вас!»

Мы улыбаемся этой странной идее, но нет ли в ней молчаливого признания того, что литераторы Новой Англии — ее лучшие характеристики? Не в ее ли славе то, что это не страна руин, а страна благородных, искренних, живых мужчин и женщин? — людей, подобных доктору Хейлу, внушающих тихим оружием пера сильные, правдивые уроки благожелательности и истины; людей, подобных Лонгфелло, поющих чистые, искренние песни о высоких стремлениях и благородных достижениях; людей, подобных Уиттьеру, чьи простые, трогательные строки так величественно движутся на стороне правды и справедливости.

Женщины, подобные миссис Стоу, которая в своей великой силе ума и характера написала ту замечательную книгу, которая, вдохновленная рвением и подогреваемая ужасной искренностью, наполнила Новую Англию чем-то от ее собственного благородного энтузиазма. Она могла совершить великую работу тогда, потому что ее страна нуждалась в этом, тем самым иллюстрируя сильную черту Новой Англии — скрытую силу, силу, о которой мы ничего не знаем, пока она не будет вызвана какой-то могучей потребностью. В Новой Англии были искренние цели, решительная воля, чистые мотивы и бескорыстный героизм; но их глубина и сила никогда не были «угаданы», пока не проявились в каком-то великом кризисе.

Ее состязания — это состязания сердца и интеллекта; а ее оружие — упорная учеба и серьезное мышление.

Несмотря на популярные филиппики, ее черты не сильно изменились по сравнению с их резюме, сделанным пятьдесят лет назад: «Нетерпимость к несправедливости, спор с прецедентом, любовь к образованию и вера в Бога».

Ах! теперь мы касаемся истинных характеристик Новой Англии, лежащих в глубоком океане ее истории, нетронутых более легкими чертами, сверкающими на поверхности.

Это истинная похвальба Джонатана Джону:

«Мы не так слабы и бедны, Джон, с двадцатью миллионами людей, и у каждой двери, Джон, школа и шпиль».

И это лишь результат той короткой формулы храбрых основателей школы и церкви: «Вера в Бога, вера в человека, вера в труд»; так что нынешние черты Новой Англии напрямую восходят к пуританскому влиянию.

Наши образовательные учреждения имели прочные фундаментные камни самопожертвования и дальновидности, благородно заложенные тем десятком крепких мужчин, посвятивших для первой академии мешок кукурузы, или шиллинг наличными, или несколько драгоценных томов.

Субботу называли «поэмой Новой Англии», и она всегда таковой является, будь то звон городских колоколов или шепот в священном покое сельской церкви. Но она никогда не была такой истинной поэмой, как в ту первую субботу в Новой Англии, когда церковью был потрепанный бурями корабль, его опорой — хлещущие волны, а молящимися — «горстка печальных, суровых мужчин и женщин, стоящих на коленях в своих пропитанных брызгами одеждах, чтобы поблагодарить Бога за свободу поклоняться Ему».

Лучшие черты Новой Англии, таким образом, — лишь ее законное наследство; черты, «линейно унаследованные» от ее основателей, смягченные и очищенные при передаче много раз, как в случае с их секционной лояльностью. «Они, казалось, уклонялись от попыток попасть на небеса любым другим путем, кроме того, по которому путешествовали их отцы, чтобы не разминуться с ними в конце своего пути».

И в наши дни, слава Богу! религиозная терпимость проникает сквозь запретную скалу теологии Новой Англии, подобно тому как нежные лозы майского цветка ползли по твердой, неподатливой почве и украшали ее.

Таким образом, Новая Англия стоит в своей свободе, любви к образованию и всех тех простых домашних чертах, которые делают ее комфортной, умной, сильной и нежной матерью, какой она является, в то время как под, через и над всеми ее чертами проходит, подобно мелодии спокойной музыки, ее великая, всемогущая, далеко идущая вера.

РЕДАКЦИОННЫЙ СТОЛ.

Великий шаг прогресса был сделан в культивировании той редчайшей из небесных благодатей, христианского милосердия, с тех пор как древние патриархи Новой Англии уснули. Иногда нам предоставляется возможность измерить «на глаз» расстояние, которое было пройдено. Более ста пятидесяти лет назад доктор Коттон Мэзер говорил о Род-Айленде как о «Геризиме Новой Англии, общем вместилище осужденных Иерусалима и изгоев земли». Сам остров, как часть Божьего творения, он был готов считать достойным всяческой похвалы. Он, кажется, чувствовал по отношению к нему то же, что епископ Хебер чувствовал об Индии, когда писал свой бессмертный миссионерский гимн:

«И каждый вид радует, и только человек порочен».

«Остров, действительно, по плодородию своей почвы, умеренности воздуха и т. д., является лучшим садом всей колонии, и если бы он был свободен от змей, я бы назвал его Раем Новой Англии». Однако, как обстояли дела, добрый старик мог лишь с сожалением сказать: «Bona terra, mala gens». Он, очевидно, полагал, что змей не был уроженцем первоначального дома человеческой невинности, или же его особая привязанность к жителям Род-Айленда заставляла его желать для них освобождения от опасностей, которые Бог не считал необходимыми для безопасности и счастья Адама. Змей был почетным членом животного сообщества в Раю до того, как «копье из закаленной небесами стали» Итуриэля обнаружило Сатану в образе жабы, вдыхающего в ухо спящей «Матери человечества» смертельные внушения непослушания и бунта, точно так же, как свобода в религии — змей, столь недостойно ненавидимый пуританизмом Новой Англии, — была божественно дарованной и драгоценной привилегией человечества задолго до основания колоний Род-Айленда или рождения Роджера Уильямса. Причуды и фантазии свободы, ее эксцессы, бесчинства и преступления — это нечто страшное для созерцания, но свобода есть, была и всегда должна оставаться существенным условием человеческой силы и совершенства. Всегда было безумием людей — и безумием, которое не могло претендовать на слабое оправдание метода — думать о том, чтобы срубить дерево свободы, и все же надеяться сохранить преимущества и благословения его тени.

Статистика браков по сравнению с численностью населения, по-видимому, указывает на растущее нежелание со стороны мужчин или женщин, или обоих, брать на себя ответственность супружеской жизни. Будь то из-за возросших расходов на жизнь, связанных с развитием роскошных вкусов и эгоизма, который является результатом этого; или трудностей в обеспечении оплачиваемой и постоянной занятости; или по другим причинам, хитрый бог, кажется, потерял часть своей прежней силы. Возможно, главная причина кроется в молодых людях, которые не осмеливаются ни сами столкнуться с заботами супружества, ни просить других делать это. Каким бы ни было трусость в этом вопросе, мы не верим, что ее можно, как правило, вменять женщинам Америки, независимо от их положения в обществе. Утверждается, что в Массачусетсе из каждых 1000 жителей в 1850–1860 годах вступали в брак 21, сейчас только 17; что в Коннектикуте, хотя население увеличилось на 56 процентов за последнее десятилетие, браки увеличились лишь на 34 процента; что в Провиденсе, штат Род-Айленд, в то время как число способных вступить в брак было в последнее десятилетие на 115 процентов больше, чем в десятилетие, предшествовавшее войне, число вступивших в брак было только на 77 процентов больше; и что в Огайо, в то время как в 1850–1880 годах число жителей увеличилось на 37 процентов, количество браков возросло лишь на 26 процентов.

Ошибки ходят парами. Было ошибкой для собрания протестантских священнослужителей вмешиваться в вопрос о преемственности на посту генерала армии, и ошибкой со стороны «Catholic Standard» является использование этого случая для нелицеприятных высказываний относительно службы католиков в недавней войне. «Никогда, — говорится в нем, — ни одна рота, ни один полк или бригада, которые вплетали в свои знамена эмблемы католической веры и накануне битвы преклоняли колени, чтобы получить отпущение грехов от католического священника, не были записаны иначе как первыми в наступлении и последними в отступлении. И с тех пор, будь то в казармах или в лагере... вы тщетно будете искать хоть какой-то постыдный след в послужном списке католиков-рядовых и офицеров». Мы утверждаем, что ни каста, ни класс, ни секта не должны играть никакой роли в определении относительных заслуг храбрых солдат, сражавшихся в Гражданской войне. В лагере и на поле боя они стояли плечом к плечу не как жители Нью-Йорка, вермонтцы, немцы, ирландцы, католики или протестанты, а как патриотичные американцы. Некоторые из них, возможно, были лучшими солдатами, потому что были набожными католиками, а другие — потому что были искренними пресвитерианами или методистами, и это по той причине, что те, кто боится Бога, более готовы исполнить свой долг, встретить опасность и умереть за свою страну. Нет: наша армия — это не армия католиков, баптистов и т. д., а армия американцев.

Правда ли, что «очень большая часть нашей системы бесплатного образования посвящена преподаванию принципов нигилизма, абсурдов эволюции, грубостей философии девятнадцатого века, самой слабой и самой водянистой из всех философий веков»? Доктор Уильям К. Прайм делает это заявление в «New-York Journal of Commerce», а затем говорит: «Какая польза от того, чтобы читать Библию утром, а после обеда учить, что Библия — это жалкий вымысел, возможно, кто-то сможет объяснить. Что именно это и делают многие обычные школы и бесплатные образовательные учреждения, можно обнаружить без особого труда». При всем уважении к мнению нашего любезного коллеги, мы не можем принять его выводы. Нам еще не доводилось слышать о какой-либо государственной школе, в которой насмешки над Библией или религией входили бы в программу обучения, и мы полагаем, что число учителей, которые таким образом злоупотребляют своей должностью, составляет столь малую часть педагогического сообщества, что вряд ли заслуживает внимания ученого доктора. На самом деле, подавляющее большинство американских учителей в государственных и частных школах, каковы бы ни были их недостатки в остальном, — это мужчины и женщины, которые либо являются христианами, либо проникнуты благоговейным уважением к Библии и ее учениям.

Когда Даниэль Уэбстер был восемнадцатилетним юношей в колледже, он написал другу такие примечательные слова: «Я полностью убежден, что наше счастье во многом зависит от нашего самоконтроля, и что призыв греческого философа “Познай самого себя” означал не что иное, как необходимость правильно настроить и смягчить наши аппетиты и страсти, чтобы они звучали в гармонии, подобно арфе Давида».

Пожалуй, никто никогда не отдавал более прекрасной дани совести, чем Джон Адамс, когда, посоветовав своему сыну Джону Куинси превыше всего хранить свою невинность, он сказал: «Твоя совесть — это полномочный представитель Всемогущего Бога в твоем сердце. Следи за тем, чтобы этот представитель никогда не вел переговоры напрасно».

ОБРАЗОВАНИЕ.

Когда в любом из основных видов человеческой деятельности возникает необходимость принять новые методы или применить старые и хорошо проверенные принципы, всегда лучше, чтобы изменения были взвешенными, постепенными и медленными; и, пожалуй, нигде эта максима не требует признания и уважения более настоятельно, чем в реформе образования. Мы не склонны винить тех, кто выступает за авторитет и влияние прогрессивного духа современности в противовес духу прошлого. В науке, искусстве, литературе, образовании; в религии, морали, философии, теологии каждое подлинное приобретение в глубине, широте и полноте должно быть встречено с тысячью приветствий. Было бы жаль, если бы непросвещенное поклонение традициям и принципам устаревшего консерватизма позволило лишить мир даже самой малой части пользы от одной-единственной новой и полезной идеи.

Потребности и обязанности каждой эпохи требуют, чтобы интеллект неуклонно развивался, и в области истины всегда остается что-то ценное для последнего собирателя. Никто не пригоден для обязанностей сегодняшнего дня, если он боится духа свободного исследования, который дышит вокруг него и бесстрашно обращает свои вопросы во всех направлениях. Особенно следует приветствовать новые и лучшие идеи относительно истинной науки и метода обучения юного ума. Терпение, деликатность, интеллект и мастерство нигде не требуются больше, чем в этом.

Но хотя верно, что каждое поколение должно иметь свободу выполнять свою работу по-своему, ни одно поколение не может позволить себе презирать или принижать мудрость и опыт предыдущих эпох или вводить реформы, которые революционизируют методы и принципы прошлого. Интеллектуальные триумфы и достижения, которые являются целью одной эпохи, на самом деле не более чем отправная точка для следующей; но связи должны быть сохранены неразрывными. Условия успешного и симметричного развития умственных способностей по существу одинаковы в каждой стране и во все времена, и существуют великие принципы, которые, как бы разнообразно мы их ни применяли, никогда не могут быть нарушены или отброшены безнаказанно. Насколько новое образование, столь энергично пропагандируемое в наши дни, чтит и соблюдает вечные законы разума, мы можем позволить себе созерцать новые начинания со спокойствием, если не с надеждой; но есть основания опасаться, что почти неограниченная свобода индивидуального выбора предметов обучения, предоставляемая молодым и неопытным умам в колледжах, где были приняты новые направления, едва ли совместима с соблюдением тех законов, которые требуют строгости.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ХРОНИКА.

[Присылая редактору краткие материалы, подходящие для использования в этом разделе, читатели значительно повысят его полноту и ценность.]

25 января. — Около ста пятидесяти членов Исторического общества Старой колонии присутствовали в залах общества в Капитолии штата и прослушали заключительную часть доклада достопочтенного Колина М. Ингерсолла под названием «Листки из дневника молодого человека в Санкт-Петербурге, 1848–49 гг.». Среди присутствующих были бывший губернатор Инглиш, достопочтенный К. Б. Бауэрс, бывший мэр Робертсон, преподобный мистер Леонард, доктор Эйерс, судья Л. Э. Мансон, капитан К. Х. Таунсенд и многие другие известные джентльмены, а также группа друзей мистера Ингерсолла из Нью-Йорка. Доклад был редким удовольствием. По предложению бывшего мэра Робертсона докладчику была выражена благодарность, а профессор Болдуин выступил с интересными замечаниями.

10 февраля. — Ежегодный обед Вашингтонской ассоциации выпускников Боудин-колледжа состоялся в ресторане «Welcker’s». Присутствовало около тридцати пяти человек, среди них достопочтенный Хью Маккалох, достопочтенный Л. Д. М. Свит, сенатор Фрай, достопочтенный У. У. Райс, судья У. Б. Снелл, генерал Эллис Спир, полковник Дж. Х. Гилман (армия США), преподобный Дж. С. Сьюэлл, доктор богословия, генерал Джон Маршал Браун, мистер Израэль Кимбалл и преподобный С. М. Ньюман. Были избраны следующие должностные лица: президент — коммодор Горацио Бридж; вице-президенты — Израэль Кимбалл и судья Уильям Б. Снелл; казначей — И. Н. Уитни; секретарь по переписке — профессор Дж. У. Чикеринг; секретарь-протоколист — Джеймс К. Страут.

Ассоциация выпускников Боудин-колледжа в Нью-Йорке также провела свой ежегодный обед и избрала должностных лиц: Э. Б. Меррилл — президент, Фрэнсис Р. Аптон — секретарь, Д. Ф. Х. Диллингем — казначей.

10 февраля. — Около ста сынов «Гранитного штата», большинство из которых принадлежат к клубу Нью-Гэмпшира, собрались в отеле «Quincy House» в Бостоне под председательством достопочтенного Дж. К. Мура из Манчестера. Среди присутствующих было много выдающихся джентльменов, приглашенных как уроженцы штата, в том числе: сенатор Дж. Голт из Хуксета, морской офицер А. О. Кент, генерал Дж. Л. Стивенсон, спикер Дж. К. А. Брэкетт, мистер Чарльз Ф. Моррилл из Манчестера, мистер Джордж Б. Клиффорд из Гранд-Форкса, Дакота, генерал Чарльз Х. Бернс из Уилтона, владелец отеля «Maplewood House» в Вифлееме мистер Крафтс, мистер А. А. Фолсом из железной дороги Бостон-Провиденс, мистер А. А. Копп из Нашуа, доктор А. Х. Хейс из Алтона, генерал Ф. С. Никерсон, мистер Чарльз Пэтти из Бостона, мистер Уолтер К. Тафт, суперинтендант компании «New York & Boston Dispatch Express», и мистер Х. Б. Дуайт, суперинтендант компании «Adams Express».

15 февраля. — На перенесенном заседании Историко-генеалогического общества Молдена следующие джентльмены были единогласно избраны постоянными должностными лицами общества на предстоящий год: президент — достопочтенный Э. С. Конверс; вице-президенты — достопочтенный Дж. К. К. Слипер, достопочтенный Л. Л. Фуллер, достопочтенный Марселлус Когган; секретарь по переписке и библиотекарь — Джордж Д. Б. Бланшар; секретарь-протоколист — Джордж Д. Эйерс; казначей — Томас Лэнг. Эти должностные лица образуют Совет директоров общества.

22 февраля. — Ежегодное собрание Исторического общества Кейп-Кода состоялось в зале «Lyceum Hall» в Ярмутпорте, председательствовал достопочтенный Чарльз Ф. Свифт. Отчет казначея показал, что общество находится в хорошем финансовом состоянии. Были предприняты шаги по празднованию двухсотлетия образования округа Барнстейбл, которое состоится в июне. Были избраны следующие должностные лица: президент — достопочтенный Чарльз Ф. Свифт, Ярмутпорт; вице-президенты — Томас П. Хаус (Деннис), С. Б. Финни (Барнстейбл), Алонзо Трипп (Бостон), Э. С. Уиттемор (Бостон), Джеймс Гиффорд (Провинстаун); казначей — Сэмюэл Сноу (Барнстейбл); секретарь — Джозайя Пейн (Харвич); исполнительный комитет — Дж. К. Хаус (Деннис), Эбен Б. Крокер (Барнстейбл).

3 марта. — Ежегодное собрание Исторического общества Дедхэма. Был принят Акт Генерального суда, уполномочивающий общество владеть недвижимостью на сумму 25 000 долларов, а также завещание земли и денег от покойной Ханны Шаттлворт. Эрастус Уортингтон, эсквайр, зачитал мемориальный очерк о покойном судье Колберне. Общество избрало должностных лиц: президент — Генри О. Хилдрет; вице-президент — Альфред Хьюинс; секретарь-протоколист — Джон Д. Кобб; казначей и библиотекарь — Дж. Х. Бурдакин; кураторы — Эрастус Уортингтон, Генри У. Ричардс, Дон Глисон Хилл, Дж. Х. Бурдакин, Элайджа Хау-младший; аудиторы — Джордж Ф. Фишер, А. Уорд Ламсон; летописец — Дон Г. Хилл; историограф — Дж. Х. Таттл.

9 марта. — Заседание Бостонского общества. Эссеистом выступил Дж. М. Хаббард, чья тема называлась «Бостон в 1710 году готовится к малой войне». Во время чтения выяснилось, что военное предприятие заключалось в захвате Порт-Рояля в Новой Шотландии, находившегося тогда в руках французов. Причина, по которой Бостон был особенно заинтересован в этом, заключалась в том, что эта гавань Новой Шотландии была убежищем и штаб-квартирой для большого числа французских каперов, которые совершали короткие рейсы вдоль этого побережья, захватывая множество торговых и рыболовецких судов, что наносило большой ущерб торговле Бостона. Соответственно, английское правительство направило сюда небольшой флот с отрядом морской пехоты, ожидая, что силы будут увеличены за счет войск, набранных в провинциях Массачусетс, Род-Айленд и Нью-Гэмпшир. Вся экспедиция должна была командоваться полковником Фрэнсисом Николсоном, который прибыл с флотом из Англии. Чтобы обеспечить потребности местных сил, Провинциальный совет Массачусетса распорядился напечатать кредитные билеты провинции на сумму 15 000 фунтов стерлингов, что было быстрым способом собрать деньги.

9 марта. — «Concord Monitor», объявляя результат голосования в этот день по вопросу о созыве конституционного конвента, сообщает, что городам Нью-Гэмпшира было предписано голосовать по вопросу о целесообразности созыва конституционного конвента законодательными органами 1799, 1806, 1813, 1820, 1832, 1833, 1837, 1844, 1846, 1849, 1857, 1860, 1862, 1864, 1868, 1869, 1875, 1883 годов, что привело к конвентам 1850–1 и 1876–7 годов. В этот раз предложение получило достаточное большинство.

10 марта. — Взрыв на буксире «Джон Марки» в Бостонской гавани мгновенно убил весь экипаж, состоявший из пяти человек.

12 марта. — На специальном заседании обеих палат городского совета Кембриджа был назначен специальный комитет от городского правительства для консультаций с комитетом от граждан относительно достойного празднования двадцать пятой годовщины отправки на театр военных действий роты C 3-го пехотного полка Кембриджа. Это была первая добровольческая рота, организованная в городе для войны против мятежа. Бывшие мэры Монтегю, Сондерс и Хардинг, бывшие олдермены Терстон и Чепмен и мистер Дж. У. Меррилл выступили с краткими речами, призывая сделать 17 апреля днем местной гордости Кембриджа. Был избран следующий комитет от граждан: бывшие мэры Брэдфорд, Хардинг, Монтегю и Сондерс, бывшие олдермены Ф. Л. Чепмен и Д. Х. Терстон, а также господа Джордж Х. Говард, Дж. К. Веллингтон и Л. Б. Портер. От городского совета были выбраны мэр Рассел, олдермены Хинкс и Линдси, а также члены совета Кемп, Айверс, Ковени и председатель Коркоран.

15 марта. — На заседании комитета, отвечающего за подготовку к празднованию пятидесятилетия инкорпорации города Лоуэлл, была согласована следующая программа на 1 апреля: утром — пение детей из государственных школ и выступление К. К. Чейза, бывшего директора средней школы. Днем — молитва преподобного Оуэна Стрита; выступление мэра Эбботта; орация достопочтенного Ф. Т. Гринхалге; вечером — выступления бывших мэров.

15 марта. — Регулярное ежемесячное собрание Методистского исторического общества прошло с необычайным интересом. Преподобный Хеброн Винсент из Эдгартауна председательствовал, а преподобный К. Л. Гуделл из Провиденса представил и зачитал интересный очерк о возникновении и развитии методизма в Род-Айленде, осветив в частности историю церкви на Честнат-стрит, пастором которой он является и полувековой юбилей которой недавно отмечался. Преподобный доктор Чадборн из Чарльзтауна нашел в подшивках «Columbian Sentinel» за 1806 год следующее: «В четверг утром скончалась миссис Мария Одиорн, 29 лет, жена мистера Джорджа Одиорна, старшая дочь преподобного Джеймса Крейтона из Лондона, Англия. Ее похороны состоятся сегодня днем в половине четвертого от дома мистера О. на Мэй-стрит, на которые приглашаются друзья и знакомые». Интерес методистского братства к этой даме проистекает из того факта, что она была дочерью одного из самых близких друзей и соратников мистера Уэсли, чей дом был местом частых визитов этого великого человека, когда ей было всего четырнадцать лет. Ее муж, мистер Джордж Одиорн, встретил ее в Лондоне во время одной из своих деловых поездок через океан, и они поженились там, после чего она сопровождала его в его американский дом. Ее сын, Джеймс Крейтон Одиорн, родившийся в доме своего деда в Лондоне, окончил Йельский колледж в 1826 году и был одним из основателей Общества борьбы с рабством Новой Англии, среди членов которого был покойный Уильям Ллойд Гаррисон и единственным ныне живущим членом которого является Оливер Джонсон, эсквайр. Следующее собрание Общества состоится в понедельник, 12 апреля. Преподобный Л. Б. Бейтс представит очерк о покойном преподобном Льюисе Бейтсе.

НЕКРОЛОГИ.

2 февраля. — Джон Д. Филбрик, бывший суперинтендант государственных школ Бостона и один из ведущих педагогов страны, скончался 2 февраля. На похоронной службе, которая состоялась в доме покойного в Дэнверсе, штат Массачусетс, присутствовал большой представительный орган педагогов из Бостона и других городов. Службу вел преподобный К. Б. Райс, бывший член Совета по образованию штата. Поезд из Бостона, прибывший в полдень, был переполнен учителями и другими друзьями покойного, которые приехали, чтобы присоединиться к скорбящему сообществу в последнем печальном обряде. Комитет от Бостонской вечерней средней школы состоял из Ричарда Ф. Салливана, Уильяма Дж. Хейнса, Уильяма Д. Л. Маккиссика, Джона У. Муни, Уильяма Ф. Донована, бывшего члена школьного комитета Чарльза Хатчинса, У. Х. Лернарда-младшего, доктора Э. Т. Истмана и других.

16 февраля. — Кэлвин С. Харрингтон, профессор латыни в Уэслианском университете, скончался в своем доме в Мидлтауне, штат Коннектикут. Он родился 17 мая 1826 года в Сент-Джонсбери, штат Вермонт; окончил Уэслианский университет в 1852 году; с 1852 по 1855 год был учителем латыни в Семинарии конференции Нью-Гэмпшира в Санборнтон-Бридж, Нью-Гэмпшир; с 1855 по 1860 год — директор той же семинарии; с 1861 по 1863 год — профессор греческого языка, а с 1863 года до своей смерти — профессор в Уэслианском университете.

18 февраля. — Джон Б. Гоф, знаменитый оратор движения за трезвость, скончался в Филадельфии. У него случился апоплексический удар в понедельник, 15 февраля, во время лекции о «Странных людях» в Филадельфии. Когда он встал, чтобы обратиться к переполненной аудитории, он чувствовал себя хорошо и в течение сорока минут говорил со своим обычным пылом и красноречием. Затем внезапно его голова упала на грудь, и он рухнул на пол.

19 февраля. — Эдвард Лирнед, один из самых видных граждан округа Беркшир, скончался в своем доме в Питтсфилде, штат Массачусетс, от болезни сердца. Ему было шестьдесят шесть лет, он был уроженцем Уотервлита. Он был представителем в Законодательном собрании в 1857 году и сенатором в 1873 и 1874 годах.

25 февраля. — Смерть Джона Смита, известного фабриканта из Андовера, штат Массачусетс. Ему было почти девяносто лет, и он годами сохранял личный интерес к городу, в котором впервые поселился по прибытии в эту страну из Шотландии. Его отвращение к проповеди рабства, распространенной в то время, побудило его вместе с другими сформировать Свободную христианскую церковь в 1846 году. Он также был щедрым сторонником образовательных интересов, и крупные суммы из его рук шли в молодые колледжи Запада, а также в более старые учреждения.

28 февраля. — Мэри Джейн Уэллес, вдова достопочтенного Гидеона Уэллеса, министра военно-морских сил при президентах Линкольне и Джонсоне, скончалась в своей резиденции в Хартфорде, штат Коннектикут, в возрасте 69 лет. Она была дочерью Элиаса У. Хейла, который окончил Йельский колледж в 1795 году и впоследствии был одним из первых поселенцев Льюистауна, штат Пенсильвания. Она вышла замуж за мистера Уэллеса в 1835 году.

6 марта. — Преподобный Генри Мартин Граут, доктор богословия, пастор Тринитарной конгрегационалистской церкви в Конкорде, штат Массачусетс, скончался в Бостоне после непродолжительной болезни. Он родился в Ньюфейне, штат Вермонт, 14 мая 1831 года. Он поступил в Уильямс-колледж в 1850 году и окончил его в 1854 году. Доктор Граут вступил в служение в сентябре 1858 года, когда был рукоположен и назначен пастором Ортодоксальной церкви в Патни, штат Вермонт. После проповедования там, в Уэст-Ратленде, штат Вермонт, и Спрингфилде, штат Массачусетс, он переехал в Бостон и стал членом редакционного штата «Congregationalist», которую он занимал с большой честью для себя и газеты во время отсутствия доктора Декстера за границей. Он занимал кафедру церкви в Конкорде с 1872 года.

8 марта. — Преподобный Николас Хоппин, доктор богословия, настоятель церкви Христа в Кембридже с 1839 по 1874 год, скончался внезапно. Он родился в Провиденсе, Род-Айленд, 3 декабря 1812 года и вырос в церкви Святого Иоанна, настоятелем которой был знаменитый доктор Крокер, и был одним из большого числа молодых людей, которых доктор Крокер убедил вступить в епископальное служение. Он окончил Брауновский университет в 1831 году. Он был членом Массачусетского исторического общества, Историко-генеалогического общества Новой Англии и Американского восточного общества. На момент своей смерти он был, за исключением преподобного Т. Р. Ламберта, старейшим епископальным священником в Массачусетсе.

9 марта. — Полковник Уильям С. Кларк, бывший президент Амхерстского сельскохозяйственного колледжа, долгое время связанный с образовательными и сельскохозяйственными интересами штата, скончался в своем доме в Амхерсте, штат Массачусетс, от болезни Брайта после мучительной трехлетней болезни. Он родился в Эшфилде 31 июля 1826 года и окончил Амхерстский колледж в 1848 году. Он изучал химию и горное дело в Геттингенском университете, получил степень доктора философии в 1852 году и степень доктора права в Амхерсте в 1874 году. В 1877 году полковник Кларк был приглашен японским правительством для организации Императорского сельскохозяйственного колледжа, где он провел год, оставив учреждение в самом процветающем состоянии.

10 марта. — Смерть в своем доме в Южном Бостоне миссис Джулии Романы Анагнос, жены Майкла Анагноса и старшего ребенка покойного доктора Сэмюэля Г. и миссис Джулии Уорд Хау. Она была женщиной широкого интеллектуального склада и писательницей.

10 марта. — Внезапная смерть Х. Б. Сэффорда, почтмейстера Уайт-Ривер-Джанкшен, штат Вермонт, казначея Сельскохозяйственного общества штата и ведущего гражданина штата.

11 марта. — Смерть Чарльза Пауэрса, видного гражданина Сомервилла и старшего члена фирмы по производству зерновых элеваторов «Powers, Melvin, & Co.».

13 марта. — Достопочтенный Питер Бьюкенен из Барнета, штат Вермонт, скончался в своей резиденции в деревне Макиндос-Фолс в возрасте семидесяти восьми лет. Он был шотландского происхождения и унаследовал многие из лучших качеств своей расы. Он родился в Барнете, где всегда проживал, и занимал почти каждую должность, доступную по выбору его сограждан. Он представлял город в Законодательном собрании в 1876 году и дважды избирался помощником судьи суда округа Каледония.

15 марта. — Смерть профессора Эдварда Такермана, доктора права, из Амхерстского колледжа. Он родился в Бостоне в 1820 году, окончил Юнион-колледж в 1837 году, Юридическую школу в 1839 году и Гарвард в 1847 году. В 1854 году он приехал в Амхерст в качестве лектора по истории, а в следующем году был назначен на профессорскую должность. Три года спустя он стал профессором ботаники.

УКАЗАТЕЛЬ ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

[Первая цифра относится к сноске и названию периодического издания. Вторая цифра — к странице. Дата периодического издания — это месяц, предшествующий данному выпуску «New England Magazine», если не указано иное.]

Академическое и образовательное. Биологическая подготовка в колледжах. Проф. У. Г. Фарлоу. 5, 577. — Здоровье и пол в высшем образовании. Джон Дьюи, доктор философии. 5, 606. — Юридическая школа Бостонского университета. Бенджамин Р. Кертис. 8, 218. — Школьное здание в американском развитии. Преподобный А. Э. Уиншип. 10, 387. — Знания, которые приносят хлеб. Сара К. Болтон. 10, 394. — Философская фаза системы образования. Чарльз Э. Лоури. 10, 397. — Спор о древних и современных языках. Минна Кэролайн Смит. 10, 405. — Проблема женского образования. Николо Д’Альфонсо. 10, 420. — Отношение средней школы к обществу. Дэвид У. Хойт. 10, 429.

Архитектура. Японское домостроение. Проф. Э. С. Морс. 5, 643. — Современная архитектура в Америке, городские жилища. Миссис Скайлер ван Ренсселер. 7, 677. — Некоторые примечательные флюгеры. 1, 193. — В Белом доме. Эстер М. Пул. 19, 170. — Бал Старой гвардии. — Как сделать Метрополитен-хаус красивым. 19, 184.

Искусство. Декорации Нью-Йоркской академии музыки. 19, 172. — Рост в искусстве. Мэри Пармеле. 19, 177. — Некоторые филадельфийские студии. Энн Х. Уортон. 19, 178. — Керамика и роспись по керамике. 19, 180.

Биография. Б. Ф. Уэйд, политик. Достопочтенный А. Г. Риддл. 3, 471. — Джордж Вашингтон Тиффт. Фрэнсис Ф. Фарго. 3, 544. — Две интересные традиции. Ирвинг Беман. 3, 484. — Очерк сэра Дж. Беннетта Лоуза. 5, 694. — Кастелар, оратор. Уильям Джексон Стронг. 7, 785. — Томас Миддлтон. Алджернон Ч. Суинберн. 16, 335. — Джордж Борроу. Джордж Сэйнтсбери. 16, 322. — Эдмунд Хэтч Беннетт. 8, 225. — Даниэль Уэбстер. Достопочтенный Эдвард С. Тоби. 8, 228. — Джон Дадли Филбрик. 10, 442. — Доктор Генри Норман Хадсон. 10, 448.

История. Усадьба Ван Кортландт. Миссис Марта Дж. Лэмб. 2, 217. — Американский опыт Шамплена в 1613 году. Артур Харви. 2, 246. — Гирти, белый индеец. Джордж У. Ранк. 2, 256. — Дело «Трента». Достопочтенный Горацио Кинг. 2, 278. — Шайло. Генерал Уильям Фаррар Смит. 2, 292. — Работа одной ночи, 20 апреля 1862 года. Джордж Б. Бэкон. 2, 305. — Чикаго. Консул Уилшир Баттерфилд. 3, 445. — Пограничные проблемы Мичигана. Уолтер Буэлл. 3, 457. — История Историко-философского общества Огайо. Проф. У. Х. Венейбл. 3, 499. — Питтсбург. Джеймс Генри Сеймур. 3, 506. — Город проливов. Генри А. Гриффин. 3, 539. — Шайло в обзоре. Генерал Дон Карлос Буэлл. 7, 749. — Заметки о Гражданской войне. 7, 781. — Сорок лет пограничной жизни в долине Покомтак. Достопочтенный Джордж Шелдон. 8, 236. — Как мы прорвали блокаду. Капитан Роланд Ф. Коффин. 12, 616.

Промышленность. Производство кленового сахара в Вермонте. Дж. М. Френч, доктор медицины. 8, 208.

Литература. Американская пьеса. Лоуренс Халтон. 4, 289. — Эсхил и Шекспир, «Эвмениды» и «Гамлет». Джулия Веджвуд. 16, 395. — Любимая тема романиста. 16, 353. — Современная французская проза. Генри Гревиль. 13, 309.

Религия, теология. Пролог к Книге Бытия, ответ профессору Хаксли. У. Э. Гладстон. 5, 614. — Пролог к Книге Бытия, призыв к справедливому суду. Достопочтенный У. Э. Гладстон. 16, 289. — Почему я унитарианец. Эдвард Эверетт Хейл. 13, 230.

Медицина, гигиена, физиология. Мыслящая машина. Грант Аллен. 5, 596. — Здоровье и пол в высшем образовании. Джон Дьюи, доктор философии. 5, 606. — Колорадо как зимний санаторий. Фиш. 5, 668. Климатическое лечение болезней. Х. О. Марси, магистр искусств, доктор медицины. 15, 193. — Водоснабжение: вода южных рек. Томас Ф. Вуд, доктор медицины. 15, 212. — Эпидемия брюшного тифа. К. А. Линдси, доктор медицины. 15, 223. — Здоровье армии Соединенных Штатов. Бенджамин Ф. Поуп. 15, 227. — Бюро общественного здравоохранения — законопроекты в Конгрессе. 15, 245. — Морская санитария. С. Т. Армстронг, доктор медицины, доктор философии. 15, 234.

Разное. Мое первое заключение. Уильям Т. Стид. 16, 404. — На грани трагедии. Джордж Остин. 16, 414. — Впечатления современного аркадийца. Миссис Э. М. Николл. 16, 361.

Военное дело. Неопубликованные военные письма. Генерал У. С. Грант и генерал Г. У. Халлек. 13, 270. — Открытое письмо. Генерал Дж. Б. Фрай. 13, 290.

Естественная история. Животные и приметы погоды. Чарльз К. Эбботт, доктор медицины. 5, 635. — Долговечность смолистых деревьев. Генрих Майр, доктор философии. 5, 679.

Политика, экономика. Должны ли у нас быть колонии и флот? Достопочтенный Джон У. Джонстон. 2, 238. — Дискриминация в железнодорожных тарифах. Геррит Л. Лансинг. 5, 586. — Сила и слабость социализма. Вашингтон Гладден. 7, 737. — Дарвинизм и демократия. У. С. Лилли. 16, 310. — Правительство в Соединенных Штатах. Гамалиил Брэдфорд. 16, 346. — Вопрос о рыболовстве. Теодор С. Вулси. 13, 219. — Правительственный телеграф. Сайрус У. Филд. 13, 227. — Вето Конфедерации. Джефферсон Дэвис. 13, 244. — Американское лендлордизм. Генри Стронг и Дэвид Б. Кинг. 13, 246.

Отдых и развлечения. Песенные игры и мифологические драмы в Вашингтоне. У. Х. Бэбкок. 4, 239. — Поездка вокруг мыса Энн. Элизабет Портер Гулд. 8, 268. — Охота на лося. Фредерик Шватка и Т. Э. Ламберт. 12, 621. — Ловля лосося в Канаде. У. Дж. Брюс. 12, 640. — Вокруг света на велосипеде. Томас Стивенс. 12, 655. — Лакросс в Соединенных Штатах. Дж. А. Ходж. 12, 665.

Наука, открытия, изобретения. Влияние изобретений на цивилизацию. К. Смит. 5, 658. — Воздушный телеграф. Томас А. Эдисон. 13, 283. — Доктор Пави и полярная экспедиция. Миссис Лилли Пави. 13, 280.

Путешествия и описания. Единственный пионер Огненной Земли. Рэндл Холм. 4, 319. — Италия на трехколесном велосипеде. Элизабет Роббинс Пеннелл. 7, 643. — Альпинизм в Персии. С. Г. У. Бенджамин. 7, 703. — Вдоль Кеннебека. Генри С. Бикнелл. 8, 197. — Жизнь на ранчо и охота на дичь на Западе. Теодор Рузвельт. 12, 611. — Бермудские яхты и шлюпки. Чарльз Э. Клэй. 12, 642.

 1 The Quiver.
11 Johns Hopkins University Studies in Historical and Political Science.
 2 Magazine of Am. History.
12 Outing.
 3 Magazine of Western History (Cleveland, O.)
13 North American Review.
 4 Lippincott’s Magazine.
14 Overland Monthly.
 5 Popular Science Monthly.
15 The Samaritan.
 6 Queries (Buffalo, N.Y.).
16 The Eclectic.
 7 The Century.
17 The Ohio Educational Monthly.
 8 New England Magazine.
18 The Brooklyn Magazine.
 9 St. Nicholas.
19 The Decorator and Furnisher.
 10 Education.
20 The Musical Herald.

hon. henry barnard, ll.d.,

The first United States Commissioner of Education.

[From a portrait made in 1858.]

СНОСКИ:

[A] В февральском номере этого журнала будет найдена интересная статья об Академии Эбботт, а в последующих номерах будут опубликованы статьи, находящиеся сейчас в стадии подготовки, о Теологической семинарии и Академии Филлипса.

[B] История города была тщательно написана мисс Сарой Лоринг Бейли, и ее том «Исторические очерки Андовера» очень ценен.

[C] Филлипс Брукс.

[D] Исторические очерки, стр. 145.

[E] Очерки Андовера, стр. 402-3.

[F] Проф. Э. Г. Кой, «New Englander», июль 1885 г.

[G] «Талант формируется в тишине, характер — в потоке мира».

[H] Эдмунд Берк ранее предостерегал британский парламент против тщетной попытки обложить налогом американские колонии и сказал: «Вы никогда не получите от них ни шиллинга».

[I] Тюдор и Боуэн придерживаются мнения, что эти письма, которые находятся в коллекции государственных бумаг штата Массачусетс, принадлежат перу Отиса. Бэнкрофт приводит веские доводы в пользу того, что их автором является Сэмюэл Адамс.