Обложка этой книги была создана транскриптором и передана в общественное достояние. Более подробное примечание транскриптора можно найти в конце книги.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО СУЕВЕРИЙ

ИЗДАТЕЛЬСТВО КЕМБРИДЖСКОГО УНИВЕРСИТЕТА К. Ф. КЛЭЙ, управляющий ЛОНДОН: ФЕТТЕР-ЛЕЙН, E.C. 4

НЬЮ-ЙОРК: THE MACMILLAN CO.

BOMBAY
}
MACMILLAN AND CO., Ltd.

CALCUTTA

MADRAS

ТОРОНТО: THE MACMILLAN CO. OF CANADA, Ltd. ТОКИО: MARUZEN-KABUSHIKI-KAISHA

ВСЕ ПРАВА ЗАЩИЩЕНЫ

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО СУЕВЕРИЙ

КАРВЕТ РИД, магистр гуманитарных наук

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ СРАВНИТЕЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ (БЫВШИЙ ПРОФЕССОР ФИЛОСОФИИ ИМЕНИ ГРОУТА) В УНИВЕРСИТЕТСКОМ КОЛЛЕДЖЕ, ЛОНДОН

КЕМБРИДЖ В УНИВЕРСИТЕТСКОМ ИЗДАТЕЛЬСТВЕ 1920

Отпечатано в Великобритании компанией Richard Clay & Sons, Limited, БРАНСВИК-СТРИТ, СТЭМФОРД-СТРИТ, S.E. 1, И БАНГЕЙ, САФФОЛК.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В первой части публикуемого тома излагается гипотеза о том, что человеческий род произошел от некоего обезьяноподобного предка в результате ряда изменений, которые начались и до недавнего времени поддерживались практикой коллективной охоты ради животной пищи, вместо того чтобы довольствоваться плодами и другими питательными продуктами тропического леса. Эта гипотеза пришла мне в голову много лет назад и была впервые опубликована (вкратце) в книге «Метафизика природы» (1805), гл. XIII, а затем в «Естественной и социальной морали» (1909); однако все, что она подразумевала, стало ясно лишь тогда, когда при чтении лекций по сравнительной психологии я столкнулся с необходимостью осуществить понятный переход от животного разума к человеческому, не ограничиваясь из года в год утверждением, что руки и мозг были настолько полезны, что должны были развиться в результате естественного отбора. Затем однажды необходимые идеи прояснились; краткое изложение гипотезы было зачитано на собрании Британской ассоциации (секция H) в Бирмингеме в 1913 году и напечатано в журнале «Man» в ноябре 1914 года. Совет Антропологического института любезно согласился на использование мною содержания этой статьи в первой главе данной книги.

Статья в журнале «Man» была посвящена главным образом физическим изменениям, которые претерпел наш род. Соотносительные ментальные изменения были разъяснены в «Британском журнале психологии» в статье, которая послужила основой для второй главы этой книги.

Итак, охотничья стая была первой формой человеческого общества; и при чтении лекций по этнопсихологии меня особенно интересовали два вопроса: (1) При каких ментальных условиях произошел переход от организации охотничьей стаи (когда она ослабла) к оседлой жизни племени или группы? и (2) Почему человеческий разум повсюду затуманен идеями магии и анимизма? Наконец, на них нашелся один и тот же ответ: эти суеверия были полезны и (по-видимому) даже необходимы для того, чтобы дать старейшинам достаточный авторитет для сохранения традиций и обычаев, когда предводитель охоты перестал быть очевидным носителем власти. Магическая геронтократия была второй формой общества; а третья форма управлялась царем-волшебником или царем-жрецом, либо царем, поддерживаемым волшебниками или жрецами. Поэтому необходимо понять возможность существования этих верований в магию и анимизм, а также то, как они возникли и утвердились во всех племенах и народах; отсюда и вторая часть этого тома — о суевериях.

Некоторые результаты исследования этих вопросов также были опубликованы в «Британском журнале психологии» (а именно, большая часть содержания глав III, IV, V, VI и VIII) и воспроизводятся здесь с согласия редактора, в расширенном и по большей части переписанном виде: наименее изменены главы VI и VIII. Главы VII, IX и X ранее не публиковались; однако часть главы X была зачитана на собрании Британской ассоциации в Борнмуте в прошлом году.

Издательство Williams and Norgate дало разрешение на использование диаграммы в сноске на стр. 3, основанной на одной из диаграмм профессора Кита в его книге «Древность человека».

Разумеется, широко использовались труды Дарвина, Герберта Спенсера и Э. Б. Тайлора, а (среди ныне живущих авторов) — тома сэра Дж. Дж. Фрэзера и профессора Эд. Вестермарка. Я благодарен моим друзьям и коллегам, профессору Спирмену, профессору Дж. П. Хиллу и профессору Артуру Киту за помощь в различных аспектах. Мистер Пайкрафт из Музея естественной истории также предоставил мне важную информацию; а мой старый друг, мистер Томас Уиттакер, помогал мне, как обычно, в моменты наибольшей нужды.

Карвет Рид.

Университетский колледж, Лондон. Июль 1920 г.

CONTENTS

CHAPTER I

 
PAGE

On the Differentiation of Man from the Anthropoids
1

§ 1. The Hypothesis.—That Man was differentiated from the
 anthropoid stock by becoming a hunter; perhaps in the
 Oligocene period
1-3

§ 2. What the Hypothesis Explains.—World-wide range; why the
 earliest known men were hunters; the erect gait; specialisation
 of hands; reduction of arms; and of teeth and jaws;
 modification of skull; social co-operation; rudiments of
 speech; intelligence; control of fire
4-13

§ 3. Minor and Secondary Consequences.—Alimentary canal; loss
 of seasonal marriage; naked skin; cannibalism; division
 into races; Nordic sub-race
13-21

§ 4. Prey and Competitors.—Climate and landscape in Oligocene
 and Miocene; animals, herbivorous; anthropoids and their
 stature in late Oligocene; carnivorous contemporaries
21-8

§ 5. Conclusion.—Summary
28-9

CHAPTER II

On the Differentiation of the Human from the Anthropoid
 mind
30

§ 1. Heredity, Adaptation, Accommodation
30-31

§ 2. The Original Stock and the Conditions of Differentiation.—Mind
 of the higher apes the best clue to that of the original
 stock. Conditions of differentiation: the hunting life; geographical
 diffusion; social life; imaginations concerning
 Magic and Animism
31-5

§ 3. Primal Society.—Forms of gregariousness amongst Mammalia;
 the hunting-pack most likely original of human society.
 Other conjectures
35-40

§ 4. Psychology of the Hunting-pack.—Interest in the chase and in
 killing; gregariousness; various modes of sympathy;
 aggressiveness; claim to territory; recognition of leaders,
 submission to the pack, emulation, precedency; strategy and
 persistence; struggle to share the prey; intelligence. Different
 mentality of the herbivorous herd
40-49

§ 5. The Wolf-type of Man established by Natural Selection.—Keith’s
 hypothesis as to epoch of differentiation. Slow
 progress of culture; full adaptation to hunting life prior to
 Neolithic culture
49-52

§ 6. Some further Consequences of the Hunting-life.—Growth of constructiveness;
 language; customs—marriage; property; war;
 sports and games; laughter and lamentation
52-61

§ 7. Moralisation of the Hunters.—Character of Anthropoids;
 human benevolence; moral sense; effect of industry; of
 growing intelligence
61-6

§ 8. Influence of the Imaginary Environment.—Belief in Magic and
 Spirits often injurious; but on the whole advantageous;
 especially by establishing government
66-70

CHAPTER III

Belief and Superstition
71

§ 1. “Superstition.”—Here used merely to include Magic and
 Animism as imagination-beliefs
71-2

§ 2. Imagination.—Various uses of the word; mental “images”;
 in connection with reasoning; and with literary fiction.
 Here means unverifiable representation
72-6

§ 3. Belief.—Nature of belief; degrees of probability; tested by
 action; play-belief
76-9

§ 4. Causes and Grounds of Belief.—Derived from perception.
 Evidentiary causes, or grounds, raising some probability;
 and non-evidentiary causes which are not grounds. Memory,
 testimony, inference so far as unverifiable are imagination.
 Influence of apperceptive masses and of methodology. Non-evidentiary
 causes have their own apperceptive masses—derived
 from bad observation, memory, testimony; influenced
 by emotion, desire and voluntary action; by sympathy
 and antipathy, and by suggestibility
79-85

§ 5. The Beliefs of Immature Minds.—Non-evidentiary causes
 more influential than with us; picture-thinking more vivid;
 no common standard of truth; feeble power of comparison,
 due perhaps to undeveloped brain
85-92

§ 6. The Reasoning of Immature Minds.—Fallacies of induction;
 ignorance of the minor premise in deduction; reasoning by
 analogy
92-8

§ 7. General Ideas at the Savage Level.—Savages have general ideas,
 though often not recognised or named; force; relations
 of causation and equality
99-103

§ 8. The Weakness of Imagination-beliefs.—Superficial resemblance
 to perception-beliefs; more nearly allied to play-belief
103-7

CHAPTER IV

Magic
108

§ 1. Antiquity of Magic
108-9

§ 2. What is Magic?—Magic defined; imaginary impersonal force
 contrasted with power of spirits; its action uniform like laws of
 nature. Kinds of Magic
109-12

§ 3. The Beginnings of Magic.—A matter of speculation. The
 earliest were probably the simplest, and the kinds that have
 prevailed most widely by tradition and hereditary predisposition.
 The chief source of belief in Magic is the mistaking of
 coincidence for causation
112-19

§ 4. Magical Force and Primitive Ideas of Causation.—Idea of magical
 force derived from physical force (empathy, Animatism,
 invisible action at a distance, mana). How Animism and
 Magic corrupt the ideas of causation
119-24

§ 5. Magic and Mystery
124-6

§ 6. Volitional Magic.—A relatively late idea
126-8

§ 7. The Evolution of Magic—Direct Magic.—Growth and differentiation;
 four stages; spells and charms; taboo
128-34

§ 8. Indirect or “Sympathetic” Magic.—Principles of Sympathetic
 Magic—mimesis and participation; connection with Animism.
 Exemplary Magic
134-42

§ 9. The Dissolution of Magic
143-4

CHAPTER V

Animism
145

§ 1. What is Animism?—Hyperphysical and psychological Animism.
 Not all savages think that every man has a separable soul
145-7

§ 2. Psychological Animism.—That everything is animated not an
 universal or primitive illusion. Animatism. Causes of the
 treatment of some inanimate things as living or sentient
147-53

§ 3. The Ghost Theory.—Originated chiefly by dreams; which are
 regarded as objective experience
153-7

§ 4. Extension of the Ghost Theory to Animals.—Influence of shadows
 and reflections. Generally, only things individually interesting
 have ghosts. Examples
157-60

§ 5. Ghosts and Soul-stuff.—Separated spirits need bodies and food,
 that is, soul-stuff. Abstract ideas of “spirit,” “force,” etc.
161-4

§ 6. Ghosts and Spirits.—Ghosts first imagined, and other spirits
 on their model. Some spirits, formerly ghosts, now declared
 not to have been; others never incarnate
164-9

§ 7. How Ghosts and Spirits are imagined.—Have the same attributes,
 and not at first immaterial; confused with the corpse.
 Various conceptions. Number of souls to each body. External
 souls
169-73

§ 8. Origin and Destiny of Souls.—Reincarnation—Transmigration—Liable
 to second death. Place of the departed. Importance
 of next life resembling the present
174-7

§ 9. The Treatment of Ghosts.—Results partly from fear, partly from
 affection. Funerary rites—extravagance and economy.
 Simplicity of ghosts. Inconsistent behaviour toward them
178-82

§ 10. Evolution and Dissolution of Animism.—Popular and priestly
 Animism. Different emotions excited by ghosts and by gods
182-6

CHAPTER VI

The Relations between Magic and Animism
187

§ 1. The Question of Priority.—Wundt’s theory of Animism and
 of the derivation from it of Magic. Reasons for dissenting.
 Origins of Magic and of Animism independent
187-93

§ 2. Magic and Religion.—Frazer’s hypothesis as to the superseding
 of Magic by Religion. Reasons for dissenting.
 Alternative hypothesis. Caprice of spirits the essential
 distinction of Animism
193-7

§ 3. Ideas and Practices of Magic adopted by Animism.—Invisible
 force. Power of charms ascribed to spirits. Omens first
 magical, then spiritual warnings. Spells become prayers.
 Magical rites become religious ceremonies
197-203

§ 4. Retrogradation.—Wundt’s theory explains the loss in many
 cases of animistic ideas; Fetiches; Omens; Prayers; religious
 ceremonies
203-7

§ 5. Spirits know Magic, teach it, and inspire Magicians.—Examples
 of spirits knowing and teaching Magic. Inspiration and
 possession
207-12

§ 6. Spirits operate by Magic.—Possession; smiting; metamorphosis;
 charms and spells
212-16

§ 7. Spirits are controlled by Magic.—Biological necessity of controlling
 spirits—by fear—or by Magic. Analogy with
 politics. The higher barbaric religions. Magico-legal
 control of gods. Idea of Fate. Free-will and uniformity
216-24

CHAPTER VII

Omens
225

§ 1. The Prevalence of Omens everywhere, in all ages. Examples
225-6

§ 2. Omens and Natural Signs.—Natural signs all-important to
 hunters; and Omens are imaginary signs
226-7

§ 3. Some Signs Conceived of as Magical.—By coincidence some
 events become signs of others by a mysterious and infallible
 tie. Moods of elation or depression favour belief in Omens;
 their validity may depend upon acceptance. Antiquity of
 subjective Omens. Whatever causes elation or depression
 is ominous. Coincidence and analogy
227-32

§ 4. Differentiation of Omens from General Magic.—Omens are
 classed with charms, rites and spells, but distinguished by
 being signs only, not causes. Other differences
232-4

§ 5. Omens Interpreted by Animism.—Omens resemble warnings—at
 first given by friendly animals, then by spirits, hence
 connected with Oracles and Dreams
234-8

§ 6. Natural and Artificial Omens—Natural Omens not being
 always at hand, means are discovered for obtaining them at
 any time; e. g. Dice, Hepatomancy, Astrology
238-40

§ 7. Divination and Oracles.—Diviners and the art of Divination.
 Power of Diviners and Oracles. Ways of obtaining oracles and
 of being inspired derived from low savagery
240-45

§ 8. Apparent Failure of Omens—ascribed to faulty observation or
 interpretation; frustration by spirits, or by superior Magic;
 or by having been symbolically fulfilled
245-7

§ 9. Apology for Omens.—The Diviner or oracular person tries to
 be well-informed. The Stoics and Divination. Omens
 involved in Fate. Conditional and unconditional Omens
247-61

CHAPTER VIII

The Mind of the Wizard
252

§ 1. The Rise and Fall of Wizardry.—At first no professionals.
 Early professionals unpaid; except by influence; which
 enables them to maintain order. Animism gives rise to
 sorcerers and priests. Priests suppress sorcery and black
 Magic, and absorb white Magic in religious rites. Societies of
 wizards
252-7

§ 2. The Wizard’s Pretensions.—Control of Nature; shape-changing
 and flying; the causing and curing of diseases; Divination;
 control of ghosts and spirits. General trust in them
257-9

§ 3. Characteristics of the Wizard—Intelligence and knowledge; force
 of will and daring (initiation); motives—attraction of
 mystery, reputation, power; distinctive costume and demeanour
 of a “superman”; jealousy of rivals; histrionic
 temperament; hysterical diathesis. Suggestibility of his
 clients
259-76

§ 4. The Wizard and the Sceptic.—Social delusion and imposture.
 Scepticism frequent amongst chiefs and the higher social
 ranks, and also amongst the people, because of common
 sense. Still more difficult for Wizards to maintain self-delusion
276-83

§ 5. The Wizard’s Persuasion.—Honesty and fraud. The Wizard
 by vocation. Fascination of Black Wizardry. Artifices
 professionally necessary seem justified by social utility.
 His belief strengthened by effects of natural causes set going
 by himself or by his clients, and by coincidences
284-92

CHAPTER IX

Totemism
293

§ 1. Meaning and Scope of Totemism.—Frazer’s definitions. The
 Clan-Totem, and observances connected with it
293-6

§ 2. Of the Origin of Totemism.—Totemism not universal. Totemic
 names sometimes recent, generally ancient. Totemism has
 not the psychological necessity of Magic and Animism.
 Originates with the names of individuals or of groups?
296-9

§ 3. The Conceptional Hypothesis of Frazer.—Belief in Totems
 derived from the fancies of women as to cause of pregnancy.
 Criticisms
299-304

§ 4. Lang’s Hypothesis.—Names of animals or plants given to
 groups probably by other groups. Circumstances of origin
 having been forgotten, explanatory myths are invented
 with corresponding observances. Comments
304-7

§ 5. Totemism and Marriage.—Exogamy, Totemism and Marriage
 Classes. Westermarck’s hypothesis as to Exogamy
307-11

§ 6. The Clansman and his Totem—perhaps believed to have the
 same soul
312-14

§ 7. Totemism and Magic.—Magical properties of names. Transformation.
 Penalties on breach of observances. Control of
 Totems
314-19

§ 8. Totemism and Animism.—Totems in Australia give warnings;
 are sometimes invoked in aid; the Wollunqua. Fusion of
 Totem with spirit of hero in Fiji; in Polynesia. Propitiation
 of guardian spirits, “elder brothers,” species-gods in North
 and South America. Zoolatry in Africa; in Egypt
319-25

CHAPTER X

Magic and Science
326

§ 1. Their Common Ground.—Both assume uniformity of action.
 Differentiated in opposite directions from common-sense
326-8

§ 2. The Differentiation.—The Wizard a physician—genuine and
 magical drugs; a surgeon with some knowledge of Anatomy—effective
 remedies and the sucking-cure; of Psychology and
 suggestion; his Physiological Psychology. Knowledge of
 natural signs; Natural signs and Omens; Astronomy and
 Astrology. Rain-rites and Meteorology
328-37

§ 3. Why Magic seems to be the Source of Science.—Conducted for
 ages by the same people, and develops faster
337-340

§ 4. Animism and Science.—Naturally opposed as caprice to
 uniformity; but, indirectly, Animism is the great nurse of
 Science and Art. Animism and Philosophy. Conclusion
340-42

Index
345

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО СУЕВЕРИЙ

ГЛАВА I О ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ ЧЕЛОВЕКА ОТ АНТРОПОИДОВ

§ 1. Гипотеза

То, что человеческий вид в том виде, в каком мы его видим сейчас, с его различными расами — монголоидной, негроидной, средиземноморской и т. д., — представляет собой семейство приматов, общепризнано; существуют доказательства того, что это семейство ранее включало другие виды, которые вымерли. Наши ближайшие выжившие зоологические родственники — это горилла, шимпанзе и орангутан, а (на более отдаленном расстоянии) сиаманг и гиббоны; и, несмотря на фундаментальное анатомическое сходство между этими обезьянами и нами, различие настолько велико, что весьма желательно объяснение того, как оно возникло.

Различия между человеком и его ближайшими родственниками бесчисленны; но если взять основные из них и предположить, что второстепенные детали коррелируют с ними, то гипотеза этого эссе заключается в том, что все они могут быть прослежены до влияния одного изменения, происходившего в исходных условиях жизни антропоидов. Этим изменением был переход к мясной диете и привычкам охотника для ее получения. Без перехода к мясной диете не могло быть охоты; но мясная диета, полученная без охоты (если предположить, что это возможно), ничего не дала бы для эволюции нашего вида. Таким образом, переход к охотничьему образу жизни является тем существенным изменением, от которого зависит все остальное. Нам не нужно предполагать, что весь предковый вид изменился таким образом: достаточно того, что несколько особей или даже одна особь из общего антропоидного стада сделали это, и что это изменение было преимущественным и передалось по наследству.

Такое изменение должно было произойти в какой-то момент, поскольку человек повсюду более или менее плотояден; древнейшие известные люди были охотниками; оружие относится к числу древнейших известных артефактов. И не исключено, что изменение началось на уровне антропоидов; потому что, хотя современные антропоиды в основном питаются фруктами, они иногда едят птичьи яйца и птенцов; говорят, что горилла ест мелких млекопитающих; а другие приматы (цебиды, макаки и павианы) едят насекомых, паукообразных, крабов, червей, лягушек, ящериц, птиц; а крабоядная макака собирает значительную часть своей пищи на малайском побережье. Почему же тогда одна из обезьян не могла заняться охотой?

Нам не нужно предполагать, что наши предки когда-либо были исключительно плотоядными: это весьма маловероятно. Смешанная диета — правило даже среди охотничьих племен, и повсюду женщины собирают и употребляют в пищу фрукты и коренья. Но если поначалу наш предок был почти всеядным, то (как предполагается) он вскоре предпочел нападать на млекопитающих и в отдаленные времена перешел к убийству самой крупной дичи, обитающей в его среде. Повсюду дикие охотники делают это и сейчас: маленькие семанги убивают тигра, носорога, слона и буйвола; а много тысяч лет назад в Европе люди убивали северных оленей и мамонтов, лошадей и бизонов, гиен и пещерных медведей. Правда, у них были оружие и ловушки, тогда как у первого охотника были только руки и зубы.

Переход от плодоядного к охотничьему образу жизни послужил великой цели — открытию новых источников пищи; и, возможно, прямой причиной новой привычки стало истощение обычных запасов привычной пищи. Если наша обезьяна жила вблизи северных границ тропического леса и там произошло понижение температуры, достаточное для того, чтобы сократить (особенно зимой) урожай фруктов и другой питательной растительности, которой она питалась, голод мог заставить ее нападать на других животных; в то время как более южные антропоиды, не страдавшие от изменения климата, продолжали свой древний образ жизни. Крупный антропоид (Dryopithecus) обитал в Центральной Европе в миоцене, так как были найдены его кости; возможно, существовали и другие; и в тот период климат изменился с субтропического на умеренный, с соответствующими изменениями в фауне и флоре. Отсюда мне когда-то пришло в голову, что, возможно, решающее изменение в жизни нашего семейства произошло именно там и тогда. Однако, по-видимому, авторитетные специалисты относят вероятную дату великой дифференциации гораздо раньше, к олигоцену; и поскольку я не могу найти сведений о том, что в тот период происходило какое-либо значительное изменение климата, кажется необходимым вернуться к «спонтанной» вариации (как приходится делать во многих других случаях); то есть по причинам, которые в настоящее время находятся вне нашего поля зрения, роковая обезьяна действительно предпочла животную пищу настолько решительно, что начала охотиться за ней. Если это признать, то остальная часть истории была неизбежна. Новое занятие было таково, что поглощало все внимание животного и координировало все его способности; и для поддержания и усиления этого занятия его структура тела и разума, можно разумно предположить, подверглась быстрой модификации путем естественного отбора; потому что те особи, которые были лучше всего адаптированы к новой жизни в каком-либо органе или способности, имели преимущество, которое наследовалось и постепенно усиливалось.

§ 2. Что объясняет гипотеза

Позвольте мне быстро пройтись по основным различиям между человеком и его ближайшими сородичами: некоторые из них очевидны и могут быть изложены очень кратко; к другим я вернусь в следующей главе. Мы увидим, что все они естественным образом вытекают из вышеприведенной гипотезы.

(1) Антропоиды никогда не встречаются вне тропических лесов Африки и Малайи (включая Борнео и Суматру). Они питаются главным образом фруктами и другими высокопитательными растительными продуктами, которые круглый год можно найти только там. Хотя они часто спускаются на землю, особенно шимпанзе и гориллы, они приспособлены к жизни на деревьях: это их дом. В отличие от их привычек, человек чувствует себя как дома на земле, имея неограниченный ареал по всей планете от Полярного круга до Тасмании и Огненной Земли; потому что на земле (главным образом) он повсюду находит свою пищу в других животных, которых он преследует и убивает. Это, таким образом, условие его освобождения от тропического леса. Действительно, можно представить, что плодоядное животное, изначально лесное, могло бы расширить свой ареал, перейдя на более грубую пищу из кореньев и трав, которой довольствуются копытные, пасущиеся или роющие землю своими рылами; но это не привело бы к прямохождению, большому мозгу или каким-либо признакам, отличающим человека. После такого изменения последовал бы не прогресс, а регресс.

(2) То, что древнейшие люди, об условиях жизни которых мы имеем хоть какие-то сведения, были охотниками, согласуется с гипотезой. Любой другой взгляд на происхождение человека должен объяснить, как и когда он стал охотником. По-видимому, нет причин относить смену привычек (которая, безусловно, произошла в какой-то момент) к какому-либо времени, кроме начала нашей дифференциации. Чем дальше мы ее отодвигаем, тем лучше она объясняет другие модификации.

(3) Прямохождение было достигнуто обезьянами в процессе адаптации к древесному образу жизни; но прямохождение как нормальный способ передвижения (если не считать несовершенного исполнения гиббонов) свойственно только нам; и такая походка была достигнута потому, что самые успешные охотники преследовали свою добычу пешком по земле. Слабое, неэффективное шарканье антропоидов по земле, поддерживающих себя руками там, где нет нависающих ветвей, чтобы раскачиваться и помогать себе, не могло служить охотнику, особенно если он собирался покинуть лес. Мы можем, конечно, предположить, что поначалу на добычу иногда нападали, прыгая на нее с ветки дерева, как это иногда делают леопарды; но чем меньше наш предок в своей новой карьере полагался на деревья, тем лучше было для него. Такая простая стратегия не могла сделать его доминирующим животным во всем мире; ничто не могло сделать этого, кроме постепенного достижения прямохождения, приспособленного для преследования добычи. Отсюда многочисленные структурные модификации, необходимые для этого, всякий раз, когда они возникали, сохранялись и накапливались путем естественного отбора: а именно, изгиб позвоночника, балансировка головы на относительно тонкой шее, изменения в суставах, костях и мышцах ног, удлинение ноги и специализация стопы (в которой пятка развита больше, чем у гориллы, а большой палец удлинен и лежит параллельно другим пальцам).

(4) Специализация ног и стоп по мере ее развития сделала возможной специализацию рук: постепенно освобождаясь от задачи помощи при передвижении, будь то на деревьях или на земле, они использовались в схватке с добычей, при поддержке массивных челюстей и мощных клыков. Со временем они стали использовать дубины и камни в столкновениях, а спустя много веков начали превращать такие средства нападения в оружие, которое можно назвать артефактами. Эти простые начинания, вероятно, заняли огромное время, возможно, более половины всего периода до настоящего времени. Полезность и, как следствие, отбор рук были велики на протяжении всего этого времени; но их окончательное развитие можно отнести к изготовлению и использованию оружия, созданного по ментальному образцу. Те, у кого были лучшие руки, отбирались, потому что они делали лучшее оружие и лучше его использовали; но мы знаем по останкам нескольких палеолитических стадий искусства изготовления орудий, как очень медленно это искусство совершенствовалось.

(5) Наряду со специализацией рук происходило уменьшение длины и массивности рук; и это должно было быть невыгодным при непосредственной схватке с добычей. Но это было необходимо бегуну, чтобы уменьшить вес и громоздкость верхней части тела и улучшить баланс и ловкость. Изменение также могло быть полезным, обеспечивая физиологическую компенсацию за удлинение и укрепление ног. А как только в употребление вошли необработанные камни и дубины, появилась механическая компенсация за укорочение рук. Результатом является адаптивная координация всей структуры к жизни двуногого охотника.

(6) Дарвин говорит: «Ранние мужские предки человека, как было сказано ранее, вероятно, были снабжены большими клыками; но по мере того, как они постепенно приобретали привычку использовать камни, дубины или другое оружие для борьбы со своими врагами или соперниками, они все меньше и меньше использовали свои челюсти и зубы. В этом случае челюсти вместе с зубами уменьшались бы в размерах, в чем мы можем быть почти уверены, исходя из многочисленных аналогичных случаев».

(7) Отсюда профиль начал приближаться к ортогнатному типу; и он продвинулся дальше в этом направлении из-за сопутствующих изменений в черепе. Череп стал менее толстым и грубым, (а) потому что, поскольку руки (использующие оружие) заменили зубы в бою, челюсти и шея стали менее массивными, и их мышцы больше не нуждались в таких прочных креплениях; (b) потому что голова стала менее подвержена травмам, когда ее перестали использовать как главный орган в бою. В то же время череп медленно увеличивался в объеме и стал сводчатым, чтобы освободить место для мозга животного, которое (как мы увидим) приобрело много знаний (теменная ассоциативная область) и жило за счет применения своих знаний к координации все более сложных и непрерывных действий (передняя ассоциативная область).

(8) Обезьяны большинства видов, будь то в Новом Свете или в Старом, социальны, живут стаями от десяти до пятидесяти и более особей и могут время от времени сотрудничать при взаимной защите или при несении дозора. Павианов, действительно, можно увидеть в стадах из нескольких сотен особей; и сообщается, что они сотрудничают при совершении набегов на плантации и при защите от леопардов, других павианов и даже человеческих охотников. Гиббоны, опять же, социальны, ходят стаями до пятидесяти особей. Но крупные антропоиды живут только семьями — самец орангутана даже ведет несколько одиночный образ жизни; три или четыре семьи шимпанзе могут на некоторое время объединяться. Человек, однако, повсюду — за немногими сомнительными исключениями, вероятно, дегенеративными — является и социальным, и кооперативным; и цель его сотрудничества на уровне австралийцев или семангов поучительна. Это не, как мы могли бы предположить, в промышленности, а в охоте, войне или племенных церемониях, где соплеменники работают вместе — последние, несомненно, сравнительно недавнего происхождения: так что несколько тысяч лет назад не было никакого сотрудничества, кроме охоты и войны (что одно и то же).

То, что крупные антропоиды не являются ни стадными, ни кооперативными, вытекает из того, что у них нет задачи, в которой сотрудничество было бы полезным, нет общей цели: они способны в одиночку защитить себя и свои семьи; и когда семьи разбредаются по лесам, их пища находится в лучшем достатке. Но предок человека нашел объект для ассоциации и сотрудничества в охоте. Спенсер, действительно, говорит, что крупный хищник, способный убивать свою собственную добычу, выигрывает от того, что он одинок; и это может быть правдой там, где дичи мало: в олигоценовый и миоценовый периоды дичи было немало. Более того, когда наша обезьяна впервые преследовала дичь, особенно крупную (не будучи по древней адаптации в структуре и инстинкте хищником), она могла быть, и, вероятно, была, неспособна убить достаточно добычи в одиночку; и, если так, она выиграла бы от того, что стала и социальной, и кооперативной как охотник, подобно волкам и собакам — короче говоря, своего рода волк-обезьяна (Lycopithecus). Стая была средством увеличения запаса пищи на единицу; и стадность увеличивалась путем естественного отбора до предела, установленного полезностью. Отсюда (как будет подробно показано в следующей главе) человек по характеру больше похож на собаку или волка, чем на любое другое животное.

(9) Некоторое развитие зачатков речи можно с уверенностью отнести к социальному сотрудничеству. Гиббон, наиболее социальный, также является наиболее вокальным из антропоидов; но, не имея общей задачи, в которой необходимы совместные действия, он использует свою замечательную силу голоса (по-видимому) просто для выражения своих чувств и удержания стаи вместе. Шимпанзе и горилла наслаждаются, вероятно, близкой и привязанной семейной жизнью, но такой, которая требует мало или совсем не требует согласованных усилий. Отсюда их вокализация очень рудиментарна. Согласно Р. Л. Гарнеру, это настоящая речь: шимпанзе (говорит он) знает значение звуков, которые он издает, и намерен передать его какому-то определенному индивиду, на которого он смотрит. Но у него в распоряжении очень мало звуков, и те в основном выражают естественные потребности. Если настаивать на том, что антропоиды не говорят, потому что их нижняя челюсть и язык не имеют специальной адаптации к речи, которая есть у человека, следует учитывать (а) что если бы такая структура была им полезна, она была бы приобретена, как в какой-то момент она должна была быть приобретена самим человеком; и (b) что даже без каких-либо изменений они могли бы болтать достаточно хорошо, чтобы передать довольно много дифференцированных, объективных значений, если бы им нужно было это делать: ибо человек должен был начать именно так; он не мог ждать развития физической структуры, прежде чем пытаться говорить. Шимпанзе не лишены достаточного интеллекта; ибо в неволе они учатся понимать многое из того, что им говорят. Что им было нужно, так это достаточный мотив для настойчивых попыток общения, такой, чтобы те, кто делал хоть какие-то успехи в этом искусстве, имели жизненное преимущество перед другими. У человека был такой мотив; потому что сотрудничество было необходимо ему, не (как мы видели) в промышленности, а в охоте. В охоте, в планировании и руководстве охотой речь явно полезна; и она лучше жеста, который, вероятно, предшествовал ей и обычно сопровождал ее; потому что, по мере того как речь становилась независимой от жеста, она могла продолжаться, пока руки и тело были заняты чем-то другим, или там, где товарищи не могли видеть друг друга — перенося, путем очень выгодного разделения труда, все дело выражения на органы, не нужные для другого. Возможно, не намного больше, чем самые простые зачатки членораздельной речи, можно проследить до ранней кооперативной охоты; но в начале лежит вся трудность. И ситуация была особенно благоприятна для начала языка путем ономатопеи, имитирующей характерные шумы различных животных и оружия и действий, используемых при преследовании и убийстве их.

(10) Интеллект и обширные знания (по сравнению с антропоидами), которые отличают человека в его низшем известном состоянии, ясно объясняются его переходом к охотничьему образу жизни. Уже (как мы можем предположить) будучи самым умным из живых животных, с большими знаниями о лесе, он должен был узнать все о мире за пределами леса, как только отважился выйти в него, и все узнать об искусстве охоты. Полагаясь главным образом на зрение и слух, он должен был учиться путем наблюдения, запоминать и применять все и даже больше, чем то, что хищник знает и делает инстинктивно или чему учится, следуя за своей матерью. Он должен был научиться различать все виды животных, многие из которых были новыми в чужой стране; их реакции на него самого, манеру бегства, или нападения, или защиты; следы каждого и его шумы; его привычки и места обитания, где он отдыхал или ходил на водопой, где ставить ловушки или лежать в засаде. Переходя к использованию оружия, он должен был приспособить его к своей добыче; он должен был открыть лучшие материалы — дерево, или камень, или кость — для изготовления оружия, лучшие материалы для ловушек и где находить такие вещи. Он должен был закрепить в своем уме эту последовательность: дичь, оружие, их изготовление, материалы, где найдены; и должен был научиться уделять внимание элементам последовательности в необходимом порядке без нетерпения или путаницы: задача, далеко выходящая за пределы возможностей любого другого животного.

Более того, охотничья жизнь дала стимул, которого раньше не хватало нашей обезьяне. Существует некоторая трудность в понимании того, почему антропоид должен быть настолько умным, насколько он есть; и, подобным образом, Уоллесу казалось, что дикарь обладает интеллектом выше своих потребностей — «в своем большом и хорошо развитом мозге он обладает органом, совершенно несоразмерным его фактическим потребностям». Эта иллюзия возникает из-за того, что мы не задумываемся о том, что первая задача растущего интеллекта — справляться надлежащим образом с деталями во все большем количестве и разнообразии, и что детали их жизни, как у дикаря, так и у антропоида, — это именно то, что мы не можем оценить. Тем не менее, антропоид, кажется, проводит время довольно лениво: в частности, кажется, что у него почти нет повода для преследования цели, требующей некоторого времени для ее достижения. Этот мощный стимул охотничья жизнь применяет к хищникам, прежде всего к собакам и волкам; и таким же образом она повлияла на нашу обезьяну: заставив ее объединить многие виды деятельности на значительный период времени вместе со своими собратьями и направить их к одной цели в самой охоте, а (позже) осуществлять еще другие виды деятельности в течение более длительного периода при подготовке оружия и ловушек, чтобы сделать охоту более эффективной. Добавьте к этим соображениям развитие жестов и зачатков речи, требующих интеллекта для их приобретения и повышающих интеллект по мере их достижения, и превосходство низшего дикаря над антропоидом будет достаточно объяснено. Суровым должен был быть отбор тех, кто был способен к такому прогрессу, и соответственно быстрым — продвижение и дифференциация вида.

(11) Используя камни в качестве оружия и обнаруживая, что разбитые камни наносят наибольший ущерб, и разбивая их для этой цели, прогрессивный охотник неизбежно вызывает появление искр; и если они падают среди сухих листьев или травы, он может разжечь огонь. «При изготовлении кремневых орудий могли появляться искры; при их полировке нельзя было не заметить, что они становятся горячими; и таким образом легко увидеть, как могли возникнуть два метода добывания огня». Но если бы добывание огня трением было подсказано полировкой кремней, оно вряд ли могло быть открыто до неолитического этапа; тогда как очаги известны гораздо более ранней даты. И это могло произойти раньше, пока кто-то полировал стрелу или копье другим куском дерева: предположение, которое избавляет от долгого вывода от теплого кремня к горящей палке. Любопытно, что по сей день в Австралии огонь иногда добывают трением копьеметалки о щит; но я не придаю этому значения, как если бы такая практика должна была быть традиционной с момента самого раннего открытия метода. Либо при обтесывании кремней, либо при полировке копий гораздо легче и вероятнее научиться искусству добывания огня, чем наблюдая, что сухие ветви или бамбук, сбитые вместе ветром, иногда загораются; потому что эти процессы включают в себя те самые действия, которые использует искусство: подражание природе не требуется. Правда, туземцы Нукуфетана в Южных морях объясняют открытие огня тем, что видели дым, поднимающийся от двух скрещенных ветвей дерева, качаемых ветром; но это, вероятно, просто спекуляция какого-то полинезийского философа. Вулканы также указывались как возможный источник огня; и в мифе говорится, что Деметра зажгла свои факелы у кратера Этны — действие, достойное богини. Но если бы такое происхождение огня было мыслимо у дикарей, это не показало бы, как они пришли к тому, чтобы добывать его сами. Огонь поначалу должен был вызывать ужас. Пока не были известны способы использования огня, никто не мог решиться принести его из вулкана или добыть, подражая трению ветвей на ветру. Огни случайно зажигались человеком снова и снова, и наносился большой ущерб, прежде чем он смог научиться (а) связи событий, (b) использованию огня, (c) целенаправленному его добыванию, (d) тому, как его контролировать. Второй и четвертый из этих уроков гораздо труднее, чем простое добывание огня; они существенны, но обычно упускаются из виду. Кажется необходимым предположить серию случайностей на каждом шагу, чтобы показать эффекты огня при закалке дерева, выдалбливании дерева, приготовлении дичи, выпечке и (позже) глазировании глины и так далее. Возможно, пожар в прерии раскрыл преимущества приготовления дичи, и многие прерии были впоследствии сожжены с этой целью, прежде чем был открыт более экономичный план. Что касается воздействия огня на глину, лорд Эббери отмечает, что глиняные сосуды могли быть изобретены путем (1) обмазывания тыкв или кокосовых орехов глиной, чтобы противостоять огню при кипячении в них воды; (2) наблюдения за воздействием огня на глину; (3) исключения растительной части. Это должно было быть сравнительно недавним открытием; хотя есть некоторые доказательства того, что гончарное дело было известно палеолитическому человеку. Невозможно сказать, когда был открыт огонь; но он, безусловно, был известен мустьерской культуре — скажем, 50 000 лет назад: вероятно, гораздо раньше; и его добывали охотники.

§ 3. Второстепенные и вторичные последствия

(1) Можно было бы ожидать, что широкое принятие человеком мясной диеты много сотен тысяч лет назад укоротило его пищеварительный тракт по сравнению с таковым у антропоидов; но не так много доказательств этого можно получить. Топинар, давая пропорциональную оценку, говорит, что у человека он примерно в шесть раз длиннее тела, у гиббона — примерно в восемь раз. Доктор Артур Кит в частном сообщении, которым он меня удостоил, говорит, что кишечник взрослого шимпанзе немного длиннее, чем у взрослого человека, но что измерения по определенным причинам неудовлетворительны и что было недостаточно измерений взрослых шимпанзе. Мы должны помнить, что, с одной стороны, шимпанзе не является исключительно плодоядным, а с другой стороны, маловероятно, что человек когда-либо был исключительно плотоядным; хотя возвращение больших популяций к вегетарианской диете с помощью сельского хозяйства является недавним.

(2) Человек утратил ограничение сезонного брака, общее для антропоидов и других животных, определяемое запасами пищи и другими условиями благополучия потомства; хотя, согласно профессору Вестермарку, следы этого все еще можно найти в нескольких племенах. То, что наши домашние плотоядные также утратили это здоровое ограничение страсти и популяции, указывает, вероятно, на какое-то условие более стабильного запаса пищи как определяющее или допускающее изменение среди нас самих. Никакой рост благоразумия или привычка делать запасы не могут объяснить более стабильный запас пищи; поскольку у низших дикарей нет благоразумия и нет запасов. В целом, изменение можно объяснить (а) тем, что всеядная привычка удовлетворяется более стабильно, чем чисто плодоядная или плотоядная; (b) тем, что наши предки странствовали в поисках дичи из страны в страну, в которых времена года варьировались, так что первоначальное соответствие времени рождения благоприятным условиям благополучия было нарушено. Могли также существовать причины, которые сдерживали нормальную численность стаи, так что в скудные сезоны это было эквивалентно более обильной пище: жизнь охотника, обеспечивая более богатую нормальную диету, включала много разрушительных инцидентов. И это (кстати) было благоприятно для быстрого отбора и адаптации; хотя, если бы разрушение было достаточно большим, чтобы уравновесить преимущества животной пищи, это должно было бы сорвать весь эксперимент.

(3) Существует одно характерное отличие человека от антропоидов, которое его охотничьи привычки не объясняют ясно — его относительно голая кожа. Дарвин приписывал это состояние половому отбору. Он утверждал, что, с одной стороны, поскольку человек обладал силой выбора, женщин выбирали за их красоту; и что, с другой стороны, женщины обладали большей силой выбора, даже в диком состоянии, чем обычно предполагается, и «обычно выбирали не только самых красивых мужчин, согласно их стандарту вкуса, но и тех, кто в то же время был лучше всего способен защитить и поддержать их». Следовательно, если частичная потеря волос считалась декоративной нашими обезьяноподобными предками, половой отбор, действующий из века в век, мог привести к относительной наготе. «Лица нескольких видов обезьян и большие поверхности на задней части тела были лишены волос; и это мы можем с уверенностью приписать половому отбору». Борода у самца и большая длина волос на голове у некоторых рас, в частности, кажутся обусловленными этой причиной. Большая волосатость европейцев по сравнению с другими расами может быть случаем возврата к отдаленным предковым условиям. Но поскольку все расы почти голые, общий характер, вероятно, был приобретен до того, как различные расы отделились от общего предка.

Виды обезьян, которые потеряли волосы на различных частях своего тела, и борода самцов (вместе с более длинными волосами на голове у женщин) нашей собственной расы — это случаи, которые решительно подтверждают приписывание таких вторичных половых признаков половому отбору. Тем не менее, возвращаясь к времени до разделения современного человека на расы (скажем, 600 000 лет назад), кажется невероятным, чтобы какая-либо женщина тогда оставалась незамужней, с волосами или без волос, если она была здорова (а нездоровые вскоре перестали существовать); или чтобы какой-либо мужчина оставался неженатым, если он мог выполнять свою долю в охоте (а если нет, он также вскоре переставал существовать). Никакие факты, наблюдаемые среди существующих дикарей — выбор, осуществляемый женщинами, или полигамия вождей — не проливают много света на то древнее положение дел. Тогда не было вождей: предводитель охоты стаи или клана не имел власти, кроме своей личной доблести, никаких традиций происхождения или религии, ни, вероятно, престижа магии, чтобы дать ему власть над женщинами. Если только в то время относительная нагота не была сильно коррелирована с личной доблестью у самца и эффективностью у самки, трудно понять, как она могла быть сохранена и увеличена половым отбором. Простите меня за добавление недоброго замечания: если отбор женщин за их красоту продолжался сотни тысяч лет и имел кумулятивный эффект на расу, не является ли результат разочаровывающим? Выйдите на улицу и посмотрите. То, что «женщины стали более красивыми, согласно общему мнению, чем мужчины», не является объективным, истинно эстетическим суждением, а суждением, определяемым причинами, о которых «общее мнение» ложно не подозревает. Шопенгауэр считал, что мужчины выглядят лучше женщин; и для средних экземпляров это кажется правдой; хотя, конечно, он был своего рода женоненавистником.

Другое объяснение наготы человека было предложено Томасом Белтом, основанное на параллельном случае некоторых пород голых собак, а именно, что он лучше способен освободиться от паразитов. Дарвин упоминает эту гипотезу и в сноске приводит в ее пользу «практику австралийцев, когда паразиты становятся обременительными, опаливать себя»; но он говорит в тексте: «можно ли сомневаться, что это зло было достаточной величины, чтобы привести к обнажению тела путем естественного отбора, поскольку ни одно из многих четвероногих, обитающих в тропиках, насколько мне известно, не приобрело никаких специализированных средств облегчения». По-видимому, также против вероятности такого результата следует поставить фактическое неудобство наготы, на чем настаивал Уоллес, который говорит, что дикари чувствуют потребность в защите и пытаются прикрыть свои спины и плечи. Тем не менее, неудобство, подразумеваемое в периодическом ощущении потребности в защите, не предотвратило бы потерю волос, если бы это избавило расу от серьезных опасностей от паразитов; и сила аргумента, основанного на состоянии других тропических четвероногих, зависит, по крайней мере в некоторой мере, от того, есть ли что-то особенное в случае голых собак и людей.

Белт утверждает, что голые собаки с темной, блестящей кожей, найденные в Центральной Америке, а также в Перу, и которые были найдены там при испанском завоевании, вероятно, приобрели свое особое состояние путем естественного отбора, потому что они презираются туземцами, и никакой заботы об их разведении не проявляется, и все же они не скрещиваются с обычными волосатыми разновидностями, как это обычно бывает с искусственными породами. Преимущество голой кожи заключается в большей свободе от клещей, вшей и других паразитов, преимущество особенно велико для домашнего животного, живущего в хижинах дикарей, где, поскольку они обитают там год за годом, паразиты необычайно многочисленны. Голая собака, таким образом, отличается от тропических четвероногих, которые адаптированы с незапамятных времен к таким паразитам, которые их заражают, тем, что была брошена человеческим обществом среди не только странных паразитов, но и паразитов в необычайно плотной агрегации. Белт защитил бы слабое место в своем случае, если бы объяснил, почему голые породы собак так редки. Волосатые породы могли быть более недавно одомашнены, или выведены из-за своей волосатости, или менее склонны к жизни в помещении.

Случай нашего собственного предка также несколько отличается от случая других тропических млекопитающих; потому что, по гипотезе, он довольно быстро претерпел такое необычайное изменение образа жизни; которое могло привести его в обстоятельства, где паразиты, ранее незначительные, стали крайне вредными. «Обезьяны», как отмечает Белт, «меняют свои места для сна почти ежедневно»; говорят, что орангутан строит новое гнездо каждую ночь; об этом также сообщается в отношении гориллы. Не исключено, таким образом, что ежедневная смена места была практикой исходного антропоидного стада, от которого мы также произошли: тем самым избегая накопления паразитов. Ввела ли охотничья жизнь новую привычку? В старой плодоядной лесной жизни обычаем было забираться на какое-нибудь дерево на ночь, и в радиусе нескольких сотен метров было столько же одинаково подходящих; и, следовательно, не было ничего, что могло бы сдержать естественное предпочтение свежего. Когда, однако, охотничья стая начала устраивать свое логово на земле, не было такого широкого выбора среди пещер, скальных укрытий или зарослей: одно могло быть лучше любого другого на мили вокруг. Если, таким образом, они обосновались там, как в общем логове, обстоятельства были, на время, благоприятны для размножения паразитов, и, следовательно, для наготы кожи, чтобы легче было избавиться от них. Возможно, тогда это отличие человека от антропоидов можно отнести к одной общей причине со всеми остальными — охотничьей жизни. Там тоже загрязнение кровью делало мех неудобным для животных, не склонных очищать себя, подобно тем, что находятся в истинно плотоядной наследственности и традиции.

Когда мы рассматриваем, насколько вредны некоторые насекомые для жизни позвоночных, будучи подозреваемыми в том, что они вызвали в некоторых случаях вымирание видов, можно ли сказать, что легкость избавления от таких паразитов, как вши и клещи, является неадекватной причиной наготы человека, или не той, которая могла бы перевесить недостатки холода и сырости? Это, однако, не несовместимо с действием полового отбора, стремящегося к тому же результату; ни, опять же, с предпочтительным уничтожением волосатых детей, если когда-либо практиковалось детоубийство. Дальнейшим возможным основанием для преднамеренного отбора могло быть простое честолюбие отличаться от других животных; ибо сообщается, что племя на Верхней Амазонке удаляет волосы, чтобы отличиться от обезьян, а желание быть выше других животных привело племя в Квинсленде к тому, что они притворяются, что они, в отличие от кенгуру и т. д., не имеют отцов по плоти. Признавая, что этот последний мотив вряд ли мог быть примитивным, все же наша нагота может быть результатом нескольких причин.

(4) Каннибализм, где он был обнаружен среди существующих народов или, как известно, практиковался ранее, часто оправдывался определенными магическими или анимистическими идеями, но иногда откровенно диетическим вкусом, или удовлетворением мести, или решительного триумфа над врагом. Был ли это древний и, возможно, общий обычай? Раскопки в Крапине в Хорватии обнаружили наряду с останками неандертальского вида, который, по-видимому, имел там жилище, останки носорога, пещерного медведя и какого-то другого вида человека; и «некоторые из человеческих костей были, по-видимому, расщеплены: на этом слабом основании крапинских людей подозревали в каннибализме». Если подозрение обосновано, практика существовала (скажем) 50 000 лет назад у одного вида человека; и, возможно, гораздо раньше, если мы рассмотрим, как это было просто расширением практики пожирания дичи, чтобы включить убитых членов враждебной стаи; ибо, поскольку первобытный человек, или Lycopithecus, его дочеловеческий предок, несомненно, рассматривал других животных как находящихся на том же уровне, что и он сам, так он рассматривал человеческих врагов как находящихся на том же уровне, что и другие животные. То, что истинные хищники обычно не являются каннибалами, можно объяснить их более древней и совершенной адаптацией к хищническому образу жизни. Для них постоянный каннибализм был бы слишком разрушительным, а для нас он относится к экспериментальной стадии истории; хотя, конечно, даже в недавние времена, под давлением голода, возвращение к этой практике не является неизвестным для цивилизованных людей.

(5) Чрезвычайную изменчивость современного человека (рассматриваемого как один вид) в росте, форме черепа, размере и силе мозга, цвете, волосатости, качестве волос и других характеристиках, физических и ментальных, можно отнести главным образом к тому, что он адаптировался к различным местным условиям, поселившись здесь или там на долгие периоды времени после странствий по миру в поисках дичи. Поселение ответвлений исходного стада в определенных регионах на достаточно долгое время для того, чтобы они подверглись адаптации к местным обстоятельствам, является простейшим объяснением существующих рас: негроиды, адаптированные к экваториальной Африке; азиатское стадо («монголоидное») — к Центральной Азии; средиземноморская раса — к окрестностям моря, в честь которого она названа. Что касается нордической подрасы (средиземноморской, мы можем предположить), с ее светлыми волосами и кожей, она имеет вид арктического хищного зверя, подобно белому медведю. Снежный барс Гималаев находится на промежуточной стадии такой адаптации. Некоторые геологи и зоологи теперь полагают, что в течение Ледникового периода климат Северной Европы не был повсюду таким, чтобы обязательно уничтожить местную фауну и флору, и в этом случае наши предки могли веками поддерживать себя там; или, если это было невозможно (как, по-видимому, указывает отсутствие палеолитических останков в Скандинавии), они могли бродить много веков вдоль границ оледенения, возможно, до самого Тихоокеанского побережья. Китайские летописи упоминают светлые племена в Восточной Сибири за 200 лет до христианской эры; и кажется необходимым представить какой-то обширный резервуар человечества, чтобы объяснить происхождение огромных орд, которые в доисторические, как и в исторические времена, снова и снова вторгались в Европу — орды

“which the populous North

Poured ever from her frozen loins, to pass

Rhene or the Danau; when her barbarous sons

Came like a deluge on the South, and spread

Beneath Gibraltar to the Libyan sands.”

То, что раса была раньше светлее, чем сейчас, можно предположить по белизне волос ее детей: этот признак пережил свою полезность. Появление светлого цвета лица у некоторых горных племен, например, в Альпах, вызвало предположение, что это может быть связано каким-то образом с горными условиями, из которых снег мог быть одним; но если мы предположим, что нордическая раса распространилась в течение Ледникового периода в Западную Европу (уже приобретя свои отличительные характеристики), светлый цвет лица в Альпах можно понять, предположив, что, в то время как большая часть их последовала за ледяным щитом обратно на северо-восток, некоторые последовали за ним на юг вверх в горы — если этот цвет лица действительно древний там.

Два возражения против этой гипотезы придут каждому на ум: (i) Почему эскимосы не светлые? Потому что, я полагаю, они являются гораздо более недавними иммигрантами в арктические регионы и, возможно, были полностью одеты, когда прибыли туда. (ii) Могли ли нордические люди существовать в таких обстоятельствах без одежды? Могло ли это быть возможно, должны судить физиологи. Мы видим, что огнеземельцы поддерживают себя, практически голые, в очень суровых условиях. И нет необходимости предполагать, что нордические охотники были полностью голыми; поскольку корреляция между волосами, глазами и всеми частями кожи такова, что, если бы побеление какой-либо части (скажем, волос) было достаточно выгодным, чтобы определить естественный отбор, остальная часть тела была бы затронута аналогичным образом. И, несомненно, средиземноморская раса всегда была беловатой.

Америнды, по-видимому, произошли главным образом от азиатской расы. Пигмеи и австралийцы могут представлять отдельные и еще более старые стада. Но в результате миграций и завоеваний большинство народов имеют смешанное происхождение; и поэтому (i) индивиды в одной и той же местности иногда сильно различаются, потому что они наследуют кровь разных линий в разных пропорциях; и (ii) классификация затруднена, так что, в то время как некоторые наблюдатели довольствуются тем, что находят полдюжины рас, Деникер перечисляет двадцать девять.

Помимо общих расовых различий, существуют внутри каждой расы и внутри каждой национальной группы дальнейшие различия между индивидами в их физическом, и еще больше в их ментальном, росте и способностях. Поскольку было необходимо, чтобы человек сильно варьировался, подвергаясь адаптации к охотничьей жизни (а также к различным местным средам), он находился в органическом состоянии, благоприятном для дальнейшей вариации. И это было использовано в его адаптации к определенному особому условию его стадности, а именно, жизни в охотничьей стае; ибо это требует различия личности между лидерами и последователями, сначала в погоне, а позже на войне. Хороший демократ может подумать, что было бы лучшим планом сделать всех людей равными с самого начала; и я хотел бы, чтобы это было так; ибо тогда главе расы не пришлось бы тащить за собой такой совершенно несоразмерный хвост: хвост настолько огромный и громоздкий, что можно сомневаться, сможет ли он когда-нибудь выбраться из трясины варварства. Но в ранние дни стадности стая не могла бы держаться вместе или эффективно охотиться, если бы все были равны и каждый осуществлял право частного суждения. Поэтому в успешных стаях один вел, а остальные следовали; как они делают до сих пор и будут продолжать делать, какого бы рода ни был лидер. И из всех структур, которые составляют человеческое существо, наиболее изменчивым является мозг: различия между людьми в росте и телосложении ничтожны по сравнению с различиями в ментальной силе. Какой бы подвиг силы ни мог совершить ваш Самсон, полдюжины обычных людей также могут выполнить; но в каждом поколении задачи выполняются интеллектуальными атлетами, перед которыми все обычные люди в мире, объединив свои усилия, не могли бы сделать ничего — абсолютно ничего.

§ 4. Добыча и конкуренты

Если мы предположим, что дифференциация гоминид (Hominidæ) от антропоидов (Anthropoidea) началась в верхнем олигоцене и что решающее изменение было инициировано некой обезьяной, перешедшей к жизни охотника, то интересно рассмотреть, каким был мир, в котором она жила, какие животные ее окружали, какие из них, вероятно, стали ее добычей и кто были ее соперниками в погоне за ней.

Поверхность планеты была менее гористой, чем в настоящее время; в Европе поднялись Пиренеи, но Альпы только начинали подниматься; а в Азии Гималаи начали доминировать в мире лишь в середине следующей эпохи, миоцена. Распределение суши и воды в олигоцене также сильно отличалось от того, что мы видим сейчас: Европа была отделена от Азии широким заливом, простиравшимся от Индийского океана до Полярного круга, и западный рукав этого залива затоплял значительную часть Центральной Европы; Азия была широко соединена с Северной Америкой там, где сейчас море проникает между Сибирью и Аляской; Африка не имела связи ни с Европой, ни с Азией; Северная и Южная Америка были разделены — возможно, в районе Панамы. В миоцене Европа, Азия и Африка объединились. Эти физиографические изменения могли повлиять на климат; так, в течение эоцена тропические условия преобладали далеко на севере, и на Аляске откладывались угольные пласты; но начиная с олигоцена происходило постепенное понижение температуры, сначала медленное, но закончившееся (на данный момент) катаклизмами ледникового периода. В некоторых регионах также уменьшилась атмосферная влажность, которая определяет плотность растительности. По своему общему характеру растительность была похожа на ту, что сейчас преобладает в тропических, субтропических и умеренных регионах мира. Виды растений, существующие ныне, еще не появились; но те же роды и семейства, что мы видим сейчас — хвойные, пальмы и двудольные цветковые растения — заполняли леса и нависали над реками. Леса были более обширными и непрерывными, чем наши за пределами тропиков; ибо постепенно животные-пастбищники, поедая молодые деревья, препятствуют обновлению лесов и расчищают открытые пространства, где растут травы; изменения температуры ограничивают северное или южное распространение определенных видов растений, а недостаток влажности губит все крупные виды, превращая на последовательных этапах лес в степь, а степь — в пустыню.

Животные, особенно млекопитающие, которые нас главным образом и интересуют, в конце олигоцена сильно отличались от всех тех, что бродят по земле сейчас; все виды, большинство родов, многие семейства и некоторые целые отряды с тех пор исчезли. Но было много тех, кого можно было съесть, и немало тех, кого стоило опасаться. Пока мы не знаем местности, в которой начались приключения нашей обезьяны, ничего точного о ее обстоятельствах сказать нельзя. Вероятно, это было где-то в Старом Свете, и, вероятно, в Азии. К сожалению, мы ничего не знаем о зоологических древностях Азии до раннего миоцена, и даже тогда — лишь о очень малой части того, что должно было существовать, поскольку геологи до сих пор исследовали очень небольшую часть континента — несколько пластов на северо-западе и севере Индии и в Бирме. Но существует так много свидетельств миграций животных в последовательные эпохи третичного периода, что любые останки из олигоцена и миоцена помогут нам понять, среди каких соседей приходилось жить нашим далеким предкам.

В качестве добычи было большое разнообразие птиц и рептилий (которых повсюду едят дикари), а также рыб; но нас больше всего интересуют млекопитающие, которых, как можно предположить, он преследовал пешком. Из них наиболее важными являются копытные, которые делятся на две большие группы, возможно, не тесно связанные между собой — непарнокопытные (Perissodactyls) и парнокопытные (Artiodactyls). В течение олигоцена в Европе, или в Северной Америке, или в обеих — а значит, вероятно, и в Азии — жило множество представителей группы непарнокопытных: тапиры; носороги нескольких видов, некоторые без рогов, некоторые с рогами, некоторые амфибии (аминодонты), все меньше своих современных представителей; халикотерии, странные звери, чем-то похожие на лошадей, но вместо копыт у них были когти на пальцах — возможно, сохранились в Китае до плейстоцена; мелкие предки лошади с тремя пальцами на каждой ноге; титанотерии, самые огромные животные своей эпохи, вымершие в ее середине — нечто вроде носорога и почти размером со слона (Brontotherium). Из группы парнокопытных было в изобилии свиноподобных животных, появились и настоящие свиньи; энтелодонты, или гигантские свиньи, были обычным явлением; антракотерии, несколько похожие на свиней по размеру и форме; предковые верблюды размером с овцу встречались в Северной Америке; ореодонты, выглядящие незавершенными существами многих видов; примитивные олени и другие жвачные, небольшие по размеру и еще не отрастившие рогов. В Европе в верхнем олигоцене в больших стадах вокруг озер жили ценотерии — маленькие и грациозные животные. Были также примитивные хоботные размером примерно в половину современных слонов; много насекомоядных; а среди грызунов — бобры и бесхвостые зайцы. В целом животные этой эпохи, оставившие потомков, были меньше своих современных представителей; и, что примечательно, их мозг был меньше.

В нижнем и среднем миоцене появились также рогатые олени-цервулины, оленьки и рогатые антилопы; динотерии и мастодонты, вероятно, из Африки; примитивные ежи, кроты и землеройки; а в верхнем миоцене — гиппарион, настоящие зайцы, несколько разновидностей безрогого жирафа, настоящие олени и предковые овцы. Настоящие лошади и крупный рогатый скот впервые известны из плиоценовых пластов; но нет необходимости прослеживать историю дальше: фауна становится все более современной по своему характеру, а неуклюжие формы вымирают.

Антропоиды впервые встречаются в миоцене и в Европе: плиопитек, родственный гиббонам, — в нижнем, а дриопитек, родственный шимпанзе, — в среднем миоцене; но считается, что они пришли из Азии. Там, в плиоценовых пластах Сивалика (южные предгорья Гималаев), встречаются орангутан и шимпанзе, помимо макак, лангуров и павианов. Поскольку орангутан сейчас встречается только на Борнео и Суматре, а шимпанзе — только в Африке, южная Азия кажется центром, из которого расселялись антропоиды; и это, по-видимому, главное позитивное основание полагать, что человеческий род начал дифференцироваться именно в этом регионе. Поскольку, опять же, к среднему миоцену форма шимпанзе уже мигрировала в Европу, можно предположить, что орангутан уже был отличен от него (и, возможно, распространился на восток): дифференциация этих родов, следовательно, должна была произойти раньше; а значит, и дифференциация человеческого рода; так что это событие нельзя относить к более позднему времени, чем какой-то момент в олигоцене.

Какого размера был Lycopithecus вначале? Ответ на этот вопрос должен повлиять на наш взгляд на его отношения как с добычей, так и с врагами. Поскольку три существующих антропоида и человек примерно одного размера, существует предположение, что их общий предок по росту превосходил гиббонов и самых крупных обезьян — по сути, был «гигантской» обезьяной (заимствуя термин у д-ра Кита). Дриопитек «был меньше шимпанзе, но намного больше гиббона». В ожидании дальнейших свидетельств ископаемых, которые весьма желательны, в целом вероятно, что Lycopithecus в среднем весил меньше, чем современный человек, но больше, чем волк.

Что касается конкурентов и агрессивных врагов, то существовали змеи и крокодилы; но, ограничивая наше внимание плотоядными млекопитающими, время кажется благоприятным для деятельности нового охотника. К середине олигоцена древние креодонты (примитивные плотоядные, процветавшие в эоцене) почти вымерли, будучи представлены в отложениях своим последним выжившим семейством — гиенодонтами. Предки современных хищников, которых можно назвать в предвосхищении собаками и кошками, происходящие (согласно проф. Скотту) от семейства креодонтов Miacidæ, становились многочисленными, но по большей части все еще были небольшого размера. По-видимому, примитивные собаки и их союзники должны были некоторое время быть более грозными противниками, чем примитивные кошки, особенно если мы предположим, что они уже начали охотиться стаями; и это не невероятно, как из-за их строения, так и потому, что несколько различных разновидностей и даже родов, существующих ныне, имеют такую привычку — например, волк, шакал, динго, красный волк, гиеновидная собака и т. д. В верхнем олигоцене Северной Америки встречается собака размером с крупного современного волка, а в Европе — медвежья собака, Amphicyon, примерно такого же размера, но, как говорят, неуклюжая и медлительная. Было несколько других собакоподобных видов; они продолжают существовать в миоцене, и некоторые из них увеличиваются в размерах; но настоящие современные собаки или волки (Canis) не появляются до плиоцена. Тогда же впервые появляются настоящие медведи (Ursus); гиены — в верхнем миоцене. «Кошки» принадлежат к двум подсемействам: (i) настоящие кошачьи, наши современные виды и их предки; и (ii) махайродонты, или саблезубые кошки. Последние впервые появляются в Северной Америке в нижнем олигоцене; первые в Европе — в среднем олигоцене. Саблезубые так называются из-за своих тонких изогнутых верхних клыков, которые были настолько длинными (от 3 до 6 дюймов), что трудно понять, как они могли открывать пасть достаточно широко, чтобы кусать ими. То, что они были эффективны в каком-то смысле, доказывается тем фактом, что махайродонты, впервые появившись в нижнем олигоцене, увеличивались в численности и разнообразии видов в течение веков, а некоторые из них — и в размерах. В Северной Америке в верхнем олигоцене один вид был размером с ягуара, а некоторые из самых крупных и ужасающих были современниками человека и вымерли только в плейстоцене. Их конечности были относительно короче и толще, чем у Felinæ. Последние, настоящие кошки, поначалу развивались медленнее, чем Machærodontidæ; но в сиваликских отложениях (плиоцен) встречаются, наряду с махайродонтами, формы, напоминающие леопарда и рысь, а также другие размером с тигра. Самым крупным из всей этой группы, по-видимому, был пещерный лев, возможно, крупная разновидность обычного африканского льва, который также жил с человеком в Европе в плейстоцене. Это были серьезные конкуренты в охотничьей жизни Lycopithecus и первобытного человека; и эффект такой конкуренции в истреблении низших форм показан судьбой плотоядных сумчатых Южной Америки (родственных Thylacinus), которые были хищной фауной того региона, пока в плиоцене, когда Северная и Южная Америка соединились непрерывной сушей, кошки и собаки не пришли с северного континента и не положили им конец; а также судьбой креодонтов, которые в олигоцене, по-видимому, повсюду были истреблены новыми хищниками. В обоих случаях побежденные конкуренты сильно уступали по размеру и сложности мозга; и если человек преуспел в борьбе за жизнь против тех же врагов, несмотря на свою худшую телесную адаптацию, то это, вероятно, связано с его гораздо более совершенным мозгом. Это может быть также причиной того, почему современный человек (Homo sapiens!), странствуя повсюду по миру, везде истребил такие эксперименты в человеческой природе, как питекантроп, эоантроп и неандерталец; как и другие вскоре последуют за ними в Аид вымерших видов.

Эти несколько страниц дают до смешного слабый набросок животного мира, среди которого начали свою карьеру наши далекие предки. Но это может послужить указанием на то, что еды всегда было вдоволь, если ты мог ее убить, и было много соперников, которые хотели получить свою долю. После исчезновения динозавров в конце мелового периода млекопитающие, уже многочисленные, быстро развивались и распространялись во все умножающихся количествах и расходящихся формах по всей площади суши. Мы можем считать, что начиная со среднего эоцена (по крайней мере) земля всегда была настолько полна дикими зверями, насколько могла вместить. Чтобы понять, как это было в среднем олигоцене, следует прочитать о приключениях охотников в Южной Африке семьдесят или восемьдесят лет назад (их правдоподобие подтверждается Ливингстоном), прежде чем ружье в руках каждого кафра начало прореживать огромные стада, которые тогда покрывали весь ландшафт и в численности которых дикие охотники и львы не могли произвести заметного уменьшения. Маленькие бушмены считали себя и львов совместными владельцами и хозяевами всей дичи. Хозяева, правда, сражались друг с другом; но необходимости сражаться не было, ибо еды было более чем достаточно для обоих: львов тогда иногда встречали бандами по десять или двенадцать особей. Дичь на протяжении кайнозойских эпох была обильной и всех размеров: много мелких, много средних и некоторые чудовищные. Даже в эоцене некоторые из Amblypoda (Dinoceras, Ам.) и Barypoda (Arsinotherium, Аф.) были размером с носорогов; в олигоцене — титанотерии не намного меньше слонов; в Южной Америке в миоценовые и плиоценовые времена — токсодонты; в плейстоцене — гигантские наземные ленивцы и глиптодонты. Из семейств, до сих пор представленных среди живущих животных, динотерии и мастодонты встречаются в миоцене; а слон, носорог, бегемот, жираф изобиловали с плиоцена до недавнего времени, во многих видах, на большей части Африки и северного полушария. Даже сумчатые в Австралии породили вид (Diprotodon) размером с носорога с черепом длиной в три фута. Любой из них стал бы обедом для целой стаи охотников, если бы они могли его убить — в чем мы можем быть уверены, что они могли.

§ 5. Заключение

Таким образом, из пристрастия некоторой предковой обезьяны к животной пище и к жизни охотника ради ее получения особые характеристики человека кажутся естественными следствиями. Гипотеза, из которой все вытекает, исключительно проста и умеренна. Общепризнано, что наш предок был крупным антропоидом — возможно, более стадным, чем другие, возможно, более склонным жить на земле; но ни одно из этих предположений не является обязательным. Он был приспособлен к своей жизни, как шимпанзе и горилла — к своей: в которой, вероятно, они продолжали существовать без особых изменений веками. Но в его жизнь вошел тревожный фактор — импульс нападать, охотиться и поедать животных, который в значительной степени заменил его прежнюю мирную, плодоядную привычку. Причиной этого изменения мог быть недостаток привычной пищи или «случайная вариация» аппетита. Не обязательно, чтобы большое количество особей разделяло охотничий импульс; достаточно, чтобы его почувствовали немногие, или даже один. Если это было выгодно и наследуемо, оно распространилось бы среди его потомков. Это было выгодно (а) в расширении их ресурсов питания и (б) в предоставлении им возможности покинуть тропический лес. С другой стороны, тем, кто был наименее приспособлен к новой жизни, это принесло недостатки более напряженного усилия и конкуренции с другими плотоядными типами. Но с руками и превосходным интеллектом те, кто обладал необходимым характером, преуспели. Происходил быстрый отбор тех, чьи вариации строения, характера, активности были наиболее эффективны в обращении с дичью и с врагами; особенно тех, кто объединялся и сотрудничал и научился направлять сотрудничество с помощью какой-то рудиментарной речи.

Но, опять же, охотничий импульс, который, как здесь предполагается, обладал неким антропоидом, не был чем-то совершенно новым; известно, что антропоиды и многие другие приматы хватают и пожирают птиц, ящериц и даже мелких млекопитающих, когда случай предоставляет легкую возможность. Это лишь большая настойчивость в таком поведении, которая превращает его в охоту. Как очень невероятно, чтобы такое изменение не происходило иногда! Разве не вероятно, что это происходило часто и со многими неудачами? Точно так же и о результирующих изменениях: дифференциация наших рук и ног — это лишь шаг вперед по сравнению с тем, что вы видите у гориллы; что касается нашей наземной жизни, можно ли взрослого самца гориллы справедливо назвать древесным? Несколько приматов используют необработанное оружие; большинство из них ведут стадный образ жизни, к которому наш собственный является возвратом; они сотрудничают, по крайней мере, в защите; как и многие другие животные, они общаются жестами и нечленораздельными вокальными криками. Кооперативная охота, действительно, кажется новой в нашем отряде; но поскольку волки и собаки, или их предки, пришли к этому в то или иное время, почему это должно быть за пределами способностей обезьян? При повторном размышлении, является ли кооперативный набег павианов на плантации чем-то совершенно отличным от охоты стаей? Таким образом, при каждом случае изменения в структуре или функции Lycopithecus лишь продвигал некоторую тенденцию других приматов немного дальше и немного дальше; пока, конечно, он не зашел далеко. Все движение можно отчетливо представить во всем, и оно имеет вид естественного или даже неизбежного. Немногие гипотезы просят нас признать меньше, чем эта.

Более того, если эта история неверна, человек является исключением из правила животной жизни, что структура каждого организма состоит из аппарата, обслуживающего его специфические условия питания и размножения. Действительно, условия питания являются основой дифференциации животных и растений. Условия размножения здесь не нужно рассматривать, так как аппарат тот же у антропоидов и у нас самих. У многих видов избегание быть съеденным и спаривание являются причинами некоторых вторичных признаков, таких как защитная броня или окраска, быстрота с ее коррелятивными структурами, брачное оперение и так далее. Но чтобы избежать быть съеденным и спариваться, прежде всего необходимо есть и жить; и, соответственно, для каждого вида животных, начиная с организации какого-то более раннего рода, его структура и деятельность определяются видом пищи, которую он получает, и условиями ее получения: в нашем случае — охотой на дичь пешком.

ГЛАВА II О ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РАЗУМА ОТ РАЗУМА АНТРОПОИДОВ

§ 1. Наследственность, адаптация, аккомодация

Следуя общему убеждению, что человек происходит от рода, близкородственного высшим антропоидам — орангутану, шимпанзе, горилле, — мы можем предположить, что его умственные способности когда-то были во многом такими же, как у них; и что, поскольку они все еще остаются такими же, наследственность достаточно объясняет их наличие у него. Таким образом, чувства, восприятие, более простые формы сравнения и вывода, аппетиты и многие инстинкты и эмоции являются общими для нас с обезьянами, наблюдаются у наших детей до трех лет и (короче говоря) составляют то родовое сознание (как я его назвал), из которого дифференцируются человеческий разум в целом и специфические черты рас и индивидов.

Столько о наследственности; но различия человеческого разума от разума антропоидов, как в интеллекте, так и в характере, огромны и должны быть объяснены каким-то другим способом. Учитывая некоторые исходные специфические различия, которые мы вряд ли надеемся обнаружить, произошедшие изменения можно рассматривать как результат адаптации к тем привычкам жизни, в которых наш вид (ныне классифицируемый зоологически как семейство) развивался. И эту адаптацию я буду считать осуществленной в условиях естественного отбора: человеческие расы, какими мы их видим сейчас, являются выжившими из многих вариаций, более или менее успешных, а остальные были уничтожены. Ибо авторитетные судьи придерживаются мнения, что среди обнаруженных останков древних представителей человеческого семейства некоторые, демонстрирующие заметные отклонения от современного типа — неандерталец, эоантроп, питекантроп, — должны рассматриваться не как принадлежащие к нашей линии предков, а скорее как представляющие отдельные виды, потерпевшие неудачу в борьбе за существование.

Но помимо врожденных диспозиций человеческой природы, определяемых наследственностью и естественным отбором, которые встречаются в некоторой мере повсеместно, потому что они являются адаптациями к условиям, которые в одно время и не так давно тяготели над предками всех нас, существуют многочисленные черты (некоторые из них довольно поверхностные), которые варьируются от страны к стране и от эпохи к эпохе, в зависимости от экономического или политического типа общества, в котором живет человек, его места в нем, географических обстоятельств, религиозных институтов и бесчисленных причин, управляющих нравами и обычаями. В жизни большинства людей эти черты не являются необходимыми; они могут быть приняты и отброшены более чем один раз в карьере индивида: это временные аккомодации, обусловленные воспитанием, имитацией, традицией; и, по сути, часто являются маскировкой человеческой природы. Тем не менее, по мере того как общество становится все более сложным, упорядоченным и стабильным, несомненно, снова происходит некоторый естественный отбор тех индивидов, которые способны пройти необходимые аккомодации. Те, кто не может вынести ограничений цивилизации, уходят; крайне ленивые, непредусмотрительные, нечестные или агрессивные в значительном количестве погибают.

§ 2. Исходный род и условия дифференциации

К исходной ментальности человека мы можем искать ключ только в высших приматах, и особенно в существующих антропоидах. Несомненно, за долгие тысячелетия, прошедшие с момента отделения нашего собственного рода от родов других видов, они также претерпели некоторую эволюцию, но, вероятно, гораздо меньшие изменения, чем мы. К сожалению, наши знания об их привычках и способностях все еще прискорбно ограничены. Кажется, однако, несомненным, что их интеллект намного выше, чем у любого другого вида животных. Они должны обладать обширными знаниями о своей среде обитания, обо всем, что лес может дать для еды или крова, и о других его обитателях, опасных или иных. Они сооружают для себя некое подобие спального места, не намного уступающее «навесу» австралийцев, складывая ветки вместе на деревьях. По отношению к людям антропоиды кажутся неагрессивными и обычно отступают от них; но, будучи атакованными, защищаются с яростью. От других животных самцу гориллы нечего бояться, и он защищает свою семью от леопардов; говорят, что шимпанзе сражается с леопардами с переменным успехом; а что касается орангутана, вожди даяков рассказывали Уоллесу, что никакие животные не осмеливаются нападать на него, кроме крокодилов и питонов, и что он убивает и тех, и других. Пища этих обезьян — главным образом фрукты и нежные побеги деревьев и бамбука; но иногда они едят яйца и птенцов; а горилла, как говорят, ест мелких млекопитающих: в неволе все они охотно едят приготовленное мясо. Социально они едва выходят за рамки семейной жизни. Орангутаны, самцы и самки, встречаются даже поодиночке, а молодые — вместе без родителей; гориллы встречаются семейными группами; шимпанзе — семьями, а иногда три или четыре семьи вместе. Говорят, что горилл и шимпанзе видели вместе в большой стае. Я не встречал сообщений об этих животных, сражающихся между собой, за исключением того, что самцы горилл иногда сражаются за жену. Также говорилось, на очень слабых основаниях, что гориллы полигамны; шимпанзе и орангутаны кажутся моногамными. Их семейная жизнь, вероятно, как и у всех других приматов, полна привязанности: долгая юность их детей подразумевает большую родительскую заботу. В то время как более мелкие антропоиды — сиаманг и гиббон — ходят стаями, как и павианы и большинство обезьян обоих полушарий, меньшую социальность крупных антропоидов можно понять как результат (а) ограниченного запаса подходящей для них пищи, даже в тропическом лесу, к которому они ограничены — поскольку животные их объема должны потреблять очень много; и (б) отсутствия у них необходимости объединяться для целей защиты.

От типа, очерченного таким образом, ментальность человеческой расы отошла настолько далеко, что некоторые даже из тех, кто верит, что наши тела произошли от какого-то обезьяньего рода (например, Уоллес), колеблются признать, что наши умы могли иметь подобную историю. Но поскольку везде в животном мире разум и тело составляют один организм, разумно рассмотреть, нельзя ли понять дифференциацию разума человека как произошедшую в тех же условиях, что определили трансформацию его тела. Каковы были эти условия?

(а) В предыдущей главе я собрал ряд фактов и аргументов, указывающих на вероятность того, что главной причиной эволюции человеческого семейства было принятие неким антропоидом (или родственной формой) жизни охотника ради получения животной пищи. Что изменение с плодоядной на плотоядную диету само по себе могло иметь некоторый эффект на наш темперамент и активность — возможно; но я не делаю на этом акцент. Большинство обезьян почти исключительно плодоядны; единственный примат, кроме человека, который сильно зависит от животной пищи, — это, я полагаю, крабоядная макака (Macacus cynomolgus) бирманского и малайского побережья; однако обезьяны — самые бдительные и активные из животных; некоторые из них — одни из самых смелых; антропоиды — одни из самых мощных. Плотоядная диета сама по себе не объяснила бы никаких изменений в форме и пропорциях нашего туловища и конечностей, ни прямохождения, ни стадного образа жизни, ни развития мозга, ни изобретения оружия, ни использования огня, ни каких-либо умственных и эмоциональных характеристик, отличающих человека от других приматов; но все эти вещи легко следуют из принятия нашим далеким предком жизни охотника.

Социологи, изучая существующие народы, обычно выделяют четыре стадии культуры: охотничью, пастушескую, земледельческую и производственную; и некоторые указали на то, что они предполагают, была еще более ранняя стадия, «собирательство», такое, как можно видеть, например, среди огнеземельцев. Но состояние собирательства явно дегенеративно, ресурс племен, попавших в беду; это не могло быть первой стадией, потому что оно не подразумевает никаких условий, которые способствовали бы развитию тела, разума или общества. То, что охота была первой, — истинная интуиция: и, чтобы понять развитие человеческой природы, нам нужно лишь отнести охотничью жизнь к самому происхождению человеческого рода.

(б) Крупные антропоиды ограничены экваториальными лесами; и очевидно, что с их диетой невозможно выйти за пределы тропических или (в крайнем случае) субтропических регионов. Но принятие мясной диеты позволило человеческому роду расширить диапазон своей охоты (учитывая постепенную адаптацию к климату или аккомодацию с помощью одежды) до любой страны, которая поставляла необходимую добычу; и, соответственно, с течением времени он странствовал по всему миру. Поселение различных ответвлений исходного рода в определенных регионах достаточно долго для того, чтобы они подверглись адаптации к местным условиям, является (как мы видели) простейшим объяснением существующих рас.

(в) В то время как никто из крупных антропоидов не продвинулся социально дальше семейной жизни, человек везде (за редкими и сомнительными исключениями) стаден — живя на низшей ступени в племенах или бандах примерно по пятьдесят человек; и стадная жизнь является одним из важнейших условий его специфического развития. Возможно, он изначально был более стадным, чем любой существующий антропоид, несмотря на то, что ему не нужно общество для защиты, и что для такого крупного плодоядного животного оно кажется неудобным в отношении питания. Более того, если крупные антропоиды и наши собственные предки произошли от какого-то рода низших обезьян, таких как те, что всегда ходят стаями, стадный инстинкт мог остаться у них как латентная черта. Тем не менее, мое предположение состоит в том, что человек стал стадным, или восстановил социальную привычку, из-за полезности кооперативной охоты; так что он стал поначалу своего рода волком-обезьяной. Это будет обсуждаться в следующем разделе. Я замечу здесь, однако, что гипотеза помогает нам понять, почему человек все еще несовершенно социален; цель охотничьей стаи, где каждый волк-обезьяна ищет добычу, была неблагоприятна для социальной жизни в других отношениях. То, что в человеческой жизни групповое сознание предшествовало самосознанию, — беспочвенное и фантастическое понятие: все известные дикари полностью самосознательны, как подразумевают их чувства и поведение; и даже высшие животные (на мой взгляд) самосознательны в своих отношениях с другими. Текущие спекуляции о моде, имитации, традиции, психологии толпы находятся в опасности преувеличения и упускают из виду очевидные факты индивидуализма, как показано лицемером, преступником, бродягой, контр-суггестивным, отшельником, скептиком, святым. Некоторые люди — не будучи ни в коем случае болезненными — находят, что для полной жизни необходимо немало одиночества: по природе студент и пионер избегают толпы.

(г) Более поздние стадии человеческого развития были значительно модифицированы некоторыми воображаемыми условиями, присущими человеку; ибо он — мы не знаем, с какой даты — изобрел их. Их можно суммировать под названиями магии и анимизма; и в последующих главах они будут обсуждаться вместе с их поразительными причудами и еще более поразительными реакциями на человеческую жизнь.

Главными условиями, к которым человек был адаптирован и тем самым дифференцирован в теле и разуме от рода антропоидов, я считаю четыре: охотничья жизнь; географические обстоятельства; социальная жизнь; и его собственные воображения.

§ 3. Первобытное общество

В поисках вероятной формы самого раннего человеческого или (вернее) дочеловеческого общества естественно сделать обзор других обществ млекопитающих; и задача вскоре выполняется. Удивительно, как мало и просты типы их, в отличие от сложных политических систем некоторых перепончатокрылых и термитов: они имеют гораздо большее поверхностное сходство с современными человеческими обществами; но, по сути, они являются семьями, а не обществами; их интересная деятельность однажды, вероятно, будет прослежена до относительно простых механизмов; и во всех отношениях они слишком далеки от нас для любого полезного сравнения. Что касается обществ млекопитающих, даже используя термин для включения семей, их можно классифицировать по четырем или пяти типам:

(1) Семьи: (а) Моногамные: лучшие примеры которых, по-видимому, встречаются у некоторых обезьян. Считается, что многие кошачьи образуют моногамные пары; но сомнительно, участвует ли самец в воспитании детенышей и в какой мере.

(б) Полигамные: характерны для многих видов оленей; — после сезона размножения олени часто бродят поодиночке.

(2) Ассоциации семей без видимой структуры или организации, такие как у вискачи и бобра. У них нет лидеров, и они не делают попыток взаимной защиты; но их нескоординированная деятельность при создании нор, плотин и т. д. имеет результаты, которые, особенно в случае с бобрами, выглядят так, как если бы животные работали по общему, заранее обдуманному плану. Стадность широко распространена в животном мире без какой-либо пользы в нападении или защите, а просто для удобства размножения или для преимущества сигнализации о приближении опасности с любого направления всему стаду.

(3) Стаи или табуны, включающие несколько семей. Этот тип распространен среди обезьян: обычно семьи моногамны, и оба родителя заботятся о потомстве; у них есть лидеры, и они объединяются для взаимной защиты. Это особенно эффективно у павианов, которые, однако, полигамны. Очень похожий тип характерен для крупного рогатого скота; у которого также есть лидеры в результате битвы между быками, каждый из которых пытается контролировать и держать вместе столько коров, сколько может; и они часто объединяют свои силы против хищных зверей.

(4) Охотничьи стаи — наиболее заметны у волков и диких собак: у них есть лидеры и, вероятно, порядок старшинства, определяемый битвой. В сезон размножения (с февраля по август) стая волков распадается на пары; но является ли их спаривание на всю жизнь или только сезонным — спорно; также сомнительно, принимает ли самец какое-либо участие в заботе о щенках; такие привычки могут варьироваться в разных местностях. Численность стаи зависит от обстоятельств и сейчас в Канаде намного меньше, чем в России.

Было ли наше собственное первобытное общество похожим на любое из них? Поскольку прямые доказательства получить невозможно, мы должны руководствоваться при формировании нашей гипотезы двумя соображениями: (а) какой тип общества дает лучшее объяснение человеческой природы, какой мы ее находим сейчас? и (б) для какого типа мы можем привести лучшую причину, почему он должен был быть принят? Поэтому я указываю (а) на то, что человек по характеру больше похож на волка или собаку, чем на любое другое животное; и (б) на то, что для формирования стаи было ясное основание в преимуществе, которое можно получить путем кооперативной охоты.

Следует признать, что Дарвин, обсуждая половой отбор у человека, предлагает другую гипотезу. Он говорит: «Заглядывая достаточно далеко назад в поток времени и судя по социальным привычкам человека, каким он существует сейчас, наиболее вероятный взгляд состоит в том, что он изначально жил в небольших сообществах, каждое с одной женой, или, если был могущественным, с несколькими, которых он ревниво охранял от всех других мужчин. Или он мог не быть социальным животным и все же жить с несколькими женами, как горилла; ибо все туземцы «соглашаются, что в стае виден только один взрослый самец; когда молодой самец вырастает, происходит состязание за господство, и сильнейший, убивая и изгоняя других, утверждает себя главой сообщества». Младшие самцы, будучи таким образом изгнаны и бродя вокруг, в конце концов, добившись успеха в поиске партнера, предотвращали бы слишком близкое скрещивание в пределах одной семьи». Информация о полигамии гориллы, процитированная здесь от д-ра Сэвиджа, который писал в 1845 году, с тех пор (я полагаю) не была подтверждена, за исключением проф. Гарнера.

Естественно, вышеприведенный отрывок привлек внимание антропологов; и мне жаль подвергать себя обвинению в нескромности, осмеливаясь выдвинуть иной взгляд. Аткинсон в своем эссе о «Первобытном законе», отредактированном с оговоренным одобрением Эндрю Лэнгом, исходит из гипотезы Дарвина и лишь модифицирует ее, настаивая на том, что молодые самцы, будучи изгнаны отцом, не бродят прочь, а держатся рядом с семьей, всегда в ожидании убить своего отца. Эту поправку он делает, потому что наблюдал те же привычки у крупного рогатого скота и лошадей. Затем, через ряд гипотез с небольшими доказательствами или рациональной связью, он приходит к объяснению определенных законов дикарей об избегании, экзогамии и т. д. Совсем недавно проф. Фрейд создал очень остроумное и занимательное эссе о «Тотеме и табу», в котором он строит на тех же основаниях. Вы легко видите, как «Эдипов комплекс» возникает из такого первобытного состояния вещей, но вряд ли, не читая работу, вообразите богатство спекуляций, которые она содержит, или ее литературную привлекательность. Аткинсон, вероятно, полагался на предполагаемый параллельный случай дикого скота и лошадей, потому что эти животные напоминают обезьян тем, что являются вегетарианцами: хотя диеты, по сути, очень разные. Но даже если такое сравнение указывает на возможное социальное состояние нашего исходного обезьяноподобного рода, что есть в таком состоянии, что можно предположить, что оно ввело изменения, которые сделали наших предков больше не обезьяноподобными? Предполагая, что эти изменения уже произошли, какие есть доказательства того, что то же социальное состояние сохранилось? Никаких: ибо оно предполагалось как социальное состояние наших предков на основании их сходства в диете и семейной экономике с гориллой.

Возвращаясь, таким образом, к нашей гипотезе о главной причине человеческой дифференциации, а именно, что некий примат, более близко родственный антропоидам, чем любому другому, стал плотоядным и принял жизнь охотника, есть (как я сказал) два пути, которыми это могло произойти: либо такой вариацией со стороны нашего предка, что он чувствовал более сильный аппетит к животной пище, чем горилла — достаточно сильный, чтобы заставить его охотиться за добычей; либо таким изменением климата в регионе, который он населял — скажем, от субтропического к умеренному — что сделало его прежнюю диету скудной, особенно зимой, так что он стал охотником, чтобы избежать голода. Все признают, что он стал охотником в какое-то время: почему не в самое раннее? Ничто меньшее, чем какое-то великое изменение жизни, концентрирующее все его силы и напрягающее каждую способность, не может объяснить огромную дифференциацию человека. Принятие охотничьей жизни — такое изменение; и чем дальше назад мы его относим, тем лучше оно объясняет другие изменения, которые произошли в нашей физической и умственной природе.

С самого начала, опять же, наш предок мог нападать на крупную дичь, вероятно, копытных — которым он был многим обязан; ибо они не только обеспечивали добычу, но, расчищая лес на обширных территориях, заставляли его бежать в погоне далеко от родных деревьев, тем самым давая большое селективное преимущество каждой вариации ног и ступней, приспособленных к бегу: хотя в самом начале, возможно, не было особой необходимости бежать, так как он еще не был объектом ужаса; «мы должны помнить, что если человек был неумел, животные были недоверчивы». Я предполагаю, что он поначалу набрасывался руками и зубами: объединяясь с другими в голодном, диком натиске. Нападая на крупную дичь, преимущество получали те индивиды и семьи, которые сотрудничали в охоте: тем самым формируя первобытное общество человеческого рода; общество, совершенно отличное от общества любого из приматов или крупного рогатого скота, и наиболее похожее на общество собак и волков — охотничью стаю.

По мере того как в ходе поколений развивалась охотничья стая, несомненно, у нее были признанные лидеры, самые мощные самцы, один, возможно, превосходящий других. Но она не подчинялась одному старому самцу, который претендовал на всех самок; ибо чем больше взрослых самцов она включала, тем сильнее она была; и по той же причине спаривание, как у волков, было наиболее эффективной формой сексуальных отношений. Но, на мой взгляд, совершенно тщетно пытаться вывести из этой формы общества, которая могла существовать три или четыре миллиона лет назад, любые известные обычаи дикарей, касающиеся брака, такие как избегание, тотемизм, экзогамия; которые были бы сравнительно недавней даты, если мы отнесем их происхождение на 500 000 лет назад. Многие такие правила могли возникнуть только тогда, когда уже существовала традиция и язык, способный выражать отношения.

§ 4. Психология охотничьей стаи

Возможно, наш обезьяноподобный предок был более социальным, чем любой из антропоидов; но социальность в жизни обезьян никак не объяснила бы наш нынешний характер как людей: ничто не объясняет его, кроме раннего формирования охотничьей стаи. Поскольку, однако, мы ничего не можем знать об этом институте напрямую, мы должны попытаться узнать что-то о нем из параллельного случая собак и волков. Гальтон отмечает, насколько легко действия человека и собаки «понятны друг другу. Каждый скулеж или лай собаки, каждое из ее ластящихся, диких или пугливых движений является точным аналогом того, каким было бы поведение человека, если бы он испытывал подобные эмоции. Как человек понимает мысли собаки, так и собака понимает мысли человека, обращая внимание на его естественный голос, его выражение лица и его действия». Не больше, если столько же, можно было бы сказать об отношениях, на которых мы стоим с ручным шимпанзе, несмотря на большее физическое и лицевое сходство и более близкое родство. Что может соединять нас так тесно в уме с животным, столь далеким от нас по происхождению и анатомии, как собака? Адаптация к тем же социальным условиям, жизнь охотничьей стаи.

(1) Главный интерес каждого члена стаи заключается в погоне, потому что успех в ней необходим для жизни. Чтобы показать, как эта страсть действует на нас самих, я цитирую г-на Ф. К. Селуса; который во время экспедиции в Канаде поднял оленя-карибу в двадцати ярдах, увидел «ужасный страх» в его глазах и застрелил его. «Чувствовал ли я сожаление о том, что сделал? могут спросить. Ну! нет, не чувствовал. Десять тысяч лет поверхностной и неудовлетворительной цивилизации не изменили фундаментальную природу человека, и успешный охотник сегодняшнего дня становится первобытным дикарем, безжалостным, торжествующим, полным дикой, ликующей радости, которую никто, кроме тех, кто жил в пустыне и зависел от своего успеха как охотника для своей ежедневной пищи, никогда не сможет узнать или понять». Для охотника мой парадокс должен казаться трюизмом. И то, что охотник, временно освобожденный от цивилизованных ограничений, который испытывает такое опьянение, лишь обновляет старые дикие восторги, показано следующим любопытным параллелизмом: бушмен, возвращаясь с успешной охоты к фургонам путешественника Бейнса — «Узрите меня!» — кричал он, — «охотника! Да, смотрите на меня, убийцу слонов и могучих быков! Узрите меня, большого слона, льва! Смотрите на меня, вы, дамара и макалака; восхищайтесь и признайте, что я великий бычок».

Опять же, поскольку интерес погони достигает кульминации в убийстве — ибо это условие приготовления обеда — убивать становится у некоторых хищных животных страстью, которая часто удовлетворяется без учета их потребностей. Волки часто убивают намного больше овец, чем съедают: овчарка, которая подвергается реверсии, убивает по ночам овец на соседних фермах без всякого зова голода; и, говорит г-н Томпсон Сетон (пишущий о туземцах Северной Канады), «мания убивать, которую можно увидеть у столь многих белых людей, очевидно, является пережитком дикости; ибо все эти индейцы и метисы полны ее». Они стреляли во все, что видели. Манеры моей собственной стаи — давно рассеянной — были очень похожи на индейские; и спорт стрельбы по голубям или фазанам был сведен к своему последнему элементу — умелому убийству.

Склонность убивать усиливается, когда добыча оказывает серьезное сопротивление, гневом; и в целом отчетливой тенденцией, иногда называемой «деструктивностью», возможно, латентной чертой, унаследованной от обезьян, и которую я считаю отчасти игровым импульсом, а отчасти выражением любопытства.

(2) Стадность стаи изменчива; вероятно, среди волков она была намного больше в древности, чем сегодня. Существуют противоречивые заявления о стадности волков, которые изучались в разных странах. Кутейль де Кантеле (Франция) говорит: «Волк — враг всякого общества; когда они собираются, это не мирное общество, а банда разбойников». Томпсон Сетон (Канада) говорит: «Волки — самые социальные из хищных зверей; они договариваются оказывать друг другу помощь. Стая кажется ассоциацией личных знакомых и возмутилась бы присутствием совершенно незнакомого человека». Стадность волков должна быть уменьшена из-за нехватки дичи (как из-за уничтожения бизонов в Северной Америке), и еще больше из-за посягательств цивилизации (как во Франции). Первобытная человеческая стая, вероятно, была более постоянно стадной, чем волки: (а) потому что ее индивиды, не имея инстинктивного или традиционного знания охоты, были более зависимы от сотрудничества; и (б) потому что долгая юность детей делала необходимым для родителей ассоциироваться со стаей во время их воспитания — иначе никакая стая не могла бы существовать; ибо в то время как волки почти полностью вырастают к восемнадцати месяцам, обезьяны не достигают зрелости до восьмого или девятого года. В более поздний период, после изобретения эффективного оружия, индивид стал, для многих видов дичи, менее зависимым от сотрудничества; но к тому времени охотничьи угодья стаи были ограничены угодьями других враждебных стай; так что никто не осмеливался уходить далеко в одиночку.

(3) Со стадностью шла, конечно, (а) перцептивная симпатия — каждое животное мгновенно читало в поведении других их чувства и импульсы; (б) заразительная симпатия — импульсы любого животного, выраженные в его поведении, быстро распространялись на всех остальных; и (в) эффективная симпатия, настолько (по крайней мере), что все объединялись для защиты любого сородича от агрессии извне стаи. Перцептивная и заразительная симпатия, однако, выходят за пределы стаи или вида. Большинство высших млекопитающих могут читать состояние ума других, хотя и широко различных видов, в их выражении и поведении; и многие подвержены тому, что их действия немедленно затрагиваются признаками эмоциональных импульсов других, особенно страха. Эти способы симпатии, следовательно, хотя и наиболее живы среди стадных животных, не зависят от специфической стадности.

(4) Стая склонна к агрессии по отношению к любому животному вне стаи — будь то добыча или конкурент в борьбе за нее; эта склонность, несомненно, ограничена тем, что мы назвали бы соображениями благоразумия или целесообразности, которые должны варьироваться в зависимости от размера стаи, доблести ее отдельных особей, наличия оружия и т. д. После изобретения оружия и ловушек многие дикие племена стали способны убивать любых животных в своей среде обитания, подобно тому как это делали палеолитические европейцы много тысяч лет назад. С самого начала человеческая стая должна была вступить в конкуренцию с настоящими хищниками, должна была защищаться от них, возможно, обнаружила, что нападение — это самая безопасная защита, и могла выходить победителем даже без оружия. Г. П. Сандерсон пишет: «Среди туземцев (Южной Индии) повсеместно бытует мнение, что тигра иногда убивают стаи диких собак... Судя по тому, что я видел в их стиле охоты и их способности рвать и терзать, я думаю, не может быть сомнений в их способности убить тигра... Причины враждебности между тигром и дикими собаками могут время от времени возникать из-за попыток вмешательства в добычу друг друга».

(5) Охотничья стая, вероятно, всегда претендует на определенную территорию. Это первая основа чувства собственности, так ярко проявляющегося у домашних собак: территориальные притязания полудиких собак Константинополя хорошо известны. Чтобы прокормить стаю, охотничьи угодья должны быть обширными. Г-н Томпсон Сетон говорит, что в Канаде волк имеет постоянный домашний район и ареал около пятидесяти миль. Должно было смениться очень много поколений, прежде чем отклонение наших предков от привычек антропоидов привело к формированию такого количества стай, которое потребовало практического разграничения охотничьих угодий. Тогда агрессивность стаи обратилась на чужаков своего собственного вида; возникли первые войны, а возможно, и каннибализм со стороны победителей. Достоверно известно, что в Северной Америке волки убивают и поедают лис, собак, койотов; и принято считать, что волки съедят искалеченного сородича, хотя, по словам г-на У. Г. Хадсона, волк съест другого только тогда, когда сам его убьет, и лишь как выполнение инстинкта съедать все, что он убил. Возможно, это так.

(6) У стаи должен быть вожак, и она должна преданно следовать за ним до тех пор, пока он явно остается лучшим в стае; и здесь мы имеем зачатки лояльности.

(7) Каждый индивид должен быть подчинен стае, пока она действует сообща; и это, по-видимому, является основой «инстинкта самоуничижения» (Макдугалл), поскольку установки, вовлеченные в такое подчинение, обусловлены отчетливым эмоциональным импульсом, а не являются выражением страха или преданности.

(8) Члены стаи должны быть полны духа соперничества, чтобы, когда нынешний вожак сдаст позиции, другие были готовы занять его место.

(9) Для внутренней сплоченности стаи должен существовать эквивалент признанной табели о рангах среди ее членов; и это примиряется с духом соперничества через драки до тех пор, пока каждый не узнает свое место, за чем следует полное подчинение со стороны низшего. Г-н Т. Рузвельт говорит о стае собак, используемых при охоте на медведя: «во время кормления каждый брал то, что позволяла его сила, и каждый выказывал рабское почтение тому животному, которое было его признанным превосходством в доблести». Г-н У. Г. Хадсон пишет о собаках в животноводческих хозяйствах в пампасах, что он предполагает, «что они очень похожи на одичавших собак и волков по своим привычкам. Их ссоры непрекращаемы; но когда начинается драка, вожак стаи, как правило, бросается на место» и пытается разнять дерущихся — не всегда успешно. «Но от самого сильного и могущественного до самого слабого существует градация власти; каждый точно знает, как далеко он может зайти, какого товарища он может запугать, когда находится в плохом настроении или желает самоутвердиться, и кому он должен смиренно уступить в свою очередь». Ситуация напоминает дом, полный школьников, и то, как онтогенез повторяет филогенез. Там, где политический контроль очень слаб, как в шахтерских лагерях или поселениях в глуши, цивилизованные люди возвращаются к тем же условиям. Пятьдесят лет назад «вдоль всей границы между Канадой и Соединенными Штатами каждый знал, кого он может побить и кто может побить его». Нам говорят, что среди австралийских аборигенов «старшинство значит очень много».

(10) Стая волков полагается не только на то, чтобы загнать свою добычу, но и прибегает к различным стратегиям, чтобы обеспечить ее: например, окружая ее; отрезая путь к укрытию; загоняя ее на обрыв; организуя эстафеты преследователей, которые принимают погоню, когда первые начинают выдыхаться; расставляя некоторых в засаде, пока остальные гонят добычу в их направлении. Такие приемы подразумевают разумное сотрудничество, некоторые средства передачи идей, терпение и самообладание в интересах стаи и настойчивость в выполнении плана. Говорят, что неспособность эффективно сотрудничать карается смертью. Можно предположить, что первобытный человек, начав с большим мозгом, чем у волка, вскоре открыл такие искусства и усовершенствовал их.

(11) Когда добыча убита стаей волков, следует жадная борьба за тушу, каждый пытается получить как можно большую порцию. Г-н Т. Рузвельт пишет о собаках, используемых при охоте на пуму: «Отношения стаи между собой (во время кормления) были отношениями эгоизма диких зверей... Они все объединялись в погоне и яростной борьбе, которая обычно ее завершала. Но в тот момент, когда добыча была убита, каждая собака возобновляла свое нормальное отношение жадной злобы или жадного страха по отношению к другим». Поскольку это была случайная свора гончих, мы, возможно, не можем сделать вывод, что естественно сформированная стая волков столь же раздорна, или что человеческая стая когда-либо была нормально такой. Гальтон, действительно, говорит: «Многие дикари настолько нелюдимы и угрюмы, что почти не имеют цели объединяться, кроме взаимной поддержки»; но это отнюдь не верно для всех дикарей. Во всяком случае, более стабильное снабжение пищей, полученное нашей расой с момента принятия пастушеской или сельскохозяйственной экономики, наряду с другими обстоятельствами, значительно изменило жадное и угрюмое отношение у многих людей и замаскировало его у других; хотя оно вновь проявляется в условиях экстремальной социальной дезорганизации, и существует пословица, что «воры ссорятся из-за своей добычи». В первоначальной стае такая борьба за добычу, возможно, служила важной цели устранения слабых и повышения средней силы и свирепости. Но должен был быть установлен какой-то обычай кормления женщин и детей. Несомненно, когда можно было достать фрукты, женщины и дети в значительной степени питались ими. Но сильный инстинкт родительской заботы у приматов, долгая юность детей и большая относительная неполноценность самок по сравнению с самцами (общая для антропоидов и дикарей), чем это встречается среди собак и волков, должны были с самого начала сделать человеческую стаю во многом отличной от стаи волков.

Итак, что касается черт характера, установленных у первобытного человека тем, что он прибег к совместной охоте: все они явно сохраняются в нас самих.

На наш интеллект жизнь в охотничьей стае оказала столь же революционное влияние, как уже объяснялось в первой главе. Всему искусству охоты этому предприимчивому семейству пришлось учиться с азов. У них не было унаследованного инстинкта или предрасположенности, и не было традиции или обучения, как у настоящих хищников: они зависели исключительно от наблюдения, памяти, вывода. При слабом обонянии (как обычно у обезьян) добычу приходилось выслеживать, а неудобных врагов перехитрять, приобретая знание их следов и других видимых признаков соседства, а также различая все звуки, которые они издают. Привычки и повадки добычи и врагов, их любимые логова, места кормления и водопоя, их пути через лес, болото, чащу и высокую траву — всему этому нужно было учиться: так же как их скорости, выносливости, средствам и методам нападения и защиты. Вся местность в пределах ареала стаи должна была быть известна, ее ресурсы и ее трудности; и всякий раз, когда вступали на новую территорию, нужно было усваивать новые уроки по всем этим вопросам. Это должно было повлечь за собой быстрый естественный отбор мозгов. Только быстро развивающийся, пластичный мозг мог быть способен на необходимое приспособление поведения в таких условиях: требовался механизм, с помощью которого все больше новых линий специализированных реакций соотносились с многочисленными вновь наблюдаемыми и различаемыми фактами.

Самое грубое оружие может использоваться с переменной ловкостью; лучшее обращение должно быть открыто и отработано; и это имело высокую селективную ценность как для рук, так и для мозга. Вероятно, грубое оружие использовалось очень рано; ибо некоторые обезьяны (и бабуины в целом) бросают палки или камни, или скатывают камни на врага. На Борнео Уоллес наткнулся на самку орангутана, которая, «как только увидела нас, начала ломать ветки и крупные колючие плоды [дуриана] с явным видом ярости, вызвав такой град снарядов, который эффективно удержал нас от слишком близкого приближения к дереву. В этой привычке сбрасывать ветки сомневались; но я, как здесь описано, наблюдал это сам в трех отдельных случаях». Важность наблюдения заключается в доказательстве существования у антропоида импульса использовать снаряды под случайным воздействием гнева; так что можно было ожидать, что он быстро разовьется под постоянным давлением голода. Использование дубин и камней привело к различению лучших материалов для такого оружия и мест, где их можно найти; и со временем привело к грубой их обработке, чтобы лучше служить своим целям. Затем пришло изобретение ловушек и ям, а также открытие ядов.

Таким образом, первобытный человеческий или дочеловеческий разум был активен во многих новых направлениях; и, завися в своем мастерстве не от инстинкта или подражания, а от наблюдения, памяти и вывода, ему было необходимо располагать идеи в определенном порядке, прежде чем действовать на их основе, как при изготовлении оружия или планировании охоты; неопределенность или путаница в таких вопросах была фатальной. Контраст между растущей памятью о прошлом и настоящим опытом, между практическими идеями и действиями, их реализующими, которые были приостановлены до наступления подходящего момента, способствовал дифференциации самосознания среди мира; контрасты сотрудничества и жадности, соперничества и лояльности и подчинения, чести и стыда способствовали дифференциации самосознания среди племени.

Если спросить — сколько из всего этого развития, приписываемого охотничьей стае, могло быть достигнуто так же хорошо формированием оборонительного стада, какое мы видим у крупного рогатого скота и лошадей? — можно дать определенный ответ. Стадо, конечно, характеризуется (2) стадностью, (3) перцептивной и заразительной симпатией, а иногда и эффективной симпатией при общей защите, (7) признанием вожаков (все стада, которые путешествуют, имеют вожаков), (8) соперничеством, (9) старшинством; но не (1) интересом к погоне и убийству, ни (4) агрессивностью, ни (10) стратегией и настойчивостью в нападении, ни (11) жадностью; и жизнь в стаде не дает условий для развития интеллекта и ловкости, ни для каких-либо физических характеристик, которые отличают человека. Жизнь в стаде не влечет за собой того великого и решающего изменения, которое подразумевается в эволюции человеческой природы. Мы должны, следовательно, представлять первобытный человеческий разум как своего рода разум шимпанзе, адаптированный к волчьим условиям охотничьей стаи. Сами волки не претерпели большого развития по сравнению (скажем) с кошками из-за отсутствия рук и других физических преимуществ, которые у нас были изначально. Если бы какой-то вид бабуинов перешел к охотничьей жизни, могли бы быть очень интересные результаты.

§ 5. Волчий тип человека, установленный естественным отбором

Дифференциация человека от антропоидного ствола должна была начаться давно; о том, когда она началась, нет прямых доказательств; и даже если бы были обнаружены ископаемые останки более ранних стадий нашей эволюции, мы могли бы судить только по пластам, в которых они залегали, какова должна была быть их относительная древность. Когда дело доходит до сведения хронологии прошлых веков к цифрам, геологи либо отказываются делать какие-либо оценки, либо результаты их расчетов могут различаться как 1 к 10. Поскольку мои собственные исследования не дают мне права на мнение по таким вопросам, в то время как полезно иметь ясные идеи, пусть даже предварительные, я приму взгляды д-ра Артура Кита в его работе «Древность человека», основанные на оценках, опубликованных проф. Солласом. Обратившись к стр. 509 этой работы, можно найти генеалогическое древо, показывающее вероятные линии происхождения высших приматов. Отделение человека от ствола великих антропоидов представлено как произошедшее примерно в последней трети олигоценового периода — скажем, 2 000 000 лет назад (или, согласно более поздней оценке, 3 500 000). Питекантроп (с Явы) отделился как отдельный род примерно в середине миоцена. Неандерталец (Homo Neanderthalensis) и пилтдаунский человек (Eoanthropus Dawsoni) отделились как отдельные виды (или роды) от ствола современного человека (нелепо названного Homo sapiens) в начале плиоцена и вымерли соответственно (скажем) 20 000 и 300 000 лет назад. Расы современного человека начали дифференцироваться ближе к концу плиоцена (скажем) 500 000 лет назад от настоящего времени. Такова «рабочая гипотеза».

Объем черепа великих антропоидов в среднем составляет 500 куб. см; объем питекантропа оценивается в 900 куб. см; средний показатель австралийского туземца — 1200 куб. см; эоантроп, по словам д-ра Кита, достигает 1400; череп неандертальца был измерен в 1600 куб. см; средний показатель современного англичанина — менее 1500 куб. см. Конечно, умственная сила зависит не только от размера мозга, но и от его дифференциации, которая могла недавно продвинуться.

Что касается культуры, неолитический период в Западной Европе длится примерно с 2000 по 10 000 гг. до н. э.: и к этой эпохе обычно приписывают введение сельского хозяйства, одомашнивание животных, гончарное дело, ткачество, постоянные построенные жилища и памятники, требующие коллективного труда; но некоторые из этих улучшений могут быть более ранней даты. В других частях света, например, в регионе Восточного Средиземноморья, такая культура, вероятно, старше, но все еще сравнительно недавняя. То, что известно как палеолитическая стадия культуры, часто считается начавшейся в начале второй четверти плейстоценового периода, давая нам ретроспективу (скажем) в 300 000 лет. Но если мы включим в «палеолит» все необработанные каменные изделия, которые показывают ясные признаки того, что они были выполнены в соответствии с идеей или ментальным шаблоном (а это кажется разумным определением), то «ростро-каринатные» орудия должны называться так, и тогда начало этой культуры должно быть отодвинуто в плиоцен. В плиоценовых (а возможно, и миоценовых) отложениях были далее обнаружены многочисленные «эолиты»: камни, настолько грубо обколотые, что они не подразумевают идею-шаблон; так что, хотя многие археологи принимают их за человеческую работу, некоторые эксперты оспаривают их право считаться артефактами. Конечно, эолиты должны существовать; единственный вопрос в том, раскопали ли мы хоть один из них. Наши предки не могли начать с придания камням определенной формы и специальной цели. Начав с камней, поднятых так, как они лежали, они обнаружили, что сломанный камень с острым краем наносит худшую рану, чем целый; затем ломали камни, чтобы получить это преимущество; использовали острые фрагменты для утяжеления дубин; и очень медленно продвигались к изготовлению узнаваемых топоров и наконечников копий, тем временем открывая другие применения для отщепленных камней; и, по-видимому, потребовалось не менее 1 400 000 (или 2 800 000) лет, чтобы прийти к самым бедным из известных палеолитов. Это поразительно согласуется с законом, часто упоминаемым, что прогресс культуры благодаря традиции является кумулятивным и течет, как падает камень, с ускоряющейся скоростью: несмотря на отлив, которому, как мы видим, он подвержен из века в век. Более того, в любое время искусство обработки камня было, вероятно, даже в соседних племенах на разных стадиях развития; это зависит отчасти от вида камня, который можно достать; но только недавно могли возникнуть такие контрасты, как те, что описывает Геродот среди полчищ Ксеркса: когда рядом с хорошо снаряженными персами и мидянами маршировали ливийцы и мизийцы, вооруженные деревянными дротиками, закаленными в огне, и эфиопы со стрелами с каменными наконечниками и копьями, увенчанными заостренными рогами антилоп.

Мораль всего этого заключается в том, что было достаточно времени до подъема неолитической культуры (которую можно назвать началом цивилизации) для полной адаптации человечества повсюду, путем естественного отбора, к жизни охотников; и что с тех пор не было времени для биологической адаптации какой-либо расы к цивилизованному состоянию. Мы увидим, что естественный отбор, вероятно, оказал некоторое цивилизующее влияние; но любое приближение к полной адаптации было невозможно не только из-за нехватки времени, но и из-за быстрых изменений в структуре цивилизации, социальной защиты некоторых эксцентриков, сохранения охотничьей жизни как второго ресурса или как времяпрепровождения, и из-за частого повторения войн — то есть охоты на людей. К цивилизации мы, по большей части, лишь приспособлены опытом, образованием, традицией и социальным давлением. Некоторые люди, кажется, адаптированы к цивилизованной жизни с рождения, а другие — к рабской жизни; но все наследуют, более или менее явно, природу охотника и воина. Это необходимая основа общей и социальной психологии; и, возможно, племенные или национальные характеры (насколько они различимы) могут быть поняты путем определения условий, при которых они в различных направлениях были модифицированы из этого типа.

Чтобы избежать видимости игнорирования очевидного возражения, я могу добавить, что жизнь охотника не подразумевает исключительно мясную диету, а лишь то, что охота — это деятельность, на которую направлены его способности и от которой главным образом зависит его существование. Крайне маловероятно, чтобы кузен плодоядных антропоидов полностью отказался от своей исконной пищи, немедленно или, возможно, когда-либо. Даже диета волка в Северо-Восточной Канаде включает «много фруктов, особенно толокнянки»; и койот там тоже ест ягоды; так же поступает шакал в Индии. Женщины-дикари повсюду в значительной степени питаются кореньями и фруктами. Д-р Кит говорит, что зубы и челюсти неандертальского вида были адаптированы к грубой растительной пище. И все же неандертальские захоронения в Ла-Ферраси, Ла-Шапель-о-Сен, Джерси и Крапине, с их орудиями и остатками животных, не оставляют сомнений в том, что этот вид охотился на самую крупную дичь. В Крапине, помимо мамонта и носорога, «пещерный медведь встречался в изобилии, он был, очевидно, любимым предметом диеты»: обитатели не были фанатичными вегетарианцами.

§ 6. Некоторые дальнейшие последствия охотничьей жизни

Между отдаленной эпохой, когда наш гипотетический предок стал охотником, и временем, к которому, вероятно, относятся останки древнейших известных людей, лежит разрыв в (скажем) полтора (или два) миллиона лет, относительно которого у нас нет не только прямых доказательств, но даже какого-либо параллеля в мире, с помощью которого можно было бы применить сравнительный метод. Как раз в начале параллель волчьей стаи проливает некоторый свет на наш путь; но свет вскоре тускнеет; ибо первобытный человек, с самого начала более умный, чем волки, и наследующий от обезьяньего ствола качества характера, которые новая жизнь сильно модифицировала, но не могла искоренить, должен был под давлением отбора стать, спустя не так много веков, животным, не похожим ни на какое другое. Как раз в конце, опять же, нечто о тех, кто жил за много тысяч лет до начала истории, можно вывести из параллели существующих дикарских обычаев; из их скальных жилищ, рисунков, орудий, оружия, очагов — нечто об их образе жизни; из свидетельств их погребальных обычаев — нечто об их верованиях. Но что можно сказать о наших предках за все те годы, которые разделяют начало и конец?

Будучи охотником в начале и в конце, мы можем разумно предположить, что он был таковым все время. Но с нашими нынешними знаниями нашим главным руководством в других вопросах кажется тот факт, что самые отсталые из существующих дикарей обладают силами тела и разума, а также формами и продуктами культуры, которые должны были быть приобретены постепенно в ходе долгого развития из не лучших начал, чем те, что прослеживаются у обезьян и волков. Поскольку использование хорошего каменного оружия живущими дикарями и наличие каменного оружия в отложениях разного возраста в плейстоцене — все менее и менее совершенно сделанного, чем дальше мы идем назад — оправдывают нас в предположении, что должны были быть эолиты еще более грубой работы в более отдаленные даты, так и обладание дикарями обширными языками, сложными обычаями, пышными мифами, значительными способностями к рассуждению и даже гуманными чувствами заставляют нас вообразить такие владения принадлежащими нашим доисторическим предкам, во все более простых формах, по мере того как мы идем назад век за веком к началу. Предварительная реконструкция утраченной серии событий иногда может быть поддержана тем, что наблюдалось в индивидуальном развитии наших детей.

(a) Например, конструктивный импульс, слегка проявляемый антропоидами, которые делают лежбища и укрытия на деревьях, был вызван к активности у человека, особенно при изготовлении оружия, инструментов и ловушек, и стал поглощающей страстью; так что дикарь (часто обвиняемый в неспособности к длительному вниманию!) будет сидеть днями, работая над копьем или топором: они невнимательны только к тому, что их не интересует. Многие дети примерно с шестого года жизни подпадают под такое же очарование — копают, строят, делают луки и стрелы, лодки и так далее. Это необходимая подготовка ко всем достижениям цивилизованной жизни; и разумно предположить, что стадии роста такого интереса к строительству обозначены улучшением древних орудий.

(b) Что касается языка — в самом общем смысле, как общения эмоций и идей с помощью голосовых звуков — его зачатки широко распространены в жизни животных. Признается своего рода собачий язык, и обезьяны, кажется, имеют еще больший «словарный запас». Следовательно, ряд эмоциональных голосовых выражений, вероятно, был в употреблении среди первобытного человеческого ствола. И новая охотничья жизнь была благоприятна для развития коммуникативных знаков; ибо она зависела от сотрудничества, которое отсутствует в жизни обезьян, и у низших существующих дикарей едва ли существует, кроме как в охоте, войне и магических или религиозных обрядах. Охота, более того, (как я сказал) особенно поощряет звукоподражательное выражение в имитации шумов животных и т. д. Она была еще более благоприятна, возможно, для роста языка жестов в имитации поведения животных и действий, вовлеченных в их обход и нападение. Возрастающие способности к общению были чрезвычайно полезны, и стая должна была пытаться развивать их. Без стремления к общению никогда не могло бы быть языка лучше, чем у обезьяны; не могло бы быть и стремления без потребности. Можно предположить, что один жест был очень полезен; и он должен был помочь в закреплении самых ранних голосовых знаков для вещей, действий и качеств, и, вероятно, определил самый ранний синтаксис; но когда при охоте члены стаи были скрыты друг от друга или когда их руки были заняты, жест был недоступен, и общение зависело от голоса. Речь детей аналогично возникает из эмоциональных шумов и импульсивного лепета, поддерживаемого жестом.

Переходя к более поздним векам, мы не можем ожидать узнать много о речи доисторических людей, которых мы знаем только по нескольким костям. Что касается яванского черепа, д-р Кит отмечает, что «область мозга, которая обслуживает существенно человеческий дар речи, не была обезьяноподобной у питекантропа. Части для речи там есть; они малы, но ясно предвосхищают расположение извилин, видимое у современного человека». С другой стороны, «высшие ассоциативные области... не достигли человеческого уровня». Челюсть этого черепа не была найдена, поэтому ничего нельзя сказать о ее пригодности для выполнения процесса артикуляции. Что касается эоантропа, «если наша нынешняя концепция орбитальной части третьей лобной извилины обоснована, а именно, что она принимает участие в механизме речи, то у нас есть основания полагать, что пилтдаунский человек достиг той точки развития мозга, когда речь стала возможностью. Однако, когда смотришь на нижнюю челюсть и выступающие клыки, колеблешься позволить ему больше, чем потенциальную способность». Челюсть не претерпела характерных изменений, которые у современного человека дают свободу языку в артикуляции слов. Но д-р Кит «не может обнаружить никакой особенности в лобной, теменной или затылочной областях, которая ясно отделяла бы этот слепок мозга от современных». Эоантроп, следовательно, должен был иметь много чего сказать и, будучи социальным животным, должен был чувствовать потребность в выражении; и, хотя он не был нашим прямым предком, едва ли можно сомневаться, что в какой-то период челюсти наших собственных предков были не лучше адаптированы, чем его, к членораздельной речи. Не можем ли мы сделать вывод, что членораздельная речь, встречая потребность ствола, возникла очень постепенно и медленно дифференцировалась из какой-то менее определенной и структурной связи выразительных и звукоподражательных слов, таких, как мы видели, могли естественно возникнуть среди самых ранних охотников? Pari passu челюсть была модифицирована.

(c) Все дикари живут по обычаям; стадные животные имеют свои обычаи; и в первобытной охотничьей стае обычаи должны были быть рано установлены как «условия стадности». М. Саломон Рейнах, действительно, думает, что антропоид, вероятно, стал человеком в результате изобретения табу, особенно в сексуальных отношениях; была экономия нервной энергии в направлении чувств и, как следствие, обогащение интеллекта. Его гипотеза не уводит нас далеко, возможно, в детали человеческой формы и способностей; но она содержит ту истину, что без роста обычаев не могло бы быть прогресса для человеческой природы; и она, безусловно, указывает на вероятность того, что какой-то обычай был рано установлен в отношении брака. По мнению проф. Вестермарка, наш вид был изначально моногамным. Предполагая, что это был обычай, как это бывает среди многих приматов, мог ли он сохраниться после формирования охотничьей стаи? Согласно г-ну Томпсону Сетону, волки образуют пары «вероятно, на всю жизнь»; но это оспаривается; так же как и то, принимает ли самец сезонной пары участие в заботе о щенках. О первобытном человеческом стволе можно сказать, что, хотя, с одной стороны, объединение многих самцов и самок в одной стае могло иметь тенденцию к разрушению семьи, с другой стороны, долгая юность детей и родительская забота, обычно характерная для приматов, имели бы тенденцию к ее сохранению; что практика образования пар требует наибольшего числа самцов (отбрасывая полиандрию), уменьшает ссоры и поэтому благоприятна для силы стаи; и что мог быть установлен любой обычай, который был наиболее благоприятен для вида в его новой жизни. Наименее вероятное из всех условий — промискуитет; ибо воспитание детей с их вечно удлиняющейся юностью должно было быть трудным, требующим заботы обоих родителей.

(d) Притязание на собственность инстинктивно у большинства животных — притязание на определенную территорию, или на гнездо, или логово, или пару. Каждая ранняя человеческая стая, вероятно, претендовала на определенный охотничий ареал; и каждая семья — на свое логово, которое она охраняла, как наша домашняя собака охраняет дом. В Австралии «каждое племя имеет свою страну, и ее границы хорошо известны; и они уважаются другими»; и бушмены, которые сохранили древнюю охотничью жизнь более совершенно, чем любой другой известный народ, как говорят, были ранее разделены на большие племена с четко определенными охотничьими угодьями. По мере того как оружие или другие орудия, амулеты или украшения входили в употребление, отношение к территории или логову должно было быть расширено, чтобы включить их; действительно, это кажется инстинктивным даже у низших приматов. «В Зоологическом саду», — говорит Дарвин, — «обезьяна, у которой были слабые зубы, имела обыкновение разбивать орехи камнем; и смотрители заверили меня, что после использования камня она прятала его в соломе и не позволяла никакой другой обезьяне трогать его. Здесь, следовательно, у нас есть идея собственности». Среди полуволчьих ездовых собак Канады притязания одной на собственность, кажется, признаются другими; ибо собака будет защищать свой тайник с едой от другой, которой она обычно боится; и «более крупная собака редко настаивает на своем». Полезность поддержания мира внутри племени, несомненно, привела к росту обычаев в отношении собственности и к их защите социальной санкцией, а позже — табу. Ибо табу не может быть происхождением уважения к собственности или к какому-либо обычаю: оно подразумевает уже существующий обычай, который оно защищает ростом веры в некоторое магическое наказание, которое эффективно даже тогда, когда нет свидетелей. Та же полезность порядка должна была установить обычаи дележа добычи стаи: позже также защищенные табу, как мы все еще видим во многих дикарских племенах.

Отношение к собственности очень изменчиво среди известных нам сейчас племен. Тем не менее, учитывая, как рано и сильно оно проявляется у детей, мы можем с некоторой правдоподобностью вывести его древность в расе. Настоятельное желание собственности и упорство в ее удержании, проявляемые многими индивидами, хотя и не являются приятной чертой, были в высшей степени полезной чертой, которой обязано то накопление капитала, которое сделало возможной всю нашу материальную и многое из нашей духовной цивилизации. Среди варваров это может быть необходимым условием социального порядка. Если бы богатство не ценилось высоко среди наших собственных предков, трудно понять, как месть могла бы быть когда-либо умиротворена вергельдом. Платеж, действительно, не был всей сделкой; он подразумевал признание вины и обязательство возместить ущерб; но эти вещи не смягчили бы врага, воспитанного в традиции кровной мести, если бы серебро не было дорого ему. Оно до сих пор принимается как компенсация за травмы, которые кажутся трудными для измерения по унциям. Богатство дает ранг и удовлетворяет не только жадность, но и соревновательный дух стаи. Приобретательство — существенная черта аристократии, а приверженность — ее долговечности. Доморощенная благоразумность принадлежит, в нашем происхождении, к более недавнему пласту мотивов; мы видим ее как слепой инстинкт у белок и бобров, квазиинстинктивную склонность у собак и волков (которые прячут еду, которую не могут немедленно сожрать); но она не известна ни у одного антропоида и приобретается на какой-то стадии некоторыми человеческими расами — не всеми; ибо она не встречается у многих существующих дикарей. Единственный случай, когда австралийские племена проявляют благоразумную предусмотрительность в отношении еды, — это приближение сезона магических обрядов, когда они запасаются едой, прежде чем отдаться на недели или месяцы телом и душой тауматургии. Благоразумие, однако, не является просто функцией предусмотрительности или интеллекта, иначе ирландцы были бы так же благоразумны, как шотландцы.

(e) Первые войны, вероятно, велись за охотничьи угодья; и это могло быть возрождением, для плотоядной антропоидной стаи, положения дел, которое существовало среди их предков в гораздо более раннюю дату; ибо битвы за место кормления наблюдались между отрядами низших приматов. Такая битва между двумя группами лангуров (Semnopithecus entellus) была описана; и Дарвин рассказывает вслед за Бремом, как «в Абиссинии, когда бабуины одного вида (C. gelada) спускаются отрядами с гор, чтобы грабить поля, они иногда сталкиваются с отрядами другого вида (C. hamadryas), и тогда завязывается драка. Гелады скатывают большие камни, которых гамадрилы пытаются избежать, а затем оба вида, производя большой шум, яростно бросаются друг на друга». По мере того как стаи волко-обезьян увеличивались в численности и распространялись по миру, они, несомненно, в целом стали рассматривать друг друга как соперников на тех же основаниях, что и большие кошки и стаи собак, и каждая попытка расширения или миграции провоцировала битву. Войны укрепляли внутренние симпатии и лояльности стаи или племени и их внешние антипатии, и расширяли ареал и влияние более вирильных и способных племен.

Правда, соседние племена дикарей сейчас не всегда взаимно враждебны. В Австралии, нам говорят, местные группы и соседние племена обычно дружелюбны; но у них эпоха расширения, кажется, закрылась некоторое время назад, и установилось своего рода равновесие. С другой стороны, это поверхностный род глубины, который настаивает на интерпретации каждой войны как борьбы за питание, попытки решить социальный вопрос. Агрессивность и ненасытная жадность характерны для многих племен — страсти, всегда легко эксплуатируемые их вожаками, как в цивилизованном мире династами и демагогами. Избыток более нагл, чем бедность. Жажда власти, славы, просто драки — более сильный стимул, чем забота о бедных.

Однако в развитии общества ничто не было столь влиятельным, как война: огромный предмет, за очертаниями которого я отсылаю к «Политическим институтам» Герберта Спенсера.

(f) Большинство развлечений, а также занятий человечества зависят своим задором от духа охоты и драки, который они удовлетворяют и облегчают, либо прямо, либо в конвенционализированном и символическом виде, и в то же время поддерживают живым. Спорт и игры включают преследование какой-то цели с помощью мастерства и стратегии, часто захват какой-то добычи или прямое убийство, и они дают простор соперничеству. Соперничество — мотив в гонке за богатством, в каждой почетной карьере, даже в пристрастии к науке и обучению: хотя здесь основной упор делается на инстинкт, более старый, чем стая — любопытство, общая черта приматов. То, что дети сначала играют одни, позже играют вместе, а затем «составляют стороны», повторяет изменение от сравнительно одиночной жизни антропоидов к социальной жизни и комбинированным действиям охотничьей стаи. Из интереса к погоне и агрессивности, которая в ней вовлечена, должно быть выведено все, что мы называем «предприимчивостью», будь то благодетельная или вредная: черта, безусловно, которую мало оснований рассматривать как унаследованную от антропоидного ствола.

(g) Великое развлечение и времяпрепровождение кормления, несомненно, перешло к нам в непрерывной традиции, через праздники урожая и сбора винограда, от необузданного потакания, которое следовало за успешной охотой. И я предлагаю гипотезу, что происхождение смеха и наслаждение широким юмором (так часто обсуждаемое) может быть прослежено до этих случаев буйного оживления и распущенности. Мы можем предположить, действительно, что эти условия начали преобладать не в самые ранние дни прожорливой стаи, а после того, как был сделан некоторый прогресс в обычаях еды. Дикари обычно набивают желудок до пресыщения, когда это возможно, и с огромным удовольствием, ибо другой возможности может скоро не представиться. Если шумное пиршество было выгодно физически и социально (как до недавнего времени мы все думали), пристрастие к этой практике было основой выживания; и смех (разрядка ненаправленной энергии, как говорит Спенсер), будучи его естественным выражением и усилением, разделил его увековечение. Это социальное происхождение согласуется с заразительностью смеха, с его связью с триумфом и жестокостью, и с качеством шуток, которые до сих пор во всем мире вызывают наибольшее веселье — розыгрыши и намеки на пьянство, непристойное, неприличное. Сэр Роберт Уолпол предпочитал такой юмор как наиболее общительный; потому что в этом каждый мог принять участие. Многие утонченности были введены в вежливых кругах; но тщетно начинать теорию смеха с анализа гения Мольера.

Аналогично, я полагаю, что плач, причитания и лицевые и телесные выражения горя были развиты социальной полезностью общего траура при племенном поражении и утрате.

§ 7. Морализация охотников

Мы оставлены размышлять о самом раннем росте великодушия, дружелюбия, сострадания, общей доброжелательности и других добродетелей. Их нельзя объяснить просто охотничьей жизнью, которая так легко объясняет жадность, жестокость, гордость и всякого рода агрессивность. Роберт Хартманн пишет: «Хорошо известно, что как грубые, так и цивилизованные народы способны проявлять невыразимую и, как ошибочно называют, нечеловеческую жестокость по отношению друг к другу. Эти акты жестокости, убийства и грабежа часто являются результатом неумолимой логики национальных характеристик и, к несчастью, являются истинно человеческими, поскольку ничего подобного им нельзя проследить в мире животных. Было бы, например, серьезной ошибкой сравнивать тигра с кровожадным палачом Эпохи Террора, поскольку первый лишь удовлетворяет свой естественный аппетит, охотясь на других животных. Зверства судов над колдовством, беспорядочная резня, совершенная неграми на побережье Гвинеи, жертвоприношение человеческих жертв кхондами, расчленение живых людей батту не находят параллели в привычках животных в их диком состоянии. И такое сравнение, прежде всего, невозможно в случае антропоидов, которые не проявляют враждебности по отношению к людям или другим животным, если они не атакованы первыми. В этом отношении антропоидная обезьяна стоит на более высокой ступени, чем многие люди». Должны ли мы, следовательно, объяснять более дружелюбную сторону человеческой природы, частично по крайней мере, происхождением от плодоядных приматов, широко модифицированных нашей волчьей адаптацией, но выживающих как латентный характер?

(a) Несколько дальнейших соображений могут быть предложены для объяснения роста того, что мы называем человечностью, (i) Долгое детство человеческих детей благоприятно для привязанностей семейной жизни, и такие привязанности могут при определенных условиях быть способны к расширению за пределы семьи; но я не могу проследить весь поток альтруистического отношения к единственному источнику материнской или родительской любви. (ii) Дружелюбие и склонность к взаимной помощи настолько полезны для охотничьей стаи, которая является не просто сезонной, а постоянной (как я полагаю, нашей), как для индивидов, так и для стаи в целом, в определенных пределах (например, что раненые, больные или престарелые не должны становиться обузой), что мы можем предположить, что естественный отбор способствовал росту эффективной симпатии, не только во взаимной защите, но и в той мере, в какой она фактически встречается в настоящее время в отсталых племенах. Она нигде не кажется чрезмерной; и ее проявление в некоторых цивилизованных расах, кажется, зависит не от позитивного увеличения доброжелательности в массе, а (iii) от разрушения здесь и там условий, которые в других местах противостоят и подавляют ее. Таким образом, щедрость, милосердие и великодушие, которые составляют рыцарский идеал, зависят (я верю) от достижения классом такого бесспорного превосходства, что нет повода для ревности или соперничества по отношению к другим классам; ибо если превосходство будет оспорено, эти добродетели быстро исчезают. Аналогично, то, что называлось «рабскими добродетелями» милосердия, смирения, долготерпения, может возникнуть среди тех, кто свободен от соперничества, потому что у них нет надежды на возвеличение в богатстве или чести, и кто действительно страдал долго. С взаимопроникновением классов их добродетели проникают друг в друга; ибо они имеют общий корень и активны, при условии, что обстоятельства не подавляют их.

(iv) Но поскольку у индивидов наша сложная природа варьируется во всех направлениях, и среди прочего в направлении доброжелательности; и поскольку любой орган или качество, которое варьируется, склонно продолжать это делать и может продолжать варьироваться даже за пределами биологической полезности; почему в человеческой жизни это не может произойти с доброжелательностью (или с любой другой страстью или добродетелью); так что в некоторых людях она расширяется с удивительным богатством и красотой даже до самопожертвования — более того, чрезмерной снисходительностью или щедростью, даже до вреда племени или расе?

(b) Моральное чувство или совесть обсуждались Дарвином «исключительно со стороны естественной истории»; так что, поскольку это способ рассмотрения человеческой природы в настоящей книге, я резюмирую его отчет о ней; который кажется верным и к которому я вижу мало что добавить. Он находит четыре главных условия роста морального чувства: (a) социальные инстинкты ведут животное к получению удовольствия от общества своих собратьев, к сочувствию им и к помощи им. (b) Когда разум высоко развит, образы прошлых действий и мотивов постоянно повторяются; «и то чувство неудовлетворенности или даже несчастья, которое неизменно возникает... от любого неудовлетворенного инстинкта, возникало бы всякий раз, когда осознавалось, что длительный и всегда присутствующий социальный инстинкт уступил какому-то другому инстинкту, в то время более сильному, но не длительному по своей природе и не оставляющему после себя очень яркого впечатления» — как с гневом или жадностью. (c) После того как язык был приобретен, общественное мнение может быть выражено и становится главным руководством действия; хотя все еще «наше уважение к одобрению и неодобрению наших собратьев зависит от симпатии». (d) Социальный инстинкт, симпатия и послушание суждению сообщества укрепляются формированием привычки. Дарвин затем доказывает последовательно эти четыре позиции.

Видя упор, здесь сделанный на симпатию, это может сделать вопрос яснее, если мы заметим, что слово встречается в разных смыслах — для участия в удовлетворении или бедствии другого (эмоциональная симпатия) и готовности помочь (эффективная симпатия); и это значения под (a), первой из вышеуказанных глав: и, опять же, для знания того, что в уме другого есть идеи или суждения вместе с одобрением или неодобрением наших действий; и это значение под (c), третьей главой. Но знание мыслей другого — это не симпатия, кроме как в той мере, в какой, будучи сопровождаемым согласием с его суждением, происходит участие в его чувствах одобрения или неодобрения; и, если мы не согласны с его суждением, может, действительно, быть перцептивная симпатия в отношении его чувств, но нет эмоциональной симпатии или участия в них — есть скорее страх или негодование. Необходимо иметь в виду, что восприятие чувств другого, участие в них и импульс помочь или облегчить — это раздельные процессы, и что перцептивная симпатия так же активна в жестокости, как в щедрости или милосердии.

Можно добавить, что (b), второе из четырех условий, назначенных Дарвином как определяющих рост морального чувства или совести, объясняет более особенно «угрызения совести»; и что (c), третье условие, объясняет тот тон авторитета, прикрепляющийся к совести, на который епископ Батлер делал такой большой упор.

Как рано моральное чувство начало формироваться в нашем стволе, нельзя оценить, потому что это должен был быть очень постепенный процесс. Вероятно, зачатки его появились в семейной жизни обезьяны еще до нашей дифференциации; и авторитетный характер совести установился под дисциплиной охотничьей стаи до того, как было много развития разума (ибо собаки знают, что такое воровство), и под давлением общественного мнения, которое умудрялось выражать себя без языка. В оригинальной и наводящей на размышления книге г-н Троттер показал, что стадо (стая, племя или нация) обязательно одобряет любые действия, совершаемые в его интересах, как хорошие или правильные, и не одобряет противоположные действия как плохие или неправильные. Уверенная, что ее верования и обычаи хороши и правильны, стая преследует диссидентов и нонконформистов. «Хорошее» — относительная идея. ««Хорошие — это хорошие воины и охотники», — сказал вождь пауни; на что автор, упоминающий это высказывание, замечает, что это было бы также мнением волка, если бы он мог выразить его». Следовательно, мы можем угадать основные содержания первобытного категорического императива. Изучение этнологии и истории позволяет нам проследить модификацию и обогащение этих содержаний при изменяющихся условиях культуры, и за результатами такого изучения я отсылаю к «Происхождению и развитию моральных идей» Эдварда Вестермарка.

(c) После внедрения земледелия давление естественного отбора в определенных направлениях изменилось. Поначалу, действительно, большая часть сельскохозяйственных работ, вероятно, выполнялась женщинами; но по мере развития этого вида деятельности он в значительной степени перешел в руки мужчин, и тогда преимущество получили те племена, которые были способны к упорному труду и предусмотрительности. Новое занятие снизило агрессивность, исходя из принципа, что «если бы Александр держал плуг, он не смог бы пронзить копьем своего друга Клита». Больные и престарелые теперь стали меньшей обузой, чем они были для охотников. Те, кто не мог вынести оседлой жизни, уходили, продолжая заниматься прежними делами. Более агрессивные кланы истребляли друг друга в кровной мести. Социальное давление и повешение устраняли многих из числа наиболее ленивых, непредусмотрительных, нечестных и неуправляемых, чьи инстинкты сопротивлялись «приспособлению». Более склонные к добрососедству и сотрудничеству люди, как правило, преобладали. По мере интенсификации цивилизации многочисленные способы добывания средств к существованию, которые (как мы видели) черпают свою движущую силу из духа стаи, удовлетворяют этот дух под столькими обличьями и при столь малом количестве прямых личных столкновений, что становятся совместимыми с большой долей дружелюбия и доброжелательности; и сотрудничество, прямое или косвенное, неуклонно возрастает.

(d) Возрастающая способность формировать представления об отдаленных целях и координировать множество действий для их достижения подразумевает подавление многих агрессивных или отвлекающих импульсов и представляет собой автоматический контроль. И хотя сейчас модно преуменьшать роль интеллекта в человеческой жизни, несомненно, его развитие оказало огромное влияние. По мере того как люди начинают предвидеть многие последствия своих действий, они учатся изменять и регулировать их, поскольку каждое предвиденное последствие возбуждает определенный импульс, либо подкрепляющий, либо подавляющий действие. Размышления о нашей судьбе многое сделали для ее улучшения. «Условия стадности» (используя определение морали У. К. Клиффорда) были разъяснены более проницательными и всесторонне развитыми умами — пророками, поэтами, философами; и некоторые ученики поняли их и убедили многих поверить. И такие светила появлялись не только на поздних этапах культуры, когда их труды были опубликованы или их изречения записаны. Вероятно, именно какой-то один человек первым указал племени, которое игнорировало этот факт, что то, было ли зло совершено случайно или намеренно, влияет на вину деятеля и должно влиять на назначаемое наказание. Какой-то один человек, вероятно, первым увидел, какая несправедливость часто скрывается за обманчивым равенством lex talionis; другой первым попытался смягчить горечь кровной мести, назначив компенсацию; третий, возможно, первым предложил заменить человеческое жертвоприношение животным или раба — куклой. И когда мы читаем списки мудрых пословиц, собранных у многих диких племен, мы должны учитывать, что именно выдающиеся личности впервые произносили эти изречения одно за другим: личности, обладавшие даром проницательности и выразительности, чтобы подытожить опыт целого племени в запоминающихся словах, грубые предшественники наших пророков и философов.

§ 8. Влияние воображаемой среды

Необходимость изучения всего искусства охоты с самых азов, без помощи инстинкта или традиции, путем чистого наблюдения, памяти и умозаключений, создавала чрезвычайную нагрузку на мозг. Сначала с помощью знаний, стратегии, сотрудничества и настойчивости воли, позже — путем создания оружия и ловушек, развития языка и открытия способов добывания и использования огня, человек нашел средства полностью изменить условия своей жизни; но это было бы невозможно без значительного развития его мозга; и, соответственно, представляется, что Eoanthropus в начале плейстоцена имел череп с объемом в три раза больше, чем у антропоидов. С ростом мозга пришла постоянно возрастающая плодовитость идей. «Пильтдаунский человек видел, слышал, чувствовал, думал и мечтал почти так же, как мы». Использование идей заключается в том, чтобы предвидеть события и заранее готовиться к ним: огромное преимущество дистанционных чувств перед контактными заключается в том, чтобы дать животному время адаптировать свои действия к отложенным событиям; и идеи дают эту способность в значительно большей степени. До сих пор полезность мозга и идей кажется очевидной. Но для того чтобы идеи были полезны таким образом, они должны (можно предположить) представлять и предвосхищать реальный ход событий. Если они ложно указывают на порядок природы или даже на существ и действия, которых вовсе не существует, идеи могут показаться хуже, чем бесполезными.

Теперь, когда мы обращаемся к самым низшим из существующих дикарей, обнаруживается, что они обладают, по сравнению с обезьянами, значительной плодовитостью идей; составляющей, с одной стороны, хороший запас здравого смысла, или знания свойств и деятельности окружающих их вещей и животных, а также того, как с ними обращаться, что позволяет им вести дела жизни гораздо более сложной и непрерывной, чем у любого животного: но включающей, с другой стороны, странный набор верований о магии и духах, которые полностью искажают ход природы и реальное население мира. Эти последние верования, или воображаемые заблуждения, мешают им во многих отношениях, тратят так много времени, приводят их иногда к таким мрачным и жестоким практикам, что можно простить любопытство, не был ли их больший мозг в целом каким-либо биологическим преимуществом для них по сравнению с антропоидами. Антропоиды живут здравым смыслом. Так же поступают и дикари, и у них его гораздо больше; но антропоидов, по-видимому, не беспокоят магия и анимизм. Мы должны предположить, что здравый смысл первобытного человека возрастал век за веком, по мере того как он все более совершенно приспосабливался к охотничьей жизни, и что на каком-то этапе его воображение начало искажать отношения вещей и силы природы. Похоже, что верования, основанные на воображении, зависят главным образом от влияния желания и страха, внушаемости, поспешного обобщения и соблазна рассуждения по аналогии. На каком этапе воображения, таким образом оторванные от реальности, начали влиять на человеческую жизнь, сказать невозможно; но это не может быть менее полумиллиона лет назад, если (как говорит д-р Кит) Eoanthropus 400 000 лет назад «думал и мечтал почти так же, как мы». Почему такие заблуждения не препятствовали нашему развитию? Или они способствовали ему?

Первое соображение заключается в том, что биологическая адаптация почти всегда является компромиссом: если какой-либо орган или способность полезны в целом, несмотря на некоторую бесполезность, их увеличение способствует выживанию тех, у кого они увеличиваются; и это верно в отношении мозга и мышления. Второе заключается в том, что почти все магические и анимистические верования и практики, которые социально деструктивны, вероятно, относятся к стадии человеческой жизни, которая достигается долгое время спустя после того, как наша дифференциация была установлена, и когда был достигнут некоторый прогресс в искусствах и обычаях. Дикари низшей культуры имеют мало верований, которые можно назвать положительно вредными. Талисманы и заклинания, на которые не полагаются сами по себе, а лишь как дополнение к действиям здравого смысла, придают уверенность, не ослабляя усилий. Проклясть или «навести порчу» (point the bone) не создает, а лишь выражает злонамеренную цель; и, хотя иногда это бывает фатально из-за внушения, в целом это лучше, чем совершить убийство. Табу приносят больше пользы, защищая личность, собственность и обычаи, чем вреда, ограничивая использование продуктов питания. Вера в воображаемые беды, ожидающие за тайные грехи, оказывает, при поддержке социального единодушия, контроль над всеми видами поведения: это начало «религиозной санкции» и своего рода совести. Страх перед духами, которые рыщут по ночам, удерживает людей в семейной пещере или у костра; и это лучшее место для них. Многие обряды и обычаи являются санитарными. Тотемизм редко приносит какой-либо вред и, возможно, когда-то полезно символизировал единство социальных групп. Тотемические и магические танцы дают отличную физическую подготовку, способствуют духу сотрудничества, являются своего рода муштрой; и (как и всякое искусство), потакая воображению, они также сдерживают его, налагая на него определенные формы. Долгое время не существовало особой профессии колдуна или жреца, с появлением которых возникает большая часть зла магии и анимизма; хотя, вероятно, даже они в целом приносят больше пользы, чем вреда, своей смелостью и проницательностью, открытием лекарств и ядов, изгнанием призраков и своими примитивными исследованиями в медицине и психологии.

Колдун, однако, и жрец, которые никогда не могли бы существовать без преобладающих верований в магию и анимизм, имеют дальнейшую и гораздо более важную функцию в человеческой жизни, а именно организацию, или, скорее, реорганизацию общества. Организация охотничьей стаи, описанная выше, была подвержена распаду по нескольким причинам. Некоторые из этих причин очевидны: (a) Совершенствование оружия и ловушек и открытие ядов сделали очень маленькие группы, или даже отдельные семьи, самодостаточными — как среди бушменов (хотя иногда они собирались для большой охоты). (b) Нехватка дичи из-за высыхания, как в Австралии, или из-за того, что племя было загнано в бедную страну, как Огненная Земля; так что небольшое население рассеяно по обширной территории и сведено к большей или меньшей зависимости от «собирательства». (c) Принятие даже примитивного земледельческого или пастушеского образа жизни может сделать охоту второстепенным интересом. В таких случаях естественные лидеры клана больше не указываются явно (как в старой стае); и если общество должно быть спасено от анархии, должен установиться какой-то новый контроль для сохранения традиций и обычаев. Помыслимо, это происходило несколькими путями; но на самом деле (я полагаю) мы знаем только один, а именно: во-первых, правление колдунов, которые являются преимущественно стариками, наделенными таинственной силой, заставляющей трепетать самых смелых соплеменников, такими как старейшины австралийского племени. В Новой Гвинее тоже, и на большей части Меланезии, власть правителей, даже если они признаны благородного происхождения, зависит главным образом от их репутации в магии. А среди бушменов секреты о ядах и противоядиях и красках для рисования (вероятно, считавшиеся магическими) были семейными реликвиями у определенных семей вождей и давали им касту. Во-вторых, на более поздней стадии, по мере того как вера в призраков все больше преобладает, и поклоняются призракам предков, а призраки героев или вождей становятся настоящими богами, жрецы, которые совершают их поклонение, укрепляют положение вождей или королей, происходящих от этих богов, и помогают поддерживать более всеобъемлющие и связные правительства, чем те, что установлены только на магии; хотя этим более поздним формам, также, и самой религии магические верования вносят свой вклад. Неизбежное развитие иллюзорных представлений наряду со здравым смыслом, таким образом, помогало ранней, а также более поздней культуре, потому что они сохраняли порядок и сплоченность, вновь пробуждая древнюю покорность и лояльность стаи. Ибо здравый смысл всегда ограничен текущими условиями, он никогда не мог предвидеть зависимость человеческой жизни от порядка и необходимость поддержания сплоченности даже ценой больших немедленных жертв. Эти интересы, следовательно, обслуживались косвенно через заблуждения; естественный отбор должен был, в определенных пределах, благоприятствовать суеверным. Чрезмерно воображаемые и суеверные племена, возможно, иногда были устранены; ибо здравый смысл также имеет биологическую полезность. Но, как бы извращенно это ни казалось, совершенно ложные представления внесли свой вклад в содействие «прогрессу»: сотрудничая с сельским хозяйством и торговлей, магия, религии и изобразительные искусства, поддерживая правительство и гражданский порядок, помогли в приспособлении нас, и даже в некоторой мере адаптации нас, к нашему нынешнему состоянию, каково бы оно ни было.

ГЛАВА III ВЕРА И СУЕВЕРИЕ

§ 1. Суеверие

Поскольку влияние суеверия на историю общества вряд ли можно преувеличить, стоит исследовать его происхождение и природу. Но это исследование ведет в трясину двусмысленных слов: и попытка определить их для всех целей запутала бы дискуссию в бесконечных спорах. Поэтому лучше всего будет просто объяснить, в каком смысле определенные слова будут использоваться в этой книге. «Суеверие», например, означает в обычном употреблении (я думаю) ложные верования относительно сверхъестественных сил, особенно такие, которые рассматриваются как социально вредные, и в частности как ведущие к обскурантизму или жестокости: но оно часто расширяется, чтобы охватить верования незначительного или легкомысленного рода, такие как истории о «ведьминых кольцах» или невезении увидеть новую луну в первый раз через стекло. Ясно, что вредность ложного верования часто является предметом спора, и во всяком случае это вопрос времени и места. «Суеверие», таким образом, здесь используется просто как собирательный термин для предметов последующих глав — магии (или веры в оккультные силы) и анимизма (или веры в активность духов).

Последствия верования, опять же, хорошие или плохие, не могут повлиять на его психологический характер: пытаясь объяснить его природу и происхождение, нельзя принимать во внимание его социальные ценности. Объяснение суеверий должно быть применимо ко всем ложным верованиям, независимо от их полезности или бесполезности. Более того, является ли вера ложной или истинной, не обязательно влияет на ее психологический характер: ибо человек может придерживаться двух доктрин, одной истинной, а другой ложной, обе полученные из искреннего свидетельства одного и того же лица, и он может не быть в состоянии различить какую-либо разницу в степени уверенности, с которой он их придерживается, или в их влиянии на его поведение. Понимание ложной веры, таким образом, требует исследования веры в целом.

Тем не менее, хотя в уме любого конкретного человека истинная и ложная вера могут иметь один и тот же характер и происхождение, рассматриваемые в общем, они, несомненно, должны иметь разные истоки и основания; и чтобы сделать продолжение яснее, я предвосхищу его выводы настолько, чтобы сказать, что истинные верования, по-видимому, покоятся на восприятии или умозаключениях, подтвержденных восприятием, а ложные верования, по-видимому, зависят от воображения, которое не может быть проверено. Это общее утверждение потребует нескольких оговорок. Но я полагаюсь на него в настоящее время настолько, чтобы сказать, что суеверия — это по существу верования, основанные на воображении.

Мы обнаружим, что эти суеверия, хотя часто удерживаются целыми племенами с величайшей уверенностью, отличаются каким-то тонким образом от верований, основанных на восприятии, составляющих их здравый смысл, таких как «огонь жжет» и «вода гасит огонь». Они нестабильны: (1) они становятся активными по случаю, а в остальное время склонны забываться — как о призраках думают только ночью. (2) Они модифицируемы просто ради экономии или другого удобства. (3) Они теряют свою хватку в племени, отпадают и умирают с течением времени без какого-либо изменения в доказательствах для них. (4) Они сильно зависят от согласия толпы. (5) Они часто варьируются в соседних странах или семьях, или среди членов семьи. Это не похоже на здравый смысл. Суеверия или верования, основанные на воображении, нестабильны, несмотря на то, что часто удерживаются с большим упорством (так что люди умирают за них), и на то, что они сохраняются, в более простых формах и на определенном уровне социальной жизни, в течение тысяч лет. Чего-то не хватает в фиксации или якоре верований, основанных на воображении.

Необходимо объяснить, что я подразумеваю под «воображением».

§ 2. Воображение

Достаточно ли определить «воображение» просто как наличие ментальных «образов», картин перед мысленным взором? Это ограничило бы воображение визуальными представлениями, исключая слуховые, обонятельные и т. д., которые все может иметь человек, рожденный слепым, и которые иногда возникают у тех, кто может видеть, хотя визуальные являются наиболее распространенными. Слово «образы», следовательно, иногда используется для охвата всех этих способов представления; хотя «фантазмы» были бы лучше.

Опять же, ментальный образ или фантазм, визуальный или слуховой, неправильно называется воображением, если нет ничего, кроме воспроизведения одного чувственного качества. Воображения представляют не абстрактные ощущения, а восприятия. Видеть вооруженного рыцаря — это не просто иметь визуальное впечатление о нем, но воспринимать живой, твердый, тяжелый объект определенно в пространстве; и воображение воспроизводит все это, иначе оно было бы совершенно неинтересным. Чем был бы турнир в «Айвенго», если бы рыцари были только призраками?

Далее, воображение, просто как воспроизведение восприятия, не отличается от памяти; но в употреблении эти два всегда противопоставляются. Воспоминания распознаются (в своей полной форме) как возвращающиеся к нам из более раннего опыта, как их составные картины, так и порядок их, и они относительно стабильны; воображения ощущаются как более или менее новые и могут быть легко модифицированы. Вероятно, все элементы воображения могли бы встретиться в памяти; но расположение этих элементов часто настолько отличается от любого реального опыта, что сбивает с толку любую попытку перераспределить их между их источниками. Следовательно, в нормальных случаях наше отношение к воспоминанию и к воображению совершенно различно. Если кажущееся воспоминание оказывается ложным, мы говорим, что это было только воображение.

Но, опять же, многие люди никогда не имеют образов или фантазмов (кроме слов), или очень мало или слабые, или только когда засыпают, и так далее. Тем не менее, они не лишены воображения; слова или другие знаки служат им вместо образов для передачи всех значений (важный вопрос); они проникают в дух поэзии и литературной фантастики: так что воображение может быть активным без образов. И факт, по-видимому, заключается в том, что эффективность ментальных процессов очень мало зависит от фантазмов, а от чего-то гораздо более глубокого в уме; и что существуют у людей все степени конкретной репрезентативной силы, от тех, кто представляет все, о чем думает, с яркими и определенными деталями, вниз, через многие стадии уменьшающейся реализации, к тем, кто имеет только слабые или фрагментарные «образы», или даже вовсе никаких: без возможности сказать (в настоящее время), что один тип ума лучше или хуже другого; хотя они могут быть адаптированы к разным задачам.

Ожидание и рассуждение, которые тесно связаны (ибо каждое определенное ожидание — это своего рода умозаключение), часто осуществляются в картинах — «картинное мышление» — и это также называется воображением. Блестящая речь Тиндаля «О научных применениях воображения» хорошо известна. Некоторым людям очень помогает в мышлении формирование картин того, о чем они думают, например, машины или анатомического препарата, как если бы они имели вещь перед собой; или даже атома, который никто никогда не имеет перед собой и который не может быть воображен путем воспроизведения восприятия, а только путем построения картины из гораздо более грубых материалов согласно концептам. Картина, сформированная таким образом, неизбежно в чем-то не дотягивает до вещи, о которой думают или которую имеют в виду, и может быть предотвращена от введения нас в заблуждение только путем охраны ее определениями или правилами или абстрактными идеями; и это показывает, что эффективность мысли, более глубокий процесс, упомянутый выше, является конкатенацией или эволюцией значений или общих идей, и что именно частично путем иллюстрирования их картины полезны: они также служат для фиксации внимания, как это делают слова.

Таким образом, рассуждение может выражать себя через воображение. С другой стороны, воображение чаще противопоставляется разуму как имеющее дело с вымыслом, а не с реальностью. Наша путаница проявляется так: назвать историка воображающим — это пренебрежительно; однако так же плохо сказать, что он лишен воображения. В последнем случае мы имеем в виду, что он не может адекватно постичь события, о которых пишет; в первом — что он приукрашивает или искажает их непроверяемыми представлениями.

Опять же, термин «воображение» иногда ограничивается интеллектуальными процессами в изобразительных искусствах: драмы, романы и т. д. — это произведения воображения. Теперь драмы и романы все следуют одному методу, а именно: они начинают с изложения или внушения гипотезы относительно определенных лиц в данной ситуации, а затем дедуцируют (то есть рассуждают) последствия, иногда помогая сюжету дальнейшими предположениями: по крайней мере, так это выглядит, хотя, вероятно, основной инцидент сюжета продумывается первым, а затем формулируется гипотеза, которая удобно ведет к нему. И если рассуждение слабое, и если вспомогательные предположения слишком многочисленны или слишком легки, мы говорим, что произведение хлипкое или невероятное — допуская жанр; ибо от романа не ожидается, что он будет таким же вероятным, как современный роман. «Путешествия Гулливера» дают самый совершенный пример этого метода; ибо каждое путешествие начинается с откровенного абсурда — люди шести дюймов или шестидесяти футов высотой, летающий остров, разумные лошади; но если это принято, продолжение составляет терпимую логику. Что ж, многие научные исследования, по-видимому, следуют точно такому же методу — начинают с гипотезы, дедуцируют последствия и иногда помогают аргументу дальнейшими гипотезами (хотя это не все): и здесь опять же вывод обычно продумывается первым, а гипотеза изобретается, чтобы объяснить его. Если сказать, что ученый верит, что его гипотеза истинна, в то время как романист — нет, можно ответить, что ученый иногда прямо предупреждает нас, что его предположение — это только «рабочая гипотеза», которая может быть неверной (хотя он думает, что может быть), тогда как ранние эпические поэты и менестрели часто рассматривали свою работу как отнюдь не лишенную основания в фактах.

Воображение и рассуждение, таким образом, тесно связаны или переплетены, и противопоставление их зависит полностью от того, что есть смысл, в котором воображение не является представлением истины или факта, верится ли в это или нет; и смысл, в котором рассуждение посвящено исключительно открытию истины относительно фактов, и для этой цели защищено методологией, тщательно сравнивающей свои предпосылки, тщательно проверяющей свои выводы; тогда как воображение, которое противопоставляется рассуждению, не знает ничего ни о методологии, ни о проверке. Даже современный романист, большая часть гипотезы которого обычно истинна — нынешнее состояние общества, факты истории или географии и т. д., — не претендует на представление истины факта. К его искусству относится играть в рассуждение; он научился играть в эту игру очень хорошо; но это остается игрой: он стремится к и достигает не истины, а правдоподобия. И когда мы оглядываемся на историю художественной литературы, мы видим (в целом) правдоподобие, растущее, век за веком, более слабым и тусклым; пока в раннем романе и поэзии оно не нарушается, ломается и разрушается историями о монстрах, невозможных героях, магах и богах, в которые верили в одно время как в истинные, и точно такими же, как истории, в которые до сих пор верят варвары и дикари, но в которые мы больше не верим.

Именно такие истории, как эти последние, включая все суеверия, я особенно называю «верованиями, основанными на воображении». Термин включает все ложные верования, но с остальными я не имею прямого дела. Как возможны верования, основанные на воображении?

§ 3. Вера

Вера здесь используется для обозначения отношения ума, в котором восприятия рассматриваются как реальные, суждения как истинные относительно фактов, действия и события как собирающиеся иметь определенные результаты. Это серьезное и уважительное отношение; ибо факт заставляет нас приспосабливать наше поведение к нему, имеем ли мы власть изменить его или нет. Юм описывает веру как имеющую определенную «силу, живость, солидность, твердость, устойчивость; влияние и важность в управлении нашими действиями»; и эти термины вполне справедливы, но большинство из них являются синонимами; и весь словарь не заставит никого понять, что такое вера, кто никогда не чувствовал ее. Однако такого человека нет.

Качество этого отношения (или «чувство» его) как специфического «состояния сознания» трудно наблюдать, потому что (как удовольствие или неудовольствие) оно всегда маргинально по отношению к чему-то другому в фокусе внимания, какому-то объекту, суждению или действию; но мы можем оценить его в его вариациях, рассматривая очень разные степени «силы, устойчивости» и т. д., которые характеризуют несколько верований, рассматриваемых как более или менее вероятные. Степень веры должна соответствовать весу доказательств: если доказательства для любого суждения полны и непротиворечивы, оно может быть названо 1, и соответствующее состояние ума должно быть «уверенностью»; если доказательств для него нет, или если доказательства для противоречащего суждения полны, оно может быть названо 0, и состояние ума — «неверием». Между этими крайностями есть место для бесконечного ряда дробей и для соответствующих оттенков сомнения (которые, конечно, на самом деле не возникают); и посередине, на ½, должно быть приостановление суждения. Но большинство этих утонченных отношений — роскошь немногих людей, строго обученных оценке доказательств, и ими наслаждаются только в тех отделах, в которых они обучены. Для массы человечества очень немногие оттенки уверенности или сомнения заполняют их шкалу суждений; и они могут быть далеки от соответствия, как они должны, количеству или качеству доказательств; и ближайшее, к чему они подходят к приостановлению суждения, — это состояние колебания между альтернативами, которые по очереди кажутся одинаково вероятными. Неверие, хотя логически противоположно вере, как отвержение принятию, имеет, тем не менее, много общего с ней — характер окончательности и позитивности, который часто (возможно, всегда) проистекает из веры в нечто другое, что несовместимо с данным суждением.

Когда отношение веры устанавливается в уме человека доказательствами, ясно понятыми, будь то путем исследования фактов или взвешивания аргументов, это называется «убеждением», как и процесс его достижения; но если оно является результатом несовершенно понятых соображений и эмоциональных призывов, особенно когда они настойчиво предлагаются другим лицом, это может быть названо «внушением», хотя слово описывает процесс, а не результат. Большинство верований, основанных на воображении, включая все суеверия, являются внушениями.

Общепризнано, что проверка силы своей веры — это ее влияние на наши действия, где проверка осуществима. С полной верой человек действует «уверенно» (значимое словесное предложение!); в сомнении — колеблясь или осторожно; в неверии — вовсе нет, или в смысле противоположной веры. Но мы не всегда можем судить о вере человека по его действиям; ибо он может быть движим несколькими верованиями, и мы не знаем, что они такое. И популярные действия, которые не влекут за собой потерь или трудностей, могут выражать просто согласие без веры.

Существует вид веры, основанной на воображении, и самый чистый вид, который не имеет ничего общего с доказательствами: его часто называют «притворством» или «игровой верой»: вхождение в или созерцание какой-либо деятельности, о которой мы знаем, что она не имеет прямого отношения к нашим необходимым интересам, с таким же пылом и поглощенностью, как если бы это была единственная важная вещь в мире: как в играх и спорте, особенно в драме и романе. Это одна из многих вещей, которые не удивляют, потому что они так обычны; и обычное (и, вероятно, истинное) объяснение этого заключается в том, что это состояние ума имеет величайшую полезность в придании остроты игре, особенно в молодости. Ибо многие животные разделяют этот дух; и молодые высших животных, которые наслаждаются долгой защищенной молодостью, проводят время главным образом в игре и тем самым развивают и тренируют все свои способности, физические и ментальные. Она несколько переживает молодость у многих животных, и заметно у нас самих, некоторые не имея ничего лучшего, что делать (а они могли бы делать хуже), а другие время от времени снимая напряжение или скуку работы и, в некотором роде, продлевая молодость до среднего возраста; пока игра постепенно не становится менее захватывающей.

Эта игровая вера полностью зависит от воображаемого возбуждения; и она показывает, что отношение веры может быть принято добровольно, или пасть на нас (как бы) внезапно и поддерживать себя некоторое время с большой силой: у многих на мелодраме она доходит до тревоги, плача и муки; и это не только без доказательств, но вопреки знанию, что это Лондон, чьи магистраты никогда не позволили бы таких действий: только забываешь Лондон, со всеми его скучными условностями закона и порядка. Внимание поглощено игрой.

Игровая вера имеет те же черты, которые, как было сказано выше, отмечают суеверия: (1) она становится активной по случаю, а в остальное время исчезает; (2) она всегда модифицируема для удобства или изменением вкуса; (3) она теряет свою хватку и склонна угасать в человеке с течением времени; (4) она усиливается согласием возбужденной толпы; (5) объекты таких верований очень изменчивы. Мы обнаружим, что в других отношениях существует тесный союз между суеверием и игрой. Но, конечно, суеверие имеет гораздо более глубокую хватку на нашей природе; ибо оно не только возбуждает страх и тревогу, но само рождено этими страстями: желание безопасности и уверенности, страх перед надвигающимися и неизвестными опасностями — вот его жизнь и сила. Так что удивительно, что суеверия не более долговечны. И истина, по-видимому, заключается в том, что тенденция принимать суеверия действительно сохраняется на определенном уровне ментальности, хотя конкретные суеверные верования изменчивы; так же как у индивида склонность к игре переживает многие конкретные способы отдыха.

Вера, таким образом, — это отношение ума, в котором мы можем оказаться по веским причинам, или по плохим причинам, или вовсе без причин; иногда даже вскальзывая в него добровольно или невольно, когда мы знаем, что ситуация нереальна; действительно, отношение, в котором, в игре или всерьез, мы проводим наши жизни, если только что-то не случается, чтобы пробудить сомнение или критику.

§ 4. Причины и основания веры

Источником, прямым или косвенным, всей веры является восприятие. В восприятие должно быть включено, для субъективных исследований, интроспекция; хотя, будучи трудной для удержания в устойчивом состоянии, для повторения и сравнения с наблюдением других умов, она несет меньше убежденности. Что касается восприятия, мы говорим, что «видеть — значит верить»; и, на самом деле, объект удерживает глаз таким образом, что ручается за свою собственную реальность; но, если мы подозреваем, что наши глаза обманывают нас, успокоение приходит с обращением с вещью. Вера иногда обсуждалась так, как если бы она была главным образом связана с идеями или отношениями идей; и системы философии искали оправдание в связности идей, с малым или отсутствующим вниманием (не говоря уже о презрении) к связности идей с восприятиями. Но почти вся жизнь каждого человека (дикаря или философа) проходит в отношении несомненной веры в свидетельства его чувств; и именно оттуда вера распространяется на идеи в предположении их представления реальности. Мы знаем, что восприятие может быть ошибочным, но восприятия и сравнение восприятий в конечном итоге перевешивают все остальное; и экспериментальные методы состоят в принятии мер предосторожности против ошибок восприятия и в доведении каждой гипотезы до проверки восприятием.

Дальнейшими причинами веры являются либо доказательные, которые (хотя часто вводят в заблуждение) могут быть в целом оправданы при размышлении как повышающие некоторую степень вероятности, и которые могут, следовательно, быть названы «основаниями»; либо недоказательные, которые (хотя очень влиятельны) не могут, при размышлении, быть оправданы как имеющие какую-либо логическую ценность, и являются, следовательно, только причинами, а не основаниями.

(1) Доказательными основаниями веры являются (a) память, которая явно незаменима, если мы должны учиться на опыте; и (b) свидетельство, которому нужно доверять, если язык не должен быть бесполезным, а социальное сотрудничество невозможным: оба эти основания предполагаются покоящимися на первичной скале предыдущего восприятия, но они скользкие и коварные. Память действительна только постольку, поскольку она правдиво представляет первоначальный опыт, а свидетельство — только постольку, поскольку оно представляет (i) действительную память, (ii) правильно переданную. Следовательно, в серьезных делах должны быть приняты меры предосторожности против их ошибочности: иначе они не являются хорошим доказательством. Обманчивая память, постольку, поскольку она ложна, является воображением; и ложное свидетельство, постольку, поскольку оно сообщает (i) ложную память или (ii) вымысел репортера, также является воображением. Свидетельство собирает силу, как причина веры, с количеством и авторитетом тех, кто поддерживает его, и особенно усиливается их единодушием; но, как основание веры, оно зависит только от их знания и правдивости. Третьим основанием веры является (c) умозаключение; которое необходимо для всей первоначальной адаптации нашего поведения к будущему или к невоспринятым обстоятельствам, но крайне ошибочно и составляет главную проблему для упражнения логики, когда эта наука возникает: особенно для объяснения условий действительных наблюдений и экспериментов, вероятности, того, что вывод аргумента покрывается его предпосылками, и достаточности проверки. Ложные умозаключения, которые не могут быть проверены, являются воображениями.

По мере того как растущий ум общества имеет дело с истинными верованиями, они накапливаются и классифицируются в системах науки и философии: в которых системах каждое верование или суждение усиливает и усиливается остальными. Даже без систематизации, простое структурное сходство суждений, сформированных бессознательно на одних и тех же неявных принципах причинности и классификации, бросает их в те свободные апперцептивные массы, которые мы называем «здравым смыслом». Такие системы или массы, будь то науки или здравого смысла, легко ассимилируют и подтверждают новые умозаключения, имеющие тот же характер, и оказывают сопротивление всем умозаключениям, имеющим другую структуру, таким как те, что о магии и духах. Селективная сила этих апперцептивных масс над новыми идеями составляет «понимание» и является заменой логики для простого солидного человека; и так же обстоит дело со многими учеными, которые часто пренебрегают абстрактным изучением логики. Ибо эти системы или массы опыта являются субстанцией логики и методологии, которые являются их скелетами, абстрагированными от них. Они являются основой всякого эффективного сравнения и критики; согласие или несогласие с ними — это проверка истины или ошибки. Главный недостаток здравого смысла заключается в том, что проверка его суждений зависит почти полностью от повторения опытов (то, что логики называют «простым перечислением»), без того анализа наблюдений, который один может показать необходимые отношения фактов; но этот недостаток в некоторой мере исправляется в хороших умах той силой неформулированных идей естественного порядка, результатом бессознательного анализа, который мы называем «хорошим суждением» — силой, которую удачливый обладатель может быть не в состоянии объяснить.

(2) Недоказательные причины веры все сводимы к плохим наблюдениям, воображениям и причинам, которые возбуждают воображение; а плохие наблюдения вызваны ложными воображениями относительно значения чувственных данных. Если кому-то покажется, что, поскольку воображение состоит из идей, оно должно быть по природе несовместимым с интенсивной верой, мы должны учитывать, что память, эффекты свидетельства и умозаключения также состоят полностью из идей; так что в этом характере они не отличаются от воображения. Даже восприятие зависит для своего значения от неявных идей, и ошибочное восприятие обусловлено ошибочными идеями. Слабость веры, основанной на воображении, которая (несмотря на свою частую интенсивность) всегда со временем становится явной, обусловлена тем, что она не постоянно подтверждается опытом.

В деталях недоказательные причины веры следующие: (a) не только истины опыта становятся массовыми или систематизированными в здравом смысле и науке, но ошибки неверно истолкованного опыта и традиции формируют подобные агрегаты. Совпадения, принятые за причинность, иллюзии, сны, рассказы о чудотворстве и истории о призраках, постольку, поскольку они имеют что-то общее в своих очертаниях или эмоциональном тоне, формируют апперцептивные массы, которые функционируют так же, как научные системы: каждое из их составляющих верований усиливает и усиливается остальными; и каждая масса (как иллюзорное «понимание») легко ассимилирует и подтверждает любую новую историю или иллюзию, имеющую свой характер, и сопротивляется и отталкивает каждое суждение, имеющее другую структуру — и, следовательно, отказывается от объяснения. И точно так же, как наука и здравый смысл имеют своего рода внутренний скелет принципов, который был представлен как логика, так и некоторые из этих сравнительно неясных и хаотичных масс иллюзий и традиций содержат определенные структурные принципы, которые, хотя и бессознательны на низшем человеческом уровне, получают признание по мере продвижения культуры — например, принципы имитативной и заразительной магии; и тогда, тоже, возникают такие карикатуры на науку, как теогонии и космологии, хиромантия, астрология и так далее. Но ничего никогда не выходит из них, что можно было бы назвать проверкой истины или методологией; тем более, конечно, такая вещь может быть найдена на низших уровнях культуры. Там вы видите накапливающиеся облака веры, основанной на воображении, которые собираются со всех ветров и нагромождаются, чтобы затмить бедное человечество век за веком; которые до сих пор, в нашем собственном мире, отнюдь не рассеяны; и постоянному влиянию которых мы можем (я полагаю) приписать мистицизм, который периодически заражает саму философию.

(b) Вкладом в эти массы ошибок являются плохие наблюдения, запутанные и искаженные воспоминания, сны и испорченные свидетельства и традиции, все они имеют свое происхождение в некотором роде опыта и факта, и все выливаются в тщетные воображения. Ибо, конечно, нет такой вещи, как воображение, не происходящее из опыта; опыт искажается и портится суеверием, но он переносит на суеверие отношение веры, которое всегда принадлежит опыту, и поставляет материалы, из которых (как мы увидим) часто возможно построить такую защиту суеверия, которая, для неискушенного ума, должна быть очень правдоподобной и убедительной. Прямой опыт часто интерпретируется историей таким образом, чтобы сделать историю более достоверной. Если камень показан как отмечающий могилу героя, или расщелина в горе как доказывающая доблесть колдуна, человек бессознательно переносит отношение веры, вовлеченное в созерцание этих реликвий, на все легенды, касающиеся тех могучих людей древности.

(c) Причины, определяющие веру, подкрепляются различными способами чувством и эмоцией. Приятность или неприятность любого суждения привлекает внимание к, или отвлекает его от такого суждения и доказательств для него: за исключением того, что некоторые неприятные эмоции, особенно страх, своего рода фасцинацией внимания, благоприятствуют вере в реальность воображаемого зла. Они овладевают всем умом.

(d) Каждое желание фиксирует внимание на верованиях, благоприятных для него, и на любых доказательствах, благоприятных для них, и отвлекает внимание от конфликтующих верований и соображений. Таким образом, каждое желание легко формирует вокруг себя относительно изолированную массу верований, которая сопротивляется сравнению и, следовательно (как говорит Рибо), не признает принцип противоречия. Несовместимые желания могут лелеяться без того, чтобы мы осознали их несовместимость; или, если факт навязывает себя нам, мы отвергаем его и отворачиваемся.

Чем незрелее ум, опять же, и чем меньше знаний он имеет, тем меньше торможение желания осуществляется предвидением последствий, которые должны пробудить конфликтующие желания или страхи; и чем меньше сострадания имеет человек, тем меньше желание тормозится его вероятными последствиями для других: следовательно, в обоих случаях, тем меньше проверка на веру.

(e) Добровольное действие в связи с любой верой, будь то рационального рода или в рутине обрядов и церемоний, благоприятствует этой вере: (1) путем установления идеи-цепи средств и цели, цель предлагая средства к ней, и мысль о средствах бегущая вперед к цели — цепь, которая сопротивляется прерыванию: (2) общим эффектом привычки и предрассудка; ибо каждая привычка действия или мысли имеет инерцию, и, более того, она приятна, и нарушить ее неприятно; так что, опять же, формируется относительно изолированная система, которая сопротивляется сравнению и критике.

От влияния желания и деятельности ради цели зависит «воля к вере». Мы не можем верить ни во что, прямо желая этого; но мы можем желать, на что обратить внимание, или что делать, и это определяет веру.

(f) Наконец, вера определяется определенными социальными влияниями помимо свидетельства и традиции: особенно симпатией и антипатией между семьями, партиями, племенами; и подражательностью и внушаемостью (к счастью, квалифицируемой контр-внушаемостью); так что верования становятся модными, эндемичными, принудительными, страстными и нетерпимыми. Сила толпы навязывать свои страсти и верования индивиду была недавно много объяснена: она всегда была практически понята колдунами, жрецами и политиками, которые ведут человечество за уши. Внушаемость, в общем, — это склонность следовать примеру или свидетельству без критики его; и для многих людей так легко впасть в отношение веры при легкой провокации, что эта склонность, до степени слабости, очень распространена. Контр-внушаемость в общем — это противоположная тенденция. Но специальная внушаемость (я должен сказать) — это склонность принять веру на свидетельстве не только в отсутствие доказательств, но против доказательств; а контр-внушаемость — это склонность отвергнуть веру против доказательств. Они являются просто крайними случаями. Если вы нарисуете две равные прямые линии, A и B, и скажете: «Мне кажется, что B длиннее, чем A», один человек ответит «Конечно», другой «Конечно нет; A длиннее». Искусство внушения состоит в сведении вашей аудитории к этому состоянию слабоумия; оно требует от вас привести их в такое состояние исключительного внимания к вашим словам, что, сравнение и критика будучи исключенными, их естественная склонность к согласию должна (на время) иметь свободную игру. Специально внушаемый человек легко ввергается в это состояние исключительного внимания, как если бы был загипнотизирован. Тот, кто внушаем одним человеком, может не быть таковым другим; или он может быть более внушаем в линии своих предрассудков, чем против них.

§ 5. Верования незрелых умов

Все эти основания и причины веры, доказательные и недоказательные (кроме логики и науки), общи как для зрелых, так и для незрелых умов: но их пропорциональное влияние на индивидов или на общества очень различно на разных стадиях развития; и в незрелых умах и на низших стадиях культуры сила недоказательных причин чрезмерна. Вероятно, главной причиной роста здравого смысла у большинства людей является возрастающая регулярность социальной жизни, как (заметно) в расцвете классических цивилизаций и в последние четыреста лет.

Восприятие, в нормальных обстоятельствах, принимается всеми как нечто само собой разумеющееся или, скорее, по необходимости: оно контролирует деятельность практической жизни в охоте и в индустрии, в изготовлении оружия, мотыжении земли, строительстве домов: однако эти труды могут иногда быть модифицированы или прерваны вторжением верований, происходящих из других источников. Если дикарь поет заклинание своей добыче, или оружию, или инструменту, или хранит голову убитого врага на полке, чтобы душа его жертвы могла помочь ему как раб, он может тем самым увеличить свою собственную уверенность в работе охоты или садоводства; но, в остальном, если его работа не лучше, она не должна быть и хуже из-за таких фантазий. Свойства материи требуют практического признания, без которого ничего нельзя сделать. Даже магические практики предполагают здравое восприятие центральных фактов: как кто действует, для какой цели, когда и где, с чем и по отношению к кому. На этой основе может быть удивительная надстройка веры, основанной на воображении; но есть пределы эффективности таких верований.

М. Леви-Брюль, действительно, в очень интересной книге, утверждает, что под влиянием социальных идей (représentations collectives) первобытный ум на самом деле воспринимает вещи иначе, чем мы. В то время как мы преуспеваем в достижении объективного представления, устраняя субъективные ассоциации, у первобытных людей propriétés mystique, forces occultes являются неотъемлемыми качествами объекта. Он признает, что в определенных случаях непосредственного практического интереса мы находим их очень внимательными и способными различать слабые впечатления, и распознавать внешние признаки объекта, от которого зависит их существование или даже их жизнь; но считает, что в подавляющем большинстве случаев их восприятия перегружены субъективными элементами. Эта доктрина переворачивает (я осмелюсь думать) реальные отношения между восприятиями и другими причинами веры и их пропорциональное влияние в жизни дикарей. Не только там, где на кону существование или жизнь, отсталые народы видят вещи такими, какие они есть: в чисто экспериментальных тестах д-р Риверс обнаружил среди папуасов и тода, что, что касается внушаемости в восприятии, они показали высокую степень независимости суждения. Их уверенность в восприятии не является, как вера, основанная на воображении, случайной, модифицируемой для удобства, склонной к угасанию с течением времени, зависящей от согласия толпы. Постольку, поскольку оккультные или мистические атрибуты приписываются дикарем вещам, таким как магическая сила оружию, они составляют вторичную, воображаемую интеграцию с перцептом. Такие воображаемые атрибуты не могут, как атрибуты восприятия, быть проверены ощущением: сравните твердость наконечника копья с его магической силой.

Особенность верований дикарей обусловлена не испорченным и затуманенным восприятием, а влиянием желания и тревоги на их воображение, не сдерживаемым самокритикой и подкрепляемым популярным консенсусом. Воображение дикаря возбуждается насущными потребностями его жизни в охоте, любви, войне, сельском хозяйстве, и поэтому голодом и соревнованием, ненавистью и горем, страхом и подозрением. Воображения возникают в его уме по аналогии с опытом; но часто по отдаленным или абсурдным аналогиям; и нет логики под рукой и недостаточно здравого смысла, чтобы отличить самые дикие воображаемые аналогии от заслуживающих доверия выводов. Те же насущные потребности и те же эмоциональные бури часто затрагивают целое племя и одновременно стимулируют воображение каждого; и, возникая (несомненно) в древние времена и медленно накапливаясь и конденсируясь, вырастает масса общественных верований, основанных на воображении, которые внушаются каждому индивиду традицией и общими церемониями. Такие верования, воплощенные в историях и формулах и связанные с обрядами и обычаями, долгое время имеют силу обычая в управлении поведением индивидов и в племенном уважении; но они оказываются в конце концов слабее обычая, поскольку соблюдения могут продолжаться, в то время как верования забываются или заменяются другими, по мере того как прогресс культуры делает необходимым думать о старых обрядах по-другому. В свой процветающий период они широко влияют на практические дела, иногда полезно или безвредно, иногда вредно и катастрофически. В общем, воображения предотвращаются биологической необходимостью от изменения поведения племени за определенные пределы; но, в виде исключения, они приводят к племенному безумию, стремящемуся к, если не осуществляющему, разрушение племени, как в крайних случаях практики человеческого жертвоприношения или испытания ядом.

Действительно, власть суеверных верований во многих случаях настолько сильна и деспотична, что бывает трудно понять, как они почти целиком порождены воображением. В цивилизованной стране всегда бытуют верования, столь же фантастичные и нелепые, как и любые, что можно встретить в глубине Африки; однако, существуя среди огромного массива перцептивных верований и позитивных представлений о промышленности и торговле, они утратили значительную часть своей движущей силы. Когда воображаемый характер какого-либо верования осознается, оно переходит в область изящных искусств, мифологии или даже становится предметом насмешек. Если подобным вещам и находится место в нашей жизни, мы обращаемся к ним по личному выбору в перерывах между делами. Под влиянием изящных искусств или литературы, затрагивающей подобные темы, наши эмоциональные состояния могут быть интенсивными, но они отделены от действия, существуют ради самих себя и обладают соответствующим (эстетическим) тоном, который свидетельствует об их недостатке энергии, так что они требуют лишь воображаемого удовлетворения. У отсталых народов «позитивное» противодействие их воображаемым предрассудкам и занятиям выражено гораздо слабее; то, что нам кажется абсурдным, им представляется необходимым; действия и обряды, выражающие их верования, совершаются не по личному выбору, а в силу общественного обычая; цели, которые должны быть достигнуты (как они полагают), совпадают с целями того, что мы называем «делом». И это неизбежно. Учитывая роль суеверия в содействии политической эволюции, очевидно, что первобытный человек должен был быть способен верить в то и делать то, что (в определенных пределах) имело столь высокую биологическую и социальную ценность.

Чтобы понять, как магические и религиозные верования дикарей и игровые верования цивилизованного человека, имеющие общий источник в воображении, тесно связаны между собой (несмотря на резкие контрасты), мы должны вспомнить о множестве степеней интенсивности игрового верования у нас самих: от мимолетного развлечения во время игры с ребенком, через множество градаций вымысла или церемонии, вплоть до глубоко серьезного состояния ума, глубокого чувства ужаса или сострадания, которое может пережить нашу игру. Погруженность ребенка в такие верования интенсивнее нашей, но обстоятельства не позволяют ему достичь твердой веры дикаря. Ребенок цивилизованных людей почти не находит поддержки в традиции (за исключением нянек); он не движим желаниями и тревогами, связанными с добыванием средств к существованию; и его часто прерывают старшие. У дикаря есть подавляющая традиция и авторитет, насущные тревоги и нет старших. Пока цивилизованный скептик не достигает его берегов, для обычного соплеменника нет ничего, кроме запоздалого опыта или социальной усталости, что могло бы сдержать его причуды. Его воображение соперничает с чувством реальности, часто подавляя его; однако его верования демонстрируют множество признаков своей ненадежной основы.

Не только влияние общества и традиции делает верования, основанные на воображении, принудительными для дикаря; в незрелом уме индивида существуют определенные условия, благоприятствующие их преобладанию.

(а) Сам процесс воображения, память и образное мышление дикарей кажутся более яркими, чувственными, устойчивыми, более похожими на восприятие, чем наше собственное в нормальном состоянии. «Австралийцы, — говорят Спенсер и Гиллен, — обладают удивительнейшим воображением». Они часто умирают от него; так же поступают индийские крестьяне, маори, фиджийцы, негры и другие, если знают, что их прокляли или что они нарушили табу. У меланезийцев, говорит доктор Кодрингтон, мышление подобно видению; и доктор Риверс подтвердил это утверждение. Отсюда возникает тенденция принимать воображаемое так же, как принимается восприятие, и верить в эффективность обрядов, поскольку само их выполнение с воображаемой целью заставляет эту цель казаться достигнутой. Когда человек с интенсивным и возбужденным воображением создает образ врага и пронзает его, чтобы враг пострадал, его действие удовлетворяет импульс нанести удар, как если бы он ранил самого врага, и месть кажется свершившимся фактом. Подобная интенсивность воображения встречается у цивилизованных детей — она выше, чем у обычных взрослых. Дикари, опять же, по-видимому, видят сны более ярко и убедительно, чем это обычно бывает у нас, и, как говорят, более склонны к галлюцинациям. Физиологические условия незрелого мозга (детского или дикарского), в котором возбуждение не распространяется быстро по многим ассоциированным нейронам, могут быть основой яркости воображения, сновидений и галлюцинаций.

(б) Но более важным для роста и устойчивости верований, основанных на воображении, чем любая интенсивность образного мышления, является отсутствие ментального стандарта, с помощью которого их можно было бы дискредитировать. Правда, даже на низком уровне культуры встречаются индивиды, для которых здравый смысл составляет частный стандарт и которые скептически относятся к своим племенным верованиям. Но такой частный стандарт невозможно передать другим, и для подавляющего большинства соплеменников здравый смысл не является надежным ориентиром; возможно, они даже не способны эффективно сравнивать свои идеи. Во всяком случае, одна из причин, почему мы верим своим воспоминаниям, а не воображению, заключается в том, что, хотя в обоих случаях образы (или элементы образов), входящие в них, происходят из опыта, в памяти отношения образов в пространстве, времени и контексте также напрямую происходят из опыта; тогда как в воображении образы (или их элементы) реконструируются в отношениях, в которых они никогда не были пережиты, посредством аналогий опыта (часто искаженных) или самых капризных конденсаций. Поэтому, чтобы сделать воображаемое достоверным для нас, даже в игре, отношения опыта должны быть точно имитированы, как, например, в «Робинзоне Крузо»; или же наши эмоции должны быть настолько сильно возбуждены, чтобы овладеть нашим умом, исключив всякую критику. Но у незрелых умов наблюдение фактов, выходящее за рамки практического, повторяющегося, необходимого хода жизни, не является точным и связным; и, соответственно, их воспоминания не связны, особенно в отношении временных связей; так что по сравнению с такими воспоминаниями беспорядочное воображение почти не страдает. Недостаточно упорядоченной памяти или общих знаний, чтобы дискредитировать даже абсурдные фантазии; ибо постольку, поскольку наблюдение и память беспорядочны, обобщение, сознательное или бессознательное, невозможно. Отсюда не только традиционные мифы могут быть чудовищными и произвольными, но и случайные рассказы личного изобретения, как у детей, так и у дикарей, обычно демонстрируют несвязные переходы и невозможные события. Тем не менее, они удовлетворяют незрелый ум.

(в) Существуют некоторые другие условия незрелого ума, которые препятствуют сравнению идей и, следовательно, критике верований. Вокруг каждой насущной потребности, такой как успех в охоте, с ее желаниями и тревогами, возникают обряды и церемонии, чтобы воображаемо удовлетворить желания и облегчить тревоги; и идеи об этих обрядах образуют относительно изолированные системы. Нам эти идеи обычно кажутся абсурдными и неуместными при сравнении с собственным опытом дикаря и другими его практиками. Мы видим, например, как охотник пытается достичь своих целей с помощью двух различных серий действий. В одной он постится, заговаривает свое оружие, накладывает заклятия на ожидаемую добычу; в другой он тщательно готовит оружие, терпеливо выслеживает добычу, осторожно приближается и убивает ее. Последнюю серию мы одобряем и ценим как причинно-следственную; первую мы высмеиваем как фокусы, объективно ничего не привносящие в событие (хотя, вероятно, это повышает его уверенность); и мы жалеем «язычника в его слепоте». И, действительно, можно сказать, что он умственно слеп; ибо при соблюдении обрядов его внимание настолько занято средствами и целью и захвачено кругом, в котором вращаются эти идеи, и он настолько серьезен в выполнении предписанных действий, что не может сравнить их с действительно эффективными действиями, чтобы обнаружить их абсурдность и неуместность. Короче говоря, для системы магических идей устанавливается состояние ментальной диссоциации. Иллюзия заходит так далеко, что он, по-видимому, считает обряды самой важной частью своих действий. Но это не является его самым глубоким убеждением: он полагается на магию, но держит тетиву сухой.

(г) В случае с детьми мы можем предположить, а в отношении более отсталых рас людей — заподозрить, что сравнение суждений затруднено, а иногда даже невозможно из-за несовершенного развития коры головного мозга. Должны существовать некие структурные условия свободного потока энергии через все органы мозга, соответствующие способности к ассоциации и сравнению всех идей. Мы можем сомневаться, полны ли эти условия даже в хорошо развитых умах; поскольку каждый человек находит то или иное исследование или искусство особенно трудным для себя, или освобождение от того или иного рода предрассудков — особенно тягостным. И не только сознательное сравнение затруднено при незрелости мозга, но и тот автоматический процесс (более или менее бессознательный) ассимиляции и различения, которому (я думаю) мы обязаны большинством результатов абстракции и обобщения, которые, казалось бы, требовали целенаправленного сравнения. Такие несовершенства структуры, наиболее выраженные на низших уровнях организации и постепенно уменьшающиеся по мере приближения к идеальной рациональности, мы можем назвать «некоординацией»; и, поскольку она имеет место, результаты должны быть в некоторой степени сходны с дискоординацией, разрушением или прерыванием органической эффективности, которая встречается при истерии, гипнозе и некоторых формах безумия. Одним из результатов, вероятно, является внушаемость — склонность принимать то, что говорят или внушают, без проверки; ибо свобода от этой общей подверженности зависит (помимо контр-внушаемой предрасположенности) от быстроты и определенности, с которой можно сравнить внушаемое с текущим фактом или со своими знаниями и прошлым опытом; а это затруднено некоординацией.

Эффективная некоординация, однако, может быть чисто функциональной из-за отсутствия практики мышления; и она достаточно часто встречается у цивилизованных людей, потому что у них даже нет желания быть последовательными. В любом случае, будь то из-за дефектной структуры или из-за тупой инерции неиспользования, будет иметь место неспособность к сравнению и, следовательно, к критике, а также (мы можем предположить) большая интенсивность воображения и сновидений и подверженность галлюцинациям, что, как говорят, часто случается с незрелыми умами.

§ 6. Рассуждения незрелых умов

Мы видели, что многие верования являются результатом умозаключений и что умозаключения, если они логически оправданы, могут рассматриваться как основания (повышающие некоторую степень вероятности); но если они не оправданы, они являются лишь причинами веры, а их результаты — лишь верованиями, основанными на воображении. Поскольку общая природа рассуждения одинакова и для Сократа, и для Самбо, мы должны исследовать особую природу рассуждения, которое ведет незрелые умы в такие ошеломляющие лабиринты ошибок, какие мы видим (например) в повсеместном распространении магии и анимизма.

На индуктивной стороне знания (получение посылок), конечно, много несовершенных наблюдений и поспешных обобщений; но, несмотря на эти недостатки, дикарь путем повторяющегося опыта усваивает множество узких общих истин о физическом мире, растениях, животных и своих соплеменниках, которые составляют его запас здравого смысла и благодаря которым он живет как весьма разумное животное. Мы будем время от времени находить ошибки наблюдения (например, принятие сна за реальность) и обобщения (например, классификация червей вместе с рептилиями); но, строго говоря, это не рассуждение: всякое рассуждение дедуктивно, и дедуктивные процессы незрелого ума нуждаются в более полном анализе.

Наша логика состоит из нескольких общепринятых универсальных принципов, с которыми можно сравнить любое более частное суждение, чтобы проверить его обоснованность. Этот предмет можно поверхностно освоить за несколько часов; но полное его понимание предполагает широчайшее сравнение типов суждений из всех областей знания: логика является (как я уже сказал) своего рода скелетом знания. Следовательно, в любом уме, неспособном к сравнению и критике — или в той мере, в какой он неспособен, — должно отсутствовать логическое мышление. Однако столь много эффективного сравнения опыта происходит без нашего особого внимания к нему, что логическая сила человека не находится в пропорции к его исследованиям структуры знания. Один человек может быть великим знатоком логики и очень неэффективным мыслителем из-за отсутствия дисциплины в мире фактов; другой, никогда не открывавший учебника, может все же показать определенностью своих суждений и адекватностью своих планов, что он является своего рода воплощенной логикой, что его ум работает согласно разуму или (другими словами) согласно порядку фактов. Это высшее проявление здравого смысла. Такие люди встречаются среди отсталых народов.

Единственные универсальные принципы, которые здесь следует рассмотреть, — это закон причинности и форма субстанции и атрибута (доктрина Милля о естественных видах): их можно назвать принципами параллельного рассуждения; поскольку большая часть обычного рассуждения состоит в проведении некоторого умозаключения, параллельного одному или другому из них, обычно в некоторой ограниченной форме. Например, ограничением причинности является положение о том, что «воздействие интенсивного дневного света вызывает солнечный ожог», субстанции и атрибута — что «удельный вес золота составляет около 19,5»: откуда мы делаем вывод, что если мы подвергнем себя воздействию солнечного света, наши лица или руки пострадают, или что любой кусок золота будет относительно очень тяжелым. Но в таких случаях ошибочные умозаключения легки: например, ожидать, что воздействие лондонского солнечного света вызовет солнечный ожог; ибо там грязная атмосфера отсекает актинические лучи: или ожидать, что кусок латуни будет иметь удельный вес 19,5. Необходимая предосторожность перед тем, как доверять умозаключению, следовательно, заключается в установлении того, что умозаключение имеет дело с тем же самым типом случая, который описывает посылка: иначе нет полного параллелизма. И логики показывают в форме силлогизма эту необходимую предосторожность — использовать их любимый пример в случае субстанции и атрибута:

Major premise
—
All men are mortal;

Minor premise
—
Socrates is a man;

⁂ Conclusion
—
Socrates is mortal.

Заключение «Сократ смертен» параллельно большей посылке «Все люди смертны»; и то, что оно имеет дело с тем же самым типом случая, обеспечивается меньшей посылкой «Сократ — человек». Тот, кто рассуждает, должен следить за тем, чтобы эта посылка была истинной. Но дикарь никогда не замечал этой необходимости; и отсюда происходят большинство его ошибок.

Силлогизм (теперь это признано) не описывает способ, которым мы рассуждаем, а является лишь формой, которая дает некоторую помощь в проверке обоснованности рассуждения, если кто-то когда-либо подумает сделать такую вещь. На практике мы не думаем сначала о большей посылке, затем о меньшей посылке и, наконец, о заключении. Как правило, мы вообще не думаем ни об одной из посылок: «заключение» приходит на ум первым. В определенных обстоятельствах ассоциации, из-за наших надежд или страхов, нам приходит в голову, что «Сократ смертен». Если бы кто-то усомнился в этом суждении и попросил доказательств, мы могли бы подумать о большей посылке, а затем впервые облечь ее в слова — «Все люди умирают»; даже тогда могло бы не показаться необходимым добавлять, что «Сократ — человек». Но хотя мы, возможно, в то время не осознавали эти посылки, пока нас не попросили о них, их присутствие в уме каким-то образом было необходимо для определения умозаключения: большая посылка была там как латентная память об одном или нескольких случаях людей, которые умерли; меньшая посылка была представлена ассимиляцией случая Сократа к тем случаям смертных людей. Прежние опыты оставили энграмму, которая служит формой, в которую может влиться последующий опыт, и которая, возможно, определяет последующие суждения, даже если прежние опыты больше не могут быть вспомнены.

Фраза «форма мысли» чаще всего используется для посылок высокой общности, таких как аксиомы математики, причинность, субстанция и атрибут, пространство в трех измерениях; и, несомненно, это формы, которые определяют линии всякого мышления, к которому они относятся; но они были бы бесполезны, если бы под ними не было форм, установленных в очень конкретном материале повторением простого опыта и обычных событий (или даже единичными впечатляющими событиями), таких как «люди смертны», «вода гасит огонь», которые определяют линии суждений здравого смысла. Если было эмпирическое суждение — X связано с Y, то при повторном появлении X ожидается, что оно будет связано с Y.

Среди дикарей также, конечно, опыт закрепляет в их умах такие формы мысли; как самые общие, которые они никогда не формулируют, но которые неизбежно контролируют их мысли, так и многие частные, касающиеся опыта повседневной жизни; последние контролируют детали их мыслей и для практических целей истинны; но которые из-за незнания меньшей посылки позволяют ассимилировать многие суждения совершенно иного характера. Таким образом, зная, что X связано с Y, они склонны делать вывод, что вещи, которые подобны X или которые они считают подобными X, также связаны с Y таким же образом; и это катастрофично. В цивилизованной жизни большинство занятий настолько механистичны, а общая традиция настолько позитивна, что мало стимулов думать чепуху; так что средний человек рассуждает сносно о простых вещах, не слышав о меньшей посылке; но жизнь дикаря гораздо менее регулярна и менее полностью занята, а традиция полна магии и призраков. Соответственно, он всегда готов думать о магии и призраках; и поскольку его мысли о таких вещах могут идти только по форме его опыта (с некоторым простором для усиления, искажения и конденсации), в то время как он также невежественен в отношении функции меньшей посылки, он, по-видимому, часто делает из очень здравой большей посылки очень абсурдное заключение. Ибо меньшая посылка — это изобретение логиков (возможно, их величайшее): она не приходит в голову при беглом, а только при критическом мышлении.

Например, дикарь судит, что помещение пряди волос человека в огонь вредит ему и может уничтожить его: как он до этого додумался? Он узнал из опыта, что если человек сунет руку в огонь или упадет в него, это причинит ему боль; и это дает форму, в которую отливается его умозаключение о пряди волос. Подобным образом он склонен судить, что бросание изображения человека в огонь вредит ему и может уничтожить его; и это явно основывается на том же опыте. Его рассуждение предполагает меньшую посылку, что (для целей его мести) отделенная часть человека или его изображение — это то же самое, что и сам человек; и это допущение становится явным в знаменитых максимах магии, что в обрядах все, что было в контакте с человеком — или любое подобие человека — может быть заменено им самим. Но обобщение этих максим оставлено для продвинутой стадии культуры; дикарь, который действует так, как если бы он придерживался их, никогда не думал о них, тем более не формулировал их. Они выводятся более поздним мышлением исключительно из анализа его поведения в магии. Каковы причины, определяющие его действовать так, как если бы он принимал максимы магии, будет обсуждено в свое время.

Существуют некоторые другие рассуждения, подразумеваемые в практиках дикарей, где ошибка заключается не столько в меньшей посылке, сколько в меньшем термине, а именно: опыт показывает, что чувство личной силы и подъема вызывается танцами и пением; и (возможно, не помня такого опыта) дикарь делает вывод, что магическая сила увеличивается теми же средствами. Или, опять же, опыт показывает, что люди едят и используют твердую пищу и оружие; и дикарь делает вывод, что призраки едят призрачную пищу и используют призрачное оружие; то есть, что там, где пища и копья оставлены у могилы и остаются нетронутыми, призрак взял себе душу этих вещей, которая была его законной долей. Теперь, допуская, что существуют такие вещи, как магические силы и призраки, рассуждение, которое отождествляет их соответственно с физической силой и с людьми, для целей умозаключения не является неправдоподобным; у либерального экзаменатора меньшие посылки могли бы пройти. Но если магические силы и призраки не существуют, меньшие термины воображаемы. Короче говоря, все эти рассуждения вращаются вокруг воображения. Эмпирические большие посылки достаточно истинны, но меньшие посылки иллюзорны, и, поскольку у логиков есть максима, что сила рассуждения следует за более слабой посылкой, заключение иллюзорно. Не в восприятии, а в воображении часть является тем же, что и целое, или подобие является тем же, что и сама вещь; что магия контролирует события и что призраки преследуют свои гробницы.

Эти рассуждения являются ошибочными имитациями параллельных умозаключений согласно причине и следствию; но есть другие, особого рода, свойственные воображению: я имею в виду рассуждения по аналогии — как когда зулус, ухаживая за смуглой красавицей, жует кусок дерева в ожидании, что, поскольку дерево превращается в кашицу, ее сердце тоже смягчится. Эти процессы не параллельны; нет сходства между сердцем дамы и куском дерева, ни между жеванием и ухаживанием; но вовлеченное отношение, процесс смягчения, ощущается как одинаковый в обеих связях, и, следовательно, случаи в целом считаются одинаковыми. Многие обряды и обычаи зависят от таких аналогий — ибо это строгий смысл аналогии, «подобные отношения несходных терминов»; и они играют ведущую роль в формировании мифов, в которых природные события представлены как личные отношения — Аполлон, преследующий Зарю, и так далее. И я раньше думал, что такие аргументы, как вышеприведенные, в которых действия призраков отождествляются с действиями людей или страдания части приравниваются к страданиям целого, были примерами аналогического рассуждения; ибо, конечно, вовлеченные термины различны: призрак, или изображение, или обрезки ногтей — это не то же самое, что человек. Но, поразмыслив, я вижу, что хотя эти термины действительно различны, это не имеет никакого отношения к психологии вопроса, ибо дикарь считает их одинаковыми; и, следовательно, умозаключение мыслится как параллельное эмпирическому основанию (даже если оно остается латентным в сознании).

Аналогическое мышление теперь понимается как только воображаемое и ограничивается метафорами и сравнениями поэзии или риторики; хотя не так давно оно серьезно принималось на веру в аргументации, как при защите абсолютной монархии в государстве примерами патриархата в семье и даже предполагаемым «управлением» пчел и перепелов в их обществах, льва над зверями и орла над птицами.

В этом духе малайцы, отождествив жизнь рисового растения с человеческой жизнью, рассматривают цветущий рис как находящийся в младенчестве и начинают кормить его кашицей: и осуществляют аналогию на дальнейших стадиях его развития. Подобным образом, чтобы облегчить роды или освободить борющуюся душу умирающего, уважаемым рецептом является развязать все узлы, расстегнуть все пуговицы, отпереть все двери, открыть все окна; ибо открывание или освобождение, неважно чего, — это всегда один и тот же процесс-отношение.

Это, по-видимому, основные способы ошибочного мышления — (1) ложные параллели и (2) аналогии, — которые вводят в заблуждение необразованный ум и придают верованиям, основанным на воображении, ту связность, которой они когда-либо достигают. Две версии суеверного рассуждения были даны теми, кто признает, что дикари вообще рассуждают; одна заключается в том, что они рассуждают правильно из абсурдных посылок; другая — что они рассуждают абсурдно из правильных посылок. Если вышеприведенный анализ верен, то в обеих этих доктринах есть доля истины и доля ошибки. Поскольку первобытное рассуждение чисто аналогично, оно совершенно бесполезно, будь его посылки истинными или ложными; ибо оно не может быть облечено ни в какую допустимую логическую форму. Поскольку в суеверии оно имитирует параллельное рассуждение, согласно причине и следствию или субстанции и атрибуту, большая посылка по большей части эмпирически истинна; меньшая посылка ложна; а заключение — тщетное воображение. Существует три типа рассуждения: (1) уравнения, как в математике; и здесь первобытный человек долгое время не продвигался дальше счета вещей на пальцах рук и ног. (2) Параллели посылки и умозаключения, согласно причинности или субстанции и атрибуту, как в физических и естественных науках; и здесь дикарь собирает из опыта много здравого смысла, а из неизбежных заблуждений — много суеверий. (3) Аналогии воображения. Естественный прогресс разума состоит в низведении аналогий до поэзии и риторики; во внесении все большей точности в суждения, которые служат большими посылками, и большей осторожности в допущении меньших посылок; наконец, в счете и измерении фактов, о которых рассуждают, и тем самым в подготовке начал математического метода. Такой прогресс поощряется высокой биологической ценностью большей определенности мышления. Незрелый человек в необходимой практической жизни — которую можно назвать биологической жизнью — имеет много определенных восприятий и суждений и хорошо приспособленных действий; вне этой жизни, в области суеверных обрядов, он не рациональное, а воображающее животное.

§ 7. Общие идеи на уровне дикаря

Языку дикарей часто не хватает названий для классов вещей, для которых названия у нас являются делом само собой разумеющимся, и предполагалось, что те, кто использует этот язык, должны быть лишены соответствующих общих идей. Так, сообщается, что у одного племени было название для каждого вида дерева, но не было названия для дерева вообще; у другого было название для кокосовых орехов на различных стадиях роста (когда они служат разным целям), но не было названия для кокосового ореха во все времена: следовательно, делается вывод, что у них не было общей идеи дерева или кокосового ореха. Сибирский пример еще более примечателен. Тунгусы полностью зависят от северных оленей в плане пищи, одежды, палаток и передвижения и держат их стада; однако у них нет названия для этого животного. Но у них есть название для дикого и другое для домашнего северного оленя; название для домашнего оленя, который был приручен, и другое для неприрученного; название для самки олененка, для оленихи с детенышем, для оленихи с одним детенышем, оленихи на третьем году с двумя детенышами; название для каждого возрастного класса самца и так далее. Должны ли мы сделать вывод, что у тунгусов нет общей идеи северного оленя?

Было, несомненно, естественно предположить, что мы сначала воспринимаем индивидов, которые сейчас стоят ясно перед нами, а затем, сравнив их, приходим к общим идеям. Но если знание растет путем ассимиляции и дифференциации опыта, класс, с одной стороны, и индивид, с другой, должны быть совместными продуктами этого процесса: классы становятся яснее по мере того, как все больше индивидов различается. Классы или классовые идеи никогда не стоят перед нами так, как индивиды; но большая часть смысла каждого восприятия индивида заключается в том, что это за вещь. И что касается приоритета, то воспринимать вид вещи (биологически) гораздо важнее, чем ее индивидуальность. Если бы индивид не означал класс, воспринимать его было бы бесполезно как руководство к действию. Общая идея, полученная из ассимиляции опыта, — это апперцептивная масса, которая превращает сенсорную стимуляцию в познание: когда-то бессознательно Романес назвал это «рецептом».

Примитивность общих идей демонстрируется жестовым языком, который, вероятно, предшествует речи и который (за исключением прямого указания на то, о чем думают) полностью зависит от общих идей, внушаемых имитационными или значимыми действиями. Примитивный язык должен был описывать вещи общими характеристиками, насколько он состоял из ономатопеи; рычать как лев могло лишь намекнуть на вид животного. Примитивный рисунок (будь то детей или дикарей) почти всегда является родовым: собака, лошадь, фрегат, молотоголовая акула, но не какой-то индивид.

Нет сомнений, что дикари способны к общим и абстрактным идеям; и никто сейчас не предполагает, что язык является адекватным мерилом мысли. Язык содержит названия только для вещей, групп и аспектов или действий вещей, которые людям, использующим его, необходимо обсуждать: если им не нужно говорить об абстракциях, для них нет слов. Но мы не можем предполагать относительно содержания ума, так же как и относительно внешнего мира, что вещи не существуют, если мы их не заметили и не назвали. Профессор Франц Боас показал, что языки северных американских индейцев, которые не выражают идиоматически абстрактные идеи, могут быть заставлены делать это без насилия, и что абстрактное выражение понятно для людей, для которых эти языки являются родными. «Каждый, кто знает людей низкой культуры, — говорит доктор Риверс, — должен признать трудность, которая сопровождает изучение любого абстрактного вопроса, не столько потому, что дикарь не обладает абстрактными идеями, сколько потому, что у него нет собственных слов, чтобы выразить их».

Среди идей, достигнутых дикарями и играющих важную роль в их жизни, хотя часто принимаемых как должное и невыраженных, есть некоторые идеи высочайшей общности: например, «сила». Понятие силы происходит из опыта усилия в наших собственных мышечных напряжениях; но с развитием нашего восприятия физических объектов путем интеграции сенсорных данных — зрения, осязания, движения и сопротивляющегося движения (кинестезии), обоняния, слуха — это чувство усилия, будучи перенесенным на объекты как эквивалентное нашим собственным усилиям вокруг них, становится всеважным ядром каждого объекта (или смысла каждого восприятия объекта), без которого вещь была бы лишь видимостью, ни полезной, ни вредной — овцы и тигры, скалы и тыквы одинаково безразличны. Вероятно, восприятия всех высших животных (вплоть до рептилий) имеют этот смысл. Сила — это реальность, и первобытный человек мыслит ее как сущность всего, что он считает реальным, такого как заклинания, талисманы и призраки. Имея субъективное основание, от которого она никогда не освобождается, понятие ее неопределенно, варьируется для каждого из нас в зависимости от нашей конституции, возраста, здоровья и не только поддается самым диким причудам суеверия, но и вводило в заблуждение научные исследования.

Отношения — это класс общих идей, знакомых мышлению дикаря, часто оцениваемых с большой тонкостью и особенно заметных в некоторых магических операциях. Отношения не только обдумываются дикарями, но и сравниваются, и между ними обнаруживаются сходства, которые часто могут нас удивить. Садовник из Новой Гвинеи, посадив таро, обеспечил рост урожая, сказав: «Мурена, оставленная на берегу приливом, была истощена и находилась на грани смерти, когда прилив вернулся, и она ожила и уплыла». И он трижды ударил веткой по земле. Он увидел, что обновление жизни у мурены и у таро — это одно и то же; так что описание одного должно усилить другое — такова «сила» заклинания!

Самым важным отношением, вовлеченным в знание и его практические применения, является причинность. Дикари, у которых нет слова для причинности и которые никогда не думали о ней абстрактно, должны всегда действовать так, как если бы они предполагали ее. Это часто понимают неправильно. Написано: «У туземцев [Австралии] нет идеи причины и следствия. Они замечают, что две вещи происходят одна за другой, и сразу же делают вывод, что одна — причина, а другая — следствие». У них, следовательно, есть некоторая идея отношения, хотя и плохо различенная. Так, заметив, что ржанка часто кричит перед дождем, они имитируют крик при выполнении обрядов, чтобы вызвать дождь. Мы скорее предполагаем, что атмосферное изменение, предшествующее приближающемуся дождю, возбуждает ржанок. Но это не приходит в голову туземцам: что «одно за другим» — это то же самое, что следствие после причины, или (как говорят логики) post hoc, ergo propter hoc, лежит в основе бесчисленных суеверий. Подсознательный контроль, осуществляемый этой латентной формой мысли, очень несовершенен. Максимы косвенной магии, что подобие может быть заменено самой вещью или часть ее — целым, являются лишь формулами причинности, принятыми под ошибочным убеждением относительно того, что может быть причиной. Есть случаи, когда подобное может быть заменой (один человек другим), а часть может почти служить целым (часть сломанного ножа). Отсюда эти принципы были сформулированы и признаны врачами и алхимиками Средневековья и соблюдались в их практике.

Количественная аксиома опосредованного отношения — «Величины, равные одной и той же величине, равны» — конечно, никогда не выражается дикарями; но она практически понимается и применяется ими всякий раз, когда они используют общую меру — пальцы для счета, шаг, или размах руки, чтобы измерить расстояние. Эти устройства — жестовый язык; и истина, которую предполагают жесты, была навязана наблюдению первобытных людей всякий раз, когда они видели три или более почти равных вещи вместе — людей в ряд, птиц в стае, яйца в гнезде. Нам не нужно предполагать, что сознательный анализ необходим для определения отношений между такими вещами; мозг имеет свой собственный метод анализа; и когда-нибудь мы узнаем результаты. Поздно в тот день результаты стали известны; по-видимому, не раньше, чем греки придали научную форму рудиментам математики. Ибо тогда впервые потребовались четкие аксиомы — чтобы удовлетворить форму науки. Бесчисленные точные расчеты Египта и Ассирии могли прекрасно обходиться без них. Их открытие требовало специфической цели ученого в их поиске, состояния глубокой медитации и абстракции, исключающего все неуместные идеи, когда в пустоте и темноте ума их свет становился видимым, как слабый звук в тихой комнате. Таким образом, идея, функционирование которой веками контролировало мышление, не будучи осознанной, внезапно занимает свое место в организации знания.

§ 8. Слабость верований, основанных на воображении

У незрелых умов их суеверия, по-видимому, опираются на хорошие доказательства. Некоторые из тех, кто молится Нептуну, спасены от кораблекрушения, а утонувшие забыты: все подтверждающие совпадения глубоко впечатляют, а неудачи игнорируются или оправдываются. Посредством внушения больные часто исцеляются, а здоровые поражаются. Проклятия и заклинания, если они известны предполагаемой жертве, исполняются сами собой. Так же действуют хорошие предзнаменования, которые придают уверенность, и плохие предзнаменования, которые ослабляют усилия. Если маг обладает проницательностью действовать ради дождя только тогда, когда приближается сезон дождей, событие, вероятно, подтвердит его репутацию. Ловкость рук, чревовещание и преимущества темного сеанса не неизвестны колдунам, обученным старой традиции обмана, и их клиенты принимают это за демонстрацию. Постоянная практика всей деревней как магии, так и промышленности ради одной и той же цели делает невозможным для обычных смертных увидеть, кто из них является реальным агентом успеха. Для неудач магии или жертвоприношения у практиков всегда есть правдоподобные объяснения. Следовательно, между верованиями, основанными на воображении, и верованиями, основанными на восприятии, в отношении их причин, для верующих может не быть видимой разницы.

Но по характеру также верования, основанные на воображении, могут казаться неотличимыми от верований, основанных на восприятии; по непосредственному чувственному качеству они, безусловно, очень похожи на них; и, на первый взгляд, они кажутся имеющими такое же влияние на действия людей: но это неправда. Мы не должны делать вывод, что страдание мученичества за культ (как это делали ведьмы) может быть признаком ничего, кроме неизменной веры в него: помимо фанатизма и других ненормальных состояний ума, нужно учитывать лояльность к партии или лидеру, оппозиционность и ненависть к преследователю, демонстративность, самоутверждение и (короче говоря) сильную волю. Те, кто принимает участие в религиозной войне, — движимы ли они полностью энтузиазмом к сверхъестественному, а вовсе не ненавистью к чужакам, любовью к борьбе и надеждой на добычу? За вычетом примеси других мотивов, сила верований, основанных на воображении, у большинства людей гораздо меньше, чем мы склонны предполагать. Они нестабильны и с течением времени меняются, хотя «доказательства» для них могут оставаться прежними. Сформированные с самого начала желанием и тревогой, они остаются пластичными под меняющимся давлением этих и других страстей. В примитивном сельскохозяйственном сообществе подготовка почвы, прополка, жатва и сбор урожая продолжаются (хотя с худшими инструментами и методами) так же, как и у нас; и из века в век процессы обычно подтверждаются или медленно улучшаются. В то же время каждое такое занятие окружено своего рода аурой обрядов, которые, кажется, выполняются с равной или большей скрупулезностью и убежденностью; однако, век за веком, эти обряды медленно атрофируются и теряют свое значение и свой древний смысл, который объясняется новыми мифами; или другие обряды могут быть усвоены от соседей или от захватчиков; ибо некоторые обряды могут быть необходимы для их жизни, хотя и не какие-то конкретные.

Нестабильный характер суеверий и их тесный союз с игровыми верованиями могут быть показаны различными способами:

(а) Обряды, которые выражают их, часто выполняются с обманом, практикуемым на толпе в публичном представлении, например, путем получения с небес ливня из риса, который (за ночь) был помещен в верхушки деревьев и стряхивается в решающий момент; или, в частной практике, разыгрывается на пациенте путем принесения камня в своем поясном ремне, а затем извлечения его из его тела. Половина племени может обманывать остальных, мужчины мистифицируют женщин и детей, или старые — молодых.

(б) Религиозные верования часто включают несовместимые отношения: почитатели бога признают в процветании его превосходящую мудрость и силу — в то же время, возможно, используя устройства, чтобы обмануть его; или, в долго продолжающемся бедствии от засухи или войны, они могут угрожать наказать его, удержать его жертвоприношения и осквернить его святилище. На Раиатеа, когда вождь высокого ранга заболевал, практиковались экстравагантные обряды и жертвоприношения; но если они не помогали, «бог считался неумолимым и обычно изгонялся из храма, а его изображение уничтожалось».

(в) Верования, основанные на воображении, ломаются под различными испытаниями — такими как экономия, продажа Рисовой матери, когда цена на зерно растет; предложение богам фальшивых бумажных денег вместо настоящих или оставление многих вещей на могиле и забирание обратно более ценных; самосохранение, как при замене старшего сына короля им самим в жертвоприношении; сострадание, при погребении с мертвыми кукол вместо рабов (хотя в этом экономия может иметь некоторую роль) или замена в жертвоприношении быка человеком.

В таких случаях, как эти, мы видим, как любое желание, удовлетворение которого несовместимо с данным верованием или обрядом, стремится создать ограничивающее верование и модифицировать обряды. Социальная праздность и усталость — продукт многих индивидуальных усталостей и случайного легкомыслия, посредством чего смысл обрядов забывается, а сами обряды постепенно смазываются и сокращаются — должны быть важным условием вырождения обрядов, как это происходит с языком. Иностранное влияние через торговлю или войну вводит тревожные идеи, которые привлекают любителей новизны и показывают, что другие люди с другими верованиями живут так же хорошо, как и мы. Даже повторяющийся опыт неудачи может поколебать уверенность человека и заставить его выбросить свой фетиш: хотя обычно он заводит другой.

(г) Верования магии и анимизма обычно поддерживаются интенсивным эмоциональным возбуждением во время заклинаний и церемоний, которые выражают их. Эмоция искусственно стимулируется и, вероятно, ощущается как необходимая для поддержания иллюзии. Она исключает критику и увеличивает внушаемость.

(д) Специфическая связь таких верований с игровой установкой показана: тем, что их обряды включают игры, такие как прыжки, раскачивание, метание копья — предполагается, что они имеют некоторую магическую эффективность; сами церемонии часто являются танцами, драмами, хорами; и с вырождением веры обряды остаются как драматические или музыкальные развлечения, в то время как мифы выживают в эпических поэмах, сказках и историях о призраках. Когда обряды и заклинания не предназначены для побуждения к немедленному действию, необходимо, чтобы эмоции, порожденные их исполнением, утихали только с воображаемым удовлетворением: они, следовательно, приобретают эстетический тон красоты, или возвышенности, или пафоса (или некоторой рудиментарной формы этих чувств); так что исполнение, пережитое таким образом, становится самоцелью.

Эти верования с их коррелятивными церемониями имеют дальнейшее сходство с игрой в косвенности их полезности. Игра развивает способности; но ни один ребенок не думает об этом. Магия и анимизм (как мы видели) стремятся поддерживать обычай и порядок; но это никому не известно сначала и едва ли сейчас большинству. Обряды общественного интереса, чтобы вызвать дождь или поощрить урожай, хотя и бесполезны для таких целей, удовлетворяют желание сделать что-то или почувствовать, как будто что-то делается ради желаемой цели, особенно в интервалах, когда действительно эффективная работа не может быть продолжена, как пока урожай растет или после сбора урожая: они смягчают тревогу и дают надежду и уверенность. Более того, они являются организованными развлечениями — не то чтобы они были разработаны, чтобы скоротать время, но то, что они на самом деле имеют эту ценную функцию. Люди отсталых обществ в течение значительной части своей жизни не имеют достаточно дел. Социальные церемонии удерживают людей от озорства и в то же время различными способами упражняют и развивают их способности. У нас промышленность — достаточное занятие, или даже слишком поглощающее, и обстоятельства держат нас в устойчивости; так что в досуге развлечения могут восприниматься легко. У дикаря некоторые развлечения должны представляться как необходимые периодические религиозные обязанности, выполнение которых (по его убеждению) поощряет и усиливает промышленность. Насколько потребности и интересы общи для племени, деревни или другой группы, эти церемонии обеспечивают социальное сотрудничество и единство, а также соревнование в их исполнении; и они сохраняют традицию и интеграцию последующих поколений. Наши игры свободны от практических надежд и тревог; но более сложные, такие как скачки, все еще имеют социальную функцию; или, как крикет и футбол, племенной характер: школа, колледж, округ или даже нация чувствуют глубокую обеспокоенность ими. Олимпийские игры, которые интересовали греческий мир во всех его разбросанных городах, были прослежены до первобытных религиозных обрядов.

Что касается темной стороны суеверия, она не нуждается в ином объяснении, кроме преступления, фанатизма и безумия: которые также являются болезнями воображения. Ревность, ненависть, жадность, свирепая гордость и жажда власти — среди причин, которые формируют веру. Любое призвание, преследуемое тайно, как призвание колдуна, под социальным запретом, конечно, деморализовано. Там, где интерес организованной профессии стоит в определенной степени антагонизма к общественному интересу, он может стать отправной точкой неограниченных мерзостей; и этой истины интересы магов и священников предоставили самые ужасающие примеры. Размышляя о том, что вы знаете о черной магии и красной религии, ретроспекция человеческой культуры наполняет вас ужасом; но не должна вызывать удивления; ибо человеческая природа менее приспособлена к своей среде (главным образом социальной), чем что-либо другое в мире; развитие ума и общества было слишком недавним, чтобы мы могли разумно ожидать чего-то лучшего.

ГЛАВА IV МАГИЯ

«Истории, которые я заимствую, я отношу к совести тех, у кого я их беру». — Монтень, I. 20.

§ 1. Древность магии

Магия до недавнего времени несколько игнорировалась теми, кто рассматривал идеи дикарей. В «Первобытной культуре» сэра Э. Б. Тайлора магии посвящена только одна глава, против семи — анимизму (вере в действие духов). В «Социологии» Спенсера часть I почти полностью посвящена генезису и развитию анимизма, без единой главы о магии. Важность раннего анимизма стала такой одержимостью, что путешественники наблюдали и сообщали о нем, куда бы они ни направлялись, делая лишь случайные ссылки на магию — к нашему большому сожалению. Традиция такого образа мышления, по-видимому, восходит к «Естественной истории религии» Юма, где он прослеживает развитие религии от первобытной веры в то, что все природные действия подобны нашим собственным и что все обладает и приводится в действие духом. Эта идея была принята Контом и разработана в его знаменитом законе трех стадий объяснения природы как определяющего рост человеческой культуры: фетишизм, который приписывает всю причинность частной воле каждого объекта и который путем обобщения ведет через политеизм к монотеизму; метафизика, которая, отказываясь от понятия личной воли, приписывает действия вещей абстрактным силам; и позитивизм, который, отбрасывая разнообразие сил, которые никогда не могут быть познаны, обращается к точному описанию порядка явлений. Милль, в свою очередь, принял эти доктрины от Конта и сделал их популярными среди нас как часть того необычайного влияния, которое он в течение многих лет оказывал на все наши мысли. Отсюда приоритет анимизма перед любой другой теорией вещей казался в то время делом само собой разумеющимся.

В последнее время появились признаки того, что эта концепция первобытного мышления уступает место другой, а именно: магии предшествовал анимизм. Сэр Дж. Дж. Фрэзер утверждает, что идея магии проще, чем идея анимизма; что магия встречается в полной мере у народов, чей анимизм развит слабо, и что ее верования более единообразны во всем мире. По существу — с оговорками, которые будут приведены далее, — этот взгляд на проблему здесь принимается. Когда дело доходит до доказательств, привести первобытные факты, конечно, невозможно. Следует даже признать, что те свидетельства, которые мы имеем среди немногих фактов, собранных за последние годы относительно древних рас людей, отдают более раннюю дату анимистическим идеям; ибо если некоторые наскальные рисунки ориньякского происхождения, на которых, например, дикий скот изображен пронзенным стрелами, могут быть истолкованы как имеющие магическое значение, то, с другой стороны, захоронение в Ле-Мустье, еще более древнее, демонстрирует отношение к трупу, выраженное в способе его погребения и в предметах, оставленных вместе с ним, что обычно сопутствует теории о призраках. Эти открытия возвращают нас на несколько тысяч лет назад до Менеса, но, вероятно, оставляют нас далеко от начала человеческих представлений о сверхъестественном.

Если магия предшествовала анимизму, мы должны вставить стадию мышления в начало ряда Конта, сделав их четыре вместо трех; и можно, пожалуй, сделать предположение, что метафизическая стадия — царство оккультных сил в объяснении — является не просто остатком фетишизма после того, как дух покинул его, а скорее повторным выходом на свет магических идей силы, которые всегда сохранялись, но веками оставались в сравнительной безвестности из-за господства анимизма.

§ 2. Что такое магия?

В своем «Развитии моральных идей» (II. 47) проф. Вестермарк отмечает, что дикари различают два класса явлений: естественные или привычные и сверхъестественные или таинственные. Последние, в свою очередь, делятся на механические (магия) и волевые (анимизм). Это кажется верным: оно исправляет все еще распространенное представление о том, что дикарь объясняет всю естественную деятельность анимизмом; признает, что он воспринимает некоторые явления как нечто само собой разумеющееся, подобно животным; и, что касается событий, которые не являются само собой разумеющимися, правильно отмечает различие между своими представлениями о них как о механических (обусловленных некоторой равномерно действующей силой) или волевых (то есть произвольных или капризных). Таким образом, для дикаря существуют процессы вещей вокруг него, которые воспринимаются как регулярные и непрерывные; и существуют другие, между которыми воображаются связи, причем либо регулярные, либо капризные: ибо именно так я осмеливаюсь интерпретировать различие между естественным и сверхъестественным; это различие между верой-восприятием и верой-воображением. Здравый смысл, магия, анимизм — вот три великих скопления идей, которые соперничают за контроль над его мыслями и в его интерпретации мира.

Магию можно определить как связь событий, воображаемую как постоянную и зависящую от действия какой-либо вещи или деятельности, обладающей эффективным качеством или силой (на самом деле нереальной), и не зависящую (как связь) от воли какого-либо конкретного лица.

Осуществляется ли магия когда-либо голым желанием или волей человека, будет обсуждаться ниже (§ 6). Здесь оговорка о том, что магическая связь не зависит от воли человека, призвана исключить анимизм. Ибо чистый анимизм включает веру в то, что призрак, дух или бог (хотя он может действовать посредством магии) может произвести эффект своим прямым действием, не используя никаких видимых или невидимых средств, кроме своего собственного духовного тела и силы. Это не то, что делает маг: он работает посредством связи событий, известных (как он думает) ему самому и часто другим. Магический инструмент (талисман или заклинание), который он использует, обладает качествами, которые являются магическими фактами, точно так же, как качества его копья являются физическими фактами. Он может сделать каменный наконечник копья с помощью другого камня; и он может быть способен сделать талисман с помощью заклинания; но силы талисмана или заклинания принадлежат им самим; он не может создать магию, а только обнаружить и использовать ее. Будет ли он использовать ее, зависит от его выбора; но ее силы — нет; они присущи ей, подобно физическим силам. Фауст может вызвать дьявола; но так может и Вагнер, если знает заклинание: сила заклинания безразлична к заклинателю. Человек, действительно, может быть источником магической силы, потому что он вождь, или обладает дурным глазом, или находится под табу из-за неочищенного убийства; но эти вещи не зависят от его воли; он находится в одном классе с безличными вещами, которые являются магическими.

Правило магии, описывающее единообразную связь событий, напоминает то, что мы называем законом природы; и далее в том, что оно не предполагается абсолютным или безусловным, а является тенденцией, подверженной противодействию со стороны враждебной магии или (возможно) демонической силы. Но оно отличается от закона природы тем, что является полностью воображаемым и не поддается проверке.

Практиковать магию — значит использовать какое-либо подобное правило для достижения желаемой цели. Это может попытаться сделать любой человек, насколько хватает его знаний; и чем больше его знания, тем больше его сила, при условии, что у него есть мужество действовать на их основе. Все стадии мастерства можно проследить от простого мирянина, который вращает «ревущую дощечку» (bull-roarer), чтобы вызвать ветер, до колдуна, который живет своим искусством и которого боится все его племя и далеко за его пределами, или до эрудированного мага, который управляет демонами и соперничает с богами.

Магические вещи, объекты или действия, в своих простейших формах — это амулеты, заклинания и обряды; и поскольку цели, для которых они могут быть использованы, заключаются либо в защите себя, либо в оказании власти над другими лицами или вещами, каждый из этих видов магических вещей может быть оборонительным или наступательным. Оборонительный амулет называется амулетом (amulet); наступательный амулет — талисманом. Для оборонительного заклинания (скажем, против болезни или несчастного случая), я полагаю, нет подходящего названия; наступательные заклинания (скажем, чтобы управлять погодой или проклясть врага) можно назвать инкантациями (но использование не является фиксированным). Обряды (то есть любые магические действия, которые не являются заклинаниями) также могут быть оборонительными (как постучать по дереву) или наступательными (как указать на человека); но у нас нет названий для этих различных намерений. Из этих простейших начал, по-видимому, развилось все учение и таинство магии.

§ 3. Начала магии

Поиск истоков увлекателен, потому что, в случае успеха, он поможет нам составить тот очерк истории мира, который философский ум считает необходимостью жизни. Обсуждение начал магии неизбежно должно быть в некоторой мере спекулятивным предприятием; потому что факты утеряны. Если магия практиковалась в ориньякской культуре (скажем) 20 000 лет назад, как мы можем добраться до ее истоков? Но спекуляция — это не гадание, если мы всегда держим в поле зрения те факты, которые у нас есть; если мы осторожны, чтобы уведомлять всякий раз, когда факты подводят нас; если мы руководствуемся научными принципами; и если мы не делаем никаких предположений просто для того, чтобы подогнать их под наш случай, а только такие, которые общепризнаны во всех областях. Например:

(1) Мы можем разумно предположить, что простейшие магические верования и практики являются наиболее ранним типом: и ничто не может быть проще, чем вера в амулеты, обряды и заклинания. Действительно, трудно найти многие из этих практик — хотя некоторые могут быть представлены — в их простейших формах в наших записях об отсталых народах; отчасти потому, что они не были достаточно изучены; отчасти потому, что магия повсюду склонна насыщаться анимизмом; отчасти потому, что амулеты, обряды и заклинания обычно, для большей эффективности, сочетаются друг с другом. Но эти соображения не влияют на простоту идеи, лежащей в основе магических верований; которая заключается лишь в том, что определенный объект своим присутствием, или действие, или высказывание, просто входя в ход событий, послужит нашей цели. Голая единообразность связи — если А, то Б — в соответствии с привычными процессами природы и нашей обычной деятельностью, — это все, что предполагается. Многие виды препятствий останавливают стрелу или дротик; падаль собирает стервятников: так узорчатый гребень в волосах останавливает демона болезни; узорчатый колчан или определенная песня заставляют обезьян спуститься с верхушек деревьев. Заклинание предполагает лишь то, что определенные объекты, или животные, или духи должны всегда подчиняться желанию или команде, выраженной словами, точно так же, как часто делает другой человек. Именно их предполагаемая единообразная принудительность делает слова магическими. Если какая-либо форма слов когда-либо кажется успешной, ее нужно повторить; потому что для получения того же эффекта действие должно быть тем же. Погруженный в неопределенную массу опыта, постулат, который мы называем «причиной и следствием» (не сформулированный, конечно), лежит в основе каждого действия и, следовательно, лежит в основе магии; это основа всякого ожидания и всякой уверенности.

(2) Типы магии, которые наиболее распространены, вероятно, являются самыми ранними; и это амулеты, обряды и заклинания. Они встречаются не только у дикарей, но и по всему миру: даже в цивилизованных странах большинство необразованных, многие полуобразованные и немало тех, кто «закончил свое образование», используют их; тогда как более сложные магические практики, за исключением тех, которые были включены в религиозные празднества, склонны приходить в упадок. То, что является универсальным, должно быть адаптировано к очень простым условиям существования; эти верования, следовательно, к умственным потребностям и склонностям, которые, вероятно, являются первобытными; и какие условия могут быть более простыми, или более первобытными, или более универсальными, чем незнание нашей судьбы и стремление ухватиться за что угодно, что может дать нам уверенность.

И не только амулеты, обряды и заклинания во все времена и повсюду используются в своих простейших формах; но анализ самых сложных ритуалов и номинально анимистических практик обнаружит те же верования в их основе. Идея амулета или талисмана встречается в фетишах, бусах, молитвенных колесах и в равной степени в длинном миметическом танце или мистерии; чья центральная цель всегда состоит в том, чтобы предотвратить какое-либо зло или обеспечить какое-либо благо — успех в охоте, или войне, или сельском хозяйстве. Точно так же заклинание вовлечено во все обряды, поскольку в них используются словесные формулы; и во все проклятия или молитвы, поскольку их эффективность зависит от звуковой формы слов.

Сохранение магических верований среди цивилизованных людей в некоторой мере обусловлено традицией; хотя традиция не могла бы оставаться эффективной, если бы в каждом поколении не было предрасположенности принять ее; и насколько это обусловлено традицией, насколько спонтанной склонностью, в любом, кто склонен верить в амулеты, обряды и заклинания, он сам должен судить, как может. Поскольку суеверие было в свое время чрезвычайно полезным в социальном плане, существует некоторая презумпция, что племена, пристрастившиеся к нему (в определенных пределах), имели преимущество, и что эта склонность стала наследственной. Это недавнее приобретение по сравнению с любовью к лазанию; но однажды укоренившись, оно должно оставаться до тех пор, пока бесполезность не выведет его. Тем временем, это пятно на человеческой душе. Так много из ранней жизни всегда забывается, что никто не может быть уверен, что он не был привит такими понятиями в детстве; особенно если мы учтем, что религиозные практики, которым обучают до того, как их можно хорошо понять, часто должны носить магический характер для ребенка; и что лекарства, действие которых никто раньше не понимал, были на той же ноге, что и магия. Что касается меня, за вычетом последних соображений, я не могу вспомнить, чтобы в детстве я когда-либо слышал о каком-либо виде магии, кроме как с насмешкой; тем не менее, магические верования всегда преследовали меня. С анимизмом было иначе. Когда мне было шесть или семь лет, няня — убежденная приверженка одной из многих маленьких сект, которые ответвились от уэслианства в Корнуолле, — рассказала мне самые ужасные истории о призраках; и эти истории, несомненно, возбуждая древнюю предрасположенность и подкрепленные визуализирующей способностью, которая по ночам населяла темноту бесчисленными призраками, полностью подавили учения тех, кому было больше оснований доверять, что призраки — это суеверие, от которого истинная религия навсегда освободила нас. Эффекты длились до среднего возраста. Эндрю Лэнг говорил о призраках, что «он не верил, но дрожал»; и это точно описывает мое собственное состояние ума в течение многих лет. Теперь, что касается магии, мое впечатление таково, что если бы мне предложили ее всерьез, а не просто случайными намеками на «удачу», опыт застрял бы в моей памяти. Первый раз, когда я могу вспомнить практику обрядов, мне было от десяти до одиннадцати лет, я жил в небольшой школе-интернате. Чтобы предотвратить страшное событие, я каждое утро ходил к насосу, наполнял рот водой и выплескивал ее сильной струей — три раза. Это продолжалось несколько недель. Насколько я помню, импульс был спонтанным, и я не могу вспомнить, почему был принят именно этот обряд: выплевывание воды изо рта, возможно, было символом отталкивания того, чего боялись; но я не думаю, что осознавал это значение. Ничего подобного мне больше не приходит на ум до возраста около пятнадцати лет, когда в другой школе главной страстью моей жизни был крикет; и я всегда практиковал какой-то обряд перед выходом на поле и носил в кармане амулет; но я не могу вспомнить, какими они были. В настоящее время редко проходит день, чтобы я не испытал какой-то импульс практиковать магию. Зажигая свою первую трубку утром (например), если я помню, как я зажег ее, где я чиркнул спичкой и т. д. вчера, и если с тех пор не произошло никакого несчастья, я чувствую безошибочный импульс «закурить» снова таким же образом. У меня нет четкой причины действовать так, и поэтому рискованно анализировать это отношение; но это не просто начальная привычка: насколько я могу судить, дело в том, что такой способ зажигания трубки был одним из предшественников спокойного времени, и что будет хорошо восстановить как можно больше из них. Комфортнее сделать это, чем изменить: чувствуешь себя увереннее.

Опрос среди моих друзей показывает, что у некоторых есть похожий опыт, а у других (как мужчин, так и женщин) — нет. Анкета по такому вопросу могла бы быть полезной; но ее трудно организовать, не давая подсказок и не вызывая предвзятости.

(3) Существуют причины, порождающие веру в амулеты, обряды и заклинания, настолько простые, что ничего не могло бы быть более естественным для первобытного человеческого ума. Что может быть более универсально мощным в создании веры в связь событий и, как следствие, ожидания повторения, чем интересное совпадение? Если, говорит сэр Э. Ф. им Тёрн, кариб видит скалу, в чем-либо ненормальную или любопытную, и если вскоре после этого с ним случается какое-либо зло, он рассматривает скалу и зло как причину и следствие и воспринимает в скале духа. Это анимистично; но та же тенденция быть впечатленным совпадением лежит в основе магии. Например: охотничья партия эскимосов не встретила дичи. Один из них вернулся к саням и взял поесть собачью кость от окорока. Возвращаясь с ней в руке, он встретил и убил тюленя. С тех пор он всегда носил в руке кость от окорока, когда охотился. Кость от окорока стала талисманом. Такое психическое состояние, как у эскимоса, раньше приписывали ассоциации идей; но лучше рассматривать его как эмпирическое суждение. Другие обстоятельства события могли быть связаны в его уме; но что касается кости от окорока и убийства, он думает о них вместе и судит, что они связаны. Затем, решив, что кость от окорока повлияла на убийство, он носит ее с собой в будущем, чтобы повторить условия успеха.

Мы можем, пожалуй, различить момент, когда магия впервые закрепилась в человеческом уме, рассмотрев, как использование оружия и ловушек первобытным охотником ослабило его чувство механической непрерывности работы. В борьбе с добычей тело к телу успех или неудача понимались полностью; но с использованием оружия и ловушек это стало зависеть от качества этих вспомогательных средств и от его навыка в обращении с ними: все более и более зависеть по мере увеличения числа шагов между первой подготовкой и событием; на любом из которых непредвиденные обстоятельства могли сорвать его планы. Отсюда непреодолимое желание укрепить и застраховать каждый шаг своей задачи; и чтобы удовлетворить это желание, возникла магия.

То, что магия должна зависеть от предположения, что «вещи, связанные в мысли, связаны в факте», кажется непонятным, пока мы не рассмотрим, что мысль, в которой они связаны, является суждением относительно фактов. Но как возможно судить так глупо? Абсурдная ассоциация понятна; с ней ничего не поделаешь; но суждение — это не пассивный процесс. Что ж: логик мог бы интерпретировать этот случай как ошибку в применении индуктивных канонов: у эскимоса было два примера: (а) нет кости от окорока, нет тюленя; (б) кость от окорока, тюлень: или, опять же, в обстоятельства своей экспедиции он ввел кость от окорока, и последовал тюлень. Следовательно, ношение кости от окорока было причиной получения тюленя. Он не читал Милля и не знал, какие меры предосторожности следует принять, прежде чем делать такие выводы. Ум должен был начать таким образом; и после многих тысяч лет возможности ошибки в эмпирическом суждении начали осознаваться, и каноны были сформулированы. Опыт каждого человека на каждой стадии жизни, личной или социальной (вероятно, вызывающий унаследованную предрасположенность), постоянно внушает ему веру в некоторую связь предшествующего и последующего, что каждое событие возникает из других. Но что именно в предшествующем определяет событие, никогда, в практических делах, не может быть точно известно. В определенных случаях, где применим метод, мы можем проанализировать следствие на тенденции сил по величине и направлению; или мы можем иногда воспроизвести его с помощью точно контролируемого эксперимента. Но там, где эти ресурсы подводят нас, как они часто делают в практических делах, мы мало уверены в том, что охватили все или даже главные условия любого события, которое нас интересует. Дикарь ничего не знает о методе и, следовательно, чувствует меньше недоверия. Он узнает кое-что об условиях успеха в охоте; это биологически необходимо ему, как и тигру; выживают только те, кто их узнает. Он знает, что должен иметь оружие, насколько возможно эффективное, должен идти в среду обитания своей добычи, не должен быть услышан, или увиден, или учуян. Но со всеми предосторожностями он иногда терпит неудачу; следовательно, должно быть какое-то другое условие, которое он не понимает. Отсюда все, что наблюдается, или любое слово или действие, за которым случайно следует успех, могло быть средством к этому успеху.

И если это однажды было, это всегда будет: не то чтобы он думает об этом в таком общем виде. Но даже животные, как только они усвоили последовательность, доверяют ей. Собаки и кошки учатся быстрее морских свинок; обезьяны быстрее собак и кошек; человек еще быстрее. Но ни в коем случае не было бы никакой пользы в обучении, если бы оно не приводило к действию, как если бы опыт был обобщен. В обобщении нет никакой тайны; оно спонтанно и только ждет языка, чтобы выразить себя; трудная вещь для приобретения — это осторожность. В отсутствие метода единственным критерием истины является относительное постоянство в опыте — per enumerationem simplicem — ошибочное, но широко эффективное; что требует времени и практики. Первобытная магия — это неосторожное, невыраженное обобщение; и условия таковы, что ошибку нельзя легко обнаружить. Пока дикарь следует инстинктивному, традиционному и приобретенному знанию, которое у него есть об охоте, практики, основанные на неверных суждениях, но не мешающие традиционному искусству, такие как ношение с собой кости, или кристалла, или наличие особого узора на его колчане, не могут повредить его успеху; могут добавить к нему, увеличивая его уверенность: так что пока успех длится, нет ничего, что могло бы навести на мысль о ложности суждения. Серия неудач может заставить охотника выбросить свой талисман или (на более поздней стадии магии) отнести его знахарю, чтобы тот его «подлечил». Сколько тысяч раз магия могла начинаться таким образом и снова терять свою хватку, прежде чем человеческий ум стал хронически заражен ею!

Точно так же с амулетами: любая необычная вещь, которая случайно оказывается у человека, когда на него нападает леопард или змея, от которых он спасается, может быть сохранена как защита от будущих опасностей. И с обрядами: любой жест или действие, как бы не относящееся к делу, которое случайно предшествует успешному усилию, может быть повторено, чтобы восстановить все предшественники успеха. Так же и с происхождением заклинаний. Это общий импульс, и вполне спонтанный, сопровождать действие словами, побудительными или восклицательными. Если охотник делает это, успешно поражая копьем, он в следующий раз повторит слова: они тогда становятся заклинанием. Итак, во-первых, существуют практики ношения амулетов, повторения слов, повторения действий; затем, вместе с этими практиками, вырастают верования относительно природы их эффективности, их добродетели; и гораздо позже обнаруживается, что некоторые из практик, по-видимому, включают определенные общие принципы, о которых дикарь никогда не думал.

Пытаясь представить себя на месте такого человека, мы не должны упускать из виду эмоциональное возбуждение, которое определяет его суждение. Именно интенсивность его желания успеха, его беспокойство о нем заставляют его хвататься за то, что может быть средством к нему, и цепляться за него: он не видит, как это действует, но не пойдет на риск, упустив это. Поскольку то, что верно для первобытной охоты, верно для всех начинаний — что мы знаем некоторые условия успеха, но далеко не все — и поскольку мы все часто находимся в этом положении — удивительно, что мы так мало прибегаем к магии. То, что многие люди делают это в Лондоне, общеизвестно.

§ 4. Магическая сила и первобытные идеи причинности

Магия — это единообразная связь событий, зависящая от некоторой безличной силы, которая не имеет реального существования. Какие причины заставляют людей верить в такую силу? Во-первых, все неизбежно воспринимается всеми (и, вероятно, в некотором смутном виде высшими животными) как центр сил. Его вес, когда мы пытаемся поднять его; инерция, когда мы толкаем его, или когда он движется, и мы пытаемся остановить его; степень твердости, когда мы ударяем или хватаем его; эластичность, когда согнутая ветвь дерева отскакивает; колебание потоков и подъем волн; падающие деревья, лавины, водяные смерчи, ураганы: обо всех этих вещах человек должен думать, как он делает о других людях и животных, в сравнении с его собственной силой или бессилием. В их действия и реакции он вчитывает такое напряжение и усилие, какое он сам чувствует, борясь с ними или сцепляя одну свою руку с другой; и поскольку их действие полно сюрпризов, он не предполагает, что знает все, что они могут сделать.

Но, далее, напряжение, проявляемое некоторыми объектами, особенно деревьями; шумы, которые они издают, скрипя и стоная на ветру; визг и стон самого ветра, угрозы и шепот моря, гром и рев потоков: все это возбуждает Einfühlung или эмпатию, иллюзорную симпатию к вещам, которые не чувствуют. Их голоса, больше, чем что-либо другое, я полагаю, наделяют их для нашего воображения внутренней жизнью, которую г-н Маретт удачно назвал анимизмом (Animatism), и которую не следует путать с анимизмом, который раньше приписывали всем детям и всем дикарям — верой в то, что каждый объект приводится в действие духом, или даже что он обладает сознанием, подобным нашему. Какая правда была в этой доктрине, полностью покрывается анимизмом.

Опять же, дикарь знаком с невидимыми силами, некоторые из которых, по-видимому, действуют на расстоянии. Ветер — великий тип невидимой силы; тепло, звук, запах также невидимы и действуют на расстоянии; свет костра действует на расстоянии, распространяясь по прерии или в глубины леса; и молнии исходят из облаков. Во сне человек посещает какое-то отдаленное охотничье угодье и возвращается мгновенно; расстояние и время искажаются или уничтожаются; и если вы можете действовать там, где спите, почему не там, где интенсивно представляете себя?

Следовательно, в опыте есть множество аналогов, с помощью которых дикарь может представить свой талисман как вещь-силу, которая действует невидимо и действует на расстоянии. Австралийские знахари «бросали свои джойя (злая магия) невидимо, «как ветер», как они говорили». Талисман действует на расстоянии, как снаряд; он действует для человека, который владеет им, как его копье, и опасен для других, которые не практиковались с ним. Иногда, действительно, магические вещи не имеют владельцев и опасны для всех: злокачественное влияние излучается от них, как жар огня или зловоние трупа. Таковы два камня, описанные г-нами Спенсером и Гилленом как отмечающие место, где старик и две женщины умерли за нарушение брачного табу. «Они настолько полны злой магии, что если кто-либо, кроме стариков, подойдет близко, это убивает их. Время от времени очень старый человек идет и бросает камни и кусты на это место, чтобы подавить злую магию». Это как если бы кто-то накрыл огонь или труп. И, далее, магическая сила может существовать в рассеянном виде, как темнота, жара, холод, эпидемическая болезнь, племенное беспокойство, не обязательно привязываясь к какой-либо конкретной вещи. На Западных островах пролива Торреса неудачи могут быть признаками неудачного состояния вещей в целом. Рыбак, обычно успешный, однажды потерпев неудачу в своей задаче, был подавлен; но когда вскоре после этого в его деревне умерли две женщины, он был утешен; поскольку это показало, что неудача была не его виной. Течения этой магической силы, благоприятные или неблагоприятные для вещей в целом, можно увидеть в приливе и отливе, росте и убывании луны, и в ходе времен года. От этого образа мышления всего один шаг до концепции маны, как ее называют в Меланезии: orenda ирокезов, manitou алгонкинов, wakanda омаха. Это сила чудесного и таинственного в мире, которая становится особенно явной в магии и в действии духов. Подобные понятия встречаются во многих регионах на различных стадиях культуры, но нигде (я полагаю) на самых низких стадиях; так что неразумно рассматривать это как первый источник идей о сверхъестественном. Это слишком всеобъемлющее обобщение, чтобы найти выражение среди дикарей. Арунта дошли до обобщения злой магии под названием arungquiltha. Но мана — это обобщение всех воображаемых сил суеверия, смутных и таинственных; как «причина», в популярном употреблении, является обобщением всех предполагаемых «сил» природы.

Обряды также действуют на расстоянии посредством невидимой силы; ибо эта сила принадлежит языку жестов, а простейшие обряды — это жесты. И так же заклинания; ибо желания, команды, угрозы, выраженные словами, действуют на людей на расстоянии посредством невидимой силы; и заклинания — это не что иное, как такие выражения, понятые особым образом, как имеющие ту единообразную эффективность, которая является магией. Заклинания, будучи понятыми как силы, овеществляются; так что благословения или проклятия цепляются за свои объекты, как гирлянды или как загрязняющие лохмотья.

Магическая сила, таким образом, — это понятие, полученное из опыта естественных сил и используемое для объяснения событий, которые являются необычными, чудесными, таинственными, не поддающимися интерпретации тем здравым смыслом, который является кумулятивным результатом обычных событий. Она накладывается на более старую и более широкую презумпцию причинности и ожидается, что она будет проявляться с той же единообразностью; так что, если законы ее могут быть обнаружены, она обеспечивает основу для искусства магии. Настолько магия далека от того, чтобы быть источником веры в причинность! Но я говорил о «более старой и более широкой презумпции причинности»; ибо (как было показано) определенный постулат о том, что все процессы мира могут быть проанализированы на принципе причины и следствия, никогда не может прийти в умы первобытных людей; и даже нам самим он редко приходит на ум, за исключением научных дискуссий или логических упражнений; но мы всегда действуем так, как если бы доверяли ему, и так же делает дикарь, и так же делает собака. Презумпция подкрепляется каждым моментом обычного опыта; и без нее никакая последовательность жизни невозможна. Эта необобщенная презумпция определяет все мысли и действия, механические, анимистические или магические. То, что силы, подразумеваемые в суеверии, обобщаются в таких концепциях, как мана, прежде чем принцип причинности получает выражение, обусловлено преобладанием необычного, чудесного, таинственного в привлечении внимания.

В нашем современном анализе механической причинности есть четыре требования: (1) каждое событие имеет причину; (2) причинность единообразна; (3) причина — это совокупность необходимых условий следствия (и никаких других); (4) причина пропорциональна следствию. В уме дикаря эти требования также смутно признаются: (1) он ищет причину для всего: (2) он ожидает, что она будет действовать единообразно: (3) он верит в восстановление всех условий следствия, как видно из его приготовлений к охоте, или войне, или браку, или чему бы то ни было, что у него на руках; но он гораздо более невежественен, чем мы, относительно того, какие условия являются необходимыми и решающими: (4) он смутно знает, что причина пропорциональна следствию; ибо (а) он преуспевает в создании эффективного оружия и т. д. механическими средствами; (б) он очень восприимчив к «иллюзии размера-веса», в два раза больше, чем мы, и это подразумевает приспособление усилия к предполагаемому весу; (в) он повторяет заклинание, чтобы усилить его, или объединяет талисман, обряд и заклинание в одном нападении, подразумевая, что большая сила должна быть направлена против большего сопротивления; и так далее.

Причинность, таким образом, предполагается повсеместно: как анимизм и магия влияют на скрытую концепцию? Что касается анимизма, (1) он кривит душой относительно единообразия причинности; ибо хотя призрак или дух действует из человеческих мотивов, никто точно не знает, каковы его мотивы. Его можно задобрить, умолять, даже угрожать; но результат не всегда отвечает желанию: есть кажущийся каприз или свободная воля, с последующей потерей уверенности и неприятным чувством, которое ведет к реакции в пользу контроля над богом или призраком посредством магии. (2) Призрак сначала — это просто человеческая сила, высвобожденная из видимого тела, но все еще имеющая свое собственное тело, через которое он может производить различные эффекты. Но страх перед призраком немедленно наделяет его сверхчеловеческой силой; и со временем он становится все более и более могущественным, вплоть до всемогущества; так что он может сам по себе вызвать любое событие; и, следовательно, «совокупность условий» становится ненужной для причинности: не должно быть никаких видимых условий: происходят чудеса; возможно творение из ничего. (3) Для такой силы «пропорциональность причины и следствия» становится почти бессмысленной; но не совсем, ибо есть степени силы духа; и то, что один не может сделать, более сильный может.

Что касается магии, она имеет большое достоинство (1) сохранения единообразия причинности. Но (2) она портит презумпцию причинности, включая в общее предшествующее нереальные условия, а именно силы обрядов и заклинаний; и порождая склад ума, который делает невозможным их устранение. Охотник использует все ресурсы своего искусства в охоте; он также практикует обряды и заклинания. Чем он обязан своим успехом? Мы могли бы предложить, чтобы он попробовал охоту без обрядов; но он боится; и если бы он попробовал, его позитивизм, вероятно, рухнул бы при первой же неудаче в убийстве. Что ж, тогда пусть он попробует обряды без охоты; но он не такой дурак: и, если бы он был, знахарь сказал бы ему, что, конечно, он должен «использовать средства». (3) Магия ослабляет чувство пропорциональности между причиной и следствием, признавая предшественники, которые по своей природе неизмеримы. В своей замечательной работе «Языческие племена Борнео» г-да Хоуз и Макдугалл отмечают, что иногда говорят, что люди низкой культуры «не имеют концепции механической причинности, и что каждый материальный объект рассматривается ими как одушевленный»; но они не думают, что это можно правдиво сказать о каком-либо из народов Борнео. В строительстве домов, лодок, оружия, ловушек они имеют тонкое понимание вовлеченных принципов. Тем не менее, мы находим, что эти искусные ремесленники верят, что могут замедлить лодку врага, повесив под одну из ее скамеек кварцевую гальку. Точно так же болоки из Конго, сделав хорошую каноэ, перед спуском на воду ударяют его по корме топором, «чтобы снять вес». А фиджийцы, еще лучшие лодочники, верят, что положить корзину горьких апельсинов на каноэ снижает его скорость.

Поскольку возможность действия на расстоянии все еще является предметом споров, дикаря, возможно, нельзя уверенно поправлять по этому постулату.

Если есть какая-то правда в вышеизложенном описании скрытых идей или презумпций дикарей относительно причинности, ясно, что магия (а также анимизм) не помогала, а препятствовала развитию этих идей. Несмотря на (или, возможно, из-за) некоторые обманчивые сходства с наукой, магия есть и всегда была врагом науки.

§ 5. Магия и тайна

Магия начинается с незнания некоторых условий желаемого события и принятия (из-за совпадения) всего, что фиксирует внимание как способствующее общему предшествующему. По мере того как предполагаемые условия событий становятся все более разнообразными, возрастает склонность рассматривать что угодно как возможную причину чего угодно другого. Отсюда безграничное подозрение всякий раз, когда происходит интересное событие, предшественники которого не являются знакомыми и явными. Чем необычнее какое-либо происшествие, тем больше оно должно возбуждать внимание и быть склонным вызывать подозрение; и первое прибытие путешественников или миссионеров среди дикого племени — это событие настолько беспрецедентное, что оно вполне может вызвать преувеличенные подозрения и поведение, которые при сообщении искажают нормальное отношение ума племени. На это следует сделать скидку.

Однако в магии причинность никогда не прослеживается; поэтому она становится таинственной. Чувство тайны возникает, когда что-то возбуждает удивление, удивление уступает место любопытству, любопытство сбито с толку, и удивление возвращается со страхом. Магическая сила инертного объекта, такого как черная галька или зуб акулы, или кости, направленной на жертву, или копья, которым размахивают, но не бросают, и которое тем не менее наносит рану, хотя и невидимую, — это нечто неизвестное или таинственное. То есть, это просто воображаемое действие, которое остается неясным и непостижимым по сравнению с воспринимаемым действием копья, брошенного в оленя и убивающего его видимой раной. Дикарь имеет адекватное практическое знание последнего процесса; первого — только смутный аналогический образ. Он чувствует разницу, и что магия таинственна; и тайна, будучи общей для всех магических процессов и глубоко впечатляющей (особенно в черной магии), становится тем, что мы называем «фундаментальным атрибутом» магии, пронизывающим всю апперцептивную массу, которая сформирована магическими верованиями человека. Поэтому все, что возбуждает чувство тайны, стремится быть ассимилированным этой апперцептивной массой и подтвержденным как магическое; точно так же, как масса наших научных знаний ассимилирует и подтверждает любое положение, которое имеет атрибуты научного закона. Отсюда дикарь принимает таинственные средства европейского врача как магические; и он готов рассматривать как магическое и бояться чего угодно — скалы, дерева или водяного смерча, — что какой-либо чертой возбуждает его чувство тайны. Магия, таким образом, не возникает из тайны; но, возникнув, она апеллирует к чувству тайны; и тогда все остальное, что является таинственным, стремится стать магическим.

Поскольку магия таинственна, чем она таинственнее, тем могущественнее она должна быть. Отсюда иностранная магия более страшна, чем доморощенная; древняя магия более могущественна, чем современная; пробормотанные заклинания, или формулы на странном языке, или на том, чье значение было утеряно, более эффективны, чем понятная речь; письменные знаки и числа имеют подчиняющий престиж; стихи более тонки, чем проза (ибо поэты везде уважаемы); колдун более впечатляющ в маске, чем с открытым лицом, в припадке, чем в трезвом состоянии; и операции в темноте, которые должны возбуждать скептицизм, усиливают доверчивость.

Массы идей, обладающие этим таинственным качеством, образуют относительно диссоциированные системы, которые оказывают сопротивление всем идеям, которые его не имеют, и, следовательно, тому, что мы называем «объяснением». Отсюда консервативный, неприступный характер магии и ее легкий союз с мистицизмом. Сопротивление объяснению может дойти до отрицания настоящего опыта; как когда человека видят убитым оружием или падающим деревом, и все же его смерть приписывается колдовству: страх перед колдовством стал фиксированной идеей.

§ 6. Волевая магия

Магическая сила присуща вещам, обрядам и заклинаниям без учета человека, который их использует; они могут быть проданы или переданы, и тогда служат новому владельцу. Но большая часть всех известных магических операций зависит от действия какого-либо лица, человека или духа, который приводит их в действие; и обряды и заклинания с самого начала, по своей природе, являются личными действиями.

На более поздних стадиях магии, несомненно, считается, что простое желание или волеизъявление может быть эффективным: в Корнуолле вам до сих пор говорят, когда вы простужены или устали, что вы «выглядите wisht», то есть как будто вас сглазили и вы чахнете (это значение обычно забыто). Но мне кажется невероятным, чтобы такая идея была первобытной. Люди, которые при наложении наказаний не различают случайные и преднамеренные правонарушения, не могут считаться приписывающими силу психическому процессу как таковому; и я не смог найти в отчетах об очень отсталых племенах ни одного случая магии желания, не подкрепленной магическими инструментами. Д-р Хэддон говорит, что среди восточных островитян пролива Торреса в силу слов и проекцию воли очень верят. Юноша, который ухаживает, добывает кусок черной лавы, имеющий значимую форму, и смазывает его кокосовым маслом и т. д.; он также смазывает свои собственные виски и думает как можно интенсивнее о девушке, и повторяет заклинание всякий раз, когда видит ее, используя имена Сагаро и Пикаро, жены и любовницы героя Сиды. Теперь, с этим сложным аппаратом талисмана, обряда и заклинания, сколько остается на долю желания или проекции воли? Он, несомненно, усиленно думает о девушке; но это не требует волевого усилия: по крайней мере, в этом климате волевое усилие быстро истощается при попытке думать о чем-либо другом. Г-н Уикс в своей книге «Среди каннибалов Конго», описывая народ несколько более высокой культуры и гораздо более развитого анимизма, чем туземцы пролива Торреса, объясняет нервозность при испытании ядом даже тех, кто невиновен в каких-либо гнусных практиках, спрашивая: «Ибо кто не желал когда-либо чужой смерти?» — и признанной доктриной, что человек может быть полон злой магии, не зная об этом. Из этого, кажется, можно сделать вывод, что простое желание может быть эффективным. Но не справедливо; ибо человек, полный злой магии, — это воплощенный талисман; и такой человек может действовать, не желая, как часто бывает с дурным глазом. Во всяком случае, эти случайные желания в Конго не доходят до волеизъявления; малейшего желания достаточно для спускового крючка таких взрывных личностей. В Японии тоже гневный дух живого человека может наложить проклятие, неизвестное ему самому.

Тем не менее, с прогрессом магии преднамеренные желания могут приобрести независимую силу. Человек, практикующий злую магию и желающий секретности, имеет сильный мотив верить (то есть существует причина его веры), что его молчаливое желание обладает силой невидимого действия на расстоянии; и путь, которым он приходит к этой вере, вполне ясен: ибо заклинание — это магическая сила; это также выраженное желание или команда; и, если пробормотано, оно скорее более, чем менее мощно, чем когда произнесено вслух. Почему бы тогда не «пробормотать про себя» или просто подумать?

Из этого вырожденного понятия волевой работы мы должны отличать личную силу опытного колдуна во всей его магической деятельности. Все, что человек делает с талисманом или заклинанием, как бы с инструментом или оружием, может быть сделано с большей или меньшей концентрацией энергии и мастерством в исполнении; и один человек будет явно превосходить другого. Успех зависит от того, чтобы делать все возможное; следовательно, от воли. И магия часто требует мужества и находчивости; но в развитии искусства она зависит еще больше от знаний; в чем колдун имеет обыкновение хвастаться. Ибо колдовство — это самая уважаемая способность первобытной учености: знать все заклинания и обряды, искусства гадания и медицины, происхождение и истинное имя всех опасных вещей, что дает контроль над ними: и это универсальное убеждение, что знание — это сила.

§ 7. Эволюция магии — прямая магия

Из простых начал, описанных таким образом, магия, как и все остальное в мире, продолжает расти и дифференцироваться. Она растет за счет удлинения заклинаний от кратчайшего желания или команды до многих стихов; за счет расширения обрядов от взмаха ветви для вызова ветра до австралийских церемоний Интичиума, которые продолжаются много дней; за счет накопления амулетов мешками; за счет соединения обрядов с заклинаниями и их повторения три раза или какое-то другое священное число. Она дифференцируется, будучи примененной и адаптированной ко все большему количеству целей: от охоты (если мы предполагаем, что она начинается там) до войны и любви; до рождения, брака и смерти; до причинения болезней и их излечения; до защиты собственности и обнаружения (или сокрытия) кражи; до навигации, строительства, сельского хозяйства, заботы о стадах и отарах, добывания дождя, обновления силы солнца и связывания влияния Плеяд. В то же время магия, изначально практиковавшаяся (мы можем предположить) индивидами, начинает вовлекать заботу и сотрудничество семей, кланов и племен; и возникает различие между тем, что мы называем «белой» и «черной» магией: практиками, которые направлены на благополучие племени или какой-то его части, и практиками, предназначенными для удовлетворения частных страстей без учета их влияния на сообщество.

Можно заметить определенные стадии (не всегда последовательные) в развитии магии: во-первых, простая и прямая защита себя или товарищей от других лиц или вещей, штормов, болезней и т. д.; или, опять же, прямое нападение на такие враждебные силы — посредством амулетов, заклинаний или обрядов. Во-вторых, косвенная или драматическая магия, действующая не на самих лиц или вещи, а (ожидая того же эффекта) на их имитации, или на отделенные части или принадлежности; как в известном устройстве изготовления восковой фигуры человека и расплавления ее в огне для его уничтожения. В-третьих, союз магии с анимизмом, ведущий к колдовству, экзорцизму и церемониям, связанным с религией, — обсуждается ниже в шестой и седьмой главах. В-четвертых, смешение магии с наукой, как в астрологии и алхимии — упоминается в седьмой и десятой главах.

Прямые магические обряды начинаются очень простыми способами, вероятно, с жестов: как указать на человека в угрозе; выбросить открытую руку в отведении зла; царапать воздух за спиной человека, как это делают австралийские женщины. Это становится все более и более сложным как результат большого изучения, посвященного вопросу, представляющему высший интерес: особенно после появления профессионального класса знахарей, с которыми изобретения накапливаются и становятся традиционными. Точно так же заклинания сначала — это просто желания, или команды, или предупреждения. Австралийский знахарь ветра кричит: «Пусть западный ветер будет связан». Южные массимы Новой Гвинеи имеют заклинание, чтобы открыть пещеру — «О скала, будь рассечена!» и, опять же, чтобы закрыть пещеру — «О скала, будь закрыта!» Ничто не может быть проще. Как заклинания поднимаются в поэзию и сочетаются с обрядами и амулетами, показано на полинезийском примере: человек болен чахоткой, которая называется Moomoo, посылают за знахарем. Он приходит, садится рядом с пациентом и поет —

“O Moomoo, O Moomoo!

I’m on the eve of spearing you.”

Затем, поднявшись, он размахивает копьем над головой пациента и уходит. Никто не смеет говорить или улыбаться.

Что касается амулетов, то простейшими, и, возможно, самыми древними из них являются мелкие камешки, такие как австралийские «балки» или кристаллы. На Папуа встречаются кварцевые амулеты, настолько могущественные, что даже владельцу небезопасно к ним прикасаться. В этой стране качества, делающие предмет подходящим для амулета, таковы: (1) сходство по контуру или иным образом с объектом, на который нужно воздействовать; (2) редкость; (3) необычная форма у не самых редких предметов: короче говоря, все, что привлекает внимание. Д-р Кодрингтон говорит: «Камень приглянулся человеку; он на что-то похож, явно не обычный камень; должно быть, в нем есть мана: он кладет его в свой сад; и хороший урожай доказывает, что он был прав». У эскимосов странные или любопытные предметы, которые никогда раньше не видели, иногда считаются приносящими удачу нашедшему; а амулеты носят в форме животных, на которых охотятся. Подобный вкус очень древен, если ту же цель служили те камни в форме животных, подправленные для усиления сходства, которые были найдены в значительном количестве во Франции и Англии. В сумке западноафриканского колдуна можно увидеть кусочек леопардовой шкуры, змеиной кожи, когти ястреба, кость мертвеца, листья определенных растений и т. д.; каждое из них обладает своей собственной силой, объединяя свои возможности в интересах грозного владельца. «Песнь о Роланде» описывает талисман, которому глава пэров Карла Великого, должно быть, был обязан немалой частью своей доблести — свой знаменитый меч:

“Ah! Durendal, most holy, fair indeed!

Relics enough thy golden hilt conceals:

Saint Peter’s Tooth, the Blood of Saint Basile,

Some of the Hairs of my lord, Saint Denise,

Some of the Robe, was worn by Saint Mary.”[132]

Я не могу назвать это честным боем и удивляюсь, что, будучи так вооружен, он вообще мог быть смертельно ранен злодейскими ордами Махума и Терваганта, какими бы многочисленными они ни были.

Влиятельным порождением первобытной магии является табу. Табу — это опасная природа человека, вещи, действия или слова, воспринимаемая как мотив для того, чтобы не прикасаться к ним, не произносить их или не вмешиваться в них. Опасность может либо заключаться в самой природе человека или вещи, либо быть навязана им. Вождь, например, и все, что ему принадлежит, обычно является табу в силу присущей ему священности: он, как конголезцы у г-на Уикса, полон злой магии. Таким образом, идея талисмана была расширена и стала включать определенных людей. Во многих племенах она включает всех женщин; но поскольку делать их всегда табу — слишком много для человеческой природы, с ними обращаются как с таковыми только периодически, или когда мужчине предстоит подвергнуться дальнейшей опасности, которая с большей вероятностью причинит ему вред, если он уже заражен злой магией. Это очень ясно видно в случае, описанном профессором Селигманом: в Яме воинам запрещалось спать со своими женами перед битвой; иначе «лук и стрелы принадлежат другому парню, он учует тебя, он застрелит тебя, тебе не повезет». Тем не менее, учитываются и физические последствия (которые могут объяснить суеверие): ныряльщик за жемчужными раковинами должен воздерживаться аналогичным образом; потому что, иначе, «человек будет сонным». Воздержание, требуемое от женщин для обеспечения безопасности своих мужей, когда те находятся на войне или охоте, может быть связано с верой в «симпатию» или «причастность», как если бы муж и жена находились в каком-то таинственном раппорте; но, глубже, возможно, здесь был расчет. Когда магические табу общепризнаны и вызывают страх, становится возможным использовать их в социальных целях: нельзя быть уверенным, что каждое магическое соблюдение имело свое происхождение в магической вере. Так, пищевые правила австралийских племен состоят из табу на употребление определенных продуктов женщинами и молодыми мужчинами и явно разработаны в интересах геронтократии: так почему бы не основать вымысел на магии в интересах отсутствующих мужей?

Святость или опасность вождя, вероятно, объясняется, во-первых, тем, что он действительно опасен; но, во-вторых, биологическим преимуществом для племени уважать его, что ведет к отбору тех племен, среди которых возникает уважение к вождю. Поскольку биологическая адаптация — это всегда не более чем движущееся, колеблющееся равновесие, это чувство иногда становится чрезмерным, вплоть до безумия. Все, к чему прикасается вождь, становится табу; только несколько священных слуг могут приближаться к нему; он может быть таким образом доведен до беспомощности. Это один из природных сдерживающих факторов тирании. Такова сила табу, что один маорийский соплеменник, будучи голодным, увидев еду у дороги и съев ее, узнав, что это остатки трапезы священного вождя, немедленно заболел и умер. Оскорбление было фатальным — как только о нем стало известно. Опасность женщин приписывалась их слабости; общение с ними должно ослаблять, и поэтому оно запрещено, когда требуется напряжение сил. Профессор Вестермарк связывает это с «ужасом перед кровью»; очень вероятно; но другие вещи могут способствовать этому. Жизнь женщин отделяет их от мужчин и приводит их к своего рода масонству и общности интересов, в которые мужчины не допускаются; дифференцирует их менталитет, пока результат не становится таинственным и, следовательно, магическим: сексуальный оргазм, будучи более похожим на боль, чем на что-либо, что не является болью, одновременно притягательный и отталкивающий, приобретает тот же характер. Убийцы и скорбящие, опять же, подвержены табу, либо потому, что к ним прилипает таинственное качество и скверна смерти (магический мотив), либо потому, что их преследуют призраки усопших.

Существуют несчастливые слова, произнесение которых является социальным проступком: слова дурного предзнаменования, но особенно имена умерших людей, демонов, а иногда и богов; ибо люди склонны приходить, когда их зовут, и, если призыв задуман в соответствии с магией, они, безусловно, придут. Точно так же существует много действий, которые кажутся нам совершенно невинными, но в том или ином племени должны избегаться всеми, кто желает процветающей или хотя бы спокойной жизни. Индейцы папаго в Мексике запрещают девушке в определенное время чесать голову или даже касаться волос рукой; для чего может быть оправдание в священности головы; но ее брат в то же время подпадает под то же ограничение. Этот случай кажется типом многих табу, будучи обусловленным исключительно подозрительностью и тревогой: встревоженной матери, которая видит, как ее сын чешет голову, напоминают о его сестре, которая не должна этого делать; ее страхи возбуждаются, и она запрещает действие, которое вызывает ее страх: это табу. Пиша о племени банту, М. Жуно говорит: «Чаще всего табу необъяснимы». Таковы и наказания, которые ожидают за их нарушение: наказание редко соответствует преступлению. Преждевременное облысение, неудача на охоте или рыбалке, фурункулы, хромота, дизентерия — могут отомстить за поедание дикой утки или брак внутри запретного круга. И если что-то подобное случается с человеком, его могут обвинить в нарушении табу; и это доказывает истинность веры в табу.

Помимо вещей, которые по своей магической природе опасны и поэтому являются табу, вещи, сами по себе безобидные, иногда могут быть сделаны табу просто путем объявления их таковыми, или путем установления символического уведомления о том, что они таковы, или путем наложения условного проклятия на любого, кто вмешивается в них. Тогда они становятся опасными. Это обычный случай создания талисмана с помощью заклинания, передающего ему невидимую силу. Такие практики, особенно распространенные в Меланезии, часто полезны как дешевая защита собственности (например, в садах), но также являются средством вымогательства и тирании. Распространенность табу среди дикарей, кстати, позволяет им легко оценить нашу великую заповедь не работать в воскресенье.

§ 8. Косвенная или «симпатическая» магия

Использование амулетов, обрядов и заклинаний, будучи установленным в одной области — скажем, охоте — может быть распространено на другие по аналогии и подтверждается там таким же образом, а именно, продолжая делать все возможное. Получив амулеты и изучив или изобретя обряды и заклинания, человек применяет их, но в то же время ведет войну или занимается любовью так хитро, как может, возделывает свой сад, заключает сделку и так далее, и приписывает все хорошие результаты магии. Сначала, я полагаю, все такие действия были прямыми, направленными на человека или вещь, на которую нужно повлиять. Чтобы убить врага, кость мертвеца указывали или зуб крокодила бросали в его сторону (хотя, вероятно, не на его глазах). Чтобы отогнать злую магию, выражалось пожелание — «Пусть меня не поймает острый амбар»; или чтобы прогнать вредителя, отдавался приказ, как на Борнео: «О крысы, воробьи и вредные насекомые, идите кормиться на пади людей вниз по реке». Но пришло время, когда магия стала также осуществляться с помощью косвенных и чисто драматических практик, обрядов, исполняемых и заклинаний, произносимых не на человека или вещь, на которую нужно воздействовать, а на какой-то заменитель, или представителя, или символ; и это должно было произойти довольно рано; ибо драматическая магия встречается в Австралии. К этому виду магии относятся широко распространенные методы воздействия на изображение человека или что-либо, назначенное представлять его, или на остриженные волосы, остатки пищи или следы вместо него самого; или завязывание узлов, чтобы связать, или развязывание их, чтобы снять проклятие. С заклинаниями косвенный метод менее распространен, но замечательные примеры его встречаются на низком уровне культуры. Ябим из Новой Гвинеи, чтобы способствовать росту своего таро, рассказывают историю: «Однажды человек, работавший в своем поле, пожаловался, что у него нет побегов таро. Затем прилетели два голубя из Паума. Они съели много таро, сели на дерево в поле и ночью изрыгнули все таро. Так человек получил столько побегов, что даже смог продать некоторые из них другим людям». Здесь, таким образом, простая история об исполненном желании подставляется в качестве заклинания вместо самого желания и ожидается, что она окажет тот же эффект на урожай; и поскольку это, действительно, правда, любая неудача в этом вряд ли будет обнаружена. Но такие практики кажутся нам более глупыми и менее многообещающими, чем даже прямая магия. В чем может быть их смысл?

Косвенность обряда делает его более таинственным и магическим, и это рекомендация. Более того, его драматический характер доставляет воображаемое удовлетворение, которого должно быть достаточно, чтобы инициировать такую пантомиму снова и снова. Среди нас многие люди склонны драматизировать каждую ситуацию своей жизни; разыгрывать в воображении свои любови, свои мести, свои возможности самовыражения и получать удовлетворение от таких воображений даже в ущерб своей воле — удовлетворение без усилий или опасности. Но хотя этот импульс может инициировать пантомимическую магию, он вряд ли может поддерживать ее при отсутствии какого-либо более глубокого удовлетворения. Вера в ее эффективность, опять же, однажды установленная, эффект внушения на жертву черной магии (которая каким-то образом осведомлена о том, что было сделано против нее) может иметь последствия, которые кажутся подтверждающими обряды; но это может произойти только тогда, когда вера в эффективность таких практик уже преобладает. Сила внушения зависит от веры; она не может создать веру. Мы должны вернуться к совпадению. Если бы, действительно, требовалось немедленное и полное совпадение, если бы, когда кто-то практиковал на жизни врага, ничего меньшего, чем его скорая смерть, не подошло бы, совпадения могли бы быть слишком редкими, чтобы дать необходимое подтверждение. Но если приемлема какая-то меньшая травма, и если она не обязательно должна последовать немедленно; если задержка не на два или три дня, а на два или три месяца приведет событие в пределы удовлетворения; и если степень травмы может варьироваться от смерти до сильного падения, или какой-то неудачи в охоте со стороны жертвы, или ссоры с женой; если даже (как часто бывает) несчастье с кем-либо из его семьи может быть достаточным — подтверждающие совпадения будут довольно частыми. Должно быть, конечно, много разочарований; но они мало что значат, потому что конкретная практика поддерживается общей верой в магию; потому что люди желают верить и боятся не верить; потому что неудачи объясняются какой-то ошибкой в выполнении обрядов, или противодействием высшей магии, или вмешательством враждебных духов.

Особыми причинами для практики и веры в косвенные операции черной магии являются их большая секретность и, следовательно, большая безопасность, а также большее удовлетворение любви к хитрости: что последнее (я думаю) объясняет многое из той проработанности, которая отличает эти представления.

В развитии косвенной магии очень многие из ее практик, по-видимому, включают то или иное из предположений, часто называемых принципами симпатической магии, а именно: мимесис и причастность: (1) что воздействие на подобие или представление, или по аналогии, влияет на человека, или объект, или процесс, имитируемый или представленный, как если бы он был атакован напрямую; и (2) что часть или принадлежность кого-либо может, в любом магическом предприятии, быть заменена целым. Среди дикарей эти принципы (как уже было сказано) являются лишь скрытыми формами процедуры, молчаливо предполагаемыми, а не сформулированными, и не могли быть источником практик, а должны были постепенно устанавливаться ими; но когда вошли в моду понятия научного упорядочения, они были обнаружены и явно сформулированы ранними врачами и алхимиками, в чьих мыслях магия и наука не были четко дифференцированы.

Предполагалось, что эти принципы являются естественными следствиями законов ассоциации (или воспроизведения) идей. Согласно «закону сходства», идея одной вещи часто заставляет нас думать о другой, которая напоминает ее: отсюда мысль о враге, как предполагается, заставляет меня думать об его изображении, или вид его изображения заставляет меня думать о нем. Согласно закону «смежности», любые две вещи, будучи увиденными или обдуманными вместе, впоследствии мысль или вид одной из них заставляет меня думать о другой: отсюда мысль о враге заставляет меня думать о его следе, или его след напоминает мне о нем. Возможно. Но не должна ли была быть долгая подготовка идей, прежде чем мысль о враге пробуждает во мне эти конкретные ассоциации, а не многие другие? И если они придут мне в голову, как законы ассоциации объясняют мою поразительную веру в то, что помещение его изображения в огонь, или вонзание шипа в его след, или выкапывание его, принесение домой и помещение в печь сделает его хромым или поразит его какой-то изнурительной болезнью? Должна быть какая-то система идей, чтобы определить эти конкретные суждения.

Некоторые, опять же, предполагают, что дикари не могут отличить сходство от идентичности, часть от целого; так что изображение кажется им всерьез тем же самым, что и человек, или его обрезки ногтей — тем же самым, что и он сам. Тем не менее, несомненно, что в своей повседневной жизни они делают эти различия, и что иначе они вообще не смогли бы справиться. Если, таким образом, в определенных случаях и в магии (что является всем, что нас сейчас касается), они действуют или говорят так, как если бы не могли провести такие различия, это должно быть из-за приобретенной неспособности в этой связи; точно так же, как в некоторых случаях они страдают от приобретенной неспособности признать, что их убеждения опровергаются опытом; то есть какая-то навязчивая идея или диссоциация мешает им сравнивать факты; хотя иногда может быть просто то, что обычные формы речи мешают выражению различий, которые действительно существуют среди их идей.

Было высказано предположение, что предполагаемая сила миметической магии покоится на вере в то, что, как тень или отражение человека подразумевает его присутствие, так и его изображение. И мы увидим, что в некоторых случаях это объяснение недалеко от истины, хотя оно не может служить для всех случаев; поскольку изображение, на которое воздействуют в любом обряде, не обязательно должно быть сходством (конечно, оно никогда им не является) — палка подойдет, если объявлено, что она представляет жертву; и, более того, его присутствие не требуется при выполнении обрядов, которые действуют на расстоянии. Какая правда есть в этом взгляде, была лучше выражена профессором Ирьё Хирном: а именно, что единство или солидарность существует между всеми лицами и вещами, которые находятся друг с другом в отношениях контакта или сходства, из-за определенной магической добродетели; и что эта солидарность не разрушается никаким нарушением физической непрерывности. Забрать плащ человека, или прядь его волос, или остаток его пищи не прерывает магическую непрерывность, которую контакт установил с человеком: что-то от него, его добродетель, остается с этим. И таким же образом изображение его содержит что-то от его добродетели; ибо для незрелого ума изображения или картины — это не что иное, как излучения или декортикации самой вещи, истечение, подобное эпикурейским εἴδωλα. Отсюда кости святого и его картина передают его добродетель преданному тем же процессом: оба являются проводниками какой-то эманации от него самого. В этой теории много правды.

Когда анимизм призывается для объяснения магии, эта добродетель или эманация человека склонна объясняться как его душа или ее часть. Дикарь не любит, когда его фотографируют, опасаясь, что вы можете забрать его душу. М. Жуно говорит, что банту рассматривают фотографию как «обнажение души»; г-н Дорси говорит, что ни один дакота не позволил бы сделать свой портрет, опасаясь, что одна из его душ [из четырех] останется на снимке, вместо того чтобы отправиться после смерти в страну духов; г-н Карл Лумхольц говорит, что папаго отказывались фотографироваться, опасаясь, что часть их самих будет забрана и останется после смерти. И это трюк некоторых колдунов — держать зеркало, в котором они притворяются, что ловят души своих жертв; и, конечно, тени и отражения часто путают с душой. Так что если использование изображения в магии не подразумевает присутствия самого человека, обычно оно подразумевает присутствие очень важной его части. И это объяснение усиливается очевидным исключением; ибо некоторые малайцы, когда они делают изображение врага, чтобы добиться его уничтожения, считают необходимым перед началом операции заманить его душу в него с помощью мощного заклинания.

“Hither, Soul, come hither!

Hither, little one, come hither!

Hither, bird, come hither!

Hither, filmy one, come hither!”[147]

Не должны ли мы сделать вывод, что эти малайцы каким-то образом утратили общее убеждение и поэтому вынуждены идти на эти дополнительные хлопоты?

Если спросить, как этот отчет о деле может оправдать использование палки или камня вместо изображения человека, просто назначая его представлять его, ответ (я думаю) заключается в том, что палка — это символ. Поскольку изображения никогда не бывают очень похожи на человека и могут быть непохожими во всех степенях, палка — это своего рода предельный случай. Символ — это всегда остаток или напоминание о чем-то, что когда-то имело внутреннюю ценность, как изображение, тень или отражение имеет, будучи или участвуя в душе человека. Кроме того, это, возможно, молчаливое предположение магии (как и в других сферах жизни — включая философию), «что все, что для своей цели необходимо предположить, является реальным или истинным»: ситуация требует этого.

Что касается магической непрерывности между человеком и всем, что было в контакте с ним, веру в нее можно с некоторой уверенностью вывести из того факта, что она сохраняет его запах; и когда требуется анимистическое объяснение, естественно думать, что этот запах — это его душа или душа-субстанция, как аромат всесожжения — это его душа-субстанция, которая угощает богов.

Вера в участие изображения, или части, или принадлежности человека в самом человеке, или в его добродетели, или в его душе, должна давать обрядам черной магии большую часть субъективного удовлетворения, которое является тайным мотивом всей магии. Изображения, или обрезки ногтей, или что угодно еще идентифицируют человека, на которого нужно напасть; они фиксируют внимание колдуна, оживляют его воображение, направляют заклинание, кого поразить (как собаку натравливают на след), и усиливают радость воображаемой мести.

Существует, однако, много случаев, обычно классифицируемых как «симпатическая магия», которые невозможно без большого насилия объяснить таким образом; и я жалуюсь на эпитет «симпатическая», применительно ко всей косвенной магии, что он подразумевает это объяснение. Рассмотрим танцы буйволов манданов, охотничий танец и брачный танец; это имитации или драматические представления охоты на буйволов и их спаривания, которым они призваны способствовать: могут ли такие танцы быть интерпретированы как истечение или декортикации будущей охоты или спаривания? Или, опять же, история о мурене (процитированная выше, стр. 101) и ее оживлении приливом — является ли это излучением прорастания таро, которое, как ожидается, она ускорит? Такие случаи, которые довольно многочисленны, должны быть поняты на каком-то ином основании, чем «причастность».

Многие обряды и соблюдения, по-видимому, зависят от понятия благоприятных или неблагоприятных токов невидимой силы, которыми можно воспользоваться или на которые можно повлиять, чтобы достичь своих целей, в охоте, или в получении дождя, или в оплодотворении животных или урожая. Хорошо сажать семена или начинать любое предприятие, когда луна растет или прилив поднимается; ибо эти события показывают, что направление тока благоприятно для увеличения или процветания. Опять же, можно подстегнуть ток или усилить его, как при вызове дождя путем разбрызгивания воды в воздухе или прыжками, чтобы помочь урожаю расти. Подстрекать или помогать таким образом ходу природы — это не то же самое, что вызывать событие: дождь-колдун не претендует на то, чтобы добыть дождь в засушливый сезон; времена пахоты, посева, жатвы (какие бы обряды их ни сопровождали) не решаются магией. Много пантомимической магии лучше всего понимать как попытку установить такие токи причинности, а не как прямо причинную. Поскольку наблюдается, что примеры причины и следствия повторяются, пантомимическое убийство, или охотничий танец, или обряды плодородия могут рассматриваться как создание примера, которому, как ожидается, последует природа: заклинание мурены способствует жизненной силе, просто описывая пример оживления. Кай из С.-В. Новой Гвинеи считают, что если человек, упав на пень бамбука на тропе, ранит себя до смерти, это потому, что колдун, получив что-то, зараженное душой-субстанцией своей жертвы, размазал это по колу, воткнутому в землю, и притворился, что ранит себя на нем и стонет от боли. Вера подразумевает, что такие практики в ходу; и они, по-видимому, полагаются на предположение, что «то, что случается однажды, случится снова»; и что кто повторит катастрофу, определяется наличием среди условий чего-то, принадлежащего жертве в отсутствие ее самой. Не симпатией или причастностью действует «что-то, зараженное его душой-субстанцией»; а способствуя восстановлению, насколько это возможно, всех обстоятельств причины, подобной причине смерти человека.

В других случаях примерная причина может быть создана заменой подобных, которые не подразумевают причастности. Д-р Хэддон говорит нам, что на западных островах пролива Торреса лоза Куман ломается в сухую погоду, и сегменты выглядят как человеческие кости; поэтому они используются в магии. Аналогично, красная охра или какой-то другой краситель может быть использован вместо крови, так что скелет может быть окрашен им как средство поддержания его жизни. В китайской народной религии перед установкой нового идола его сначала несут в храм более старого, которого умоляют позволить части его души-субстанции переселиться в новый; затем, отнесенный в свой собственный храм и возведенный на престол, его руки, ноги, глаза, рот, нос и уши смазываются кровью или красной краской, чтобы открыть его чувства и привести его душу в отношение с внешним миром. Такая замена подобных верна в одном смысле; красная краска — это заменитель крови как цвета: магия требует, чтобы она также была заменителем другими способами; и, следовательно, это так. Таким образом, пух и перья, брошенные в воздух в австралийских обрядах дождя, являются заменителем облаков; в охотничьих обрядах манданов люди, замаскированные в шкуры буйволов, являются заменителем буйволов; и таким образом, путем замены, всегда может быть создана причина, которую, однажды запущенную в работу, природа вынуждена повторять в операции.

Не должны ли мы тогда признать два вида косвенной магии — симпатическую и то, что можно назвать примерной?

Возвышение колдуна как профессионального авторитета вносит много изменений в магическую практику и решительно меняет ее социальное значение. Он иногда экспериментирует с новыми обрядами и заклинаниями или с новыми версиями старых; он решает некоторые вопросы произвольно, как при наложении табу на еду; в целом, он развивает искусство в направлении своих профессиональных интересов, обучаясь колдовать, действовать, чревовещать, внушать, гипнотизировать и предоставлять оправдания для неудач; он начинает обучать новичков, формировать школу и устанавливать традицию, которая влияет на всю жизнь его племени. Насколько произвольные элементы входят в обряды, невозможно сказать, пока кто-то не обнаружит (как кто-то может) признаки, по которым их можно отличить. Тем временем, может быть много обрядов или ритуальных элементов, которые невозможно объяснить никакими известными принципами магии, потому что на самом деле они произвольны: все же такие вещи обычно должны быть имитацией других магических практик. Профессор Леуба предполагает, вполне вероятно, что обряды иногда могут быть приняты для снятия возбуждения, такие как танцы женщин, когда мужчины на войне. Это был обычай (например) арауканских женщин; и когда они танцевали, они сметали пыль своими веерами и пели: «Как мы сметаем пыль, так пусть наши мужья рассеют врага». Если это было произвольно изобретено, то по аналогии со многим из миметической магии: они подали пример того, что должно произойти, и подтвердили это заклинанием.

§ 9. Растворение магии

Несмотря на сильную склонность человеческого разума к магии, искусство, достигнув максимума силы и репутации, с течением времени теряет свое влияние и обнаруживается гниющим только в заводях и стоячих водах общества. Его сила не в зените в первобытном обществе, а гораздо позже, когда есть люди, обладающие огромным богатством, которые чувствуют себя неуверенно и обращаются за уверенностью к прорицателям и чудотворцам, которых они щедро подкупают, чтобы получить то, чего они больше всего желают. Но к тому времени магия смешивается с анимизмом. По мере того как гражданский порядок и материальная цивилизация преобладают, магия больше не призывается для повышения своей уверенности, потому что это обеспечивается регулярностью обычных дел. По мере того как положительные методы в войне, строительстве, торговле изучаются и практикуются, магические сопровождения таких предприятий, не будучи полностью отброшенными, могут становиться все менее и менее важными — то, что мы называем «пережитками», такие как разбивание бутылки вина о нос при спуске корабля на воду (забыто, что вино должно быть красным). Или они могут быть потеряны совсем без ущерба для индустрии; тогда как в экономике дикарей есть некоторый риск, что самое полезное ремесло, такое как гончарное дело, ткачество или строительство каноэ, может быть полностью прекращено, если из-за вымирания какой-то группы мужчин или женщин обряды и песни будут забыты, с помощью которых такой труд всегда был сделан успешным. Ибо кто доверился бы горшку или каноэ неосвященным?

Великие систематизации ониромантии, алхимии, хиромантии, астрологии неизбежно появляются поздно, потому что они включают конституцию науки; но по этой причине они вскоре дискредитируются, будучи противопоставленными позитивным наукам; когда, не будучи забытыми, они низводятся в то, что можно эвфемистически назвать «избранными кругами».

С ростом анимизма, опять же, чистая магия становится сравнительно редкой; ее соблюдения интерпретируются в соответствии с модным вероучением, больше не как приведение в действие оккультных, квазимеханических сил, а как требующие вмешательства духа или бога. Они становятся символическими: ритуал теперь не делает ничего сам по себе, а является знаком того, что делает бог или что желательно, чтобы он сделал. Тем не менее, магия часто берет реванш над анимизмом: сковывая таинственными единообразиями самого бога.

По своей природе магия включает качества, которые имеют тенденцию ослаблять ее (по крайней мере, ослаблять каждую ее конкретную форму) и приводить к ее упадку. Магические обряды и заклинания, в каком бы масштабе они ни исполнялись, — это вещи, которые нужно повторять, а то, что повторяется, механизируется и перестает жить. Обычай может поддерживать практику, обходясь без ее смысла; медленно практика (заклинание или ритуал) становится невнятной и испорченной. Экономия, «наименьшее усилие», — враг всякой церемониальности. Существует также тенденция к ослаблению обрядов по принципу (бессознательному, конечно), что «знак знака — это знак того, что означено»; благодаря чему смысл может быть замаскирован в символе ради секретности или даже ради вежливости. Профессор Вестермарк показал, как в Марокко полный обряд для предотвращения сглаза заключается в том, чтобы выбросить вперед руку с растопыренными пальцами и воскликнуть: «Пять в твой глаз». Но поскольку это слишком оскорбительно для обычного использования, вы можете вместо этого небрежно упомянуть число «пять»; или если даже это слишком прямолинейно, вы можете сослаться на «четверг», который оказывается пятым днем недели. В этом процессе есть большой риск забыть первоначальный смысл обряда или заклинания; и когда это происходит, мы остаемся с пустыми оболочками суеверий, такими как страх перед «тринадцатью», «пятницей», рассыпанием соли, прохождением под лестницей; ибо едва ли хоть одна душа знает, что они означают.

ГЛАВА V АНИМИЗМ

§ 1. Что такое анимизм?

Если, когда сплоченность охотничьей стаи ослабла, вера в магию, давая авторитет старейшинам, стала очень влиятельной и полезной в первобытных обществах, еще большей в последующей эволюции была сила анимизма. Ибо вера в призраков со временем привела к поклонению предкам, а затем особенно к поклонению предкам вождей или героев, некоторые из которых стали богами; и вера в богов укрепила авторитет вождей и королей, которые происходили от них, и помогла поддерживать единство племени или нации из поколения в поколение и из века в век.

В антропологии термин «анимизм» обычно используется для обозначения склонности дикарей и варваров, или людей ненаучной культуры, объяснять природные явления, по крайней мере, наиболее примечательные или интересные — погоду, рост урожая, болезни и смерть — как результат действия духов: (1) призраков (то есть духов, которые ранее были воплощены); (2) духов сновидений, которые временно покинули какое-то тело во время сна или транса; (3) невидимых, живых, сознательных существ, которые никогда не были воплощены. Это можно назвать гиперфизическим анимизмом. Иногда, однако, «анимизм» используется для обозначения предполагаемого отношения дикарей и детей ко всем вещам, одушевленным и неодушевленным, такого, что они спонтанно и неизбежно приписывают всему сознание, подобное нашему собственному, и рассматривают все действия и реакции природных объектов как добровольные и целенаправленные. И это можно назвать психологическим анимизмом. Эти два значения «анимизма» совершенно различны: одно дело рассматривать объект как движимый собственным разумом, другое — приписывать его движение или влияние отдельному агенту, который на время овладевает им; одно дело рассматривать объект как обладающий антропоморфным сознанием, другое — верить, что это сознание является отдельной силой, способной покинуть его и иногда возвращаться, или пережить его разрушение, или существовать независимо. Даже если бы доктрина анимизма во втором смысле была признана, осталось бы показать, как люди пришли к представлению, что сознание вещи может быть отделено от нее и существовать и действовать само по себе, и даже с большими силами, чем оно имело раньше — вопреки мнению дона Хуана,

“that soul and body, on the whole,

Were odds against a disembodied soul.”

Дикари не всегда рассматривают отделяемого духа как обязательно принадлежащего даже человеческой природе. Д-р Селигман пишет, что среди веддов немногие старики «были отнюдь не уверены, что все люди после своей смерти становятся яку» (истинными призраками). Влиятельные люди и медиумы становились бы таковыми; но для остальных в Годаталаве это определялось экспериментом. Обычного человека призывали вскоре после смерти и просили дать успех в охоте; и если тогда добывалось много дичи, он становился яка. Г-да Спенсер и Гиллен говорят нам, что, согласно гуанджи, у женщины нет мойдна (духовной части). Майор К. Х. Стиганд говорит, что «масаи не верят в будущую жизнь ни для кого, кроме вождей»; обычные мертвецы даже не хоронятся, а просто выбрасываются в кусты. Среди омаха, хотя каждый человек имеет дух, который обычно переживает тело, все же самоубийца перестает существовать. В Тонга души низшего ранга людей (тооа) умирали вместе со своими телами. Человеческий дух, таким образом, не обязательно считается вступающим в жизнь после смерти; еще меньше дух животного. С другой стороны, многие племена считают, что что-то присущее оружию, утвари, пище и другим объектам, «душа» или душа-субстанция, может быть отделяемо от них и отправляться в Аид или служить пищей духов, хотя сами вещи не рассматриваются как имеющие дух или разумную жизнь.

§ 2. Психологический анимизм

Эндрю Лэнг описывал дикарей как существующих в «смутном состоянии ума, в котором все вещи, одушевленные и неодушевленные, ... кажутся на одном уровне жизни, страсти и разума». Дети и другие незрелые люди часто считаются находящимися в том же состоянии. Что касается детей, указывается, насколько глубоко они обеспокоены куклами и лошадками-качалками, как страстно они поворачиваются, чтобы ударить стол после того, как ударились о него головой. Но, вероятно, теперь признано, что импульсивное возмездие столу, или ежевике, или запонке (небезызвестное цивилизованным людям) не подразумевает никакой веры в злобность или чувствительность этих объектов. Животные ведут себя так же. Т. Рузвельт сообщает, что слон был замечен в ярости разрушающим терновое дерево, которое укололо его хобот; и что в Америке он сам видел медведя, который закапывал тушу, потерял ее и перевернулся, нанеся ей яростный удар, как капризный ребенок. Более того, у детей такое поведение в значительной степени обусловлено внушением; поскольку предложение им ударить стол или что-то еще — это простой способ отвлечь их от их собственной боли. И, конечно, обращение с куклами, или лошадками-качалками, или тростями, как если бы они были живыми, — это игра. Такая игра включает интенсивную воображаемую веру, которая поначалу не четко дифференцирована от серьезности. Но эта стадия соответствует игре детенышей высших животных, пока они еще физически не способны завершить прелюдийные действия; и поглощающий интерес их игры выражает биологическую необходимость ее как средства развития их умственных и телесных способностей. К тому времени, когда дети вообще сравнимы с дикарями, их игра становится временным отношением, совместимым с резким переходом к фактам или даже с действиями, которые в разгар игры показывают, что иллюзия неполна.

У дикарей, точно так же, большая часть поведения, которое, как предполагается, выдает иллюзорный анимизм, даже в их простом восприятии вещей, на самом деле является приобретенным способом действия, во временном отношении, под влиянием веры-воображения, и совместимо с другими действиями, которые показывают, насколько неполна иллюзия. Эндрю Лэнг, после вышеприведенного отрывка, по-видимому, ограничивает его сферу словами «когда мифотворчество»: без сомнения, при мифотворчестве и при исполнении многих обрядов дикари говорят или действуют так, как если бы они верили в полном смысле, что объекты, с которыми они имеют дело, являются чувствительными разумными существами; и все же их эффективное поведение по отношению к ним является полностью позитивным. Они могут, например, кормить растущее растение риса кашицей; при сборе урожая говорить на секретном языке, чтобы рис не понял их и не встревожился, и приступать к его срезанию ножами, спрятанными в ладонях: но они действительно срезают его. Они несут его домой и собирают с почестями, и приходят время от времени, чтобы взять порцию для еды с торжественными соблюдениями: но затем они готовят и едят его. Их анимистическое отношение, следовательно, не является первобытной, спонтанной, необходимой иллюзией, а приобретенным, специализированным способом воображения и обращения с определенными вещами. Если бы не было возможности сочетать таким образом воображаемое с практическим, все колдовство и жречество были бы не чем иным, как чистым мошенничеством, каким оно часто кажется поверхностным наблюдателям. Обычно веры-воображения, которые имеют лишь косвенную биологическую полезность (скажем, в поддержании обычаев для обеспечения благополучия племени), не способны преодолеть непосредственные биологические потребности (скажем, в пище и крове); но часто они делают это в определенных пределах или в определенных направлениях, как в бесчисленных табу на еду, обычаях уничтожения имущества человека после его смерти, голодании или увечьях соплеменников на тропе войны. Всеобщее табу на рис не является немыслимым. Ибо это социально-патологические случаи; подобно саморазрушительным убеждениям индивидов и сект среди нас, таких как целители верой, которые в болезни взывают к своему богу вместо врача.

Дети, дикари и мы сами, в некоторой степени, спонтанно приписываем некоторым неодушевленным вещам, в нашем простом восприятии их (ибо это не имеет ничего общего с метафизикой панпсихизма), нечто большее, чем внешнее существование: рассматривая их как вещи-силы и, через эмпатию, как испытывающие усилие и покой, напряжение и облегчение, а иногда эмоции и боль. Именно для этого отношения к природе я принимаю термин г-на Маретта «анимизм»: как не приписывающий неодушевленным вещам или растениям в целом ничего похожего на человеческое личное сознание; а лишь смутное, фрагментарное, частичное сознание, достаточное, чтобы соответствовать нашему случайному опыту в обращении с ними. Возможно, те наблюдатели, которые сообщают в сильных выражениях об универсальном анимизме как о догмате племени, не имеют в виду ничего большего, чем это; например, автор, процитированный выше как пишущий в Американском бюро этнологии, который говорит (стр. 433), что согласно дакота, все — «самые обычные палки и глины» — имеет дух, который может навредить или помочь и поэтому должен быть умилостивлен. Было бы несправедливо по отношению к сторонникам психологического анимизма обвинять их в вере, что дикари повсеместно достигли такого прогресса в «психологии способностей», чтобы различать личность, волю, страсть и разум; особенно когда они добавляют, что дикари проецируют эти силы во все природные объекты из-за неспособности к дискриминации и абстракции; и, в то же время, очень хорошо знают, что в некоторых языках самых анимистических племен (например, алгонкин и нага) различие одушевленного и неодушевленного является основой грамматического рода.

Мы находим, соответственно, что некоторые исследователи прямо отрицают, что, по их опыту, дикари рассматривают все вещи как находящиеся на одном уровне жизни, страсти и разума. Д-р Кодрингтон говорит, что на Банковых островах ямс и подобные вещи не считаются имеющими какую-либо тарунга (дух) — «они не живут с каким-либо видом интеллекта»; и что меланезийцы не упускают возможности различать одушевленное и неодушевленное. Г-да Скит и Благден сообщают, что у семангов Малайского полуострова очень мало следов анимистических верований; и они рассказывают народную сказку о том, как самец слона говорит самке, что он нашел живой камень (панголин, свернувшийся в шар): «Свинья», — сказала самка, — «камни никогда не бывают живыми». Г-да Хоуз и Макдугалл говорят нам, что каяны вешают одежду и оружие на гробницу и, по-видимому, верят, что призрачные дубликаты этих вещей находятся в распоряжении призрака, но что такие дубликаты инертны (относительно) и их не следует путать с принципом интеллекта. «Душа» не подразумевает личность.

Чтобы быть ясным относительно анимизма, необходимо иметь в виду несколько способов веры: (1) гиперфизический анимизм, что определенные вещи имеют или одержимы сознательным духом, и что этот дух является отделяемой сущностью; (2) что вещи сами по себе сознательны (или полусознательны), но их сознание не является отделяемой сущностью; (3) что вещи не сознательны, но наполнены отделяемой сущностью, обычно называемой душой (лучше, душа-субстанция), которая может быть съедена духами или может отправиться в страну призраков вместе с ними; (4) расширение или ограничение этих верований на большее или меньшее количество классов вещей. Если эти различия не признаются, любой отчет о верованиях дикарей вряд ли может быть ясным и адекватным; но в целом мы можем принять, что когда путешественник говорит нам, что такие-то вещи, как считается, не имеют душ, и ничего не говорит о какой-либо вере относительно их сознания, он имеет в виду (за исключением животных) отрицать, что им приписывается что-либо похожее на человеческое сознание. И когда г-н Тордей пишет, что, согласно бахуана Верхнего Конго, есть две бестелесные части — доши, общая для человека, животных и фетишей, и бун, свойственная человеку — он, по-видимому, оставляет как нечто само собой разумеющееся, что растения и неодушевленные вещи не имеют ни того, ни другого и не являются сознательными существами; хотя, вероятно, некоторые из них имеют душу-субстанцию, поскольку одежда, оружие и пища хоронятся с трупом. Преподобный Дж. Х. Уикс говорит, что баконго Нижнего Конго приписывают дух только дереву нкаса (из коры которого получается яд для испытания) среди растений; и, аналогично, балоки, выше по реке, приписывают дух только дереву нка. Поскольку многие вещи хоронятся этими людьми в могиле или ломаются над ней, можно предположить, что вещи имеют душу-субстанцию; но из отрицания духов у растений и из молчания относительно психологического анимизма можно сделать вывод, что ни растения, ни неодушевленные вещи не рассматриваются как сознательные существа. Сэр Э. Ф. им Тёрн говорит нам, что материальные вещи всех видов, как верят туземцы Гвианы, имеют каждое тело и дух — очевидно, сознательный и злобный дух; «и что не все неодушевленные объекты имеют эту двойную природу, явно приписываемую им, вероятно, только из-за случайности, что ... дух еще не был замечен в некоторых случаях». Даже с этими гвианскими индейцами, чей анимизм, во всех смыслах, необычайно активен и обширен, их отношение — это приобретенный, специализированный способ воображения и обращения с вещами, которые привлекают их внимание и возбуждают их подозрения, а не первобытная, необходимая иллюзия; иначе не могло бы быть исключений.

Разумный взгляд, следовательно, заключается в том, что дикари различают себя и определенных животных, с одной стороны, и, с другой стороны, остальных животных, растения и неодушевленные вещи; и возводят второй класс в ранг первого, как сознательных агентов, только когда есть особые стимулы для этого. Найти все причины, которые возбуждают анимистическое отношение к вещам, было бы трудной задачей, но некоторые из них могут быть указаны. Начиная с анимизма, который действительно является первобытной и необходимой иллюзией, разумно ожидать:

(а) Что любое растение или неодушевленная вещь, принятая в качестве тотема, должна, по самому этому факту, быть наделена человеческим сознанием; хотя разум дикаря слишком непоследователен, чтобы мы могли сделать вывод, что это должно происходить всегда.

(б) Что все, что кажется движущимся или действующим спонтанно, как ветры и потоки и эхо, солнце, луна, планеты и падающие звезды, должно ощущаться как духовное агентство; особенно если оно вскрикивает с эмпатическим резонансом, как это делают ветры и водопады, деревья, терзаемые бурей, волны, огонь и ледяные поля, когда они ломаются весной; или если оно возбуждает страх, будучи необычайным и опасным, как гром и молния, вихри и водовороты, смерчи и вулканы. Д-р Спейссер пишет, что на Амбриме, когда вулкан активен, туземцы поднимаются на вершину и приносят жертвы, чтобы умилостивить его, бросая кокосовые орехи и ямс в кратер.

(c) То, что рассматривалось как обладающее магической силой, должно — после того как возникновение теории призраков (если предположить, что она возникла позднее) ввело в моду новый принцип объяснения — трактоваться как обязанное своей силой духу, либо через имманентность, либо через одержимость (два способа воздействия, которые могут различаться, а могут и нет), и таким образом становиться фетишем, а не просто амулетом или талисманом.

(d) То, что часто используется в ритуалах, особенно если к этому часто обращаются в заклинаниях или заговорах, должно становиться объектом почитания, склонным к олицетворению и возвышению до человеческого уровня или даже выше него в качестве сознательного агента: например, пади и рис в Индонезии, дерево испытаний в Конго, о которых уже упоминалось. Огненные палочки, используемые в ритуале жертвоприношения, часто обожествляются. В Индии раковина, веками использовавшаяся в религиозных обрядах, «постепенно стала почитаться людьми как инструмент, которому они поклонялись и к которому взывали». [172] «Странная религиозная черта [Ригведы], указывающая на глубокую древность, — это эпизодическое обожествление и поклонение даже предметам, созданным руками человека, когда они считаются полезными для него. В основном это жертвенные орудия». [173] Эта практика в Индии сейчас распространяется почти на каждый инструмент и утварь. Среди очень немногих неодушевленных богов чероки есть Камень, к которому взывает шаман при поиске потерянных вещей с помощью гальки, подвешенной на нитке; и Кремни, к которому взывают, когда собираются сделать надрез пациенту наконечником стрелы перед втиранием лекарства. [174] У апачей хеддонтин (пыльца рогоза) используется как жертвенный порошок почти во всех обрядах, олицетворяется и почитается молитвами. [175] Когда заклинания обращены к какому-либо объекту, аналогия с обращением к людям заставляет думать об этом объекте как о обладающем человеческим сознанием.

(e) Деревья и камни во многих частях света почитались как места обитания духов; вытеснив в сознании своих приверженцев призраков людей, чьи места захоронения они когда-то отмечали, но которые сами были забыты; и, вероятно, по аналогии с этими камнями, почитались и другие, в которых никогда не обитал ни один призрак.

(f) Там, где анимизм активен среди робких и подозрительных народов, считается, что все, что причиняет человеку вред, действует из злобы: как, например, среди индейцев Гвианы, которые настолько пугливы, что вместо того, чтобы идти на охоту в одиночку, они берут с собой женщину или ребенка. [176]

В таких условиях своего рода приобретенный психологический анимизм очень широко, хотя и очень неравномерно, распространен; но если бы он был всеобщим и единообразным, он сам по себе не мог бы объяснить гиперфизический анимизм — доктрину о том, что люди (или некоторые люди), некоторые животные, растения, места одержимы или населены духами, способными к отдельному существованию.

§ 3. Теория призраков

Гиперфизический анимизм легче всего понять как возникший вместе с верой в человеческих призраков. Причины этой веры были подробно изложены Гербертом Спенсером [177] и сэром Э. Б. Тайлором [178] способом, который, на мой взгляд, является убедительным. Среди этих причин преобладают сны, в которых умершие встречаются снова, как во плоти. Поскольку живое тело всегда было для дикаря сознательным «силовым объектом», при смерти эта сознательная сила покидает объект или труп. Это могло бы быть принято им как факт того же рода, что и утрата своей силы талисманом или амулетом (что, как известно, иногда случается), если бы не сны, в которых умершие продолжают жить. То, что эта сознательная сила, покинувшая тело, невидима, за исключением снов, не должно вызывать особого удивления, поскольку многие природные и магические силы невидимы.

Поскольку сон не является общим для двух людей в одно и то же время, на вещи, увиденные в нем, нельзя указать, а следовательно, и прямо назвать (в этом он напоминает субъективные переживания). Веками было невозможно рассказать сон как сон: не было способа отличить его от внешних событий ни для самого сновидца, ни (если бы это было возможно) при сообщении о нем другому. Он был далеко и встретил своего отца, хотя всю ночь лежал у огня! Поэтому, чтобы найти названия для описания таких вещей, люди обратились к другим способам, в которых они, казалось, имели двойное существование, — к теням и отражениям: которые в своем внезапном появлении и исчезновении, а иногда и в нечетких, иногда искаженных очертаниях, имеют некоторое сходство со сновидческими образами; и, вероятно, считается значимым, что тени и отражения исчезают ночью, как раз тогда, когда возникают сны. Тени и отражения не обязательно отождествляются с призраком, происходящим из образа сна, потому что их названия даются ему; но иногда это определенно так; поэтому человек, который, глядя в воду, случайно не видит своего отражения, может поверить, что его дух ушел и что он сам должен быть болен, и, соответственно, он заболевает; или если в полдень вблизи экватора он замечает, что у него нет тени, он может подумать, что его душа ушла, и побежать к знахарю, чтобы вернуть ее; и может считаться, что у мертвых тел нет теней. [179] Поскольку тело, даже лежащее на земле, отбрасывает тень, за исключением тропического полудня, вера в то, что оно не делает этого в какое-либо время, подразумевает приобретенную неспособность видеть то, что находится перед глазами; как иногда случается при гипнозе и других состояниях негативной галлюцинации.

Идея отделимой сознательной личной силы, или духа, который покидает тело при смерти, также служит, по мере своего укрепления, для объяснения сна, обморока, эпилепсии; и иногда любая болезнь приписывается частичному отделению или уходу духа; который, следовательно, врач должен «вставить» обратно, или поймать и вернуть; или (если я правильно помню отчет мисс Кингсли) он может даже предоставить другого из корзины с душами, хранящейся под рукой для таких случаев.

То, что теория призраков возникает не только из снов, но и подсказывается галлюцинациями и гипнагогическими видениями, весьма вероятно. В различных частях света дикарей описывали как людей, имеющих видения поразительной связности и убедительной яркости, которые, по-видимому, не были снами. [180] Но такие переживания, даже если они искусственно вызваны голоданием или наркотиками (как это бывает у многих племен), редки по сравнению со снами; и существует множество свидетельств влияния снов на эти дикарские верования. У некоторых племен сны рассматриваются как часть их объективного опыта; так что быть обиженным соседом во сне — это достаточное основание для того, чтобы отомстить, как только вы проснетесь; и поэтому увидеть мертвого человека во сне — это ясное доказательство его продолжающегося существования, и того, что либо он пришел к сновидцу, либо сновидец отправился навестить его.

Так, сэр Эверард им Тёрн говорит о туземцах Гвианы: их сны так же реальны, как и любые события их бодрствующей жизни; их действия во сне совершаются их духом: во сне они продолжают видеть мертвых — то есть их духов. [181] Аналогично, индейцы ленгуа (к западу от реки Парагвай) имеют большую веру в сны; в которых, как считается, дух покидает тело и делает на самом деле то, что приснилось. [182] Согласно чероки, сон о том, что вас укусила змея, требует такого же лечения, как и настоящий змеиный укус; иначе (возможно, годы спустя) на месте раны появится такое же воспаление с теми же последствиями. [183] Моту считают, что суа (призраки или духи) видны во сне, и что когда человек спит, его собственный суа покидает его тело. [184] «Лифуанцы верят в реальность того, что видят во сне, и находятся под его влиянием. Их умершие предки являлись во сне». [185] А полинезийцы Манатуки думали, что «сны были вызваны тем, что дух отправлялся в места, увиденные в них». [186] Можно было бы привести еще много таких свидетелей.

Психологи признают, что сны как непосредственный опыт имеют скорее характер восприятия, чем воображения. Дети склонны путать сны с реальностью. Только постепенно, с растущим знанием о непрерывности и связности хода событий, а вместе с тем и с требованием подтверждения свидетельств, сны стали отличать от бодрствующей жизни. Когда уже не предполагается, что все они реальны, некоторые все же считаются таковыми: диери, среди низших дикарей, различают видения как откровения, сделанные Кутчи (злым духом), и обычные сны как простые фантазии. [187] Но сны настолько впечатляют многих людей в их стремлении узнать больше, чем могут сказать им чувства и философия, что они продолжают надеяться, а следовательно, и верить, что сны, если они не дают знания об этом мире, все же могут быть откровениями другого, возможно, более реального; или, если не откровениями, то предвестиями в форме аллегории, которые может истолковать какой-нибудь ученый или вдохновенный Даниил; или, по крайней мере, знамениями добра или зла, которые берется объяснить древняя наука онейромантия. Сейчас существует новая и более многообещающая онейромантия, которая интерпретирует сны как указывающие не на будущее, а на собственное прошлое, главным образом забытое прошлое, и учит познавать себя: более многообещающая; ибо что, кроме опыта, может быть источником снов — по крайней мере, элементов сновидений? Некоторые из новых принципов интерпретации, однако, могут сравниться по неясности с древними.

То, что мертвые видны живыми во сне, является, таким образом, для дикаря фактом наблюдения; и поэтому продолжающееся существование мертвых для него не является в первую очередь сверхъестественным; хотя его можно назвать гиперфизическим, поскольку оно переживается только во сне, а не при дневном свете, и свободно от обычных условий времени и места. Но оно постепенно становится сверхъестественным, поскольку капризные инциденты жизни во сне ощущаются как «жуткие», поскольку то, что происходит только ночью, вовлекается в ночные страхи, и поскольку огромное облако воображений накапливается вокруг мертвых и заслоняет простые факты восприятия во сне, в которых зародилась вера. Это облако воображений, благодаря своему таинственному характеру и различным союзам с магией, распространяется и углубляется, пока не затмевает всю человеческую жизнь; оно, правда, обычно рассеивается здесь и там силами биологической необходимости, часто с помощью довольно смешных уловок; которые, однако, имеют то достоинство, что спасают человечество от уничтожения: но иногда оно гасит последний луч здравого смысла, обедняет верующего, ослабляет его, наполняет его дни и ночи ужасом, отдает его во власть самых жестоких или самых отвратительных практик, ведет его к убийству своих соплеменников, своих детей, своих родителей и к самопожертвованию в твердой надежде на воскресение.

§ 4. Распространение теории призраков на животных

Духи, однажды задуманные как объяснение действий людей и выживающие после их телесной смерти, могут по аналогии быть задуманы как объяснение действий любых других вещей в обстоятельствах, которые предполагают мотив для действия, и, следовательно, как обладающие или населяющие такие вещи, и способные отделяться от них, подобно призракам. Другие вещи уже являются, благодаря магии и аниматизму, «силовыми объектами», в некоторой степени сознательными, чьи силы могут быть способны действовать невидимо на расстоянии; и при смерти человека именно его сознательная сила покидает тело и становится призраком. Поскольку, таким образом, вряд ли найдется какой-либо природный объект, действие которого не могло бы в некоторых обстоятельствах показаться интерпретируемым через мотивы, особенно среди робкого и подозрительного народа, как мы можем установить какие-либо необходимые пределы для распространения анимизма? Более того, причины, наиболее влиятельные в установлении теории призраков для человека, напрямую требуют ее распространения на другие вещи. Ибо не только люди видны во сне, но также их одежда, оружие и утварь, а также животные, растения, местности. Если, таким образом, делается вывод, что мертвые, поскольку они видны во сне, продолжают жить в условиях, в которых они невидимы при дневном свете для обычных людей, как можно избежать вывода, что все виды вещей, артефакты, животные, растения, местности разделяют этот способ существования — что все имеют своих двойников? И «Почему бы и нет?» — мог бы спросить дикарь, поскольку буквально верно для всех вещей без исключения, что они иногда видимы, иногда невидимы. [188] Подобные выводы кажутся оправданными из союза призраков с тенями и отражениями, и того факта, что не только человек, но и все остальное имеет тень и отражение, и что их тени и отражения исчезают ночью, как раз тогда, когда сами вещи иногда появляются во сне. Более того, поскольку дыхание, пульс, блеск глаз, которые прекращаются в человеческом трупе, иногда отождествляются с ушедшим духом, те же процессы точно так же прекращаются при смерти животных; хотя, правда, здесь нет аналогии с неодушевленными предметами, а дыхание и кровообращение растений находятся за пределами наблюдений дикаря. Поэтому, хотя анимизм является умозрительной конструкцией, если бы конструкция была полностью обусловлена логикой аналогии, не было бы ничего удивительного в открытии, что вера «в то, что у всего есть призрак», так же универсальна и единообразна в человеческом роде, как если бы это была врожденная или примитивная вера. То, что, напротив, анимизм преобладает очень неравномерно среди племен людей; что во всех направлениях выводы, которые кажутся аналогически правдоподобными, не делаются; что вместо общей системы анимизма каждое племя имеет свой собственный анимизм; это удивительно и требует объяснения. Расширение теории легче понять, чем ее нерегулярное ограничение.

Имея в виду, что мы в настоящее время рассматриваем анимизм как веру в призраков, а не в духов вообще (к чему мы перейдем в § 6), я осмелюсь предположить, что, хотя сны, тени и отражения, безусловно, предполагают двойное существование всего, дикари никогда не приписывают настоящего призрака чему-либо неодушевленному, ни растениям, ни даже животным, если нет особой причины для этого; потому что только в случае с людьми это предположение достаточно интересно, чтобы захватить социальное воображение. Следовательно, даже если другие вещи появляются в мире призраков, они не имеют там никакого значения, кроме как в отношении человеческих призраков (или призракоподобных духов), которым они прислуживают. Соответственно, человеческие призраки занимают место в верованиях каждого племени, потому что люди вызывают привязанность, восхищение и страх, обладают ярко выраженной индивидуальностью; поэтому их помнят и о них рассказывают истории; и если их видят после смерти, об этом, конечно, сообщают. Факты делают более чем очевидным, что паралич внимания из-за страха является главным (хотя и не единственным) эмоциональным фактором веры в призраков; и какая еще вещь во всей природе может сравниться по вызываемому страху с ближним своим?

Вера в призраков, сбежавших и бродящих независимо от какого-либо нормально видимого тела, как социальное верование, вовлечена в практику сообщения и обсуждения снов, что становится тем же самым, что и рассказывание историй о призраках — первый и самый устойчивый мотив литературы. Истории могут быть эффективно рассказаны только о вещах, представляющих общий интерес; и поначалу такие вещи должны были быть узнаваемы слушателями и должны были обладать некоторой индивидуальностью. Следовательно —

(a) Животные, которые достигают такой индивидуальности, могут иметь призраков: (i) Животное, которое вызывает повсеместный страх, например, тигр-людоед. Мы должны отличать от таких случаев частые верования в то, что тигры, волки, акулы, змеи и т. д. являются духами или призраками людей или одержимы ими. (ii) Животное, которое вступает в отношения особой близости с людьми; такое как очень ручные собаки и свиньи, которые приходят, когда их зовут, среди баконго; [189] или охотничьи собаки, которые были специально «заговорены» среди балоки. [190]

(b) Животные, убитые на погребальных пирах, чтобы сопровождать умерших, имеют призраков в той мере, в какой это необходимо для этой цели; но, не имея индивидуальности и личного интереса, они не играют никакой дальнейшей роли в преданиях о призраках; они не «ходят» и не посещают вновь лунный свет. Так, тангулы говорят, что призраки, достигнув Казаирама (их Аида), находят ворота запертыми перед ними божеством Кокто; поэтому на погребальном пиру богатого человека убивают буйвола, чтобы его могучий призрак мог выбить массивные ворота этого жилища. Бедные призраки должны ждать снаружи, пока не придет богатый со своим буйволом; тогда они все врываются следом за ним. [191] Но мы ничего больше не слышим о буйволе. На Банковых островах свиньи, убитые на погребальном пиру, не имеют настоящих призраков, чтобы следовать за мертвыми в Паной, а только своего рода привидение; потому что они идут только для вида, чтобы их хозяин был хорошо принят там. [192]

(c) Считается, что животные, которые являются важной добычей для охотничьего племени, часто имеют призраков, на которых могут охотиться умершие соплеменники; или которых нужно умилостивить, когда один из них убит: призраков, например, тюленей и медведей эскимосы подкупают, чтобы они побудили других тюленей и медведей прийти и быть убитыми. Тюлень, говорят они, желает больше всего на свете глотка пресной воды; поэтому, как только его приносят на берег, ему в рот вливают ковш воды; иначе другие тюлени не позволят себя поймать. Полярный медведь (самец) желает кривых ножей и лучковых дрелей, или (самка) женских ножей и игольниц. Поэтому, когда медведь убит, его призрак сопровождает его шкуру в хижину охотника; и шкура вешается с соответствующими инструментами на четыре или пять дней. Затем медвежий призрак изгоняется магической формулой, забирает с собой души инструментов и хорошо отзывается об охотнике в стране медвежьих душ. Пока он в хижине, как почетный гость, не делается ничего, что ему не нравится в человеческих обычаях. [193]

(d) В развитии мифологии животные и монстры различных видов могут быть найдены населяющими страну теней; но это не настоящие призраки каких-либо конкретных существ, которые когда-то умерли в этом мире.

Этот список способов, которыми животные могут обрести призраков, не предлагается как исчерпывающий все случаи.

§ 5. Призраки и душа-субстанция

Призрак — это бестелесная душа, обладающая сознанием и силой на человеческом уровне или, как правило (потому что его боятся), выше него; но могут существовать бестелесные души, или души, способные к развоплощению, которые не имеют сознания или не имеют его выше уровня аниматизма. Даже если живое существо обладает сознанием, его посмертное явление может им не обладать; как свинья жителей Банковых островов, которая, хотя и является «выдающимся животным и признана разумной», не имеет настоящего призрака. Почти у всех племен считается, что все, что приносится в жертву богам или оставляется в гробницах умерших людей или у них, имеет своего рода душу; потому что, очевидно, духи не едят и не потребляют видимую пищу или утварь; однако для успеха обрядов необходимо предполагать, что духи удовлетворены; поэтому они должны забирать души подношений. И что может быть более правдоподобным рассуждением, чем утверждение, что, как твердые люди едят твердую пищу, призраки едят призрачную пищу? «Душа» таким образом предстает как своего рода призрак-субстанция, или призрак-тело. Ибо во сне усопшие видятся как во плоти; и, более того, аналогия требует, чтобы сознание призрака и сила призрака имели тело какого-то рода, и, конечно, такое, которое будет поддерживать в стране призраков те же отношения к другим вещам, что и смертное тело в этом мире. В стране призраков, или стране теней, или стране снов, субстанция всех вещей — это эта душа-субстанция. Иногда сила аналогии требует от племени верить, что для того, чтобы души вещей (таких как глиняные горшки или оружие) могли быть освобождены для сопровождения призрака в подземный мир, сами вещи должны быть «убиты», то есть сломаны; но другие племена не являются такими последовательными логиками; и в некоторых случаях, когда вещи, оставленные открытыми на могиле (не захороненные), ломаются, это может быть сделано для того, чтобы предотвратить их кражу.

Таким образом, любая вещь может иметь «душу» своего рода: относительно инертные вещи имеют относительно инертные души, но никогда — настоящих призраков; некоторые животные могут иметь призраков, особенно если они достигли определенной индивидуальности, но, как правило, только в той мере, в какой они воображаются прислуживающими человеческим призракам или духам. Поскольку слово «душа» часто используется как эквивалент «призрака», было бы удобно всегда говорить о душе, которая является пищей призрака или телом призрака, как о «душе-субстанции». [194] Душа-субстанция мыслится как материальная, хотя и тонкая и обычно невидимая. Душа-субстанция человека может рассматриваться не только как пронизывающая его тело, но и как заражающая все, чем он владеет или к чему прикасается: несомненно, по аналогии с его запахом; ибо запах человека — это личное качество, различимое собаками и (я полагаю) некоторыми дикарями и гипнотическими субъектами; и можно предположить, что зловоние его разлагающегося трупа передает его мужество и мастерство тем, кто его вдыхает. [195] А аромат жертвенного курения — это пища для богов. Действительно, Эллис прямо говорит, что на Таити пищу подносили ко рту трупа вождя; потому что, говорили они, у пищи есть духовная, а также материальная часть, часть, которую они могли обонять. [196]

Дикарские идеи, как правило, так мало продуманы и так нерегулярно продуманы разными племенами, что отношение вещи к ее душе-субстанции широко варьируется от одного племени к другому. Во многих случаях извлечение призраком или богом души-субстанции из подношения может повлиять на него так мало, что верующий или жрец приступает к пиршеству над ним; и я нигде не встречал идеи (которой требует логика), что такая метафизически выпотрошенная пища может питать только тело человека, а не его душу. Однако, поскольку поедание жертвы может быть актом общения с призраком, он тогда естественно извлекает благость только из своей доли. В других случаях поломка оружия и утвари, похороненных с трупом, подразумевает интимное единство между целостностью объекта и его душой-субстанцией; и преподобный Дж. Х. Уикс говорит о значительном богатстве, положенном в могилу баконго, что там, как предполагается, остается только оболочка или подобие чего-либо. [197]

Эта концепция души-субстанции, возможно, была важным вкладом в метафизику. Доктрина материальной субстанции достигается путем абстрагирования всех качеств вещей; но тогда ничего бы не осталось, если бы не эта почтенная идея чего-то невидимого и неосязаемого в вещах, в чем качества могут «пребывать», или что может служить для них «поддержкой»; так что, когда это убирается, остается только оболочка или подобие чего-либо. Но такой догмат встречается редко. По другой линии спекуляций эта душа-субстанция может стать Мировой Душой. Когда философы перестают мыслить духов имеющими тела, а считают их самой противоположностью тел, должна быть изобретена духовная субстанция, чтобы поддерживать их качества, чтобы поставить их на равную ногу реальности с телесными вещами; но поскольку нет готовой «духо-субстанции», созданной мудростью наших предков, эта концепция остается некомфортно пустой. Чтобы являться в виде призраков и обладать механической энергией, духи могут быть наделены «душой-субстанцией» как духовным телом; но это лишь тонкая материя. Их собственная субстанция должна быть соотносима с их надлежащими атрибутами как чистых сознательных существ, самой противоположностью тел; и, следовательно, нематериальна, непротяженна, проста, самотождественна, согласно «паралогизмам рациональной психологии». Но такие спекуляции ограничены философами и теологами: некоторые из которых, однако, утверждают (как будто возвращаясь к первоначальной дикарской идее), что дух является истинной субстанцией материальных вещей, по крайней мере, что материальные вещи зависят от духа или духов в своем существовании. Монисты, опять же, говорят, что существует одна субстанция как материи, так и разума, которая не является ни тем, ни другим в большей степени, чем чем-то иным. Локк очень честно называет это «предполагаемым

Пиша о магии, я указал на происхождение понятия силы; и если мой взгляд оправдан, оказывается, что эти знаменитые абстракции «сила» и «материя», форма и субстанция, дух и тело могут быть прослежены до дикарского ума. То, что дикари неспособны к общим и абстрактным идеям, мы видели, является иллюзией. Они необходимы для экономии в организации ума. Когда племя основывает свой грамматический род на различении одушевленного и неодушевленного, разве у него нет в каком-то смысле соответствующих идей? Но абстрактная идея является результатом долгого процесса диссоциативного роста из своих конкретных источников и должна существовать каким-то образом на всех стадиях этого роста, прежде чем ее отчетливость будет завершена соответствующим названием; и разумно предположить, что на каждой стадии роста она функционирует и влияет на ход мысли. Соответственно, ясно, что с очень ранних времен на мышление сильно влияли идеи силы, формы, духа и прочего.

§ 6. Призраки и духи

В то время как о некоторых племенах (например, индейцах Гвианы) говорят, что нет ничего, что указывало бы на то, что они «знают о каких-либо духах, кроме тех, которые находятся или когда-то находились в материальных телах», [198] о других нам часто говорят, что известны не только призраки, но и духи, которые, как заявляется, никогда не были воплощены. Крайняя форма теории призраков утверждает, что все духи были когда-то призраками, чье воплощение было забыто; но это излишне и, по-видимому, неверно. Достаточно того, что, вероятно, первоначальными обитателями мира духов были призраки; что некоторые из тех, о ком сейчас верят, что они не были призраками, когда-то действительно были таковыми; и что те духи, которые никогда не были призраками, — это поздние иммигранты, которые получили местожительство, будучи воображенными по аналогии с призраками. Следующий список указывает на более или менее вероятные причины, почему (A) призраки иногда стали рассматриваться как нечеловеческие духи, и (B) почему некоторые нечеловеческие вещи стали рассматриваться как духи или как одержимые духами, более или менее напоминающими человеческие.

A. Духи, которые были ранее призраками, но сейчас объявлены таковыми не бывшими:

(a) Призраки, чья прежняя жизнь была забыта просто из-за течения времени. Память о мертвых среди многих племен не простирается дальше трех или четырех поколений. Если тогда призрак какой-то необычайно впечатляющей личности случайно запоминается, когда все его родственники и современники были забыты, он кажется отделенным от человеческого рода. И если его имя было именем какого-то природного объекта, его призрак, согласно гипотезе Спенсера, может теперь рассматриваться как дух этого явления. Но что касается гипотезы Спенсера, [199] хотя она дает такое правдоподобное объяснение многого в поклонении природе реальными фактами о работе дикарского языка и мышления, что мне кажется неразумным сомневаться в том, что она имела некоторые из эффектов, которые он прослеживает, все же меня все больше убеждает, что большинство случаев поклонения природе объясняются более конкретными причинами.

(b) Диссоциировать призрака от человечества особенно легко, если его гробница была забыта или если у него нет гробницы. Поскольку у утопленников нет гробниц, они легко становятся водяными демонами. Гробницы часто должны забываться вследствие миграций. В Центральной Меланезии признаются как призраки, так и духи; но на западе поклонение направлено главным образом на призраков, на востоке — главным образом на духов. Поскольку миграция шла с запада на восток, гробницы предков больше не могут быть указаны восточными островитянами, и поэтому их призраки могли стать духами. В Тумлу (северная Новая Гвинея) есть храмы духов (все женского пола), отличные от призраков предков, и на перилах лестниц, ведущих к этим храмам, есть декоративные фигуры обезьяноподобных животных; архитектура храмов указывает на прежнюю высшую культуру. [200] Поскольку в Новой Гвинее нет обезьян, эти фигуры и храмы могут указывать на прежнее проживание в лучших условиях на Яве или Борнео; и духи, с которыми они связаны, могут быть призраками предков, чьи гробницы и другие земные следы были забыты при миграции.

(c) Мы можем увидеть другой способ, которым призрак может стать чистым духом, если предположим, что как призрак он достиг некоторой меры поклонения, но что с появлением новых богов (путем завоевания или благодаря репутации более полезных) или из-за того, что он сам слишком хорош, чтобы стоить поклонения, его обряды были заброшены, а легенда забыта. Тогда его больше не помнят как призрака или предка.

(d) Может считаться почетным для бога отрицать, что он когда-либо был человеком.

(e) Построение мирового мифа делает необходимым начать где-то с кого-то; и кем бы ни стало первое существо, необходимо отрицать, что оно когда-либо было рождено. Но могут быть противоречивые истории: верховное существо центральных эскимосов — женщина, Седна, которая создала все живое; но другие традиции приписывают ей человеческое происхождение. [201] Аналогично, при составлении генеалогии богов-предков мы приходим, наконец, к тому, кто никогда не был рожден. Таков Ункулункулу зулусов, о котором обычно говорят, что он появился из зарослей тростника. [202]

B. Духи, которые никогда не были воплощены, но были воображены по аналогии с призраками, уже умилостивленными:

(f) Тотем может стать духом; в то время как, не имея сам человеческих предшественников, он вряд ли может быть призраком, как обычный смертный. Ничто не может быть более нерегулярным, чем жизнь тотемизма: у некоторых племен он, кажется, вымирает рано или оставляет малочисленные и сомнительные следы; у других следы его, кажется, остаются даже в условиях высокой культуры. По-видимому, там, где он выживает, тотем постепенно теряет свои звериные или растительные свойства, или большинство из них, и становится антропоморфным духом со своими мифами, по аналогии с героическими или патриархальными предками. Он достиг значительной степени индивидуальности; однако, благодаря ассоциации и традиции, все еще может придавать большую или меньшую священность своим животным сородичам (ср. гл. ix. § 8).

(g) Обращаться к любому объекту с заклинанием, как к человеку обращаются при вызове или команде, — это (как сказано выше) приближение к его олицетворению. Следовательно, зерно, рис, пади, нкаса или что-либо, что было объектом племенных обрядов и заклинаний — солнце и луна, земля, огонь, ветер, облака и дождь — возможно, долгое время находившиеся под влиянием и усиленные магией — склонны, когда анимизм овладел воображением человека, стать сначала воплощением, а затем владением духов; заклинания становятся молитвами, а обряды — религиозными церемониями или мистериями. Такие духи, поначалу почитаемые локально, могут с эволюцией племени или нации, растущим общением его деревень и централизацией его культуры в каком-либо городе быть освобождены от местных условий и обобщены в трансцендентных богов, либо каждый своего рода — зерна или вина — или еще более широкого влияния на сельское хозяйство или погоду. Метеорологические боги не теряют силы даже при широких миграциях; ибо они обнаруживаются правящими везде; и это может быть причиной их преобладания в высших религиях. Растения, из которых получают одурманивающие вещества, такие как сома или виноградная лоза, приводящие людей в состояние, напоминающее безумие или бред колдуна, который, как предполагается, одержим, особенно легко понять как источники вдохновения. Вера в духов растительности, возникшая каким-либо образом, может быть расширена в соответствии с обстоятельствами и менталитетом племени, пока каждый лес не станет населен дриадами.

(h) Природные объекты, которые поначалу рассматривались с благоговением и поэтому наделялись магическими силами — горные вершины, ущелья, водовороты, древние деревья — при анимизме становятся обителью духов; и эти, опять же, могут, по аналогии с другими, перестать мыслиться как чисто локальные. Среди мавров «джны, которые образуют особую расу существ, созданных до Адама, обычно считаются активными в случаях или в местах, которые вызывают суеверный страх, и во многих случаях они являются олицетворениями некоторых таинственных качеств в людях или безжизненных объектах». [203]

В каждом из этих случаев (f), (g), (h), однако, может быть предложено эвгемеристическое объяснение. Что касается (f), Спенсер, конечно, утверждал, что тотем-предок — это всегда человек, который носил имя животного и был смешан с ним после смерти; и д-р Риверс предположил, что некоторые боги, которые, кажется, произошли от тотемов, могут на самом деле представлять героев, у которых были такие тотемы. [204] Что касается (g), Грант Аллен предположил, что дух зерна или виноградной лозы — это всегда поначалу дух человека, на чьей могиле выросло растение. [205] А что касается (h), дух горы может быть призраком человека, который был похоронен на ее вершине; а дух водоворота — призраком человека, который утонул в нем. Действительно, некоторые духи могли возникнуть одним из этих способов, другие — другим; и что произошло в любом конкретном случае, может быть определено, если вообще возможно, путем изучения его конкретных обстоятельств.

(i) Абстрактные идеи могут на очень ранней стадии культуры быть олицетворены и рассматриваться как духи. Семанги, согласно г-дам Скиту и Благдену, олицетворяют Смерть, Голод, Болезнь; [206] а белоки, согласно преподобному Дж. Х. Уиксу, приписывают все личные качества помощи духов; так что если один человек борется лучше другого, это потому, что дух Эмбанда в нем. [207] Современные греки Македонии олицетворяют и умилостивляют Госпожу Оспу. [208] В десятой и последней книге Ригведы «обожествление чисто абстрактных идей, таких как Гнев и Вера, появляется впервые». [209] На более высокой стадии культуры мы находим Фидес, Фортуну, Конкордию и многих других. Такие вещи мыслятся как таинственные силы, и у них есть имена; и в этом они напоминают демонов. Почему тогда их не олицетворять и не умилостивлять, как демонов?

(j) Были указаны различные способы, которыми грамматические структуры языка, метафоры и другие фигуры речи могут влиять на рост мифологии.

(k) Поскольку анимизм был в целом принят, духи могут свободно изобретаться в объяснительных мифах. Калини верят, что гром и молния — это звон и вспышка браслетов на руках Кидилумаи, девушки, которая танцует на небесах, как раньше на земле, от радости приветственного дождя. [210] Было бы абсурдно предполагать, что она должна была когда-то жить на земле. Некоторые среди екои говорят, что Гром — это гигант, шагающий по небу; другие — что Гром — враг Молнии и, увидев ее, рычит, чтобы прогнать ее прочь. [211] Если свободное изобретение может порождать мифы, оно может изменять старые, с результатами, которые не всегда могут быть интерпретированы на основе общих принципов.

Наконец, любые духи, которые были антропоморфизированы по аналогии с призраками предков, могут быть дополнительно замаскированы путем придания им мифических семейных связей с предками и друг с другом, как это случилось с Вакхом и Деметрой.

§ 7. Как воображаются призраки и духи

Призраки и духи имеют те же качества и характеры, едят ту же пищу, появляются во сне, овладевают людьми и животными, помогают колдунам, насылают болезни, определяют успех охоты или сельского хозяйства. Поначалу они — твердые вещи, не по-настоящему бестелесные, просто невидимые для обычных людей при дневном свете; хотя собаки или свиньи могут видеть их даже тогда. Призрак настолько связан со своим трупом, что не всегда ясно, кто именно сбегает из могилы и ходит; и можно судить, ушел ли мертвец уже в Аид или все еще бродит по окрестностям, наблюдая, есть ли утром следы вокруг его могилы; и чтобы удержать призрака от хождения, можно наполнить живот трупа камнями, или сломать ему конечности, или похоронить его глубоко и навалить землю сверху; или можно сжечь его. В Юго-Восточной Австралии призраков можно услышать ночью, когда они прыгают с деревьев или с неба. [212] Можно услышать, как они говорят или поют, обычно тонкими голосами, как летучие мыши: как

“the sheeted dead

Did squeak and gibber in the streets of Rome.”

Духи могут иметь все принадлежности животного тела; ибо двое из них подстерегли австралийца и сделали из него колдуна, вынув его внутренности и заполнив полость внутренностями одного из них. [213] Они могут вступать в брак со смертными, как дьявол породил Калибана от ведьмы; и не так давно «инкуб» был очень беспокоен по всей Европе. Короче говоря, призрак или дух может действовать физически, точно так же, как человек, потому что у него те же органы; но с большей силой, потому что он таинственен и его больше боятся. И такие верования сохраняются среди людей, чья культура намного выше австралийской, как в борьбе Иакова с чем-то у брода Иавок, и убийстве Греттиром призрака Глама в Торхаллстаде; [214] и Эвтим, боксер, надев доспехи, победил призрака Ликаса в Темесе. [215] По сей день в Македонии существуют вампиры, или ожившие трупы (главным образом турки), которые ходят, душат людей и сосут их кровь. [216] «Мусульманский труп», — говорит Р. Бертон, — «частично чувствует в гробнице». [217] Кароки Калифорнии считают величайшим преступлением произносить имя умершего; ибо это заставляет разлагающийся скелет повернуться в могиле и застонать. [218] На самом деле, трудно думать о своем собственном будущем трупе как о полностью неодушевленном, и это добавляет некоторый дискомфорт к мыслям о смерти. Согласно Вундту, Körperseele, как eine Eigenschaft des lebenden Körpers, является отправной точкой анимизма, независимой от дыхания и сна, которые подсказывают идею свободной отделимой души, и, вероятно, предшествующей им. [219] Это смешение идей в народном анимизме кажется мне обусловленным (1) сильной ассоциацией призрака с трупом и совершением обрядов (которые должны происходить где-то, если вообще происходят) естественно на могиле или в связи с реликвиями; (2) проявлением призраков как видимых, говорящих, осязаемых тел во сне; (3) трудностью воображения духов живущими и действующими иначе, как в подобии тела (хотя нечеловеческие формы — обычно животные — иногда подставляются); (4) удобством таких воображений для рассказчика; (5) удобством их для колдунов и поставщиков мистерий, которые полагаются на такие воображения при создании иллюзии путем внушения. Веками смешение призрака с трупом может существовать в народном сознании наряду с более утонченным понятием души-субстанции, в которой призрак становится явным, в то время как нет попытки примирить эти воображения; и только благодаря метафизическим тонкостям о «разуме» и «материи» или мистическому отвращению к чувственности понятие чистого бестелесного духа без даже пространственных ограничений наконец освобождается от этих примитивных ассоциаций, частично и среди немногих людей. Тенденция к абстрактной концепции духа устанавливается, действительно, обычным путем «диссоциации» через веру в переселение душ. Ибо если дух может «овладевать» всеми видами тел — людьми, растениями, животными и т. д. — он независим от какого-либо конкретного тела; хотя все еще может считаться, что ему нужно какое-то тело. Там, где идея чистого духа была установлена среди образованных людей, тем, кто верит в призраков и забыл свою душу-субстанцию, становится необходимо объяснить, как дух может проявлять себя глазу, уху, носу, руке без физического тела, «материализуясь» как невидимый пар (скажем, собственное дыхание морозным утром), конденсирующийся в облако или росу; ибо сила аналогии как помощь мышлению или как замена ему еще не исчерпана.

Разнообразие верований, встречающихся то тут, то там в мире, не может быть объяснено без гораздо более полного знания местных обстоятельств, чем обычно доступно. Семанги говорят, что души красные, как кровь, и не больше зернышка маиса; [220] малайцы — что они парообразные, призрачные, пленочные сущности, размером примерно с большой палец; [221] в обоих случаях по форме напоминающие владельца. В других местах Индийского архипелага «одушевляющий принцип мыслится не как крошечное существо, ограниченное одной частью тела, а как своего рода жидкость или эфир, диффундирующий через каждую часть». [222] Менее образованные классы в Японии считают душу маленькой, круглой, черной вещью, которая может покидать тело во время сна. [223] Среди екои душа — это маленькая вещь, живущая в груди, пока человек живет; но при смерти она расширяется до полного роста тела. [224] Трудность нахождения души в теле заставляет некоторых мыслителей предполагать, что она должна быть очень маленькой, других — очень разреженной, тонкой, как тень, и невидимой, как дыхание.

В то время как многие дикари верят, подобно нам, что тело содержит одну душу и отдает одного призрака, екои верят в двух: одна одушевляет тело человека, другая овладевает каким-либо животным в буше или превращается в него. Три души — вегетативная, чувствительная и рациональная — хорошо известны европейской философии. Манданы думали, что у человека есть одна черная, одна коричневая и одна светло-окрашенная душа; но что только последняя возвращается к Владыке Жизни. [225] Наблюдатель, который сообщает нам это, также сообщает (стр. 484), что некоторые из дакота приписывают каждому человеку четыре духа: один, который умирает вместе с телом; один, который остается с ним или рядом с ним; один, который отчитывается за его дела и при смерти отправляется в мир духов; и один, который задерживается с маленьким пучком волос умершего, который хранится родственниками, пока они не смогут бросить его на землю врага, чтобы он стал бродячим, враждебным демоном. В Западной Африке тоже мисс Кингсли нашла четыре души: одна, которая переживает тело; одна, которая живет с каким-то животным в буше; одна, тень тела, которая ложится каждую ночь в тень великого бога и там восстанавливает свои силы; и, наконец, душа сна. Некоторые туземцы считают, что три последние являются функциями первой или истинной души; но знахарь лечит все четыре отдельно. Тень человека, его отражение, его имя, его тотем, его дыхание, его привидение во сне, его кровь, его труп — все это дает естественные отправные точки для таких спекуляций. Некоторые китайские философы считали, что «каждая из пяти внутренностей имеет свою собственную отдельную мужскую душу». [227] Я не нашел веры в шесть душ; но в Сибири алтайцы различают шесть частей или (вернее) состояний или стадий души; и это, вероятно, лишь еще одна попытка передать тот же смысл. [228] Г-н Скит сообщает, что, вероятно, в старом анимизме малайцев у каждого человека было семь душ; хотя сейчас они говорят только об одной; за исключением случаев использования заклинаний, когда к душам обращаются отдельно. [229] В религии Осириса, по-видимому, было еще большее число душ: например, имя, форма, сила, тень и т. д.: все воссоединяющиеся с бессмертным двойником мумии человека, если он оправдан на последнем суде. Проф. Видеман предполагает, что эти верования могли быть собраны из разных местных источников и сохранены из страха потерять что-либо, что могло бы быть правдой. В то время как донаучный ум часто обвиняют в смешении вещей, которые разделены, мы видим здесь противоположную тенденцию — овеществлять абстрактные аспекты и разделять вещи, которые в природе едины; и одной вероятной причиной этого является практический интерес лечения, а следовательно, и внимания к определенным аспектам человека и обращения к ним отдельно в обрядах экзорцизма, очищения, вызова, усиления, умилостивления.

Вера во внешнюю душу, которая существует отдельно от самого себя (хотя и отождествляется с самим собой во благо или во зло) в животном, в буше или где-либо еще, могла возникнуть из соединения души с тенью или отражением. Тень, действительно, прикреплена к человеку за ноги (кроме случаев, когда он прыгает), если видно целое; но она уходит ночью: она растягивается, когда солнце склоняется, далеко через равнину, а затем исчезает. Отражение совершенно отдельно и видно внутри водоема (как в зеркале), а не на поверхности, приближаясь к нам, когда мы продвигаемся, и удаляясь, когда мы отступаем: откуда легко понять, что сделать фотографию человека может означать забрать его душу. Если этот вид души может находиться на расстоянии нескольких футов, почему он не может быть намного дальше, если есть какой-либо мотив (например, желание секретности), чтобы желать или думать так? Если она может находиться внутри водоема, почему не внутри чего-либо еще? Что, в самом деле, становится с ней, когда мы отворачиваемся? То, что она должна быть в животном в буше, вполне разумно, если ваш тотем (даже если он неполно помнится как таковой) — это животное в буше, и если вы сами в некотором роде являетесь этим животным.

§ 8. Происхождение и судьба душ

Представления о происхождении душ иногда принимают форму причудливых мифов-объяснений. Семанги говорят, что души растут на «дереве душ» в мире Кари (их верховного бога); откуда их приносят птицы, которых убивает и съедает беременная женщина: души рыб и животных матери также получают, поедая определенные грибы и травы. [231] Здесь используется аналогия с ростом плодов: она настолько привычна, что не требует дальнейших объяснений. Предположение Лейбница о том, что монады являются «fulgurations continuelles de la Divinité» (постоянными излияниями Божества), [232] находится примерно на том же уровне мышления. В других случаях мы видим, как пробиваются к жизни идеи, которые до сих пор кажутся правдоподобными: таков широко распространенный догмат о том, что каждая ныне живущая человеческая душа является реинкарнацией предка, который мы находим в Австралии, Меланезии, на Борнео, в Манипуре, в Конго, в Северной Америке и других местах. Баконго, по-видимому, основывают свою веру в реинкарнацию отчасти на личном сходстве; на этом основании можно подумать, что ребенок обладает душой даже живущего человека; поэтому указывать на такое сходство неприятно, так как это подразумевает, что, поскольку ребенок обладает его душой, он должен скоро умереть. [233] Другая причина, которую они приводят в пользу своей веры, заключается в том, что ребенок рано начинает говорить о вещах, которым мать его не учила, и что это должно быть связано со старой душой, говорящей в новом теле. Однако альбиносы у баконго считаются воплощениями водных духов, и их очень боятся. Возможно, в некоторых случаях люди начинали называть детей именами своих предков, а позже делали вывод, что те, кто носит одно и то же имя, должны быть одними и теми же лицами. Платон полагал, что в силу своего рода закона психического сохранения в мире всегда должно быть одно и то же количество душ: [234] следовательно, должна существовать реинкарнация. То, что ничто не возникает абсолютно и не исчезает, хотя впервые было сформулировано в ионийской философии, обычно предполагается в мышлении дикарей; так почему бы этому не быть верным и в отношении душ?

Что касается судьбы душ, то среди человеческих племен, по-видимому, существует еще большее разнообразие верований, чем относительно их происхождения. Они могут проходить более чем через одну стадию развития: как на западных островах пролива Торреса, где человек после смерти становится сначала «мари», а затем «маркаи» с более определенным статусом; [235] или как у веддов, где человека сначала называют, без особой уверенности, «живущим», а всего несколько дней спустя, после испытания его добродетели, он становится «яка», [236] или подлинным призраком. Часто умершие реинкарнируют, но промежуток между смертью и возрождением может быть проведен в подземном мире, или в городе в лесу, или бесконечно долго в стране предков. Они могут превращаться в растения; как среди мафулу души стариков становятся большими грибами, растущими в горах: [237] но чаще в животных; возможно, в своих тотемов, или (с кажущимся капризом) в таких существ, как термиты или дикие свиньи; или (потому что крылья, кажется, подходят духу) в бабочку или пчелу; или в сов или летучих мышей, которые преследуют по ночам и обитают в пещерах, которые могут быть гробницами; или в оленей или бинтуронгов, потому что их видят на полянах возле гробниц; или в змей, потому что их видят выходящими из гробниц и часто заходящими в хижины, как будто возвращающимися в свои дома, и, кроме того, они сбрасывают кожу, тем самым олицетворяя обновление жизни. Они также могут стать звездами, или падающими звездами, или просто нагими демонами, или белыми людьми.

Только после веков размышлений о судьбе наших душ возникает в какой-либо систематической форме доктрина метемпсихоза, которая ныне преобладает на большей части южной и восточной Азии и была ранее известна в Египте и даже в Греции. Но в широко распространенных доктринах реинкарнации в людей или животных, или даже в растения, и в общем убеждении, что душа может странствовать и вселяться в любое тело, мы видим источники, из которых этот огромный поток суеверий собрал свои воды. Буддийское убеждение, что странствует не душа, а ее «карма» (или характер) создает новое тело, можно рассматривать как регресс от анимизма к магии; ибо что это, как не закон действия оккультной силы или свойства?

Хотя призрак переживает тело, и можно сказать (как это делают экои), что он не может погибнуть, и даже может быть приведена причина (как на архипелаге Бисмарка), что он имеет иную природу, чем тело, [238] он отнюдь не всегда бессмертен. Он может умереть, как бы естественной смертью, от забвения; или, поскольку потусторонний мир точно такой же, как этот, призраки могут сражаться друг с другом и убивать друг друга; [239] согласно тонганцам, призрака можно убить дубиной; среди баконго его можно уничтожить, сжечь его труп. [240] Считалось, что подавление призрака было первоначальным мотивом кремации; но западные тасманийцы кремировали своих умерших и вряд ли делали это, чтобы избавиться от такого мягкого анимизма, который, по-видимому, был присущ восточным племенам, которые хоронили своих умерших или оставляли их. [241] Однако они, по-видимому, избавились от него; тогда как в целом призраки переживают кремацию, потому что этот процесс не может положить конец сновидениям; и тогда может возникнуть убеждение, что сожжение необходимо для того, чтобы освободить душу из тела; и поэтому жена Периандра, тирана Коринфа, жаловалась ему на то, что ей холодно в мире призраков, потому что ее одежда была только погребена в гробнице, а не сожжена. [242] Согласно египтянам, призрак участвовал в каждом увечье тела и погибал вместе с его разложением. Можно полагать, что даже боги умирают, если ими пренебрегают, и зависят в своем бессмертии от увековечения своих обрядов и жертвоприношений. [243]

Пока жизнь призрака продолжается, его жилище может находиться в земле или небе, море или лесу, или в стране заходящего солнца, или в стране предков, откуда, как помнит племя, оно мигрировало. Прежде чем отправиться в эту неоткрытую страну, он может преследовать могилу или старый дом до погребения, или до тех пор, пока плоть не истлеет, или до поминального пира, или до тех пор, пока смерть не будет отомщена; или он может бродить по стране, как злобный демон, если его погребальные обряды не будут должным образом совершены. Может быть одно место для всех призраков, или два, или больше, в зависимости от их возраста, или ранга, или качеств (общительные или необщительные), или от того, были ли проколоты их носы; или в зависимости от способа их смерти — от насилия, самоубийства или колдовства. Должно пройти много времени, прежде чем наша посмертная судьба начнет считаться зависящей от морального характера (как это происходит при метемпсихозе); и даже тогда она варьируется в зависимости от местного представления о хорошем человеке как о соблюдающем обычаи или религиозные обряды, или, наконец, веления совести. [244] Я помню, как в детстве было трудно понять из проповедей, насколько «попадание на небеса» зависит от того, чтобы быть хорошим (добросовестным), или от веры. И то, и другое казалось очень желательным; однако между ними была тень противоречия, и быть хорошим было немного опасно. Но вера была необходима, и, по-видимому, более трудная из двух, требующая большего разъяснения, увещевания и повторения.

Путешествие призраков в их собственный мир может быть коротким или долгим, простым переселением или богатым деталями приключений. Они могут начать новую жизнь точно так же, как закончили эту, или старые могут омолодиться. Что касается их образа жизни там, то чаще всего это повторение их земного состояния, возможно, лучше, или даже намного лучше, возможно, хуже. И эта концепция исторически имеет величайшее значение: ибо (1) она, по-видимому, дает наибольшую уверенность в загробной жизни. Юм приписывает то, что казалось ему неверием людей в будущую жизнь, «слабому представлению, которое мы формируем о нашем будущем состоянии, происходящему из-за отсутствия его сходства с настоящей жизнью». [245] И (2) из этой концепции проистекает развитие призрачных политических структур: возглавляемых, согласно племенам, у которых нет вождей, старостой, таким как Дамарулум, или величайшим известным предводителем охоты, как Канде Яка у веддов; при развивающихся политических структурах — вождями, среди которых один может быть верховным и, таким образом, стать королем или повелителем всех. Эти призрачные политики поддерживают земные, которым они подражают. Это повсюду здание, построенное надеждой и страхом под руководством аналогии и иногда украшенное капризом, если он находит признание у племени.

§ 9. Обращение с призраками

Поведение людей по отношению к призракам своих умерших в основном определяется страхом. Человеческая сила, покинувшая труп, теперь невидима; эта сила, редко вызывающая полное доверие, пока находилась в теле, особенно когда за ней не наблюдали, сохраняет свои желания, капризы и ненависть, которые частично контролировались социальными влияниями. Что контролирует их теперь, когда человек освобожден от наблюдения? Как защититься от него или добиться его нейтралитета, или даже (как иногда при жизни) его помощи? Страх перед призраками имеет особые качества: невидимость духовного врага порождает общее беспредметное подозрение и чувство беспомощности; ассоциации с физическим состоянием трупа и с темнотой вызывают чувства, очень похожие на те, что пробуждаются змеями и рептилиями. Этот страх объясняет, почему дикари, такие как австралийцы, могут веками верить в призраков, никогда не осмеливаясь молиться даже умершим отцу или матери; ибо молиться — значит призывать, и они придут, а в целом они не нужны. Страх может заставить выживших покинуть окрестности умерших; иногда заставляет их принимать меры, чтобы побудить призрака уйти, и придумывать истории о том, как и куда он уходит, в которые верят по биологической необходимости; ибо, если они не могут избавиться от призрака и страха перед ним или установить каким-то образом «pax deorum» (мир богов), невозможно продолжать жить.

Йеркла-мининг никогда не хоронят своих умерших и никак не распоряжаются ими. Увидев приближение смерти соплеменника, они разводят для него хороший костер и покидают окрестности, чтобы не возвращаться в течение значительного времени. [246] Сакаи, похоронив умершего с любовью, с ожерельями, кошельками и т. д., говорят ему: «Не помни больше своего отца, мать или родственников. Думай только о своих предках, ушедших в другое место. Твои живые друзья найдут пищу». Затем они сжигают его дом и покидают поселение, даже бросая стоящие посевы. [247] Среди кикуйю, «если человек умирает в деревне, эта деревня часто сжигается, и люди уходят и строятся в другом месте», хотя много труда могло быть затрачено на окружающие поля. Больных людей часто бросают. [248] Там, где земля плотно заселена, такое бегство становится невозможным, и в любом случае это очень неудобно; так что если кто-то может поверить в возможность обмануть призрака или отпугнуть его, крича на него, размахивая в воздухе ветвями или горящими головнями, выпуская стрелы или стреляя из ружей, или удержать его от хождения, сломав ноги трупу, или поместив заряженные «призракострелы» (соломинки, наполненные порохом) вокруг могилы, тем лучше. Многие такие планы принимаются, и в них «должны» верить. [249]

Привязанность, однако, играет свою роль в обращении с умершими: разумно приписывать привязанности начало практики оставления пищи у гробницы, захоронения оружия или украшений вместе с трупом, празднования погребальных обрядов с плачем; хотя со временем этот мотив может смешиваться с или вытесняться страхом перед призраком, или страхом быть заподозренным в убийстве умершего с помощью колдовства, если обряды будут заброшены или искажены. Нередко носят с собой некоторые кости усопшего, вешают на шею черепа младенцев, умерших преждевременно. Дикие ведды, хотя, покрыв труп ветвями, избегают этого места в течение долгого времени из страха быть закиданными камнями, тем не менее испытывают сильное чувство доброго товарищества к духам своих умерших. [250] На восточных островах пролива Торреса мириам исполняют эсхатологическую мистерию, в которой недавно умершие появляются на пути в другой мир. Женщины и дети принимают это за реальность: говорят, что их привязанности удовлетворены; и в то же время их страхи утихают от убеждения, что призраки, будучи увиденными на пути в Аид, больше не будут их преследовать. [251] Древние скандинавы верили, что умершие все еще соединены с живыми сильным сочувствием. [252] Поскольку обряды, начатые из привязанности, могут стать умилостивительными из-за страха, а после того, как молитва была установлена, могут быть далее расширены для получения помощи духов или богов в охоте, войне, мести, любви, сельском хозяйстве, торговле или любом предприятии ради пропитания, богатства или власти, каждая страсть по очереди ищет своего удовлетворения через анимизм.

Расточительность в погребальных обрядах, часто разорительная для семьи, может иногда сдерживаться соображениями экономии или удобства. Так, некоторые племена Южной Австралии могут сжигать все имущество умершего, кроме своих каменных топоров, которые слишком ценны, чтобы их терять для выживших. Нага хоронят вместе с телом вещи, наиболее тесно связанные с умершим; но вещи небольшой стоимости, никогда не ружье или сердоликовое ожерелье. [253] Тода, которые сжигают своих умерших, кладут тело на носилки со многими ценными подношениями и трижды раскачивают его над огнем; затем они убирают деньги и более ценные украшения и сжигают остальное вместе с трупом. Они говорят, что умершие все еще пользуются всем, что было раскачано над огнем; и рассказывают историю, чтобы объяснить церемонию; но доктор Риверс отмечает, что «это символическое сожжение имеет большое преимущество в том, что ценные предметы не уничтожаются и доступны для использования в другой раз». [254] Арауканы хоронили много вещей вместе с умершими, а на могиле вождя убивали лошадь. Но вместо всех ценностей — серебряных шпор, удил и стальных наконечников копий — они оставляли деревянные заменители. Что касается лошади, то скорбящие съедали ее, а призрак получал только ее шкуру и душу. [255] Экономия может также вызвать убеждение, что призраки легко обманываются или необъяснимо глупы в каком-то особом отношении: как в широко распространенной практике выноса трупа из дома через дыру в стене; в надежде, что, поскольку дыра была немедленно заделана, призрак никогда не сможет найти дорогу обратно; так скоро он забывает знакомую дверь. Это дешевле, чем сжечь дом. Суеверные практики могут выполняться с саморазрушительным безумием или ограничиваться по желанию: во Флориде (Меланезия), в одном ручье, очень большой угорь был принят за призрака; никто не мог купаться или пить из ручья — «кроме одного бассейна, который для удобства считался не священным». [256] Противоречивое желание создает ограничивающее убеждение. В то время как часто самые болезненные или отвратительные обряды терпят из страха перед призраками, в другое время они считаются настолько скучными, что нас тянет сказать: «Все, что удобно, — правдоподобно».

Если мы хотим знать будущее, призраки настолько мудры, что мы консультируемся с их оракулами и платим щедрые гонорары их вдохновенным жрецам; но если мы боимся их присутствия, легко принять любое предположение, что они тупы или одурачены. Они могут (например) страдать от того, что психиатры называют «аритмоманией». Возвращаясь с похорон, посыпьте землю семенами проса: тогда призрак никогда не сможет догнать вас, ибо он должен остановиться, чтобы пересчитать их. Или повесьте сито снаружи вашего окна: он не сможет войти, пока не пересчитает все отверстия; более того, его система нумерации не доходит дальше «двух». Вы всегда можете преградить ему путь, начертив линию поперек него и сделав вид, что перепрыгиваете через линию, как если бы это был поток воды: конечно, он не может пройти через это. Или проложите через лес круговую тропу, начинающуюся у его могилы и возвращающуюся к ней: он должен следовать по ней вечно, всегда заканчивая у той же холодной могилы. Увы, бедное тонкое, дрожащее существо, которое хотело бы вернуться к старому очагу и сидеть рядом среди сородичей у огня, и смеяться над старыми шутками и слушать старые истории — в основном о призраках — неужели ты забыло все трюки, которые можно сыграть с твоим видом? Такова гомеопатия суеверия: воображение создает страх перед призраками, и воображение излечивает его.

Верования, основанные на воображении, будучи подверженными настроениям и страстям, неизбежно противоречивы. Туземцы архипелага Бисмарка — каннибалы и сильно боятся призраков тех, кого они пожирают. Во время пиршества они вешают кусочек для самого призрака, а после устраивают шум, чтобы отпугнуть его. Тем не менее они хранят его череп и челюстную кость, которые, как можно предположить, призрак должен особенно преследовать; так легко другие страсти преодолевают страх. О страхе перед призраками иногда кажется верным то, что Бэкон говорит о страхе смерти, что нет такой слабой страсти в уме человека, которая не сопрягалась бы с ним и не одолевала бы его. Святотатственные негодяи всегда грабили гробницы, даже гробницы фараонов, которые были богами; и робкие влюбленные назначали свидания на кладбищах. Индейцы сиа из Северной Мексики имели властный способ обращения с призраком убитого врага: они аннексировали его вместе с его скальпом; ибо после того, как он был доставлен в деревню, шаман возносил долгую молитву и так обращался к призраку: «Ты теперь больше не враг; твой скальп здесь; ты больше не будешь уничтожать мой народ». [257] Говорят, что захват и порабощение призрака врага были главным мотивом охоты за головами в Малайе. Сравните поведение римлян, похитивших Юнону из Вей и установивших ее в Риме. Противоречие (иногда встречающееся) в предположении, что личные качества человека переходят к его призраку, и все же поедание части его тела для получения этих качеств, может быть связано с тем, что последняя практика была магической и сохранилась после возникновения анимизма. Некоторые эскимосы имеют такой контроль над призраками с помощью магии, что боятся их очень мало. После смерти призрак мирно остается в доме четыре дня (если мужчина) или пять (если женщина), а затем церемонией отправляется в могилу, чтобы ждать там, пока в деревне не родится ребенок, когда его призывают обратно, чтобы он стал духом-хранителем ребенка. [258]

§ 10. Эволюция и разложение анимизма

Анимизм, возникающий из веры в призраков людей, имеет тенденцию распространяться как объяснение всего, что ранее приписывалось магии (если мы считаем, что она была раньше); хотя он далек от того, чтобы занимать всю область, которая таким образом открыта для него. Мы видели, что степень его распространенности как объяснительного принципа и, следовательно, как основы культов, сильно различается у разных народов. Но более интересным, чем распространение веры в агентность духов, чтобы включить все больше и больше объектов, является постепенная дифференциация некоторых из них от обычных призраков по силе, характеру и рангу, и их интеграция в семьи и политические структуры, такие как мы видим в «Эдде» и «Илиаде». Процесс, продолжающийся веками и варьирующийся у каждого народа, не может быть кратко описан: работы Э. Б. Тайлора, Герберта Спенсера, В. Вундта и других в этой области хорошо известны. В целом можно сказать, что, делая поправку на влияние географических условий, традиций и иностранных контактов, главной причиной эволюции мира духов является политическая эволюция тех, кто верит в него; так что патриархаты, аристократии, монархии и деспотии этого мира отражаются на небесах. Племена низшей культуры — некоторые африканские пигмеи, огнеземельцы, мафулу, семанги, ведды — имеют наименьший анимизм; на последовательных ступенях — австралийцы, меланезийцы, конголезцы, америнды, полинезийцы — анимизм увеличивается и становится более систематическим; и он достигает кульминации в варварских цивилизациях Египта, Вавилонии и Индии, а также Мексики и Перу. Но в цивилизациях нашего современного типа он быстро теряет позиции.

Причиной таких различий в расширении и разработке анимистической гипотезы не может быть то, что у одних племен было больше времени, чем у других, чтобы обдумать ее; поскольку у всех них было одинаково долгое прошлое. Известно, что анимизм очень древен, и нет оснований полагать, что одни расы приняли его позже других. То, что на низших ступенях культуры людям не хватает мозгов, чтобы обдумать это, не является удовлетворительным объяснением; потому что при контакте с высшими расами отсталые народы показывают себя способными на гораздо большее, чем можно было бы предположить из их первоначального состояния. Улучшение культуры зависит от многого, помимо врожденных мозгов, а именно от возможностей, предоставляемых ресурсами их среды обитания, и общения с другими народами. Самые отсталые народы — это самые изолированные народы. Развитие анимизма — это полностью вопрос оперирования идеями; и мне кажется, что прежде чем люди смогут строить с помощью идей, они должны строить своими руками; должны быть занятия, которые обучают и дают преимущество конструктивной силе, как при изготовлении лодок и строительстве домов и храмов; ибо по сей день материальные сооружения нации всегда, по ясности плана, связности и полезности, намного опережают их системы теологии и философии; потому что они должны «работать», как говорят прагматисты. Если вы когда-нибудь осматривали линкор, сравните его с «Критикой чистого разума». Во-вторых, подходящая модель для здания идей должна быть представлена в мире фактов; и это, как мы видели, обеспечивается социальной и политической структурой племени; которая, опять же, четко коррелирует с улучшением архитектуры при строительстве домов вождей и богов. В-третьих, благоприятным условием для разработки любой теории является наличие средств записи, либо в устной литературе, либо (еще лучше) в письменной форме, достигнутых успехов; и, в-четвертых — условие, исторически связанное с вышеизложенным, — рост класса людей, обычно жреческой касты или ордена, иногда поэтов, у которых есть время думать, и образование и призвание привести накапливающиеся массы анимистических — теперь религиозных — идей к большему порядку и последовательности. Следовательно, существуют две стадии в развитии анимизма — конечно, не резко разделенные: во-первых, долгий период нерегулярного роста в племенном сознании; и, во-вторых, гораздо более короткий период, в котором расширение анимистической теории более или менее зависит от квазифилософского размышления.

С дифференциацией высших существ — героических, предковых или иных богов — от обычных призраков возникает религия. Что касается значения слова «религия», действительно, нет согласия: одни делают упор на важность верований, касающихся сверхъестественных существ; другие — на молитву, жертвоприношение и другие обряды поклонения; третьи — на эмоции благоговения и тайны. Определить «религию» (как племенной институт) по всем трем этим признакам кажется мне наиболее удобным планом и наиболее соответствующим общему употреблению. То, что, с одной стороны, чистый буддизм (если он когда-либо был живой верой вне кружка философов и святых), а с другой стороны, духовное состояние немногих дикарей, может отсутствовать в том или ином признаке, не является серьезным возражением. Первый случай, по сути, является исключительным и аберрантным, а второй — рудиментарным; не давать им названия «религия» в техническом смысле — никому не вредит. Понимаемая таким образом, религия приносит в развитие и поддержку анимизма много социальных полезностей и других влияний; особенно влияние династий, предположительно происходящих от богов; и жречества, чье содержание и авторитет зависят от предполагаемой необходимости их вмешательства в поклонение. В их руках свободное народное развитие анимистических идей подходит к концу и уступает место координации идей путем размышления и диктовке догматов и обрядов политикой. Простые мотивы надежды и страха, которыми руководствовался народный анимизм, теперь дополняются династическими и жреческими интересами и амбициями; под которыми лежит, слабо осознаваемый и плохо обслуживаемый, интерес общества в порядке.

Этот более поздний изощренный анимизм, насколько он получает власть над людьми, навязывается им путем внушения, авторитета и обмана; но будучи наложенным на древние народные традиции, которые никогда не стираются, он все еще апеллирует к чувствам благоговения, утешения, надежды и восторженной преданности. Роль обмана в истории анимизма, действительно, начинается с самого начала, предваряемая, возможно, и подготовленная уловками магов. Среди арунта женщин и детей учат, что шум булроара во время церемоний инициации — это голос духа Тванирики. [259] Около гавани Самоа, во время сбора урожая, они предлагают часть первых плодов в чаше призракам; и, пока семья пирует остальным, «глава дома будет украдкой помешивать подношения в чаше пальцем, а затем показывать его остальным в доказательство того, что души умерших действительно вкусили». [260] Так рано цель считается оправдывающей средства. Анимизм, как и магия, стремится поддерживать свои воображения путем дальнейшего стимулирования воображения; и в обоих случаях такие практики у многих людей совместимы с твердой верой со стороны практикующего; который просто стремится содействовать общественному благу, укрепляя более слабых братьев: сам слабый в восприятии несоответствий. Но я занимаюсь главным образом истоками и не буду продолжать эту тошнотворную тему.

Параллельно с развитием религии происходит изменение в эмоциях, связанных с анимизмом. По мере того как боги выходят из тени ночи и могилы, очищаются от привкуса тлена и удаляются на вершину мира, их больше не рассматривают с тем содрогающимся страхом, который вызывают призраки; по мере того как они приобретают ранг вождей и королей, чувства привязанности, благоговения, долга, зависимости, лояльности, подобающие служению таким высшим существам, направляются на них; и поскольку их власть намного превышает власть королей и подразумевает полную зависимость человека и природы от их поддержки и руководства, эти чувства — часто удивительно сильные по отношению к земным правителям — могут по отношению к богам достигать самого сильного жара фанатизма. Восхваляемые жрецами и поэтами, атрибуты богов преувеличиваются, пока у рефлексирующего ума не возникают трудности относительно того, как могут существовать какие-либо другие силы вопреки им или даже отдельно от них: так что возникают философские проблемы относительно существования зла и ответственности, и доктора рассуждают высоко —

“Of providence, foreknowledge, will and fate,

Fixed fate, free will, foreknowledge absolute,

And find no end, in wandering mazes lost.”

Это одна из причин разложения анимизма: сила, которая охватывает все силы, перестает быть объектом и становится имманентностью всех вещей, добра и зла. Другая причина — сложность теогоний или духовных царств с их порядками и степенями: признанные слишком причудливыми, когда иерархические деспотии, которые поставляли аналоги, уступают место более простой социальной структуре демократий; или, для определенного типа демократа, даже оскорбительными, провокационным пренебрежением к суверенитету народа. И у анимизма есть другие враги в росте позитивизма, а иногда и в возрождении магии.

ГЛАВА VI. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ МАГИЕЙ И АНИМИЗМОМ

§ 1. Вопрос о приоритете

Магия и анимизм теперь повсюду процветают бок о бок, или в запутанной ассоциации, и теми, кто верит в них, не различаются так, как они могут различаться наблюдателем. Что касается их происхождения, мы видели, что оба они доисторические; бесполезно спрашивать об этом среди верующих (которые могут только сказать вам, что они узнали эти вещи от своих предков) или искать какого-либо прямого доказательства. В главе IV я упомянул общие соображения в пользу приоритета магии; но ничего не сказал о противоположном мнении, что анимизм является первичным, а магия — производной: мнение, разделяемое многими, и, среди них, Вундтом, чья трактовка проблемы заслуживает внимания.

Проф. Вундт утверждает, что идея души старше магии и имеет три основных источника: (1) «gebundene Seele», или «Körperseele» (сознание как атрибут тела), дается непосредственно, без необходимости какой-либо рефлексии, как результат ассоциаций восприятия; ибо мышление, чувство и воля являются постоянными элементами живого тела. [261] Влияние этой идеи видно в практиках принесения подношений умершим на их гробницах, сохранения самого тела, обращения с кровью и различными частями тела как с носителями души, использования волос и обрезков ногтей в колдовстве и так далее. Через контакт эта душа может быть перенесена в другие вещи. Но «freie Seele», существо, отличное от тела и противопоставленное ему, подсказывается (2) дыханием и прекращением жизненных функций тела с последним дыханием — «Hauchseele»; а также (3) снами и видениями — «Schattenseele». Эта третья концепция постепенно подчиняет две другие и играет главную роль в развитии анимизма и мифологии. [262] Что касается колдовства («Zauber»), то оно поначалу всегда приписывается человеческой воле; поскольку это первоначальный тип причинности. Обычные события не вызывают у «Naturmensch» (естественного человека) вопроса о причинах; но только необычные происшествия, такие как болезнь и смерть. Даже боль или смерть от ран — дело обычное, ибо предшествующие события видны ему; но боль или смерть от болезни не имеют такого обычного предшественника; поэтому, чтобы объяснить их, он воображает врага, который может действовать на расстоянии с помощью колдовства. Колдовство он представляет как действие одной души на другую; либо напрямую, либо косвенно с помощью различных приспособлений, таких как пантомимическое причинение вреда с помощью изображения. Пантомима поначалу считается влияющей на душу жертвы и тем самым вызывающей болезнь в его теле; но чем чаще повторяются такие обряды, тем больше вмешательство души затемняется. Ибо в многозвенных ассоциациях, особенно там, где первое и последнее звенья стоят как средства и цель, средние звенья склонны исчезать; и поскольку это, в данном случае, идеи о душе, остается, после их потери, неопределенная идея какого-то непостижимого действия на расстоянии с помощью пантомимы: это уже не колдовство, а магия. Точно так же фетиш, или талисман, или амулет (который отличается от фетиша только тем, что не является объектом культа), изначально обязан своей силой обитающему в нем духу, но может выродиться в магический объект. [263] Магия, следовательно, всегда производна и вторична; и анимизм полностью независим от магии. [264]

Эта теория разработана с обычной для проф. Вундта всесторонностью и методической ясностью; и изложение изобилует интересными дискуссиями; но она меня не убедила. «Körperseele» как атрибут тела, безусловно, вовсе не является душой. Обычное восприятие других людей, интерпретируемое самосознанием, с привычным обращением с другими (и с нами другими) как с сознательными телами — что затрудняет представление о том, что труп действительно мертв — несомненно, влияет на анимистические обряды; ибо даже если душа, увиденная во сне, может считаться живущей, обладающей сознанием своего бывшего тела в стране снов, все же некоторое сознание, кажется, остается с телом в могиле. Многие обряды, совершаемые у гробницы, однако, могут также пониматься в связи с убеждением, что душа, хотя и имеющая отдельное существование, как видно во сне, все еще желает вновь вселиться в свое тело или защитить свои погребенные сокровища, и поэтому, хотя ее новый дом далеко, часто возвращается и преследует окрестности своей гробницы, и обязательно вернется, если ее призовут. Но только тогда, когда душа, увиденная во сне, становится объектом народной веры, может сформироваться какая-либо идея о душе тела — или, точнее, о душе внутри тела, и отсюда о душе-субстанции тела — которая покидает тело при смерти (и при других условиях) как носитель сознания. Эта душа-субстанция, которая покидает тело при смерти, может легко начать отождествляться с дыханием, но не раньше, чем обсуждение снов породит веру в отделяемую душу. Тот факт, что в холодную погоду последнее дыхание (или любое другое!) может на мгновение появиться как пар и никогда больше не быть увиденным, не может сам по себе подсказать отдельное постоянное существование, подобное существованию души; и на значительной части земного шара такой пар редко образуется дыханием. «Körperseele» и «Hauchseele», следовательно, не являются независимыми источниками анимизма, а полностью зависят в своем воображаемом существовании от «Schattenseele», от роста веры в отделяемую душу, как это видно во сне.

Что касается колдовства, то его можно определить как магию, практикуемую с помощью духов; и поскольку его существование подразумевает, что вера в духов и их влияние уже сформировалась, можно также полагать, что оно действует, в первую очередь, на души своих жертв и, таким образом, во вторую очередь, на их тела. Затем, как объясняет проф. Вундт, иногда происходит процесс ретроградации, в ходе которого духи забываются, и только механические обряды остаются как остаток голой магии. Точно так же фетиш иногда становится просто магическим талисманом или амулетом. Это вряд ли можно оспорить; но это не доказывает, что вырождение колдовства является единственным источником магии или что магия не имеет (по большей части, действительно) другого, независимого происхождения. Спор по этому вопросу трудно вести на почве фактов, потому что магические практики имеют столь высокую древность. Если, например, кто-то настаивает на том, что церемонии интичиума у арунта не предназначены, насколько у нас есть доказательства, для воздействия через духовную силу на души эму или личинок витчетти, а напрямую для содействия с помощью магии плодородию этих объектов, можно ответить, что таковым, действительно, может быть их нынешний характер, но что первоначальное намерение должно было состоять в содействии плодородию путем предварительного влияния на их души, и что это было забыто. Или, опять же, если кто-то укажет на маленькие камни — связанные в кору и считающиеся у кайтиш запасами злой магии — как не имеющие признака фетиша, никакого характера, указывающего на то, что их сила обусловлена духами, так что они кажутся просто магическими, ответ будет готов, что в результате долгого использования и ретроградации они могли перестать быть фетишами, но что хорошая теория требует, чтобы они были такой природы прежде. Таким образом, любой случай, казалось бы, голой магии может рассматриваться как остаток угасшего анимизма; или, если его происхождение недавнее и может быть установлено, все равно можно сказать, что он был сформирован по аналогии с такими остатками.

Мы вынуждены, следовательно, основывать аргумент на психологических условиях таких верований. Является ли природа человеческого ума, насколько мы можем интерпретировать ее на уровне дикаря, такой, что вера в анимизм неизбежно предшествует и (позже) порождает веру в магию; или возможно указать условия, которые могут независимо породить магию? Согласно проф. Вундту, как я уже сказал, колдовство предшествует магии и, поначалу, всегда приписывается человеческой воле, потому что это первоначальный тип причинности. Вопреки доктрине Юма (говорит он), обычный ход событий не возбуждает у дикаря идеи причинности или потребности в объяснении. Обычные ряды событий принадлежат к тем само собой разумеющимся свойствам вещей, которые он, «eben wegen ihrer Regelmässigkeit, unmöglich hinweg denken kann» (именно из-за их регулярности, невозможно мыслить отсутствующими). [265] Именно необычные происшествия — несчастные случаи, штормы, засуха (где очень желателен дождь) и особенно болезнь и смерть — пробуждают в нем потребность в причинном объяснении. Он привык к боли от ран, где видит условия, за которыми они всегда следуют; но боль от болезни не имеет таких предшественников, и он заполняет пробел в рутине свободными ассоциациями, воображая, что эта боль также должна быть делом рук какого-то врага. Ибо в обычном ходе событий для него есть только одна область, в которой эффект кажется «notwendig verknüpft mit dem Vorausgehende» (необходимо связанным с предшествующим): а именно, область его собственных добровольных действий. Связь, действительно, является лишь делом факта; но она включает ощущения и чувства его собственной силы «über den Eintritt des Ereignisses» (над наступлением события). Это, как видел Беркли (говорит проф. Вундт), есть истинное происхождение понятия причинности; хотя истинный принцип причинности требует устранения этого субъективного основания его происхождения. [266]

Верно, конечно, что у дикаря нет определенного представления о принципе причинности; но у него есть смутные идеи обо всех его главных признаках — потребности в некотором предшественнике для каждого события, регулярности связи и пропорциональности; и, вероятно, в глубине его ума абстрактный принцип достиг некоторого прогресса к зрелости. (а) Основанием или источником таких идей, согласно Юму, является обычный опыт; и то, что такой опыт включает в себя свою собственную причинность (и, следовательно, не нуждается в объяснении), доказывается утверждением проф. Вундта, что именно необычное первым требует причинного объяснения; потому что там отсутствует привычная причинность; так что дикарь пытается заполнить лакуну, как может, согласно типу того, что является обычным. Но (б), согласно проф. Вундту, в обычном ходе событий есть только одна область, в которой идея причинности (хотя и иллюзорная) возникает впервые: а именно, наши собственные действия, в которых мы осознаем свою собственную силу над началом события. И никто, я полагаю, не сомневается, что понятие силы изначально происходит из сознания наших собственных усилий [267]: прочитанное, через сочувствие, в действия других людей и животных и, через эмпатию, в движения деревьев, камней, ветров и вод. Все это, однако, происходит так рано у индивида и в расе (вероятно, у высших животных), что, прежде чем возникает потребность в причинном объяснении, мир видится как если бы он был пронизан силами, которые проявляются в каждом обычном ходе событий, а не только в добровольных действиях. Опять же (в), сила — это только один характер первобытной веры в причинность: другой, не менее важный, — единообразие; и изучение наших собственных действий, как известно, неблагоприятно для обнаружения единообразия. Без какой-либо очевидной причины для этого, наши висцеральные действия едва ли могут контролироваться вообще; сложные рефлексы (такие как зевание, чихание, смех, плач) контролируются очень несовершенно; наши привычные действия, однажды начавшись, продолжаются сами по себе и часто начинаются без (или вопреки) нашим желаниям, особенно жесты и выражения; при усталости контроль ослабевает, при болезни часто теряется; [268] мы не всегда придаем одинаковый вес одним и тем же мотивам, ни выполняем наши намерения, хорошие или плохие. Но если отношение воли к действию не является явно единообразным, оно не может рассматриваться как необходимое; так что воля обычно рассматривается как особая область каприза. Это очень важно в анимизме. Но, далее (г), если бы связь между волей и движением была более постоянной, чем она есть, все равно было бы крайне маловероятно, чтобы идеи причинности были главным образом почерпнуты из нашего сознания ее; ибо интерес действия заключается не в простом контроле наших собственных движений или силе над началом событий, а в достижении наших целей; и нет такой области природы, в которой неудача связи была бы столь впечатляющей. Именно из-за этой неудачи дикарь становится очарованным идеями магической и (позже) духовной помощи. Наконец (д), никакой контроль не осуществляется волей над болью — головной болью, коликами, ревматизмом и т. д.; однако нам говорят, что дикарь, будучи так пораженным, относит свои страдания сразу к воле какого-то врага, действующего на расстоянии. Такие выводы не являются первобытными, а являются результатом долгого роста суеверий. Среди австралийских аборигенов болезнь и естественная смерть обычно считаются вызванными магическими практиками врага, а не просто его волей.

Мы не обязаны, следовательно, делать вывод, что, поскольку воля является типом необходимой связи, колдовство или любая другая форма анимизма предшествовали магии. С другой стороны, существуют условия, которые могли независимо породить веру в магию. Дикарь часто имеет опыт регулярных рядов событий, которые, из-за отсутствия аналитической способности, он не понимает ясно, но которые существуют в его уме как типы, определяющие его понимание других последовательностей. Когда два интересных события происходят примерно в одно и то же время, более позднее напоминает более раннее; потому что впечатление от более раннего, будучи глубоким, персеверирует и склонно быть повторно возбужденным почти любым происшествием. Ассоциация затем формируется между ними и получает такое же сильное влияние на ум, как менее интересные могут получить многими повторениями. Человек судит их как связанные; и ожидает, что совпадение повторится, как обычные события; и тем ярче, чем больше он желает или боится этого. Такие ожидания, вместе с идеей невидимой силы и угнетением тайны, постепенно устанавливают веру в магию. Вероятно, ни один путешественник среди диких народов или наблюдатель неискушенных людей на родине не подумает, что здесь слишком много внимания уделяется силе совпадения для создания общих ожиданий. Даже халдейские жрецы (нам говорят) лишь несовершенно ухватили идею причинности. «Когда было замечено, что два события происходят одно за другим, первое было причиной второго. Отсюда их беспокойство записывать явления небес и происшествия, которые имели место после каждого». [269] Египтяне, говорит Геродот, «всякий раз, когда происходит чудо, наблюдают и записывают результат; затем, если когда-либо снова происходит что-то подобное, они ожидают тех же последствий». [270] Они просто свели к системе универсальную практику неаналитических умов.

§ 2. Магия и религия

Происхождение магии, следовательно, независимо от анимизма; и в истории человеческой мысли магия, вероятно, предшествовала анимизму как воображаемый агент в объяснении и контроле интересных и неясных событий. Сэр Дж. Дж. Фрэзер в «Истории царствования» и в «Магическом искусстве» [271] говорит, что магия, как средство удовлетворения своих желаний, предшествует религии, понимаемой как средство достижения своих целей путем умилостивления духов. Это гораздо более узкое утверждение, чем то, что магия предшествует анимизму (чего он, возможно, не поддерживает), и оно пропорционально более защитимо. В то время как приоритет магии перед анимизмом кажется мне имеющим некоторую низкую степень вероятности, приоритет магии перед религией, как умилостивлением духов, кажется вероятным в гораздо более высокой степени; поскольку у нас есть ясная информация, что как австралийцы, так и индейцы Гвианы широко практикуют магию, а также верят в призраков и духов, не умилостивляя их. [272]

С другой стороны, объяснение сэра Дж. Дж. Фрэзера того, как религия вытеснила магию, сомнительно. Он предполагает, «что запоздалое признание присущей лживости и бесплодности магии заставило более вдумчивую часть человечества искать более верную теорию природы и более плодотворный метод использования ее ресурсов. Более проницательные умы должны были со временем прийти к пониманию того, что магические церемонии и заклинания на самом деле не приводили к тем результатам, для которых они были предназначены», и колдун сделал вывод, что, «если великий мир шел своим путем без помощи его или его собратьев, это должно было быть потому, что существовали другие существа, подобные ему, но гораздо сильнее, которые, будучи сами невидимыми, направляли его ход». [273] К ним он обратился и искал через молитву то, что ранее надеялся получить через магию. Таково предположение сэра Дж. Дж. Фрэзера, предложенное предварительно и (безусловно) не очень хорошо согласующееся с фактами, которые он представил нам. Ибо он показал, что никакой опыт не может дискредитировать магию в целом в необразованных умах; что определенные виды магии иногда вытесняются на задний план религией, но никогда не забываются; в то время как другие виды магии сливаются с самой религией и составляют существенный фактор в ее обрядах; так что действительно немногие могут быть названы теми, кто обратился к религии вместо магии. Кроме того, единственное основание, на котором проницательный ум, отбросивший магию как дискредитированную опытом, мог бы предпочесть поклонение духам, должно заключаться в том, что опыт показал молитву и жертвоприношение более эффективными, чем магия, в достижении наших целей. Есть ли основания полагать, что (помимо счастливых совпадений) это когда-либо случалось? Не должны ли мы скорее сказать, что, полагается ли кто-то на магию или на религию, опыт неудачи почти ничего не значит? Так много оправданий всегда под рукой.

Для меня этот вопрос представляется в таком свете: вера в магию изначально возникает как средство получения блага и предотвращения зла. Основываясь, как говорит сэр Э. Б. Тайлор, на стремлении «открывать, предсказывать и вызывать события», она становится неотразимо привлекательной благодаря своей способности вселять уверенность и обеспечивать надежность.

Во-вторых, на определенном этапе после возникновения анимизма к магическим практикам добавляются религиозные, чтобы сделать уверенность двойной, подобно тому как одна магическая практика может быть добавлена к другой — обряд к заклинанию. На этой стадии нет ощущения противостояния между магией и религией. Тот факт, что они по своей природе противоположны — как неизменная сила и капризная, — даже если бы это различие осознавалось дикарями, не обязательно препятствует их взаимодействию; ведь известно, что магия — это тенденция, которая может не дать желаемого эффекта либо из-за противодействия более сильной магии, либо из-за несовершенства обрядов. И нет причин, по которым нельзя было бы молить духа дополнить несовершенные обряды или нейтрализовать более сильную магию. Молить о вмешательстве духов, когда в них уже полностью уверовали, — акт настолько простой и естественный, что приходится удивляться, как это могло быть упущено там, где господствует анимизм. Ибо что может быть более спонтанным, чем просить помощи у своего отца или друга, и почему бы не просить бесплотных духов так же свободно, как и тех, кто во плоти? В Меланезии не каждому призраку поклоняются (поскольку он не обладает маной), но человек в опасности может воззвать к своему отцу, деду или дяде: близость родства является для этого достаточным основанием. Разумеется, и то, что это не всегда делается там, где призраки многочисленны, может объясняться лишь тем, что считается: чем меньше с ними имеешь дела, тем лучше! Вероятно, это соображение веками сдерживало ранние импульсы к молитве. Первобытный человек предвосхищает совет Конфуция: «Оказывайте всяческое уважение духовным существам, но держите их на расстоянии».

В-третьих, некоторые формы магии со временем начинают осуждаться или наказываться: черная магия — потому что она антисоциальна и преступна; другие формы магии, когда ими занимаются частные лица, — потому что они нарушают монополию на сверхъестественную силу, на которую теперь претендуют династии и жречество; или (иными словами) потому что общественные боги ревнивы к любым конкурентам. Легитимная магия теперь включена в религию. И сила религии становится больше, чем сила магии без религии, не только благодаря поддержке влиятельных классов, но и потому, что религия, будь то поклонение общественным богам, колдовство или поклонение дьяволу, поражает человеческий разум особыми ужасами; и, опять же, потому что религия, если она очищается морально и эстетически, все больше апеллирует к чувствам — к семейным привязанностям и лояльности. Безличность чистой магии ставит ее (как и науку) в крайне невыгодное положение в этой конкуренции.

Наконец, в то время как неудачи магии всегда требуют оправдания — например, ошибкой в обрядах или противодействием более сильной магии, — религия приносит с собой новое оправдание неудач, а именно: каприз умилостивляемых духов или богов. По своему усмотрению они могут отвергнуть молитвы и жертвоприношения. Упорство в таком поведении с их стороны иногда встречает изгнание, лишение ранга или иное наказание — цивилизованные методы Китая; в других случаях — более громкие молитвы и более экстравагантные жертвоприношения, в стиле, который достиг своего апогея в Мексике вместе с властью варварского жречества. И все же боги могут оставаться непреклонными; и, вероятно, оправдание неудачи умилостивления капризом богов с самого начала рассматривалось как приемлемый способ, без осознания того, что каприз богов несовместим с безопасностью их почитателей, а следовательно, находится в конфликте с тем стремлением к безопасности, которое является корнем всей сверхъестественной структуры, будь то магической или религиозной. Этот конфликт должен иметь последствия.

Религия, таким образом, весьма вероятно, возникла позже магии; но является ли анимизм как вера в отделимых (или отдельных) духов, человеческих или иных, более поздним, чем магия, — доказательств недостаточно. Во всяком случае, их истоки независимы. Возможно, мое собственное предпочтение в пользу первичности магии зависит, по крайней мере отчасти, от удобства этого взгляда при упорядочении последующих соображений.

§ 3. Идеи и практики магии, заимствованные анимизмом

(a) Фундаментальной в магии, где бы она ни практиковалась, является идея силы, невидимой и неосязаемой, которая может действовать на расстоянии без какого-либо видимого или осязаемого носителя. Эта идея могла сформироваться (как мы видели) по аналогии с рядом природных явлений, таких как ветер, лучистое тепло, звук, запах, и она включена в представления дикаря об эффективности амулетов, обрядов и заклинаний. Когда человек умирает, он лежит безмолвный и неподвижный, больше не проявляет свою привычную силу каким-либо образом; но если его видят во сне, он все еще говорит и действует, возможно, борется со сновидцем. Здесь, следовательно, та самая сила, которая покинула тело: она видима и осязаема только во снах, или, возможно, иногда в сумерках; или одаренным провидцам, или собакам и свиньям. Сила, проявляемая призраком или духом, — это то же самое, что и магическая сила, за исключением одной черты: ее действие капризно, зависит от доброй или злой воли призрака или духа, тогда как чисто магические силы имеют единообразные тенденции. Магия, таким образом, подготавливает и частично развивает эту идею таинственной силы, без которой появление умершего человека во сне, после того как его тело было погребено или сожжено, не имело бы реальности или практических последствий для живых. Сравнение с тенями и отражениями не могло придать реальности снам, ибо они требуют присутствия тела и сами по себе не имеют механического значения. Их ассоциация с духом или призраком, вероятно, следует за использованием их имен для описания образов сновидений, которые поначалу не могут иметь собственного имени. Поскольку одни и те же имена используются для тени или отражения и для духа или души сновидения, эти вещи в некоторой мере отождествляются; и тогда идея силы может ассоциироваться с тенями и отражениями, так что падение тени на человека может повредить или убить его.

Поскольку магическая сила и духовная сила — это одно и то же, вопрос о том, является ли мана магическим или анимистическим понятием, вводит в заблуждение. Разные племена будут воспринимать ее тем или иным образом в зависимости от относительного преобладания в том или ином племени анимистического или магического способа объяснения.

(b) Разумно ожидать, что по мере распространения теории призраков магическая сила вещей иногда должна была начинать восприниматься как духовная, так что амулеты и талисманы стали бы рассматриваться как обязанные своей силой либо контролирующему духу, либо присущему каждому из них духу: в последнем случае амулет является фетишем. Когда амулет рассматривается таким образом, его эффективность уже не ожидается как единообразная, а зависит от настроения присущего ему или контролирующего духа. Тот факт, что его эффективность, хотя ранее предполагалась единообразной, никогда таковой не была, благоприятствует новой интерпретации; и после того, как она была принята, за этим обычно следует культ (или дисциплина) духа. Таким образом, маг становится колдуном или жрецом.

В Северной Центральной Австралии короткие палочки или кости используются для указания на врага и направления на него магической силы. Только гуанги и другие племена побережья залива изготавливают из костей мертвецов (бедренной или малоберцовой) указатели; но ими торгуют на юге, и они считаются более могущественными, чем другие указатели. Палочка, таким образом, является примитивным талисманом, часто «воспеваемым» заклинанием на словах Алчеринги, которых сам исполнитель не понимает; и она действует посредством чистой магии. Кость мертвеца более могущественна, поначалу, возможно, только потому, что она более гнетуще жуткая и пугающая; нам не говорят, что она несет в себе силу призрака своего бывшего владельца, но как близка должна быть эта мысль! В Юго-Восточной Австралии указание костью (человеческой малоберцовой) очень распространено; при указании вы называете свою жертву и говорите, как она должна умереть; но то, что эффективность обряда не зависит от духа, доказывается тем, что при указании вы туго завязываете шнур из человеческих волос (прикрепленный к кости) вокруг своего плеча, чтобы нагнать кровь в кость. В других обрядах, однако, в которых используется жир мертвеца, считается, что призрак умершего помогает операции; ибо жир человека, особенно почечный жир, является средоточием его доблести и других добродетелей. Легкое расширение идей по аналогии интерпретировало бы обряд, в котором используется кость мертвеца и который по этой причине является более могущественным, как обязанный своей превосходной силой помощи призрака умершего. Это кажется легким, но сопротивление прогрессу объяснения не является особенностью только цивилизованного ума.

Опять же, в Юго-Восточной Австралии балк — галька, обычно черная и округлая, — носится колдунами как мощный талисман. Туземец увидел во сне двух призраков у своего костра и, проснувшись, нашел балк там, где они стояли. Как такой впечатляющий опыт мог не породить веру в связь между призраками и балками: оба столь привлекательны для воображения, одинаково таинственны и могущественны? Многие подобные ситуации должны решительно указывать на расширение теории призраков, как только она была сформирована, для объяснения влияния амулетов и обрядов. У некоторых племен наступает время, когда активность и повсеместность духов становятся настолько само собой разумеющимися, что всякая таинственная сила склонна приписываться их присутствию. Если человек или вещь изначально были табуированы — либо в силу присущей им добродетели, либо силой заклинания или проклятия, — талисман, опасный для каждого, кто нарушил его святость, — анимизм объясняет опасность гневом защищающего духа. Граница, долгое время бывшая табуированной, начинает охраняться духом, который становится богом Терминусом. Болезни, поначалу приписываемые магии, позже объясняются анимизмом; так что, в то время как австралийский колдун довольствуется тем, что высасывает магически имплантированный камень или занозу из тела пациента, жрец даяков, высосав подобный предмет, называет его духом. Удивительно, что на этой стадии мышления какая-либо чисто магическая сила может сохраниться.

(c) Омен (знамение) рассматривается как предупреждение о каком-то событии, хотя между событием и оменом нет прослеживаемой связи — в этом он напоминает многие магические операции; и поначалу омены, возможно, всегда так и воспринимались, и лишь постепенно стали отличаться от амулетов и заклинаний. Но в большинстве частей света омены стали рассматриваться как божественные или духовные предзнаменования; и признаки, отличающие омены от остальной магии, таковы, что способствуют росту веры в то, что они посылаются духами. Эта тема, однако, настолько обширна, что ей должна быть посвящена отдельная глава.

(d) Поскольку заклинания, обращенные к любому объекту, ведут к его олицетворению, олицетворенный объект может, по мере укрепления теории призраков, приобрести присущий ему или контролирующий дух, и заклинание, обращенное к нему, может стать молитвой. Не то чтобы это был единственный путь возникновения молитвы; ибо (как отмечалось выше) ничто не может быть проще и менее нуждаться в объяснении, чем призывание духа своих родственников (после того как теория призраков была установлена), чтобы помочь себе или, по крайней мере, не преследовать. Действительно, не будет неразумным предположить, что это часто пытались делать, но не упорствовали из-за отсутствия ответа; так что долгая пробная эпоха предшествовала устоявшемуся обычаю молитвы. Также нелегко увидеть, как вера в эффективность молитвы (начинающаяся таким образом) могла бы когда-либо утвердиться, если бы она не была подтверждена совпадением — точно так же, как магия. Однако, поскольку самая ранняя форма молитвы и заклинания (что бы ни было более ранним) одна и та же — простое выражение желания, — когда молитва и заклинание дифференцировались, может быть невозможно решить, принадлежит ли данное восклицание к одному классу или к другому. Так, г-н Р. У. Уильямсон сообщает нам, что среди мафулу Новой Гвинеи, при ловле рыбы в реке Адуала, рыбаки, после сооружения запруды, но до установки сети, все вместе произносят своего рода молитву или призывание к реке: «Адуала, дай нам много рыбы, чтобы мы могли хорошо поесть». Но он прямо говорит, что, хотя они верят, что определенные части реки, такие как водопад или глубокий омут, населены духами, они не верят в это относительно самой реки, и что в целом их анимизм очень отсталый. Восклицание, следовательно, кажется заклинанием. Сравните с ним заклинание джакунов, чтобы подманить обезьян на расстояние выстрела:

“Come ye down with souls enchanted,

Monkeys, by my spells enchanted.”[284]

Если, таким образом, исходная форма молитвы и заклинания часто одна и та же, единственное различие между ними заключается в намерении говорящего. Один из курнаи, чтобы остановить штормы, кричал: «Пусть Западный Ветер будет связан», и это явно команда и заклинание; но если бы он рассматривал ветер как контролируемый духом, изменение тона сделало бы это молитвой. Тем не менее, станет ли заклинание молитвой с распространением анимизма, должно зависеть от того, считается ли дух, к которому обращаются, более легко поддающимся просьбам или принуждению.

Табу, которое часто накладывается на имена мертвых и других духов, могло легко произойти от магической практики вызова по имени или называния жертвы обряда. Назвать живого человека по имени привлекает его внимание и часто приводит его на место; магическое называние (исходя из характера магии) неизменно эффективно; поэтому, чтобы избежать такого контроля, имена держатся в секрете; и когда верят в призраков, называние имеет ту же власть над ними и, следовательно, чрезвычайно опасно. Отсюда в колдовстве (опасном искусстве) введение имен духов в заклинания означает обеспечение их присутствия и помощи: а в молитве использование истинного имени духа или бога, к которому обращаются, может быть обязательным; намерения молящегося недостаточно.

(e) С распространением анимизма магические обряды часто становятся религиозными. Это может произойти путем простого добавления призывания духа к магическому обряду (как может быть добавлено заклинание) для его усиления — при этом два действия остаются совершенно различными; или может произойти некоторая степень слияния, более или менее скрывающая первоначальный характер практики. Каи (папуасы северной Новой Гвинеи) «вызывают дождь», бормоча заклинание над камнем и в то же время призывая Балонга и Бату прогнать Йондими, женщину, которая удерживает дождь; а когда выпадает достаточно дождя, они посыпают камень горячей золой или кладут его в огонь, чтобы остановить дождь. Анимистическое призывание, будучи опущенным из процесса остановки дождя, кажется лишь привнесенным в процесс его вызывания. Опять же: «Когда в стране ораонов остро необходим дождь, ораоны каждой деревни назначают день для церемонии вызывания дождя. Утром назначенного дня женщины деревни во главе с женой деревенского жреца или Пахана направляются к деревенскому источнику или резервуару, и там, после омовения, каждая женщина наполняет свой кувшин водой, и все вместе направляются к священному дереву пипар... По прибытии к священному дереву все женщины одновременно выливают воду из своих кувшинов на корень дерева, говоря: «Пусть дождь падает на землю, как это». Жена деревенского жреца теперь наносит метки киноварью, разведенной в масле, на ствол дерева. После этого женщины уходят, а Пахан или деревенский жрец приступает к жертвоприношению красного петуха богу Баранде на этом месте... В данном случае, по-видимому, путем прямого союза жертвоприношение и помазание дерева киноварью были наложены на то, что когда-то, возможно, было чисто церемонией подражательной магии». Г-н Уорд Фаулер говорит нам, что древний игувийский документ содержит инструкции для люстрации народа перед кампанией: мужское население собралось в своих военных подразделениях; вокруг войска процессия прошла три раза; в конце каждого круга была молитва Марсу и двум женским спутницам его силы, чтобы благословить народ Игувиума и проклясть их врагов: и он отмечает, что религия здесь была наложена на первоначальную магическую церемонию. Ибо идея должна была заключаться в том, что, очертив магический круг вокруг войска, оно будет защищено в стране врага от враждебной магии путем освящения. «Более поздняя и анимистическая эпоха думала бы о них (солдатах) как о нуждающихся в защите от враждебных духов, о чьих путях и причудах они, конечно, были совершенно невежественны». Отсюда молитва Марсу.

Точно так же обряды, связанные с севом и сбором урожая, изначально магические, становятся религиозными по мере роста верований в духов риса, или зерна, или виноградной лозы, или в богов земледелия или плодородия. Таким образом, поскольку магическая сила — это то же самое, что и духовная сила, магические практики могут быть не просто предшественниками, но даже основами религиозных практик. Долгое время после развития анимизма магические практики поддерживаются естественным консерватизмом; если существуют жрецы, они, конечно, пытаются присоединить такие практики к поклонению своему богу; и если присоединение совершено, будь то путем жреческого управления или народным движением, долгое время может не ощущаться никакого несоответствия между единообразием магии и капризом анимизма; все празднование называется религией и становится пронизанным религиозным чувством.

§ 4. Ретроградация

С другой стороны, во всех этих случаях анимистическая интерпретация силы фетишей, оменов, молитв, обрядов, будь то первоначальная (как считает проф. Вундт) или приобретенная, может быть утрачена, и останется только магическая интерпретация. Ибо разум становится настолько поглощен объектами или практиками (такими как фетиши или молитвы), которые считаются необходимыми для удовлетворения любого властного желания, что не только нерелевантные идеи, но и любые идеи, не являющиеся обязательными для связи между объектами или практиками и удовлетворениями, могут быть забыты; и по мере того, как объекты или практики приобретают интерес сами по себе, даже удовлетворения, ранее желаемые, могут быть забыты. Точно так же, как такие средства, как деньги или книги, бизнес или учеба, могут стать целями, исключающими дальнейшие удовольствия, так и образы или обряды, поначалу вспомогательные для получения демонической помощи в любви или мести, могут быть объектом заботы с рвением, исключающим мысль о любых промежуточных средствах к этим целям (особенно таких средствах, как капризный дух, который может подвести), и могут даже использоваться под влиянием смутного страха или дискомфорта при их пропуске, когда никакой конкретной цели уже не помнится. По принципу наименьшего усилия мы уделяем внимание только тому, что необходимо.

(a) Фаланга пальца святого может поначалу храниться как фетиш, обладающий силой святого спасать от кораблекрушения; через некоторое время ее могут носить как амулет без какой-либо мысли о заступничестве святого; в то время как зло, которое нужно предотвратить, представляется все более смутно. Видя, что духовные и магические агентства — это одна и та же невидимая, непостижимая сила, как легко их взаимозаменять!

(b) Точно так же омены, из божественных посланий, каждое из которых относится к конкретному начинанию, могут стать просто событиями, которые поощряют или обескураживают человека или племя в любое время; потому что по традиции они удачливы или неудачливы. Или практически тот же результат может быть достигнут философией: как у тех стоиков, которые объясняли, что омены являются пророческими не как посланные богами, а как вовлеченные в ту же процессию роковых событий. Судьба, до того как были открыты какие-либо законы природы, была не чем иным, как всеобъемлющей магией: которая исключала или медиатизировала богов, потому что в философском рассмотрении мира они хуже, чем бесполезны.

(c) Что касается молитв, в любой рациональной их концепции форма слов, передающих их, не может иметь значения для бога, пока они благочестиво задуманы и набожно обдуманы. И все же повсюду существовала тенденция сводить их к строгим формулам, любое отступление от которых, как опасаются, может ухудшить их эффективность. Поскольку это происходит, их действие магическое; они стали заклинаниями. Таков результат обычая, с умственной инерцией, слишком тупой, чтобы думать; нерелигиозного темперамента, быстро заканчивающего неприятную задачу; суеверного лишенного воображения духа, боящегося пропустить любое традиционное средство безопасности и для которого молитвенное колесо — путь к миру. Чтобы лишить молитву ее религиозного значения, существует всегда присутствующий пример магических заклинаний, которые действуют своей собственной силой. Форма слов, будь то магическая или просительная, которая была среди предшественников времени мира или выгоды, кажется, находится среди ее причин и повторяется, чтобы такое время могло продолжаться. Из бесчисленных случаев, когда молитвы вырождались в заклинания, ни один не является более поучительным, чем тот, который записан д-ром Риверсом в его отчете о молочном ритуале тода. Молитвы, возносимые во время этого ритуала, произносятся в горле, так что слова неразличимы; и они делятся на две части: во-первых, список священных существ и предметов, упомянутых священными именами, большая часть которых непонятна; и, во-вторых, прошение о защите и благополучии буйволов: первое теперь более важно; второе склонно быть пропущенным или, возможно, опущено. О римских публичных молитвах г-н Уорд Фаулер говорит: «Идея о том, что произнесенная формула (происходящая из эпохи магии) эффективна только в том случае, если не было допущено никакой ошибки, кажется, усилилась вместо того, чтобы уменьшиться, как мы могли бы ожидать, что это произойдет с развитием цивилизации». Чтобы оправдать веру в формулы, можно утверждать, что сами боги предписали их: оправдание суеверного страха перед изменением того, что является традиционным, и убеждение, что сама форма обладает таинственной добродетелью.

(d) То, что другие религиозные церемонии, повторяемые из века в век, имеют ту же тенденцию, что и молитвы, становиться мертвыми формами, из которых ушел дух общения или преданности — хотя при благоприятных условиях он может возвращаться время от времени, — слишком хорошо известно; и если в своей пустоте они все еще считаются как-то служащими своей цели, это может быть только как магические обряды. Можно удивиться, обнаружив, на какой ранней стадии культуры эта тенденция полностью осознается. Уильям Эллис, знаменитый миссионер, говорит о жителях Раиатеа: «Эффективность их [религиозных] служб заключалась в строгой точности, с которой соблюдались священные дни и выполнялись религиозные церемонии, без малейшего внимания к мотивам и расположениям верующих... В их идолопоклонстве, однако, сколь бы дорогостоящим ни было жертвоприношение и сколь бы близким к завершению ни была церемония, если жрец пропускал или переставлял какое-либо слово в молитвах, или если его внимание отвлекалось каким-либо образом, так что молитва прерывалась, все становилось тщетным: он должен был подготовить других жертв и повторять свои молитвы с самого начала». Как эта забота о деталях должна быть рецидивом в магические представления, можно прочитать в отчете об обрядах остановки дождя на островах Торресова пролива; где (нам говорят), если колдун пропускает какую-либо деталь, дождь продолжается. Возможно, понятие идеальной определенности причинности (хотя и не последовательно соблюдаемое в других вопросах) возникло из этой дотошной тревоги суеверия: оно также, однако, предоставляет оправдания для неудач как жрецам, так и колдунам.

(e) В магии должно быть что-то глубоко удовлетворяющее для среднего ума: она предшествует религии, поставляет основу и каркас религиозных практик и остается, когда религия в руинах; и когда люди меняют свою религию, они сохраняют свою магию. Среди фиджийцев те, кто был христианизирован, потеряли свой страх перед колдовством последним из всех пережитков своего язычества. Среди чероки «Гахуни, как и некоторые другие их шаманы, сочетал профессии индейского колдуна и методистского проповедника». В Норвегии, после всеобщего принятия христианства, лапландское колдовство все еще ценилось. Победа повстанцев при Стикластаде, где пал св. Олаф, считалась обусловленной магической броней из оленьей кожи, которую Торе Хунд привез из Лапландии; хотя все люди св. Олафа носили крест на шлеме и щите.

Поскольку с тех пор одухотворение магии и расдухотворение религии являются реальными процессами эволюции, может быть трудно или даже невозможно сказать о любой данной магической практике, без особого знания ее истории, является ли она примитивной или остаточной. Сэр Э. Б. Тайлор пишет: «Формулы заклинаний во многих случаях являются настоящими молитвами и как таковые понятны. Там, где они являются просто словесными формами, производящими свой эффект на природу и человека посредством какого-то необъяснимого процесса, не могли ли они, или типы, на которых они были смоделированы, быть изначально молитвами, с тех пор выродившимися в мистические предложения?» Обстоятельства каждого случая должны направлять наше суждение. Что мы скажем, например, об обращениях к духам в Меланезии, где трудно найти в каком-либо диалекте слово для молитвы, «настолько тесно понятие эффективности цепляется за форму используемых слов»? Являются ли заклинания там восходящими к молитвам или молитвы опускающимися обратно в заклинания?

§ 5. Духи знают магию, учат ей и вдохновляют магов

Призраки знают магию, потому что они знали ее во плоти; и по аналогии подобное знание, вероятно, приписывается духам, которые, как считается, никогда не были во плоти. Поскольку страх возвышает все силы призрака над его прежним пределом, можно ожидать, что он повысит его магические силы, особенно если он уже был знаменит в этом отношении. И, как правило, это так; но, в порядке исключения, мы читаем, что среди индейцев ленгуа (к западу от Парагвая), хотя любой человек может пытаться заниматься магией, профессиональные «колдуны» многочисленны и могущественны; однако им не приписывают необычайных сил после смерти. В других местах, однако, мертвый маг не забывает свое искусство. Там, где преобладает шаманизм и сила магии или колдовства достигает своего величайшего социального значения, дух мертвого шамана делает некоторый шаг к обожествлению. Среди бурят мертвым шаманам поклоняются с молитвой и жертвоприношением. Согласно «Калевале», знаменитому сборнику финской поэзии, в Туонеле (Аиде), куда спускаются все мертвые шаманы, их мудрость и магическая сила накапливаются, превосходя силу любого живого адепта; так что даже Вяйнямёйнен, герой-волшебник, спускается вниз, чтобы узнать там магические слова, которых он не знает.

Духи, зная магию, также учат ей и делают магов и пророков. В Юго-Восточной Австралии профессия колдуна может быть наследственной у старшего сына; или полученной через посвящение другим колдуном — (труп выкапывается, его кости толкутся для неофита, чтобы тот их разжевал; его обмазывают экскрементами и т. д., пока он не впадает в неистовство, его глаза наливаются кровью, его поведение становится маниакальным); или человек может стать колдуном, встретив духа, который вскрывает его бок и вставляет кварцевые кристаллы и т. д.; или получая силу от Дарамулуна; или спать на могиле, где покойник вскрывает его, вынимает и заменяет его внутренности. Здесь у нас есть список наиболее обычных способов, которыми магические силы могут быть где-либо приобретены — по наследству, через обучение, с помощью призраков или духов; и это предполагает гипотезу, что поначалу магическое искусство наследовалось или изучалось у бывшего колдуна; и что с ростом анимизма стало в некоторых случаях предпочтительнее, потому что более впечатляюще (и дешевле), приобретать его у призрака или духа. Ибо это более вероятно, чем то, что на ранней стадии, в которой анимизм существует в Юго-Восточной Австралии, произошла ретроградация; так что создание колдунов, ранее приписываемое только духам, в некоторых случаях было передано наследству или профессиональному обучению. То, что, несмотря на больший престиж, который может быть привязан к диплому, полученному от духов, право практиковать по наследству или через обучение часто все еще сохраняется, хотя, несомненно, отчасти из-за тупого консерватизма, может быть также понято при рассмотрении семейных и профессиональных мотивов. Существуют высокие гонорары за обучение колдовству, помимо прибылей, получаемых в некоторых племенах от продажи контроля над духами-помощниками; профессия прибыльна, и семья колдунов заинтересована в своей монополии; которая должна быть подорвана, если любой человек, который теряется в буше, может вернуться с какой-то небылицей о призраке и своих новых метафизических внутренностях, и сразу же установить себя с эквивалентами медной таблички и красного фонаря. Среди болоки на Конго карьеры кузнеца и колдуна открыты только для родственников живых адептов. По крайней мере, практически (за исключением нескольких исключительно хитрых и мошеннических самозванцев, которые прокрадываются, вторгаются и забираются в загон), должность колдуна наследственна: отец обучает своего сына и обучит (за большую плату) любого юношу, чья семья уже произвела колдуна. Но кандидату без семейной связи говорят, что он должен сначала убить колдовством всех членов своей семьи, как подношения фетишу той ветви профессии, к которой он стремится.

Не только духи примитивного анимизма, но и боги более зрелых религий знают и учат магии. В мифологии маори Туматауэнга, один из первого поколения богов, определил заклинания для того, чтобы сделать все виды пищи обильными и для контроля ветров, а также молитвы к Небу, подходящие для всех обстоятельств человеческой жизни; и бог Ронготакавин, сформировав героя Вакатау из фартука Апакуры, научил его магии и чарам всякого рода. Проф. Рис говорит нам, что валлийский бог Мэт аб Матонуи, или Мэт Хен (древний), был первым из трех великих магов валлийской мифологии; и он учил магии героя культуры Гвидиона аб Дона, с помощью которого он создал женщину из цветов. Тевтонский эквивалент Гвидиона — Воден, или Отин; и он тоже был магом, «отцом заклинаний», который приобрел свою мудрость, глядя вниз в бездну, пока он висел девять ночей на дереве, подношение самому себе (и другими способами); и, в свою очередь, он учит Зигфрида оменам. Он также учил северных людей смене облика и заклинаниями контролировал огонь и ветры. В Египте магии учил Тот, в Вавилонии — Меродах, а в Японии — Охономачи, бог земли. Действительно, откуда, если не от божественных существ, могла быть получена эта драгоценная мудрость?

Духи также вдохновляют или овладевают магом, так что через него, как их рупор или инструмент, произносятся пророчества или совершаются чудеса. Мы видели, что в Юго-Восточной Австралии обряды посвящения в колдовство колдуном, без помощи духов, заставляют кандидата впадать в неистовство или маниакальное состояние. С растущей модой анимистической интерпретации такое поведение (наряду с безумием) приписывается одержимости духом. Общие верования в то, что душа человека может выскальзывать из него и входить обратно, и что человек может перевоплотить дух предка, облегчают эту идею одержимости. Сны о духах также способствуют вере в то, что чудотворец обязан им своими сверхъестественными силами. Тунгусы Турнхауска говорят, что человек, предназначенный быть шаманом, видит во сне дьявола, совершающего обряды, и так узнает секреты своего ремесла. Среди забайкальских тунгусов тот, кто хочет стать шаманом, заявляет, что такой-то мертвый шаман явился ему во сне и приказал ему быть его преемником; и он показывает себя сумасшедшим, одурманенным и боязливым. Якутский шаман предопределен служить духам, хочет он того или нет: он начинает с того, что бушует как сумасшедший, лепечет, падает без сознания, бегает по лесам, в огонь и воду, ранит себя оружием. Затем старый шаман обучает его. На Конго человек может стать колдуном, утверждая, что он медиум мертвеца; и медиум впадает в неистовство, кричит, дрожит всем телом, его тело извивается, выступает пот, на губах собирается пена, глазные яблоки вращаются: он говорит на архаичном языке, если знает его. В Санта-Крус (Меланезия) пророчество практикуется людьми, чьими телами овладевают призраки и чьи голоса они используют: они пускают пену изо рта, корчатся, бьются в конвульсиях, как в безумии; и безумные тоже считаются одержимыми. Точно так же Пифия: поведение одержимых везде одинаково. Но поскольку то же самое поведение отмечает юношу, обучающегося на колдуна до того, как была принята теория одержимости или вдохновения, ясно, что анимистическая теория не создает феномены, а является лишь, на определенной стадии мышления, неизбежным их объяснением.

Легкость впадения в неистовство может быть проверкой пригодности к колдовству; профессор Боконго, который обучает ученика, бьет в свой барабан, трясет погремушкой и пытается вбить фетиш-силу в него; если ученик остается невозмутимым, он дисквалифицируется; но если он раскачивается под музыку барабана, прыгает как сумасшедший и т. д., он проходит. Эти ужимки поначалу удивляют наблюдателя, укрепляют веру пациентов в колдуна и колдуна в самого себя, и часто имеют своего рода гипнотическое очарование как для него, так и для них; и они приобретают ценность при анимизме, будучи также доказательствами сверхъестественной помощи или контроля: и являясь существенным признаком адепта на определенных стадиях развития искусства, они иногда вызываются ритмическим барабанным боем, пением и танцами, иногда постами или наркотиками.

«Черная магия» — это поначалу просто использование магии в антисоциальных целях; очень рано признается различие между колдунами, которые вызывают болезнь, и теми, кто ее лечит. «Черные» и «белые» колдуны иногда находятся в открытой вражде. Когда племенные боги начинают признаваться, «черные» колдуны — это те, кому помогают или кого вдохновляют низшие боги или демоны, которые могут быть противниками и соперниками высших богов. Отсюда тот же бог, который, будучи верховным, помогает или вдохновляет почетным образом, может, если он низложен или вытеснен, стать пособником черной магии — как случилось с нашими собственными богами и с другими, до и после прихода христианства; ибо древние божественные источники силы и пророчества стали дьяволами и мастерами колдовства. Маги нашего Средневековья, типом которых является Фауст, были «черными» и, в духе шаманизма, претендовали на то, чтобы управлять дьяволами; но, затмеваемые христианством, они — по крайней мере в народном сознании — покупали свою силу ценой.

§ 6. Духи действуют посредством магии

Духи могут действовать через людей, которыми они овладевают, или своей обнаженной силой души, или словами (то есть заклинаниями), или просто мышлением:

(a) Когда человек одержим духом, это сила души того духа, которая вошла в него и взяла под контроль его голос или конечности; и мы видели, что эта сила души — то же самое, что и магическая сила. Действие духа такое же, как у бугина или колдуна, который хвастался тем, что вошел в лошадь и ускакал.

(b) Согласно анимизму, до философского размышления, дух не мыслится как строго бестелесный; его сила, которая является магической, квазимеханическая. Отсюда, в Юго-Восточной Австралии, духи могут унести человека в мешке (сделанном, несомненно, из субстанции-души мешка). Но духи могут воздействовать на человека весьма эффективно, не будучи механически ощутимыми; как среди экой, где призраки либо добрые, либо злые, и обычно добрый идет с плохим, чтобы противодействовать его злобе; но если плохой пойдет один, и если человек без дара видеть призраков (который зависит от того, что у него четыре глаза) наткнется на него на улице, призрак не отойдет в сторону, а ударит человека по лицу; у которого затем наступает столбняк, и он умирает. Поскольку у нас есть основания полагать, что это не естественная этиология столбняка, действие призрака явно магическое: как у трупной свечи, на которую не так давно, на склоне Плинлиммона в одну дождливую ночь, человек нечаянно наткнулся и был «сбит замертво, как лошадь». Само появление призрака (по крайней мере, для того, у кого нет четырех глаз) магическое. Посылка птицы как омена магическая.

Эта непосредственная сила богов нигде не показана более выразительно, чем в их метаморфозах: то, что они иногда совершаются заклинаниями или другими чарами, доказывает, что операция магическая. Австралийские колдуны превращают себя в кенгуру и других животных; и, в мифологии арунта, в самой ранней Алчеринге (период мифических предков), Унгамбикула — так названные от того, что возникли из ничего — каменными ножами вырезали людей из рудиментарных масс неорганизованной материи (инапертуа), а затем превратили себя в маленьких ящериц. Так что этот вид самоколдовства можно сказать, что начинается с самого начала; и не может быть необходимости накапливать примеры метаморфоз.

Было предложено несколько объяснений этой веры в возможность изменения формы своего тела или того, что она может быть изменена другими: ни одно, возможно, не является полностью удовлетворительным. Мы здесь не занимаемся переходом души из одного тела в другое — из человека в волка или в змею, или наоборот: при наличии концепции отделимой души это легко понять. Что нужно объяснить, так это веру в магическое изменение самого тела, как в обычном европейском суеверии, что человек может превратиться в волка и обратно, как Сигмунд и его сын в «Саге о Вольсунгах». Было отмечено (i) что дикарь может наблюдать поразительные изменения в природе: как в форме облаков и дыма, сгорании дерева в пламя, дым и пепел, испарении воды; превращении яиц в гусениц, рептилий, птиц, или куколки в имаго; появлении червей в гниющих телах и так далее. С такими фактами перед собой, почему бы дикарю не вообразить себя также способным к трансформации? (ii) Образы сновидений тоже переходят один в другой удивительным образом. (iii) Поскольку людей часто называют именами животных, как легко предположить, что временами они могут действительно быть этими животными. Как легко спутать человека с его тотемом. Во многих дикарских танцах животные имитируются, и воображаемая вера в реальность пантомимы становится очень сильной. (iv) Дикарь, когда его воображение было возбуждено, не мастер проникать в фокусы и маскировки; и некоторые люди, поначалу ради своих собственных целей, могли маскироваться под животных и сходить за животных; и в поддержку этого объяснения можно заметить, что животное, в которое люди превращаются, чаще всего является наиболее опасным в их окрестностях — волк, леопард или тигр; и, конечно, один случай, в который поверили, другие следуют по аналогии. Одно лишь сообщение о таком событии могло породить веру силой страха. (v) В дикой местности человек (скажем, тот, кого преследуют) часто исчезает и его невозможно обнаружить; так что он может показаться превратившимся в кенгуру, или камень, или дерево, которое появляется на его месте, как Дафна успешно спряталась в лавровой чаще: или если такое событие не породило веру в метаморфозу, оно могло помочь подтвердить ее. (vi) При психическом заболевании пациент иногда верит, что он является каким-то животным, и действует соответственно: возможно, как результат народной веры, но, несомненно, также подтверждая ее. Взвешивая все эти гипотезы, я склоняюсь к мнению, что, исходя из факта (как основы аналогии), что удивительные изменения наблюдаются в природе и во снах, вера в метаморфозу как магическую операцию покоится главным образом на обманах и уверенных утверждениях колдунов, что они могут и действительно меняют свою форму, поддерживаемых их репутацией чудотворцев и страхами их соседей. Теперь, если колдуны могут менять свои формы, конечно, боги могут.

(c) Духи и боги, как известно, используют амулеты и талисманы, не придуманные поэтами как символы, а ценимые как инструменты их силы, как чародей ценит свою палочку. Таковы кадуцей Гермеса, пояс Афродиты, молот Тора Мьёльнир, копье Водена Гунгнир и его посох желаний. Боги Египта и Вавилона также носили амулеты. Поскольку вожди часто являются магами, а также становятся богами, из этого следует, что боги — маги; хотя, действительно, как отмечает Гримм, их силу следует называть скорее чудесной, чем магической. Но магия, будучи высшей силой, известной людям, и наиболее желаемой, конечно, приписывается духам и богам.

Наиболее обширные силы духов, однако, зависят от использования слов или заклинаний. Герой Западных островов Торресова пролива, Квоиам, использовал магические формулы. Боги и полубоги маори осуществляли свои необычайные приключения силой заклинаний. Мауи заклинаниями вылавливает сушу со дна моря и превращает своего зятя в собаку; Таваки и его брат Карахи заклинаниями делают себя невидимыми и мстят за своего отца Хему его врагам; и так далее. Кельтские и тевтонские божества творили чудеса песнями и заклинаниями. Исида была величайшей чародейкой, которая когда-либо жила. Она сделала из слюны Ра змею, которая укусила и отравила его; а затем она исцелила его заклинанием, предварительно заставив его открыть ей свое имя, знанием которого сам бог был обязан своей властью над богами и людьми; так что она получила господство над всеми богами.

Поскольку заклинания, когда используются людьми, могут быть более эффективными при бормотании и шепоте, чем при произнесении вслух, так они могут сохранять свою силу при беззвучном пожелании или мысли; и то же самое с духами: чтобы контролировать события, им может быть достаточно подумать. И эта вера возникает на не очень высоком уровне анимизма; она не нуждается в философском наставлении о таинственной энергии идей. Индейцы сиа (Северная Мексика) имеют Общество Пумы, которое собирается для двухдневной церемонии перед охотничьей экспедицией, чтобы умилостивить пуму, потому что он великий отец и хозяин всей дичи. Считается, что он притягивает к себе все виды дичи, сидя неподвижно со сложенными руками и мысленно требуя их присутствия; и тем же способом он посылает дичь тому, кому благоволит.

По-видимому, тогда магия — это искусство, предшествующее существованию духов и готовое для их использования; и они находятся в тех же отношениях к ней, что и люди. Анимистические обычаи изначально магические — заклинания, обряды, метаморфозы; и все анимистические идеи магические, за исключением одной — капризности духовного агентства.

§ 7. Духи контролируются магией

Поскольку дикарское воображение создало из снов и других странных переживаний мир невидимых и могущественных существ, которые могут быть дружелюбными или враждебными, — настолько человеческих, что они должны быть доступны молитвам, но часто поворачиваются к ним глухим ухом, — должны желать жертвоприношений, но часто отвергают их — капризных и непостижимых, — стало необходимым, чтобы восстановить уверенность во всех отношениях жизни, чтобы их каприз был как-то преодолен; и для достижения этого были открыты три пути: во-первых, увеличить молитвы и жертвоприношения, пока их настойчивость и дороговизна не станут неотразимыми — и этот путь привел ко всему великолепию и ко всем ужасам религиозных обрядов; во-вторых, воздействовать на страхи или уязвимость духов путем их избиения, моря голодом, убийства, изгнания или унижения; или, в-третьих, принуждать их, как часто принуждают людей, магическими обрядами и формулами. С самого начала эта необходимость ощущается.

Ограничение духов посредством страха или насилия характерно для фетишизма. Колдуны Конго ловят духов в ловушки, загоняют их в животных, которых затем обезглавливают, или пронзают их копьями в каком-нибудь темном углу, а затем демонстрируют кровь на наконечнике копья. Переходя от Конго через многие века прогресса, мы прибываем в Китай и обнаруживаем, что во время засухи, если городской бог не спешит положить ей конец, его сначала умоляют; но если это не помогает, его идола раздевают догола и ставят на солнце; или же ему на шею вешают железную цепь — знак преступника — до тех пор, пока не пойдет дождь; или же его могут вовсе лишить сана. Однако такими грубыми практиками мы сейчас заниматься не будем.

Контроль над духами с помощью магии, особенно с помощью заклинаний — или с помощью других духов, которые, в свою очередь, контролируются заклинаниями, — в своей ранней форме характерен для шаманизма: по сути, это и есть сущность шаманизма; хотя, конечно, во многих шаманистических племенах, имеющих контакты с народами другой культуры, часто встречаются и другие верования, приписывающие духам независимую или даже превосходящую силу. Духи могут быть настолько полностью подавлены заклинаниями, что вызывают лишь слабый страх. Среди юраков и остяков шаманы обращаются со своими духами без церемоний и даже покупают и продают их. Так же поступают и эскимосские ангекоки. В Гренландии «все явления контролируются духами, а эти духи контролируются формулами или заклинаниями, которые находятся в основном в распоряжении знахарей, хотя некоторые простые заклинания могут принадлежать любому человеку и использоваться им». Отсюда следует, что «ничего похожего на молитву или поклонение невозможно»; ибо зачем молить духов, которыми вы можете повелевать? «Власть человека — не всех людей, а одного, особо одаренного (шамана), над природой или над высшими существами, которые ею управляют, — это фундаментальная идея шаманизма». Сила шамана зависит от знания имен, природы и происхождения всех вещей и духов, а также слов, которые ими управляют; но также и от его собственной необычайной личности, проявляющейся в оргиастическом неистовстве. Мегаломания, тщеславное воображение себя «сверхчеловеком», в целом характерна для магов. Ничто не может быть более противоположным этому отношению к тому, что большинство из нас понимает под религией.

Одним из условий распространения шаманизма среди любого народа или группы народов, по-видимому, является отсутствие среди них вождей, достигших какой-либо высокой степени политической власти, и, как следствие, отсутствие авторитетных богов. Поэтому он распространяется по племенам Северной Европы и Азии, от Финляндии до Камчатки, и с менее интенсивным влиянием среди индейцев Северной и Южной Америки. В таких условиях шаман никому не подчиняется в этом мире; а следовательно, и в мире духов. Но там, где есть авторитетные вожди, авторитетные боги, соотносимые с ними, становятся объектами обращения со стороны касты людей, которые являются скорее жрецами, чем магами, — то есть считаются занимающимися не столько магией, сколько молитвой и жертвоприношением. И такое положение дел склонно приводить к возрастающей пышности и экстравагантности обрядов, которым нет видимого предела; так что в некоторых случаях, как в Ашанти и Мексике, поклонение превращалось в человеческие жертвоприношения, и устанавливался своего рода национальный психоз. Ибо от таких практик не возникает уверенности в удовлетворении желаний; каприз богов такими средствами не может быть преодолен; их аппетит растет по мере того, как его удовлетворяют, а вместе с ним растет и фанатизм жречества.

Теперь в политических делах происходит нечто подобное: каприз деспотических правителей становится невыносимым; и в некоторых странах подчинение их тирании доходило до своего рода национального психоза. В других местах были приняты меры для ограничения власти правителей. Избегая убийства или революции, удалось наложить на короля ограничения, проистекающие из его собственной святости и божественной силы. Одним из таких способов было окружение его бесчисленными табу, которые в конечном итоге мешают ему что-либо делать. Правда, показная причина этого заключалась не в ограничении его власти, а в сохранении его жизненной силы, от которой зависело благополучие всего мира; и, вероятно, это было поначалу сознательной целью; но одним из следствий этого стало ограничение его власти, и полезность этого была ее естественной санкцией. В человеческой жизни много случаев, когда для расы было получено большое преимущество средствами, которые, по замыслу сознательных агентов, должны были привести к совершенно иному результату. В нескольких странах, где король был связан табу, другой человек под каким-либо предлогом узурпировал его власть; так что этот способ сдерживания деспотизма не является хорошим. Но в Японии, где он был принят политически активным народом, тайкун, унаследовавший власть обремененного табу микадо, в конце концов сам попал под аналогичные ограничения, в то время как делами управляли его министры. Такова естественная тенденция этого устройства среди позитивистов, подобных японцам; в других местах оно может передать королевскую власть воинам или жрецам. Другой способ сдерживания короля — установить принцип, согласно которому он правит по законам, и что законы, хотя и созданные им самим, не могут быть изменены. И, возможно, в этом заключалась цель неизменности законов мидян и персов; и согласно Книге Даниила, она использовалась именно так; хотя, конечно, более старый авторитет Геродота показывает, что в некоторых случаях советники короля могли найти выход для своего господина. Наши собственные предки, несомненно, были самыми мудрыми людьми из когда-либо живших; и их план состоял в том, чтобы полностью признать божественность, окружающую короля, объявить, что он, по сути, не может совершить ничего дурного, а затем возложить все беззакония правления на его министров.

Если короли нуждаются в ограничении, то тем более в нем нуждаются невидимые боги: и многие народы стремились ограничить их прерогативы либо с помощью магии, либо с помощью юридических фикций, которые по отношению к богам могут иметь только магическое действие. В то время как тон Ригведы является истинно религиозным (хотя даже там «часто выражается мысль, что сила и доблесть богов порождаются гимнами, жертвоприношениями и особенно подношениями сомы»), «в Яджурведе само жертвоприношение стало центром мысли и желания, а его правильное исполнение во всех деталях — самым важным. Его сила теперь настолько велика, что оно не только влияет на богов, но и принуждает их исполнять волю совершающего обряд жреца». В египетских обрядах жертвоприношения и молитвы вид жертвы, а также способ ее умерщвления и разделки были детально и неизменно предписаны. «Формулы, сопровождающие каждое действие жреца, совершающего жертвоприношение, содержали определенное количество слов, последовательность и гармония которых не могли претерпеть ни малейшего изменения даже самим богом под страхом потери их эффективности. Они всегда произносились с одним и тем же ритмом, согласно системе мелодии, в которой каждый тон имел свою силу, в сочетании с движениями, которые подтверждали смысл и действовали с непреодолимым эффектом; одна фальшивая нота, малейший диссонанс между последовательностью жестов и произнесением сакраментальных слов, любое колебание, любая неловкость в совершении обряда — и жертвоприношение было тщетным». Но если все было в порядке, бог был обязан удовлетворить прошение. Вавилонские религиозные церемонии «по большей части имели ту же цель и объект, что и магический текст, используемый вместе с ними; они были не столько общением с божествами небес, сколько попыткой принудить их с помощью определенных слов избавить молящегося от беды или даровать ему какое-либо благо». Церемонии, следовательно, были бесполезны, если не выполнялись точно в слове и деле; «ритуал был своего рода разыгранной магией». Эти описания религиозных церемоний высших варварских цивилизаций почти дословно совпадают с тем, что Уильям Эллис использует в своем описании поклонения на Раиатеа в начале девятнадцатого века; за исключением того, что Эллис не говорит, что полинезийские боги были обязаны удовлетворять просьбы, представленные таким образом. Соответственно, я рассматривал пример Раиатеа в рамках ретроградации, а примеры Египта и Вавилона — как случаи полусознательной политики. Несомненно, и ретроградация, и политика присутствовали во всех случаях; но кажется разумным предположить, что последняя преобладала там, где порядок был более устоявшимся (аналог порядка, требуемого на небесах) и мышление было лучше обучено.

Можно задаться вопросом, почему магический ритуал предпочтительнее и вызывает больше доверия, чем искренне преданное поклонение; ведь на самом деле он должен столь же часто приводить к разочарованию. Но, во-первых, что касается жречества, сложный ритуал, который трудно выполнить, благоприятствует их власти, потому что только профессионалы могут его исполнить; так что они обязательно должны быть задействованы; и чем он сложнее и требовательнее, тем они нужнее. Но тогда, чем больше внимания требует ритуал, тем меньше его остается для размышлений о богах. Во-вторых, что касается людей, поскольку неудача в поклонении при достижении наших целей может быть объяснена либо (анимистически) капризом богов, либо (магически) ошибкой жреца, неудивительно, что люди доверяют специалисту, чье образование хорошо подтверждено, а не богу, чей характер непостижим. В-третьих, магический ритуал апеллирует к ожиданию единообразия, единственному основанию уверенности в будущем, а потому тому, чего люди желают больше всего. Тем не менее, религиозная форма обрядов (хотя и пустая от религиозного чувства) сохраняется; отчасти потому, что вся политическая и церковная структура покоится на анимистической традиции; отчасти потому, что анимизм настолько овладел умами людей, что немногие остаются набожными; в то время как даже те, кто рассматривает обряды как магические, не осознают, что магия является антитезой религии и жестко исключает ее. Лишь немногие естественные позитивисты и философы рассматривают публичное поклонение как чисто политический институт.

Идея сделки, посредством которой боги юридически связаны — столько-то помощи за столько-то поклонения, — может присутствовать во всех магических ритуалах; но в некоторых религиях аналогия человеческих отношений согласно закону прямо распространяется на отношения людей с богами. Еврейская религия была основана на завете; и, по мнению некоторых теологов, христианская — тоже. Часто говорили, что римская религия подразумевала веру в юридическое обязательство, налагаемое на богов должным образом исполненными обрядами; и мистер Уорд Фаулер, который ценит подлинность религиозного чувства среди римлян выше, чем некоторые другие, по крайней мере в частном поклонении, все же говорит, что в vota publica мы находим нечто вроде сделки или завета с божеством от имени государства. Юридическое обязательство подразумевает эффективные санкции, которые могут быть применены к нарушителям, богам или людям; и на низкой стадии анимизма, когда ни один дух не превышает ранга демона, может не быть несоответствия в том, чтобы привести к разуму строптивого духа, прекратив его паек или плохо обращаясь с его изображением; но когда высшие боги получили почтение людей, наказать их требует большой дерзости или очень тонкого управления. Китайцы справились с этим делом на удивление хорошо. Император Китая признавал себя подданным духов Земли и Неба; но он сам был сыном Неба, и все другие духи были подвластны ему. Он правил одинаково над мертвыми и живыми. Он создавал божества и назначал им их функции; повышал их в должности и распределял между ними почетные титулы, если они совершали добрые дела; или, если они не справлялись со своими обязанностями, разжаловал их. В «Пекинской газете» можно найти «божества, фигурирующие не время от времени, а очень часто в каждом департаменте официальных дел, и с которыми обращаются так, как если бы они были весьма почтенными чиновниками высшего порядка, повышенными до какой-то верхней палаты, чьи способности и влияние, тем не менее, все еще были на службе государства». Нигде единство Церкви и Государства не было реализовано так полно, и pax deorum не был установлен так окончательно. Можно интерпретировать факты по своему усмотрению: анимист может принять их буквально и серьезно; приверженец магии может рассматривать указы в «Пекинской газете» как заклинания, обладающие принудительной силой в мире духов; конфуцианский мандарин подумает, что был разработан отличный план для привлечения суеверий простодушных в поддержку закона и порядка. Мы можем предположить, что для него анимизм — лишь эпизод в истории человеческой мысли.

Другой способ исключения духовного каприза, который, как мы могли бы предположить, был открыт философами, но который, по-видимому, старше того, что мы обычно называем «философией», — это подчинение богов судьбе. Идея была приписана астрономам или астрологам Вавилона, что судьба должна быть выше богов, как постоянное небо неподвижных звезд выше планет: аналогия, характерная для магического мышления. Но корни идеи судьбы гораздо старше и шире распространены в медленном, устойчивом росте веры в единообразие, которое является общей почвой магии и науки; и (как я уже говорил) до того, как были открыты законы природы, судьба была всеобъемлющей магией. Судьба сводит богов до статуса колес в машине; омены и оракулы, вместо того чтобы быть посланными или вдохновленными богами, также являются частью механизма и могут указывать на их разрушение; молитвы и жертвоприношения — другие части механизма и, в лучшем случае, могут быть средством успокоения тревоги собственного сердца. Суровый способ видения мира: но он дает не только безопасность от богов, но также смирение и спокойствие.

Философское христианство рассматривает действия Бога как всегда проявляющиеся в физическом порядке через «вторичные причины», или, другими словами, в «законах природы»; и в духовном порядке — как всегда соблюдающие моральные законы, которые являются принципами божественного Разума; в любом случае не может быть никакой изменчивости или тени перемен.

Магия, как и наука, верит в единообразие природы и стремится с помощью знания о нем контролировать события; но магия настолько стремится контролировать события, что не может ждать, чтобы узнать истинные единообразия; она движима не любопытством к истине, как наука, а слепым желанием получить немедленные результаты. Культ духов стремится контролировать события не с помощью знания их естественных причин, а путем апелляции к гиперфизическим причинам, и он напоминает веру в свободу воли, с помощью которой люди надеются, через приток какой-то неизвестной энергии, избежать рабства собственных пороков: ибо Кант справедливо рассматривал «свободу» как космологическую проблему, предполагаемое вмешательство причины, которая является трансцендентной и не входит в ход природы. Вмешательство свободной воли (будь то божественной или человеческой) ищется для того, чтобы предотвратить вредоносную судьбу, реализовать наши личные или социальные планы быстрее и дешевле, чем могут наши собственные усилия, избежать последствий наших собственных действий, среди которых — рабство нашим собственным порокам: для всего этого дайте нам изменчивость, чудо, каприз. Но чтобы предвидеть и контролировать события, физические или социальные, включая поведение других, чтобы быть уверенными в последствиях наших собственных действий в соответствии с нашими целями и в стабильности нашего собственного характера: для всего этого должно быть единообразие. В конечном счете, последние соображения определяют наши мысли; и необходимость единообразия для рациональной жизни может быть одной из причин нашей веры (настолько опережающей доказательства) в единообразие причинности, пространственных отношений и всего того, что мы подразумеваем под естественным законом.

ГЛАВА VII ОМЕНЫ

§ 1. Распространенность оменов

«Когда великие бедствия должны обрушиться на государство или народ, часто случается, что есть какое-то предупреждение», — говорит Геродот. Это случается, действительно, не только с государствами и народами, но и с выдающимися людьми, или даже с обычными людьми, детьми и старухами. Старуха, которая в Англии впервые видит новую луну через стекло, не удивится, когда на следующее утро корзина с покупками выпадет из ее руки посреди улицы. На Фиджи, если женщина, кладя бананы в горшок, роняла один снаружи, или если хлебное дерево лопалось при жарке, она заламывала руки в смятении и громко кричала. Весь мир полон таких предзнаменований, и был таковым многие тысячи лет; и нет более ясного опровержения вульгарного заблуждения о том, что возраст — мать мудрости, чем то, что чем старше становится раса, тем меньше она обращает на них внимания: или, скорее, хотя она обращает на них внимание все более усердно до определенного критического часа — достигнутого греками (скажем) в 400 г. до н.э., и Западной Европой (скажем) в 1600 г. н.э., — затем она начинает игнорировать их, быстро пренебрегает ими, пока через сравнительно короткое время так называемая «просвещенная» часть человечества не перестает принимать их во внимание вовсе; хотя хорошо известно, что затмение луны незадолго до восхода солнца в знаке Льва было знаком того, что Дарий должен быть побежден при Арбелах; что в первый день, когда Юлий Цезарь сел на золотой трон и надел пурпурную мантию, у принесенного в жертву быка не оказалось сердца — чему удивился сам Цезарь, и вскоре после этого он был убит; и что многие знамения и чудеса совсем недавно возвестили приход испанцев в Мексику; Монтесума видел видения и впадал в меланхолию; идол Кетцалькоатля объявил, что приближается странный народ, чтобы завладеть его царством, так же говорили ведьмы и колдуны; камень заговорил и предупредил его; озеро вышло из берегов; в небе видели пирамиду огня; рождались монстры с двумя головами, и были другие предзнаменования, все безрезультатно.

Омены, которыми со страхом и трепетом наслаждались все люди во все века, иногда воспринимались как результат магической силы, но гораздо чаще — как послания демонов или богов; хотя тот факт, что они редко приносят какую-либо пользу получателю или даже понятны ему до самого события, делает крайне маловероятным, что они включают вмешательство какой-либо разумной причины. И что мы должны думать об интеллекте человечества, которое, несмотря на свой опыт оменов на протяжении стольких веков, все еще стремилось наблюдать их?

§ 2. Омены и природные знаки

Для дикого человека, ищущего дичь или настороженного в ожидании врагов, необходимо читать каждый знак присутствия врагов или дичи поблизости: следы ног, сломанные ветки и пригнутая трава, помет, перья, волосы или навоз, остатки пищи или следы жилья мгновенно бросаются ему в глаза; звуки или запахи останавливают его другие чувства. Его мир полон этих знаков, и он должен всегда быть начеку: птицы внезапно замолкают, взглянув вверх, он видит ястреба; смена ветра или вид облаков возвещают дождь или хорошую погоду; прилет и отлет определенных птиц — как у нас ласточки и кукушки — предвещают смену времен года. Во всех этих случаях причинность активна и иногда очевидна, но часто очень неясна: видимое может быть обратным реальному порядку: ибо прилет ласточек является предшественником нашего наслаждения летом; но в порядке природы ход времен года определяет миграцию птиц. То, что истинное отношение может быть неправильно понято, показывает поведение некоторых австралийских туземцев, которые, заметив, что ржанки кричат перед дождем, принимают их крик за причину дождя и поэтому имитируют его при совершении своих обрядов вызывания дождя. Мы можем наблюдать, насколько неясно различие между знаком и причиной даже среди нас самих, в общем убеждении, что «смена луны» как-то связана со сменой погоды; ибо никто, кажется, ясно не представляет, в чем заключается эта связь.

Отношение между природными знаками и означаемыми событиями, будучи неясным, может быть таинственным; и, соответственно, его неясность была использована для защиты веры в омены. В «De Divinatione» Квинт, которому брат недоброжелательно отвел роль апологета всей этой чепухи (следуя, полагаю, софистике какого-то стоика), цитирует описание Аратом того, как определенные движения моря предвещают приближающийся шторм; чайка, также, и ворона своим поведением: и кваканье лягушек и сопение скота предсказывают дождь. Я не могу объяснить, говорит он, как животные обладают таким знанием, так же как я не могу объяснить гадания авгуров; и нет необходимости это делать: в обоих случаях есть факты.

Неудивительно, что дикарь, зависящий в своей жизни от знания знаков, движимый рвением и тревогой наблюдать их, и неспособный отличить совпадение от причинности и запутанности причинности, должен вообразить, что открыл гораздо больше знаков, чем те, что включены в порядок природы. Так, на островах Торресова пролива биро-биро своим прибытием возвещает, что ямс готов к употреблению (что кажется излишним), а крик коко предсказывает хорошую погоду (что правдоподобно); но, кроме того, солнечная птица может предсказать приход лодки, и это должно быть воображением.

§ 3. Некоторые знаки, воспринимаемые как магические

Очень постепенно, мы можем предположить, стало ощущаться различие между двумя классами знаков: (1) те, что являются обычными, такие как следы дичи, возвращение ласточек, кваканье лягушек, которые почти постоянно являются предшественниками интересных событий, таких как добыча пищи, приход весны или дождя; последовательности, которые повторяются снова и снова, некоторые из них, как следы дичи, легко понятны; все они, соответственно, принимаются как нечто само собой разумеющееся и включаются в здравый смысл. (2) Менее обычные события, такие как странные животные, молнии, затмения, падающие звезды; которые начинают считаться знаками, будучи связанными в воображении с интересными событиями, которые происходят вскоре после них, такими как неудача на охоте, нападение врагов, смерть в племени, крушение каноэ; хотя связи нерегулярны и никогда не понятны, и принимаются не как нечто само собой разумеющееся, а как таинственные, магические и зловещие: это омены. Они приобретают власть над людьми, которая принадлежит растущему телу суеверий. Хотя они нерегулярны, они классифицируются вместе со связями, которые считаются наиболее регулярными, а неудачи игнорируются. К ним добавляются и накапливаются в традиции, по аналогии или капризу, бесчисленные другие знаки и предупреждения.

То, что омены приобретают неразрывную власть в сплетении суеверных верований, является результатом сильного желания людей предвидеть будущее, особенно в социальных условиях, полных опасностей и неопределенностей, без устоявшейся организации, которая у нас в обычное время делает один год очень похожим на другой. На многих людей, действительно, это желание оказывает такое же влияние по сей день и становится более активным в неспокойные времена, подобные нынешним. Тревожась о том, выйдут ли они замуж, или услышат ли о смерти, или получат ли деньги или какое-то другое продвижение, они надеются узнать это, посетив миссис Сладдж в душной комнате, или (как вы можете видеть в Лондоне) проконсультировавшись с канарейкой на углу улицы. Когда фиксированная идея любви, амбиций или тревоги овладевает разумом и не дает ему покоя, мы готовы попробовать любое устройство, которое обещает облегчить напряжение, и мы делаем вещи глупее, чем могли бы предсказать даже те, кто знал нас лучше всего.

После того как вера в омены и практика их наблюдения были установлены, список зловещих событий становится все больше. (a) В подавленном состоянии духа будущее выглядит мрачным; в приподнятом — радостным. Ощущение, такое как дрожь или пот, которое сопровождает страх, склонно вызывать страх. В страхе или депрессии человек действует слабо и терпит неудачу; в надежде и уверенности человек действует энергично и побеждает: ожидания, порожденные такими настроениями, исполняются сами собой, и поэтому настроения являются зловещими. Это может быть причиной того, почему, когда люди находятся в раздоре и происходит какой-то двусмысленный омен, тот, кто первым заявляет о его благосклонности или провозглашает его угрозу своему врагу, получает преимущество; ибо другой может быть обескуражен и неспособен собрать свои силы. Но это зависит от характера.

Эта субъективная ценность омена, делающая его достоинство функцией расположения получателя, иногда становилась настолько заметной, что затмевала его истинно магический характер; согласно которому он должен быть неразрывно связан каким-то образом с событием и не может иметь ничего общего с отношением получателя. Таким образом, можно было считать, что омен, если он глубоко затронул воображение человека, исполнится; но, если его проигнорировать, он может и не исполниться. Плиний говорит, что, по мнению авгуров, ауспиции не имели значения для того, кто в каком-либо предприятии заявлял, что не будет обращать на них внимания. Или, опять же, значение омена может быть определено тем, как он принят: Юлий Цезарь, высаживаясь в Африке, упал; и это должно было показаться очень плохим оменом; но он, обладая присутствием духа (хотя и не свободный от суеверий), воскликнул: «Африка, я овладеваю тобой!», изменил его значение; и, несомненно, сильно изменил его влияние на умы своих офицеров и солдат и всех, кто об этом слышал; и это было важным делом. Надежда, желание и тревога создавали омены, и они также имели силу направлять возникновение и искажать интерпретацию оменов. На самом деле существовали условные формулы для принятия хороших оменов и отвержения плохих: Accipio omen, Absit omen, Tibi in caput redeat; которые были противодействующими заклинаниями; и общепризнано, что магия может быть преодолена более сильной магией.

Это отношение ума, которое делает омен зависимым от его принятия, может объяснить в остальном абсурдную практику принятия оменов снова и снова, когда предыдущие были неблагоприятными, до тех пор, пока не будет получен тот, который льстит надеждам вопрошающего. Не только среди искушенных народов, которые, как можно было бы предположить, относились бы к оменам формально и поверхностно, но даже в низшем варварстве омены таким образом искажаются. Карены Борнео, консультируясь с печенью свиньи, чтобы санкционировать экспедицию, если с одной свиньей вид кажется запрещающим, приносят в жертву вторую, третью или четвертую; хотя без удовлетворительного прогноза они не отправятся в путь. Затем, отправившись в путь, они стараются избежать услышанного крика дятла (у которого две ноты, одна — доброго, другая — злого предзнаменования), чтобы он не был против их планов. И те же простодушные люди верят в магическую эффективность знака, независимо от того, как он получен. Гадая по полету ястреба, человек будет пытаться, крича и маша ему, повернуть его полет влево, так как это у них благоприятное направление. Верования, основанные на воображении, пропитаны неискренностью; их бессознательная максима: «Верь, как хочешь».

Хотя это может быть общим принципом, что дикари больше впечатляются внешними, чем внутренними переживаниями, все же предположение предыдущих параграфов о том, что нахождение оменов в собственных ощущениях вторично и зависит от роста веры в омены, представленные физическими событиями, не является тем, на что я сильно полагаюсь. Возможно, ощущения и настроения являются отдельным и примитивным источником этого суеверия: ибо это было замечено в Австралии, где знания об оменах в целом достигли лишь небольшого прогресса. Совершая племенные обряды под сильным эмоциональным воздействием, аборигены думают, что их внутренности иногда обретают «зрение»; так что они знают, были ли их жены неверны, или чувствуют приближение опасности. На Западных островах Торресова пролива дрожь и беспокойные чувства являются предчувствиями; а на Восточных островах — сухость кожи или чихание: в Новой Гвинее, если болит правое плечо, жди хороших новостей; если левое — плохих. И эти самые простые из всех причуд — самые долгоживущие; ибо среди нас самих у многих женщин внезапно возникает предчувствие, «как будто кто-то прошел по ее могиле».

(b) Как настроение подъема или подавленности само по себе является зловещим, так и все, что возбуждает такое настроение. Подавляющие объекты — это калеки, старухи, больные люди, пугливые зайцы, отвратительные жабы, змея, идущая навстречу военному отряду, обескураживающие слова, уродливые сны; тогда как приятные сны, обнадеживающие слова, змея, идущая перед нами, как против врага, ястребы, волки и цветущая юность — все это воодушевляет: список варьируется от племени к племени. Многие зловещие вещи обещают добро или зло в зависимости от того, появляются ли они с правой или с левой стороны: левая сторона обычно считается неблагоприятной, потому что (говорят) левая рука более неуклюжая и слабая; и это может быть правдой. Но мы видели, что на Борнео предпочтение отдается левой стороне; и в то время как греки следовали общему правилу, приписывая зло левой руке, римляне считали, что правая рука — это направление опасности. И это противоречие объясняется различием в ориентации при формальном принятии оменов; ибо грек тогда был обращен на север и имел место восхода солнца по правую руку; в то время как римлянин был обращен на юг и имел по правую руку место заката: так что это не имело ничего общего с его собственным телом, а было направлением, откуда солнце появлялось и продвигалось с растущей силой и великолепием, что каждый из них судил как добрую надежду, в отличие от того, куда солнце склонялось и слабело к своей смерти. Иллюстрировать эти фантазии было бы бесконечной задачей и излишним трудом, поскольку нет ничего более известного.

(c) Совпадение, появление рядом двух интересных событий, обязательно заставит людей думать, что между ними должна быть какая-то связь; и более раннее событие будет классифицировано, в зависимости от обстоятельств, либо как причина, либо как знак более позднего; и если связь таинственна, это должна быть либо магическая сила, подобная силе талисмана, либо тот особый вид магии, который является оменом. Какие обстоятельства определяют это различие, я сейчас попытаюсь показать. Возможно, все омены, которые не происходят из субъективных настроений и ощущений или из вещей или событий, которые возбуждают такие настроения, были изначально основаны на совпадении. На это, по-видимому, полагались египтяне в записях, которые они вели (согласно Геродоту) об оменах и их исполнении; и Квинт Цицерон представлен как верящий, что вавилоняне вели такие записи в течение 470 000 лет: так что это было, с их точки зрения, индуктивной наукой; но мы никогда не слышим, чтобы они вели учет неудач и разочарований.

Некоторые омены были установлены субъективным прогнозированием или совпадением, многие другие могут быть добавлены по аналогии или своего рода рассуждением. Аналогию с контрастом правой и левой руки можно заметить во всех противоположностях: дятел на Борнео, например, имеющий два крика, и один из них — предупреждение, разве не должен другой быть ободрением? Вера в омены овладела общественным сознанием, все высматривают знамения и чудеса; и все необычное, увиденное, услышанное или о чем ходят слухи, становится возможным оменом чего-то другого, и люди спрашивают друг друга, что это предвещает. Суеверное воображение жадно до своей привычной пищи. В таких условиях, также, омены обнаруживаются ретроспективно: общественное бедствие, такое как смерть короля, поражение армии или эпидемия (или в частной жизни какое-то личное несчастье), заставляет нас вспомнить какое-то предшествующее событие или события, которые должны были предупредить нас, если бы у нас было умение интерпретировать значение хода времени.

§ 4. Дифференциация оменов от общей магии

Разум дикаря, чувствительный к сходству отношений, не может упустить из виду аналогию между знаками и предупреждающими криками; многие омены — это крики; и с распространением анимистического объяснения они стали считаться посланиями духов или богов. Но сначала, путем простого магического мышления, под давлением тревоги узнать будущее и беспомощности здравого смысла предсказать что-либо вне повседневной рутины, омены постепенно отделяются от обычных вероятных знаков (таких как следы дичи) как необходимые непогрешимые знаки (или тенденции), если хитрость может их обнаружить, связанные неким сверхъестественным законом с неизвестным будущим, которое, безусловно, ждет нас, и как своего рода магия. Магический склад ума можно предположить как результат слияния верований относительно нескольких воображаемых операций — с помощью амулетов, заклинаний, обрядов, — каждый класс верований имеет свои собственные поводы, причины или ошибочные основания. Эти операции имели общие черты связи событий, обусловленных воображаемыми силами таинственного рода, и поэтому сгруппировались в умах людей как апперцептивная масса магии. Омены имели эти черты и, следовательно, были ассимилированы с магией. Омен — это событие, рассматриваемое как магический знак успеха или неудачи какого-либо предприятия, или приближения удачи, или бедствия. И по принципу, что идеи дифференцируются из запутанной матрицы, вероятно, что омены, будучи сначала смешанными с другими магическими предшественниками событий, лишь постепенно снова стали отличаться от них. Но важное различие существовало и в конце концов проявилось: амулеты, обряды и заклинания являются причинами событий; тогда как омены — только знаки, а не причины. Разница в том, что в то время как амулеты, обряды и заклинания непосредственно воздействуют своими силами на ход вещей, сами омены не оказывают никакого воздействия, а лишь показывают, что действует какая-то сила, которая будет иметь такие-то результаты.

Сравнивая омены с другими способами магии, можно заметить несколько особенностей: (a) Омены сами по себе (помимо подготовки жертв и т. д.) не подразумевают человеческого вмешательства, тогда как обряды и заклинания должны быть выполнены или произнесены кем-то, и даже амулеты носят при себе, или используют в обрядах, или торжественно прикрепляют к дверям, животным или другому имуществу. (b) Отчасти как следствие этого, омены, рассматриваемые сами по себе, обычно (как я уже говорил) не передают никакого внушения силы. Этого, конечно, нельзя сказать о затмениях и грозах; но крик птицы, вид внутренностей, простая дрожь или другое изменение чувства, хотя и зловещие, не предполагают никакой энергичной операции; в то время как обряды и заклинания часто выполняются с большими затратами энергии, и даже амулеты, хотя и не являются явно активными, обязательно считаются мощными каким-то своим неясным образом. (c) Омены часто настолько отдалены во времени, а также в пространстве, от указанных событий, что о каком-либо квазимеханическом определении исхода ими едва ли можно думать; но с обрядами и заклинаниями, хотя они могут не действовать открыто в час их начала, задержка не ожидается большой, и (как сказано) их импульс или nisus часто очень впечатляющи; а амулеты постоянно и немедленно активны. (d) Омены в целом не предсказывают точно, что произойдет, а только успех или неудачу какого-либо предприятия (не «как» это будет), счастье или несчастье; тогда как обряды и заклинания имеют какую-то определенную цель, и большинство амулетов причиняют или защищают от какого-то одного вида зла, болезни или кораблекрушения; хотя другие (это правда) приносят удачу или потерю в целом. Таким образом, омены сильно отличаются от других магических условий; и хотя маловероятно, что обычный дикарь или даже колдун когда-либо сознательно проводит эти различия или суммирует их, все же они оказывают влияние на его разум, и наблюдение оменов и их чтение становится в конце концов особой отраслью магического искусства — гаданием.

§ 5. Омены, интерпретируемые анимизмом

Омены, таким образом, будучи только знаками, а не причинами будущих событий, не имея силы сами по себе, должны быть связаны с какой-то эффективной силой, иначе предсказанные события не могли бы произойти. Как понимать эту силу? Долгое время, вероятно, нет ясного представления о ней: связь таинственна. Но есть два способа, которыми она может быть интерпретирована: (a) Следуя безличному магическому способу мышления, мы приходим к идее потоков силы, в которых переносятся и омен, и событие; и, наконец, к концепции фатального порядка мира, в котором все события имеют свои необходимые места. Там А всегда следует за Б; так что, хотя А не оказывает никакого влияния на Б, все же (если мы знаем закон последовательности) когда появляется первое, оно является непогрешимым предзнаменованием второго. Сила, действующая здесь, — это судьба; и к этой идее я должен вернуться; ибо в своем полном развитии она приходит поздно в истории.

(b) Другой и гораздо более простой способ объяснения оменов — приписать их вмешательству духов, которые, контролируют ли они события или нет, по крайней мере предвидят их и посылают предупреждающие сообщения человечеству. С распространением анимизма это само собой разумеется. Искушенный век может спросить, как дух может видеть будущее; и может ответить, что духи, обладая большими знаниями, чем мы, о текущем состоянии мира и его законах причинности, способны рассчитать результат, точно так же, как астроном предсказывает солнечное затмение. Драгоценная рационализация! Для необученного дикаря нет никакой сложности. Предвидеть будущее — очень обычное действие: всякий раз, когда мы формируем ожидание, которое исполняется (а это случается много раз в день), мы совершаем этот подвиг; и по большей части мы не осознаем оснований, на которых мы сформировали ожидание. Дикарь всегда находится в этом положении: он не анализировал отношение «основания и следствия» и не исследовал ментальные условия, которые предшествуют выводу. Для него, следовательно, предвидение, в определенном диапазоне, даже не является таинственным; и, конечно, духи обладают этим даром в гораздо более высокой степени. В Меланезии vui (дух) знает тайные вещи, не видя их; и здесь начинается роль интуиции в философии. Позже высший бог может давать предупреждения не просто о том, что он предвидит в ходе мира, но о том, что он по своей воле приведет к исполнению; или низший бог может объявить то, что он знает как волю высшего; или, еще позже, все духовные предупреждения могут погрузиться обратно в беспомощные инциденты в ходе судьбы.

Омены (как уже упоминалось) напоминают предупреждения: (a) Как и предупреждения, они предшествуют событиям, но не вызывают их. (b) Они иногда предшествуют событию со значительным интервалом, как будто чтобы дать время для предосторожности. (c) Они не объявляют детали какого-либо события (которые дружелюбный советник может не знать), а только его характер как доброго или злого. Тогда, если они являются предупреждениями (подразумевающими предвидение), поскольку они не являются актом какого-либо человека, они должны быть даны каким-то духом или другим разумом. Так что, как только вера во вмешательство духов в мирские дела стала распространенной в каком-либо племени, нет ничего более естественного, чем рассматривать омены как духовные послания. Тем не менее, этому способу мышления могла предшествовать склонность приписывать омены доброй воле животных, особенно тотемов; ибо животные часто мудрее нас. В Австралии племя турбал считало, что стрекотание насекомых предвещает приход черных; вакельбва, которому приснился кенгуру, ожидал бы одного из подкласса банбе на следующий день; сон о старых кенгуру, сидящих вокруг костра, предвещал опасность. Среди юинов (Западная Австралия) член клана Черной Утки думал, что черные утки предупреждали его о врагах; и люди курнаи, у которых были личные тотемы, думали, что они дают защиту через предупреждения. Очень рано, однако, призраки или духи иногда приходят сами, чтобы наставить нас; как среди курнаи, бираарки (колдуны) проводят сеансы ночью, когда призраки присутствуют и дают новости о врагах или об отсутствующих друзьях. В Новой Гвинее призраки умерших соплеменников посылают своим выжившим родственникам омены через рыб или птиц.

Согласно этой анимистической теории, омены тесно связаны с оракулами и снами; ибо они тоже являются посланиями из мира духов. Сны являются главными причинами веры в духов и у многих людей еще не потеряли характер сверхъестественных посещений. Вероятно, на протяжении веков в каждом поколении было несколько рационалистов, которые относились к снам в манере Артабана (как сообщает Геродот — который, однако, покажет, что событие опровергло его), полагая, что «все, о чем человек думал в течение дня, имеет обыкновение витать вокруг него в видениях его снов ночью». Разгневанные на прорицателей, рационалисты, по сути, слишком презирали и игнорировали сны.

Оракулы и сны относятся к явлениям «одержимости». Духи, демоны, боги, бродящие по миру и вселяющиеся или преследующие различные тела или местности, иногда поселяются в камнях или мешочках с амулетами, которые затем становятся фетишами; или достигают большего достоинства в изображениях и храмах; или входят в мужчин и женщин, поражая их болезнями, или снами, или пьянством, или безумием, или пророчеством, или поэзией; ибо эти вещи трудно различить. И иногда люди, таким образом пораженные, бродят повсюду, иногда их можно найти только у какого-то дерева, или источника, или пещеры, или храма, где дух, который делает их мудрее других, решил поселиться, возможно, потому, что его тело было похоронено там.

Омены, оракулы и сны имеют, помимо своей зависимости от духов, еще одну общую черту, а именно неясность значения. Когда вы были удостоены одного из этих сообщений, что оно обещает или чем угрожает? Ответ на этот вопрос превосходит ум обычных людей; и поэтому некоторые высшие умы берут на себя важную функцию прорицателей и, чтобы направлять свое суждение, вырабатывают с течением веков с бесконечной изобретательностью искусство гадания.

§ 6. Естественные и искусственные омены

Прежде чем обсуждать гадание, нам лучше напомнить себе об огромном расширении, которое претерпевают знания об оменах за пределами раннего распознавания таинственных природных знаков (гром или поведение птиц и т. д.), путем подготовки различными способами условий, при которых омены могут быть получены по желанию (бросание костей, жарка лопаток, жертвоприношение свиней и т. д.). Люди жаждут знать будущее, по крайней мере его общий характер как счастливый или несчастливый; и для этой цели они желают оменов. Но естественные омены не всегда появляются, когда они нужны, хотя, вероятно, одно лишь желание их сильно умножило; поэтому очень удобно открывать устройства, с помощью которых омены могут быть всегда получены кем угодно для любой цели. Обычная практика — подбросить полпенни и решить сомнительный выбор действия орлом или решкой: подкрепляя слабоумие суеверием. Невозможно, чтобы мы когда-либо узнали, как возникли такие условности, но можно предположить, что более ранние были подсказаны каким-то случаем, а многие из более поздних — по аналогии. У варрамунгов есть очень простой план, когда человек умирает, для обнаружения того, кто именно с помощью злой магии убил его. Они разравнивают землю вокруг места, где произошла смерть, и на следующее утро приходят осмотреть ее; и если они находят там след змеи, они знают, что убийцей был человек тотема Змеи. Разумно предположить, что в первом случае они нашли такой след змеи или другого животного на неподготовленной земле, а впоследствии разравнивали землю, чтобы сделать такие знаки более четкими: так они начали подготовку условий для получения оменов. У новозеландского колдуна была простая конструкция для обнаружения заранее, кто одержит верх в битве: он ставил две палки близко друг к другу, одну для своей стороны, другую для врага, и позволял им упасть: какая палка падала на другую, сторона, которую она представляла, должна была победить в бою. С течением веков и по мере того, как все больше интеллекта концентрируется на проблеме предвидения, открывается все больше способов подготовки условий для получения оменов, все более дорогих и сложных; ибо чем труднее подготовка и интерпретация, тем необходимее нанимать профессионального авгура. Бросание костей, вытягивание жребия, использование стихов Вергилия или Библии могут показаться легкими, но даже такие устройства могут быть усложнены накоплением правил интерпретации. Священный цыпленок, чьи причуды в кормлении иногда разбавляют благодарным отвлечением напряженную страницу римской истории, не мог требовать высококвалифицированных манипуляций, но чтобы наблюдать за ними, был необходим профессиональный глаз; и когда жертвоприношения используются как возможности для получения оменов из поведения жертв, способа их умирания и состояния их внутренностей, становится необходимым технический специалист с высокой подготовкой. Это привело к интенсивному изучению внутренностей, особенно печени (гепатоскопия, гепатомантия), с некоторой пользой для знаний в анатомии. Изучение было широко распространено; но еще более широко, возможно, искусство прорицания по линиям, наблюдаемым на лопатках, треснувших от жарки над огнем (скапуломантия).

Там, где ничего нельзя сделать для изменения физических условий предзнаменований, тем не менее проводится тщательный анализ этих условий с целью их методической интерпретации; и это исследование может потребовать гораздо большего мастерства, чем гадание. В хиромантии линии и холмы на руке были точно нанесены на карту и определены, и каждому из них были присвоены свои значения и смыслы. Это действительно запутанное исследование, к которому не стоит приступать с легким сердцем, однако оно просто и очевидно по сравнению с астрологией. Астролог, который брался предсказать будущую судьбу людей или народов или восстановить забытые факты древности, такие как дата рождения героя (ибо считалось, что разница во времени вперед или назад не должна препятствовать научным расчетам), должен был учитывать все видимое убранство небес, звезды в их созвездиях, особенно знаки Зодиака; семь планет, каждая со своими качествами и силами, принятыми произвольно или на основе причудливых аналогий, все неквантифицированные и все варьирующиеся в Двенадцати Домах Неба. Какие знания, какие колоссальные способности требовались для такой задачи! На самом деле, любой, кто слышит об этом сейчас, сразу понимает, что это невозможно. Но пока многие проблемы не были решены и метод их решения не был оценен, никто не мог понять, какие проблемы являются неразрешимыми. Между тем, в этом исследовании, столь почитаемом веками, смесь подлинной астрономии и парада систематических процедур (силу которых философы хорошо знают) делала глупость правдоподобной.

§ 7. Гадание и оракулы

Знамения и оракулы, без сомнения, являются безошибочными предвестиями чего-либо, если только можно это выяснить; но они часто бывают настолько неясными или двусмысленными, что не дают никакого руководства, и, по правде говоря, иногда невозможно судить, исполняются ли они когда-нибудь или нет. Поэтому крайне важно, чтобы кто-то мог их истолковать; и здесь, как и в любой сфере человеческих усилий, мы можем быть уверены, что из многих, кто пытается дать толкование, один будет успешнее других; и тогда все люди стекаются к нему за просвещением, особенно если он сделает одно удачное предположение о каком-нибудь знамении или оракуле, представляющем общий интерес. Такой человек тем самым становился прорицателем и основателем профессии или (по крайней мере) ветви или функции великой профессии колдунов. Это случилось давно; ибо в дикости большинство колдунов уже являются прорицателями.

Со временем профессия уже не может довольствоваться интерпретацией путем догадок, а разрабатывает принципы предмета, Искусство Гадания, на которое, возможно, было потрачено столько же кропотливого труда и изобретательности, сколько на промышленность и науку вместе взятые. Ученые, которые выполняли такую работу, вероятно, были (многие из них) столь же честны, насколько могут быть честны фанатики; но результатом всегда было повышение репутации профессии в области оккультных знаний и таинственной проницательности.

Прорицатели — это либо свободные и независимые провидцы, предсказатели, гадатели, в основном нищие и пользующиеся дурной репутацией, хотя иногда выдающиеся и влиятельные, как Тиресий и Эпименид; либо чиновники (гораздо меньшая группа), прикрепленные к какому-либо храму или правительству. Официальные предсказатели часто обладали огромной властью в обществе и политике. Их, конечно, не найти на низшей ступени культуры, где нет правительства в Церкви или Государстве; но в низшем варварстве, среди племен банту (например), прорицатели занимают весьма влиятельное положение. У вождя племени обычно есть особо доверенный прорицатель, и он также консультируется с другими при обнаружении колдунов и при прогнозировании будущего. В клане Мазвайя у тсонга есть официальный прорицатель, который один знает точный состав королевского «лекарства», от которого зависит благополучие всего племени. Его очень боятся: никто не смеет спорить с ним; и он имеет право проклинать даже самого вождя. Такой могущественный подданный естественно вызывает ревность вождя, который иногда пытается сосредоточить в своих руках все лекарства и оккультные добродетели, которыми обладают любые его соплеменники. Опасность противостояния между Церковью и Государством также ощущалась в Меланезии и Полинезии; и на Гавайях она была решительно преодолена; ибо когда нужно было обратиться к оракулу, король, скрытый в плетеном каркасе, сам давал ответы.

В Греции (VI и V века до н. э.) оракулы были еще более могущественными: запись об этом можно прочитать у Геродота. Самые процветающие государства соблюдали знамения и никогда не решались идти на войну, не посоветовавшись с оракулами; и оракулы брались давать советы по вопросам войны, мира и союзов, урегулировать спорные претензии на суверенитет и устройство государств, санкционировать новые законы и основание колоний, приказывать возведение новых храмов и даже поклонение новым божествам — некоторые из них весьма сомнительной репутации: не говоря уже о бесконечном объеме их частной практики. Их высказывания часто были непонятны; иногда было известно, что они принимали взятки; тем не менее самые просвещенные люди в мире продолжали обращаться к ним: будь то по доброй воле, или из-за их влияния на простолюдинов, как друзей, так и врагов, или, возможно, чтобы разделить ответственность за действие с богами, или даже потому, что тогда человек чувствовал себя комфортнее, чем если бы оставил их в покое. Но распространение философии оказалось для них слишком сильным; и, как говорит Цицерон, даже Дельфийский оракул пришел в упадок не потому, что с течением времени божественная сила тех испарений, которые вдохновляли жрицу, иссякла, а когда люди стали менее доверчивыми. Возможно, это также произошло потому, что общественная жизнь при римском правлении стала более безопасной, устоявшейся и регулярной; так что разумная доля предвидения могла осуществляться без сверхъестественной помощи. Тем не менее, после того как оракулы, казалось, онемели, они время от времени возрождались в течение двух или трех столетий; Плутарх был далеко не неверующим; и эквивалент их (я полагаю) будет продолжать возрождаться время от времени, если только безумное желание, и тревога, и малодушие, и удивление, и смятение ума не будут однажды искоренены.

В великих империях высшего варварства, у магов среди мидян и персов, а также в Египте, Вавилонии и Индии жречество, которое практиковало предсказания и прорицания наряду со своими другими функциями, получило еще больший контроль над национальной жизнью. Развитие астрологии всегда приписывалось халдеям; а важность снов и их толкования в Египте и Вавилоне отражена в историях об Иосифе и Данииле, а также на более мирских страницах Геродота.

Характер знамений и способ получения оракулов и вдохновения в Греции были лишь модификациями тех, что были в ходу среди дикарей. Верования, основанные на воображении, несмотря на свою экстравагантность, на самом деле имеют короткий поводок и движутся в узких кругах, постоянно обновляя одни и те же темы. Бред одержимой Пифии, который, как говорят, иногда пугал жрецов, можно было изучать на Фиджи. Вот что происходило, когда жрец был вдохновлен: он «погружается в мысли... через несколько минут он дрожит; на его лице видны легкие искажения, а в конечностях — подергивания. Они усиливаются до бурных мышечных действий, которые распространяются до тех пор, пока все тело не начинает сильно конвульсировать, и человек дрожит, как при сильном приступе лихорадки. В некоторых случаях это сопровождается бормотанием и рыданиями; вены сильно расширяются, а кровообращение ускоряется. Жрец теперь одержим своим богом, и все его слова и действия считаются уже не его собственными, а словами и действиями божества, которое вошло в него. Пронзительные крики Koi au! Koi au! 'Это я! Это я!' наполняют воздух, и считается, что бог таким образом уведомляет о своем приближении. Во время ответа глаза жреца вылезают из орбит и вращаются, как в безумии; его голос неестественен, лицо бледное, губы синюшные, дыхание подавленное, и весь его вид — вид разъяренного безумца. Пот течет из каждой поры, слезы текут из его напряженных глаз; после чего симптомы постепенно исчезают. Жрец оглядывается с отсутствующим взглядом и, когда бог говорит 'Я ухожу', объявляет о своем фактическом уходе, яростно бросаясь на циновку или внезапно ударяя дубиной по земле... Конвульсивные движения не исчезают полностью в течение некоторого времени».

Чтобы получить вдохновение посредством видений или снов, или быть наделенным силами пророка или прорицателя, очевидный план — отправиться в места, часто посещаемые духами, а именно в гробницы, пещеры и храмы. Оракул Трофония в Беотии был расположен в пещере, в которую спускался вопрошающий, и там видел видения или слышал странные звуки, и терял чувства: вернувшись в верхний мир, он садился в Кресло Памяти и сообщал жрецам о том, что произошло; а они передавали его друзьям «подавленным страхом и совершенно не осознающим себя и окружающее». Впоследствии он приходил в себя. В Оропе было святилище Амфиарая, который (вопреки своему лучшему суждению) присоединился к экспедиции Адраста против Фив и, среди общего поражения армии, бежал и был поглощен землей. Его смерть должна была произойти там, где стояло его святилище; ибо это был знаменитый оракул, и чтобы проконсультироваться с ним, вы очищались, приносили в жертву барана и, расстелив под собой шкуру, засыпали там, ожидая откровения во сне. В храме Пасифаи, тоже недалеко от Спарты, можно было надеяться на божественное послание во сне; а пастух, спавший у могилы Орфея в Либетре, был побужден петь стихи Орфея.

Потеря памяти и последующее возвращение в здравый ум присущи многим обрядам инициации, а темнота и секретность пещер — которые, кроме того, часто являются местами захоронения — всегда глубоко впечатляли наше воображение. Среди арунта существует способ получения сил магии и гадания путем засыпания у входа в пещеру; когда Ирунтариния (разновидность духов), которые живут там, пронзают голову спящего копьями, затаскивают его в пещеру, потрошат его и дают ему новые внутренности. Он просыпается ошеломленным и глупым; и духи ведут его домой, где он постепенно обретает здравый ум. Среди курнаи, опять же, можно стать колдуном и прорицателем, поспав на могиле; ибо ночью мертвец потрошит тебя и предоставляет новые внутренние органы. В другом месте в Австралии кандидата в колдуны ночью привязывают на племенном кладбище, и его посещают духи, которые втискивают камень ему в голову — по-видимому, своего рода кристалл, глядя в который колдун способен видеть прошлое, далекое и будущее.

Поиск просвещения там, где духи обитают в пещерах или могилах, потеря рассудка при контакте с ними и последующее восстановление — все это может напомнить нам истории у Павсания; но как насчет потрошения и обновления внутренностей? Спенсер и Гиллен говорят нам, что во время исполнения определенных традиционных церемоний эмоции австралийца очень велики, так что он говорит, что его внутренности «завязываются в узлы», а иногда приобретают «зрение» и дают знамения; а Хоуитт говорит нам, что жир почек считается местом доблести и других добродетелей человека. Таким образом, извлечь и обновить внутренности человека — значит обновить его дух, точно так же, как мы метафорически говорим о «перемене сердца», чтобы у него были более яркие эмоции, более твердая смелость, более ясное понимание. На самом деле, это магический эквивалент вдохновения; кристалл эуалайи также является магическим источником; и это все, до чего дошли австралийцы: грубый материализм, который прогресс или (по крайней мере) движение анимистической мысли счастливо вытеснили концепциями более утонченными, если не более правдивыми.

§ 8. Кажущаяся неудача знамений

Хотя по своей природе они безошибочны, знамения не всегда исполняются — по крайней мере, их исполнение не всегда можно установить. Но это легко объяснить; ибо каким бы ни было знамение само по себе, наше знание о нем зависит от наблюдения, которое может быть поверхностным и неполным, так что мы можем не знать, что это было. Что это была за птица? В какую сторону она летела? Сколько криков она издала? Эти вопросы лежат в основе дела; однако каждый из них указывает на возможность ошибки. Но даже если предположить, что наблюдения идеальны, нам все равно нужно узнать, что предвещает знамение; и хотя простой ум, доверяющий простым правилам, может быть готов сразу дать ответ, с развитием искусства гадания это становится все более сложным и трудным, требующим долгого опыта и глубокой эрудиции — того, за что стоит платить. Общеизвестно, что сны сбивают с толку как руководство к жизни. Следует ли принимать их за чистую монету, или они сбываются наоборот? Какая разница, случаются ли они рано ночью или утром, или спим ли мы в белой или цветной ночной одежде? Существует обширная казуистика по этому вопросу. Толкования знамений обычно шли по аналогии: длина и направление трещин на лопатке указывают на продолжительность и характер жизни человека. Оракулы, опять же, часто были отвлекающе неясными; из Дельф — очень похожими на загадки; но говорят, что оракулы Зевса в Додоне иногда относили к Аполлону в Дельфы, чтобы спросить, что они означают. Ясно, следовательно, что помимо возможных ошибок наблюдения существовали дальнейшие ловушки интерпретации; если врач или лоцман иногда ошибается в своих расчетах, почему бы не ошибиться и прорицателю? Так что знамение вполне могло исполниться, даже если мы точно не знали, что это было или на что оно указывало.

Но это еще не все; ибо мы видели, что любой вид магической силы безошибочен только как тенденция; ей можно противодействовать, и обычно считается, что это относится и к знамениям. Точно так же, как обряды одного мага могут быть сорваны более мощными действиями другого, знамение указывает на ход событий, который, возможно, может быть изменен. То, что предвидено одним духом, может быть предотвращено другим, чье вмешательство не было предвидено; ибо духи отнюдь не безошибочны. Следовательно, как бы хорошо ни было соблюдено и истолковано знамение, или сила, которую оно проявляет, может быть отклонена или обращена вспять какой-то неизвестной причиной. Более того, мы сами не склонны отказываться от всякого контроля над делами. Мы видели, что эффективность знамений зависела (не без причины) от того, как они были восприняты; и что мы можем встретить их своим собственным магическим влиянием, принимая их или отвергая с помощью заклинания.

И далее, мы видели, что магия часто работает через символы, и что символическое действие вызовет или спровоцирует реальное событие; и точно так же считается, что событие, предсказанное знамением, может быть символически исполнено; что какое-то безвредное подобие события может быть подставлено вместо него, поглотить (как бы) яд угрозы и позволить человеку, которому угрожают, уйти свободным. Астиаг увидел сон, который маги истолковали как означающий, что ребенок его дочери (вышедшей замуж за перса) будет править Азией вместо него — подразумевая, что царство должно перейти от мидян. Поэтому он принял меры, чтобы ребенок был уничтожен; но благодаря ряду счастливых случайностей Кир, ребенок, спасся и вырос; и в отрочестве Астиаг обнаружил, кто он такой, и был сильно встревожен. Поэтому он снова послал за магами; но они, узнав, что мальчики в деревне, где воспитывался Кир, в играх назначили его своим царем, решили, что это исполнило сон; ибо, сказали они, «он не будет царствовать во второй раз». Итак, Кир жил, и господство над Азией перешло к персам; ибо маги в этом случае переоценили значение символов. Но все эти способы срыва знамения несовместимы с их толкованием через ход Судьбы и подходят для веры только слабым братьям.

§ 9. Апология знамений

Некоторым оправданием для знамений может служить то, что их толкование было своего рода гимнастикой для изобретательности и было средством, с помощью которого находчивые люди поддерживали себя в мире насилия. Более того, дело тех, кто берется за такую работу, — изучать социальные и политические условия, точно так же, как дождевые знахари изучают погоду. Их суждение, следовательно, часто может быть лучше, чем суждение людей, погруженных в дела и предвзятых из-за частных интересов. Даже в низшей дикости прорицатели умудряются знать больше других. В Квинсленде, когда большая толпа собирается в лагере, считается, что прорицатели держат глаза и уши открытыми, не спят — чтобы узнать, у кого есть кости смерти, кто действовал с их помощью, на кого указывали и т. д.; а в Южной Африке (на две или три ступени выше в культуре) прорицатели стараются получить информацию как средство «открытия врат расстояния». В Дельфах также приветствовались новости со всех сторон, и способные люди внимательно следили за делами Греции и Азии. Конечно, гадание, как и любое другое суеверие, эксплуатировалось политиками. Римское правительство, по словам Цицерона, содержало Коллегию авгуров для пользы государства в гражданских делах, хотя в его время военачальники перестали консультироваться со знамениями: и Полибий считал, что религия была самым полезным институтом Рима. Закон о том, что комиции не должны проводиться, когда Юпитер гремел и сверкал молниями, был особенно удобен, когда это собрание было неудобным; ибо чиновник, чьей функцией это было, должен был только объявить, что он видел молнию, и после этого комиции расходились. Вероятно, даже те, кто таким образом злоупотреблял суеверием, все же верили (по крайней мере, во времена опасности), что «в этом что-то есть». Знамения и оракулы искали, чтобы унять страх и обрести уверенность, и часто они давали уверенность и силу, которая сопутствует уверенности; или, возможно, безрассудство и глупость, которые сопутствуют уверенности, и тем самым предавали преданного; или, опять же, они подавляли мужество храбрых людей и распространяли ужас, недоверие и слабость.

Никакое превосходство чистого интеллекта, по-видимому, не гарантирует людей от участия в этих заблуждениях. Многие стоики, хотя и были высоко дисциплинированы в логике, поддерживали практики гадания и астрологии. Панетий, правда, отвергал их; а Эпиктет по моральным соображениям не поощрял гадание. «Ибо», — говорил он, — «то, что предвидит прорицатель, — это не то, что действительно нас касается. У нас внутри есть прорицатель, который говорит нам, что такое добро и зло и каковы их признаки. Понимает ли это прорицатель — после всех его изучений внутренностей? Не то, что произойдет в будущем, а делать как должно, что бы ни случилось, — вот наша истинная забота». Но это подлинное выражение стоической мысли было оставлено большинством секты в их стремлении защитить как можно больше народную религию. Они даже поставили существование богов на карту подлинности гадания: аргументируя тем, что если гадание существует, то должны быть боги, которые посылают знамения; и что если гадание не существует, то не может быть богов — поскольку, если есть боги, которые знают будущее, и заботятся о человечестве, и способны давать предупреждения, они, безусловно, будут это делать. Следовательно, нет гадания — нет богов. Существует, действительно, широко распространенное жалкое убеждение, что должно было быть сделано какое-то обеспечение, посредством которого человек может предвидеть свое будущее; и так, в некотором смысле, оно есть; ибо существование порядка в природе подразумевает возможность предвидения; и причудливый ум мог бы рассматривать гадание как предвосхищающее проявление инстинкта в игре до того, как способности стали способны к серьезному упражнению. Но игру восприняли слишком серьезно; и хуже всего было то, что ее бессмысленные методы отвлекали внимание от единственно возможного метода — если не всегда со стороны прорицателя, то, по крайней мере, со стороны великого множества, его обманутых. М. А. Жуно говорит о племенах банту: «Гадание убивает любую попытку использовать разум или опыт в практической жизни». И, очевидно, это везде его тенденция, будь то вопрос о том, чтобы проконсультироваться с канарейкой на углу улицы, стоит ли нам жениться, или с авгуром, а не с опытным генералом, стоит ли сейчас вступать в бой с врагом.

Сенека рассматривал знамения как необходимое следствие всеобщей Судьбы: ибо если все события являются факторами одного предопределенного порядка, все в настоящем является знаком или знамением всего, что произойдет в будущем; и некоторые события, такие как полет птиц, были выбраны в качестве знамений просто потому, что значение или последствия их случайно были замечены; и уважают ли знамения или презирают, Судьба определяет весь ход событий. При таком образе мышления, поскольку было суждено, чтобы римляне были побеждены у Тразименского озера, было также суждено, чтобы знамения были объявлены неблагоприятными и чтобы предупреждение не было принято; и если было суждено, чтобы римляне были побеждены при Каннах, было также суждено, чтобы знамения были объявлены благоприятными и чтобы они были приняты. Вера в Судьбу делает знамения бесполезными.

Если, однако, вместо Судьбы (всеобъемлющей магии) или предопределения (высшим Богом) мы рассматриваем ход мира как определяемый естественной причинностью, то полезны знамения или оракулы или нет (предполагая, что они возможны) зависит от природы предсказанного события — от того, касается ли оно нас условно или безусловно. Знамения, которые предупреждают нас против событий условно, могут быть вполне полезны, и немногие сочтут серьезным недостатком то, что они препятствуют использованию разума. Царь Дейотар, отправившись в путь, был предупрежден орлом не продолжать его, и он повернул назад; и в ту же ночь дом, в котором он должен был спать, рухнул; так что он спасся. Опасность была обусловлена продолжением его пути; и в ходе причинности предупреждение об опасности, объявленное ли авгуром или нашей собственной проницательностью, часто может позволить нам избежать ее. Причины будущего присутствуют и (в определенных пределах) находятся в нашей власти. Если у меня есть основания полагать, что сегодня вечером в Опере будет пожар, или есть предчувствие какой-то беды там, мне не нужно идти; и тогда я не сгорю заживо. Придет ли ко мне предзнаменование через знамение, или через послание от бога, или в анонимном письме от одного из поджигателей, который случайно является моим другом, не имеет значения. Нет, если бы существовали боги с интуицией будущего, или с лучшим, чем у нас, знанием фактов настоящего и большей способностью рассчитывать последствия, они могли бы быть полезны. В этой гипотезе нет a priori никакой абсурдности в доктрине знамений.

Но со знамениями или оракулами магического или божественного авторитета, которые предвещают нашу собственную судьбу безусловно, дело обстоит иначе. Если, например, они говорят человеку, что он умрет от падения крыши собственного дома, это должно быть его концом; и любой, кто исследует его карьеру впоследствии, обнаружит, что все его усилия избежать этого, все его малодушные пригибания и извороты были лишь шагами причинности на пути к неизбежной гибели. Передача такого предзнаменования не служит никакой цели, кроме как наполнить последние дни жертвы тревогой и ужасом: это так же плохо, как жестокость к животным.

Защита знамений — это просто рационализация. Они овладели умами людей не в век разума, а тогда, когда верования свободно рождались из надежды и страха, были полностью практическими, никогда не были продуманы и никогда не были проверены. Была ли связь знамения с событием задумана магически или анимистически, она всегда была таинственной, и по этой причине была более впечатляющей и приемлемой. Однородность таких связей, действительно, предполагалась — иначе они были бы бесполезны; крик одной и той же птицы с этой или с той стороны всегда имел одно и то же значение; но каждый случай поначалу стоял сам по себе; это было то, что мы называем «чудом». Даже такое допущение причинности в обычных случаях, которое подразумевает здравый смысл, не заставляло задуматься о том, что каждая причина сама должна быть следствием других причин, и так далее, и так далее вечно. Также допущение, что духи могут предвидеть будущее, не требовало, чтобы они предвидели все будущее, чтобы подразумевать нерушимый порядок мира. Такие соображения были оставлены, чтобы развлекать или смущать более позднюю эпоху. Большой прогресс отмечен высказыванием бечуанского принца Казалису, что «одно событие — сын другого, и мы никогда не должны забывать генеалогию». Но совсем недавно среди нас причинность так слабо ценилась, даже самыми образованными, что свидетельства о чудесах все еще могли использоваться как основание для веры во что-то еще. Пересматриваешь все эти удивительные окаменелости души, которые мертвы и все же живы, не без симпатии. Что касается меня, я готов признаться, как говорили в Парламенте, что знамения и предчувствия все еще преследуют теневые пределы воображения с неясными формами и бормотанием о грядущих бедах; которые, когда они приблизятся, будут (я полагаю) такими же твердыми и определенными, как дневной свет.

ГЛАВА VIII УМ КОЛДУНА

§ 1. Возвышение и падение колдовства

При описании оккультных искусств и тех, кто их практикует, термины используются настолько свободно, что может быть удобно заранее оговорить, что под «Колдуном» (или знахарем) здесь понимается либо маг, либо чародей; то есть либо тот, кто приводит в действие безличные магические силы (или в той мере, в какой он это делает), либо тот, кто полагается на помощь (или в той мере, в какой он это делает) призраков или духов, находящихся под магическим контролем. Возражением против такого использования слова «чародей» является то, что оно часто применяется к тем, чья практика в основном вредоносна: но, по-видимому, нет слова, используемого только в более общем смысле; и различие между вредоносными и благотворными колдунами, будь то маги или чародеи, здесь будет отмечаться, когда это необходимо, привычными эпитетами «черный» и «белый».

В отсталых обществах колдовством занимается или может заниматься каждый мужчина или женщина; и, действительно, в его более простых операциях или обрядах это верно на любой стадии культуры. Но в любом виде задач оказывается, что некоторые люди могут делать это лучше других, и они привлекают внимание остальных; и, вероятно, это начало дифференциации профессионального колдуна: он поначалу просто тот, кого другие просят помочь им в определенных делах, потому что верят, что он, больше чем они сами, имеет к этому склонность. По мере того как оккультные искусства становятся сложными и опасными, превосходство мастерского ума становится более очевидным. Нам говорят, что среди тасманийцев не было профессиональных колдунов или знахарей, но некоторые люди практиковали больше других. С самого начала искусство вызывает удивление, а удивление — доверчивость; и старик, который был подвержен приступам сокращения мышц в одной груди, использовал это таинственное недомогание, чтобы навязывать себя своим соседям. Удивление и почтение, которое оно приносит с собой, вместе с самообманом силы, который оно порождает, поначалу являются единственным вознаграждением колдуна; и до конца они остаются его главным вознаграждением. В Австралии колдун проходит инициацию (фактически или по репутации) и в некотором смысле является человеком, отделенным от других; однако в нескольких случаях сообщается, что он не получает платы. За магические услуги среди арунта «никакого вознаграждения любого рода не дается и не ожидается». Иногда колдун не ожидает платы, если он не успешен, как среди тунгусов, якутов и бурят. Обычно колдун зарабатывает на жизнь, как и другие люди, и просто дополняет ее платой и подарками. Он редко достигает профессионального достоинства, живя исключительно своим искусством и таинством.

Тем не менее в простых обществах колдун является лидером или вождем. Преобладание стариков в совете зависит от их оккультных сил, а не от их житейской мудрости: даже наследственные вожди могут иметь больший престиж благодаря магии, чем благодаря королевскому происхождению. Я полагаю, что после того, как организация первобытной охотничьей стаи была по разным причинам ослаблена или разрушена, именно благодаря вере в магию были восстановлены своего рода лидерство и субординация: возможно, во многих экспериментальных социальных формах, некоторые образцы которых можно найти в Австралии, а пережитки других — во всех частях света. Среди массим на островах Тробриан наследственное вождество развито лучше, чем где-либо к югу или западу; однако «за спиной власти каждого вождя над своим народом стоит страх перед колдовством, без которого, я уверен, он немногим больше, чем ноль». Или знахарь может появиться как соперник вождя, как среди индейцев верхнего Амазона, описанных капитаном Уиффеном, который отмечает, что в состязании между знахарем и вождем шансы в пользу первого, поскольку к его противникам смерть приходит быстро (от яда). Он имеет большое влияние на международную политику: война никогда не ведется без его совета. Здесь мы видим начало той борьбы между светской и духовной властями, которая продолжается с переменным успехом и поражением на протяжении всего хода истории. Каллауэй описывает вождя банту как введенного в должность прорицателями, чтобы он был «действительно вождем», а не просто по происхождению. Опасная уступка! Но другие вожди банту сами являются колдунами и стремятся собрать все лекарства племени в своих собственных руках; и Чака объявил, что он единственный прорицатель в стране. Возвышение и распространение политической власти колдунов, однако, были полностью проиллюстрированы сэром Дж. Дж. Фрэзером в шестой главе «Магического искусства».

По мере того как анимистическая интерпретация преобладает в любом обществе, так что чудеса магии начинают приписываться духовным причинам, маги склонны становиться чародеями и, будучи таким образом связанными с духами, могут быть нелегко отличимы от жрецов. Среди бурят шаман был жрецом, так как знал волю богов и направлял жертвоприношения, но он был также экзорцистом и прорицателем. Подавляющее большинство тех, кто имеет дело с духами, полагаются, более или менее открыто, как на принуждение, так и на умилостивление: но мы можем сказать в общем, что служитель является чародеем в той мере, в какой он зависит от принуждения духов с помощью магии; жрецом — в той мере, в какой он полагается на их умилостивление молитвой и жертвоприношением. Чародей агрессивен и властен по отношению к сверхъестественным силам; жрец исповедует смирение. В любом случае характер культа со временем может измениться с одной стороны на другую; и в то же время два человека могут служить в одних и тех же обрядах, и в душе один из них может быть жрецом, а другой — чародеем. Обычай дает имя жреца тому, кто, когда достигнута определенная стадия в развитии анимизма, когда боги признаны, служит и приносит жертвы более публичным и уважаемым духам. Затем между ним и чародеем вспыхивает конфликт.

В то время как магические верования значительно укрепляют вождество, религия, не ослабляя магическую санкцию, подкрепляет ее другими идеями и поэтому имеет политическое преимущество. Бог часто является предком короля и основанием его суверенитета; и сам король, или его брат, может быть верховным жрецом. Жречество приобретает командное достоинство; оно разделяет культуру высшего социального ранга и может стать почти единственным хранилищем знаний и искусства. Колдуны тогда теряют свое место под солнцем. Благотворная практика колдовства (или Белая Магия) более или менее включена в религиозные обряды; вредоносная практика (или Черная Магия) запрещена и наказывается: при политеизме потому, что «она разрушительна для человеческой жизни или благополучия»; при монотеизме — как оскорбительная для Бога. Чародей объявлен вне закона и прибегает к тайному совершению нечестивых обрядов в темных и нездоровых обстоятельствах. Он может быть в полном антагонизме к официальным богам, призывая демонов или старых, подавленных богов, еще не забытых народом, и, на службе у демонов, извращая и оскверняя обряды публичного поклонения. Но запрещать и наказывать черную магию — значит наказывать преступление, а не преследовать магию как таковую; чьи благотворные практики все еще процветают под другим именем. Проф. Ирьё Хирн показал, что во время всех невежественных и суеверных преследований ведьм в Европе публичные религиозные церемонии и обряды были пронизаны магическими идеями. Несмотря на антагонизм между жрецом и чародеем, нет полного противостояния между Религией и Чародейством, которое существует между Анимизмом и Магией — между признанием каприза и верой в единообразие — поскольку сами боги работают с помощью магии и могут быть подвержены ее силам. Это не антагонизм принципа, а отчасти верности и отчасти амбиций.

Влияние колдунов обычно расширяется с помощью клубов и тайных обществ: колдуны образуют заметный класс, хорошо осознают это и естественно тяготеют к взаимному пониманию. В Австралии, по-видимому, не существовало регулярных обществ, но знахари признавали друг друга, инициировали и обучали новичков профессии, имели эзотерическую традицию обрядов, методов и вымыслов и иногда встречались для консультаций. Среди дикарей островов Торресова пролива майделаиг встречаются вместе в кустах ночью, чтобы совершать свое колдовство, и корпус чародеев может контролировать отдельного майделаиг; но они, по-видимому, не имеют определенно организованного общества. В Меланезии, однако, существует много регулярных обществ; и среди северных америндов они были многочисленны и могущественны. Общество Мидевиниан у оджибвеев типично для этих институтов. Это был клуб законных профессионалов, в отличие от частных практиков, которые, как говорили (конечно), пользовались благосклонностью злых манидо. Чтобы вступить в общество, нужно пройти обучение, заплатив взносы и сделав подарки его членам. Оно включало около одной десятой племени и, благодаря влиянию и привилегиям, преуспевало. В Африке также процветают такие общества.

Каждая профессия, организованная или неорганизованная, при условии, что между ее членами существует понимание, склонна приобретать антисоциальные интересы и устанавливать тайную традицию; и пока моральное чувство очень несовершенно, антагонизм профессии к обществу может быть вирулентным злом, как мы видим в истории колдовства и жречества. И профессия, и ее традиция начинаются с практик, общих для всех членов племени; и традиция растет, накапливая открытия и изобретения профессионалов. Эксперимент и наблюдение используются ими (в меру их понимания), вероятно, с самого начала. Д-р Хэддон говорит, что при управлении ветром и дождем процедура колдунов на восточных островах Торресова пролива подвергалась вариациям, и так, несомненно, было и с заклинаниями, и эксперты полагались на свои собственные варианты; а проф. Селигман отмечает, что в Британской Новой Гвинее знание «ведомственного эксперта» (колдуна, управляющего дождем, или плодородием сада, или чем-то еще) является традиционным от отца к сыну, состоящим отчасти из магических процессов или формул, отчасти из результатов лет наблюдения и размышлений. Все улучшения в науке, искусстве, промышленности и обмане делаются индивидуумами. Кумулятивная традиция становится более объемной, заклинания — более запутанными, обряды — более сложными; потому что возможное членство в профессии тем самым сужается, самооценка инициированных повышается, удивление и доверчивость мирян усиливаются: так как допускается просочиться лишь столько доктрины и дисциплины, чтобы сделать этот последний эффект максимальным. В то время как племенная вера в магию является необходимым основанием существования колдуна, он — будучи однажды признанным — с тех пор подтверждает, направляет и ведет племенную веру.

§ 2. Претензии колдуна

В то время как общества формируются для продвижения общих интересов колдунов, слишком сильная конкуренция между ними в некоторой мере избегается специализацией индивидуумов в различных ветвях их таинства. В чистой магии есть некоторое пространство для разделения труда, чтобы иметь дело с погодой, или плодородием, или болезнью, но распространение анимизма и размножение фетишей и демонов открывают перед чародеями широкое поле для размножения специалистов. Среди белоки, говорит г-н Уикс, существует восемнадцать классов специалистов; на нижнем Конго — пятьдесят.

С помощью заклинаний, обрядов и амулетов колдуны берут на себя общий контроль над Природой. Они вызывают дождь или засуху, определяют восход солнца и, для этой цели, могут каждое утро ходить на вершину холма, чтобы вызвать его. Австралийский колдун утверждал, что прогнал комету с помощью своих священных камней. Адепт добывает благоприятный ветер для своих друзей, или для своих врагов — неблагоприятный; способствует процветанию урожая или губит его; контролирует дичь охотника и скот пастуха. Высоту таких претензий можно прочитать в хвастовстве Медеи в «Метаморфозах».

В своем собственном лице колдун может обладать силой изменения формы в какое-либо животное, или в любое животное. Он может летать по воздуху в небесную страну, чтобы посетить Дарамулуна; или, чтобы помочь тупому воображению, он подбрасывает веревку и взбирается по ней, или подбрасывает нить (как паук) и взбирается по ней. Или он может лететь на луну, чтобы быть гостем человека, которого мы видим там; или в область смерти, чтобы посетить Эрлик-хана. При дневном свете он летает только в духе, во время транса; но когда совсем темно, он может отправиться телесно. И, вероятно, это указывает на происхождение таких верований: ибо видеть во сне, что летаешь, не редкость; и так как во сне мы посещаем отдаленные места, а при пробуждении кажется, что внезапно вернулись неизвестно как, аналогия полета предлагает самое простое объяснение таких переживаний. Летать — один из самых древних и стойких подвигов профессии: европейские ведьмы летали на метлах (выродившихся из сибирских конских посохов); доктор Фаустус на своем магическом плаще; и «левитация» демонстрировалась недавними «медиумами».

Колдуны вызывают и лечат любовь и другие формы болезни; убивают или возвращают душу в ее привычное жилище; иногда один и тот же человек убивает и лечит; иногда он работает только во зло, или только против зла; Черные и Белые Маги могут стать хорошо узнаваемыми враждующими сектами. Колдуны обнаруживают воров и убийц, или продают фетиш, силой которого злодей ходит невидимым, если он заботится о том, чтобы его не увидели. Они вершат суд и имеют в своей власти жизнь каждого, кто его проходит. Они толкуют сны и пророчествуют по полету птиц, падению костей, гаданию на лопатках и аспекту звезд.

Чародей общается с призраками умерших или с духами природы и с их помощью совершает все, что может быть сделано с помощью магии. Он одержим ими и действует или говорит их силой или вдохновением; он изгоняет их из других, которыми они овладели, или посылает их с поручениями, контролируя их либо с помощью более сильных духов, либо благодаря своему глубокому знанию заклинаний. Многие из этих вещей, как считается, он делает лучше всего во время припадков или экстаза; которые он вызывает в себе ритмичным барабанным боем и танцами, или наркотиками, или добровольным контролем дисциплинированного темперамента, к изумлению и убеждению всех зрителей.

Таковы претензии колдуна, настолько хорошо известные, что краткого их перечисления достаточно; и хотя они кажутся нам слишком абсурдными, чтобы кто-то мог в них поверить, меньше всего сам колдун, все же наблюдатели уверяют нас, что он часто верит в них, и они, безусловно, принимаются за подлинные большинством его соплеменников. Для них его выступления настолько удивительны, что посрамляют достижения научных изобретений; и, вероятно, это отчасти объясняет частые сообщения о том, что дикарям не хватает удивления. «Нужно многое, чтобы удивить дикаря», — говорят Спенсер и Гиллен; «он воспитан на магии, и вещи, которые поражают нас изумлением, он рассматривает просто как проявление магии, более мощной, чем любая, которой обладает он сам». Тем не менее чернокожие были удивлены фонографом. Точно так же нам говорит Стефансон, что вещи необычные, но понятного рода — лук, который стреляет на пятьдесят ярдов дальше любого другого — могут вызывать бесконечное изумление среди эскимосов; но то, что кажется чудесным — выстрел из винтовки или бинокль — сравнивается с предполагаемыми силами шамана, который может убить животное на другой стороне горы или видеть вещи, которые должны произойти завтра. Наша хирургия, тоже, очень уступает хирургии шамана, который может вынуть больное сердце или позвоночник и заменить его здоровым.

§ 3. Характеристики колдуна

(1) Наблюдатели обычно соглашаются, что колдун, или знахарь, отличается в своем племени интеллектом и проницательностью, или, по крайней мере, хитростью. Он склонен производить впечатление на несимпатичного свидетеля как «некий малый с большим количеством мозгов и меньшим трудолюбием, чем у его собратьев». Колдун среди огнеземельцев, говорит Фицрой, самый хитрый и лживый из своего племени и имеет большое влияние на своих товарищей. Среди баконго, ведьмаки, по словам г-на Уикса, имеют острые глаза, острое знание человеческой природы и такт. Самоедские шаманы «являются, как правило, самыми умными и хитрыми из всей расы». Хитрость явно необходима для жизни колдуна, а для некоторых его функций — гораздо больше, чем хитрость. Во многих племенах его совета спрашивают в каждой трудности и по любому поводу. Сэр Э. им Тёрн сообщает, что пеайман араваков изучает и передает традиции своего племени и является хранителем его медицинских и охотничьих знаний. Хирургическое мастерство знахарей чероки в лечении ран было значительным. Еще большим, по-видимому, было мастерство фиджийцев, с немалыми знаниями анатомии, полученными во время их непрекращающихся войн. Знахари америндов открыли свойства коки, ялапы, сарсапарели, хинного дерева и гваякового дерева, подразумевая с их стороны превосходное любопытство и наблюдение. Врачи банту в Южной Африке используют алоэ, чилибуху, касторовое масло, папоротник, ревень и другие лекарства. Ливингстон говорит, что врачи, которые наследуют свою профессию, обладают «ценными знаниями, результатом долгого и пристального наблюдения», и что они с благодарностью учились у него — когда их пациентов не было рядом. Во всех частях света некоторые знания о лекарствах и определенных методах лечения, таких как паровые бани и массаж, перевязки, прижигание и припарки, по-видимому, были во владении магической профессии. Как погодные врачи и хранители урожая, они заложили первые основы астрономии и метеорологии. Все их знания такого рода, конечно, не магия, а опыт и здравый смысл; хотя наука не происходит от магии, ученый действительно происходит от мага: не, однако, в той мере, в какой маг действует с помощью магии, а в той мере, в какой он действует с помощью здравого смысла. Среди племен лушаи название чародея, пуйтиам, означает «великий знаток», эквивалент нашего «колдуна». Но чародейство деградирует магическое искусство медицины, подавляя своей теорией «одержимости» любой импульс рационального любопытства и заменяя эмпирическое лечение (каким бы грубым оно ни было) своими обрядами экзорцизма и умилостивления.

В частях света, столь широко разделенных, как Сибирь, Гренландия, отдаленные глухие леса Бразилии и Южная Африка, колдуны открыли секрет чревовещания. Везде они научились искусству фокусов, без которого (особенно трюка «пальмирования») многие из их выступлений, и особенно лечение высасыванием, не могли бы быть выполнены. Их практика обычно неуклюжа и легко обнаруживается искушенными белыми, но навязывается их пациентам и местным наблюдателям. В Индии она доведена до гораздо более высокой степени иллюзии. Колдуны часто имеют практическое знание некоторых темных областей психологии; таких как сила внушения и различные средства его передачи, а также эффект непрерывных ритмических движений и шумов в вызывании состояния экзальтации или диссоциации.

Соплеменники колдуна, разумеется, верят, что он обладает знаниями, абсурдно превосходящими реальность. Он хвастается ими как основой своей власти над природой или духами; зачастую — как сверхъестественным даром духов, которых он посещал или которые посещали его и посвятили его в свои тайны; или же как тайным традиционным знанием. Именно знанием человеческой натуры он управляет своими ближними; и он утверждает, что знание имен и происхождения вещей и духов дает ему такую же власть над ними. В книге мистера Скита «Малайская магия» заклинания, обращенные горняком к духам или металлам, с призывом к духам покинуть его «участок» или к крупицам металла собраться там, содержат устрашающий и подчиняющий стих:

“I know the origin from which you sprang!”

Та же принуждающая сила использовалась — если можно верить «Калевале» — финскими колдунами; ибо «всякая вещь или существо теряет свою способность ко злу, как только находится тот, кто знает, кто провозглашает ее сущность, ее происхождение, ее генеалогию». «Тиетая, что этимологически означает мудрый или ученый, обычно используется для обозначения мага». [423] Считалось, что именно благодаря глубокой науке средневековые маги управляли демонами; и любого, кто славился своей ученостью, подозревали в колдовстве: например, Гроссетеста, Альберта Великого, Роджера Бэкона, Аквинского и Раймунда Луллия; чья репутация поддерживала авторитет таких людей, как Парацельс и Джон Ди.

Изобразительное искусство в своих зачатках многим обязано колдунам. Заклинания в стихах часто достигают высокого накала лирического воодушевления. Слова «руна», «carmen» (песнь), «laulaa» (петь) свидетельствуют о магии поэзии. Вергилий и Талиесин славились не только природными дарованиями; один — благодаря суеверной молве, а другой — благодаря собственному хвастовству. [424] Танцы и пантомима культивировались ради своих магических свойств. Примитивная резьба и живопись во многих случаях предпринимались для того, чтобы воздействовать на духов, животных или природные силы, которые они олицетворяют; и если магия была мотивом недавно обнаруженных наскальных рисунков животных, датируемых эпохой палеолита, то ее эффективность в поощрении искусства в тот отдаленный период соперничала с религиозным покровительством в более поздние эпохи.

(2) В большинстве племен колдуну требуется огромная сила воли и настойчивость в достижении цели — будь то сознательный выбор или увлеченность профессией, — чтобы пройти через суровое обучение, которое часто требуется от кандидатов на эту должность; огромная дерзость и мужество, чтобы побуждать и поддерживать его в практике своего искусства, будучи изводимым табу и (особенно колдуна) постоянно преследуемым сверхъестественными ужасами, а зачастую и более реальными опасностями; и необычайное присутствие духа, чтобы выбраться из весьма затруднительных ситуаций. Правда, в некоторых случаях, когда должность колдуна является наследственной или может быть присвоена путем заявления о благосклонности духов или каким-либо другим закулисным способом — возможно, на основании видений, или просто путем мошенничества, или сочетанием того и другого, — мы мало слышим о действительно серьезных обрядах посвящения; но часто эти формальности бывают очень болезненными или очень дорогостоящими. У арунта есть три класса колдунов: первый и второй, созданные духами, не проходят через суровые испытания — за исключением прокалывания отверстия в собственном языке и поддержания его в открытом состоянии в качестве доказательства профессиональной истории о духах, которые убили их копьями, вырезали внутренности и заменили их новыми и определенными магическими камнями. Но третий класс посвящается двумя колдунами первого и второго класса, которые делают вид, что втискивают кристаллические камни [425] в их кровоточащие тела от передней части ноги до грудины, в макушку головы и под ноготь правого указательного пальца. Они должны терпеть это в полном молчании, три раза в день в течение трех дней подряд, с другими пытками, за которыми следуют различные табу; и, в конце концов, они не пользуются таким же авторитетом в племени, как те, кого посвятили духи. [426] Может ли быть сомнение в том, что обряды посвящения третьего класса представляют собой более древний магический обычай, а сказочное посвящение духами — это нарост анимизма? Для такого изменения есть ясные мотивы, поскольку последний метод легко осуществить самостоятельно, он гораздо менее болезненный и более стимулирует воображаемую веру мирян, а потому более внушителен. Для обратного изменения мотивов нет. И поэтому, вероятно, колдуны третьего класса действительно менее компетентны, чем остальные; ибо человек, который после того, как открылся новый путь духов, все еще предпочитает старую дорогу через боль и лишения, должен быть (сравнительно) лишенным воображения, тупым, честным, посредственным малым.

Старые колдуны варрамунги, принимая нового кандидата на профессию, не дают ему во время процесса никакого отдыха; он должен стоять или ходить, пока не выбьется из сил, когда он едва понимает, что с ним происходит; лишенный на долгое время воды и пищи, он становится ошеломленным и одурманенным. [427] На западных островах пролива Торреса новичка уводил в буш его наставник, который испражнялся в чашу с водой и заставлял его выпить это с открытыми глазами; затем он должен был жевать определенные фрукты и растения, от которых у него болел живот и чесалась кожа; затем мясо акулы и, наконец, разлагающуюся плоть мертвеца, полную личинок. Он становился очень больным и полубезумным. Мало кто решался пройти через эти обряды; некоторые бросали затею; некоторые умирали от этого. [428] В Британской Гвиане претендент на колдовство подвергается длительным постам, бродит в одиночестве по бушу (полному ужасов для робкого индейца) и приучает себя пить большие порции табачного сока, смешанного с водой, что вызывает временное безумие. [429] За водоразделом на юго-западе должность знахаря является наследственной; тем не менее Уотертон сообщает, что кандидаты должны выносить изнурительные испытания и пытки. [430] Суровое обучение знахарей банту убивает многих новичков. [431] В таких условиях только люди с необычайной силой воли или постоянством увлеченности (качества, которые не всегда легко различить) могут стать колдунами. Подготовительный ритуал для должности шамана у бурятов Сибири сложен, дорог и устрашающ: кандидату из бедной семьи община помогает получить животных для жертвоприношения и предметы, необходимые для обрядов; но многие отступают перед испытанием, «страшась огромной ответственности, которую оно приносит; ибо боги сурово обходятся с теми, кто прошел посвящение, и карают смертью любую серьезную ошибку». В профессии существует девять степеней, каждая из которых требует особого посвящения. [432] Таким образом, во многих случаях испытание посвящением отсеивает слабых и некомпетентных и поддерживает колдовскую профессию на высоком уровне решимости и выносливости. В более развитых обществах аналогичный результат достигается верой в то, что достижение магических сил зависит от прохождения длительного аскетизма в учебе или в лишениях и пытках, которые дают мистическое право на сверхъестественную силу: суеверие, на котором Саути построил «Проклятие Кехамы» — наименее нечитаемую из его романтических поэм.

Что касается мужества, которое может потребоваться для осуществления практики колдуна, когда он является ужасом для своих соседей, их отношение к нему варьируется в разных племенах от самого кроткого терпения до убийственного антагонизма. Так, на западных островах пролива Торреса профессор Хэддон никогда не знал, чтобы колдунов травили или насильственно предавали смерти из-за их магических практик. [433] В Новой Каледонии, когда колдун вызывает всеобщий голод, люди просто делают ему подарки, чтобы добиться возвращения изобилия. [434] Среди тода человек, ставший жертвой колдуна, платит ему, чтобы снять проклятие. [435] В таких случаях колдуну нужна только наглость. С другой стороны, недалеко от Финшхафена в Новой Гвинее опасного колдуна часто предают смерти; так же поступают и среди соседних кай. [436] Такова, по сути, более общая практика; [437] и колдун, осуществляющий свою профессию с риском для жизни, должен обладать той бесстрашностью, которую часто проявляют преступники.

Столкнувшись со сверхъестественными опасностями, потребность колдуна в мужестве должна зависеть от искренности его собственной веры в них: вопрос, который будет обсуждаться в четвертом разделе этой главы. Если его заявления правдивы, отношение такого человека к духовным силам не может поддерживаться никакой обычной смелостью. На северо-западе Амазонии шаман — единственный в своем племени, кто осмеливается в одиночку ходить в заколдованный лес. Зулусские знахари, специализирующиеся как «пастухи неба», сражаются с грозой копьем и щитом, пока она не отступит. [438] Везде колдун сражается с демонами болезней с безрассудной доблестью. На Конго он загоняет их в какое-нибудь животное, а затем отрубает ему голову. В Северной Америке он запугивает, подавляет и изгоняет их яростным хвастовством. В Сибири, чтобы захватить ускользающую душу пациента, он следует за ней по суше и морю и в области мертвых. Инуиты Гренландии признают Седну верховным существом и создательницей всех живых существ; однако их ангакоки подчиняют даже ее: один выманивает ее из Адливуна магической песней; в то время как другой, когда она появляется, гарпунит ее тюленьим копьем, которое затем оказывается испачканным кровью. [439] Чтобы получить помощь даже от самых высших духов, колдун обманывает их; или, чтобы убить врага, он узурпирует их силы. Малаец мстит, делая изображение своей жертвы в саване и молясь над ним, как над мертвецом; затем он закапывает его на пути к дому своей жертвы и говорит:

“Peace be to you, ho prophet Tap, in whose charge the earth is!

Lo I am burying the corpse of (name of victim)

I am bidden by the prophet Mohammed,

Because he (the victim) was a rebel against God.

Do you assist in killing him.

If you do not kill him,

You shall be a rebel against God,

A rebel against Mohammed.

It is not I who am burying him.

It is Gabriel who is burying him.

Do you grant my prayer this day:

Grant it by the grace of my petition within the fold of the creed La ilaha, etc.”[440]

Можно было бы предположить, что дерзость богохульства не может подняться выше этого; но египетскую женщину во время родов учили объявлять себя Исидой и призывать богов на помощь. «Если они откажутся прийти: «Тогда будете уничтожены вы, девять богов; небо больше не будет существовать, земля больше не будет существовать, пять дней сверх года перестанут быть; подношения больше не будут делаться богам, владыкам Гелиополя и т.д.» [441] Если бы факты не были перед нами, было бы невероятно, что твердая цель получения сверхъестественной помощи может таким образом исключить из разума все мысли о божественных атрибутах и о собственном ничтожестве.

(3) Какие мотивы побуждают человека принять эту странную и опасную профессию или поддерживают его среди всех опасностей и разочарований при ее осуществлении? Во-первых, некоторые люди угнетены призванием к колдовству; точно так же, как среди нас некоторые люди имеют непреодолимое призвание быть поэтами, хотя на этом пути им в лицо смотрит нищета. Обычным людям это кажется случаем для психиатрической больницы. И все же мы можем понять «служителя муз», приняв во внимание, что поэт, как мастер ритма, хранитель традиций, арбитр славы, занимал необходимое место в древней культуре племен, и наиболее значимое — в самых благородных племенах. Племя, которое производит поэтов, имеет преимущество в борьбе за жизнь; и, соответственно, в племени разводится линия «поэтической крови», которая проявляется у определенного числа юношей в каждом поколении. Я думаю, то же самое должно быть верно и для колдунов. Их часто «призывают»; алтайцы верят, что ни один человек по своей воле не становится шаманом. [442] Подобно поэтам, они священны и одержимы. Они также очень полезны: их функции во многом перекрываются с функциями поэта, как, например, в хранении традиций; и часто они сами являются поэтами. Они вселяют уверенность в своих ближних среди ужасных воображаемых опасностей дикой жизни. Их нервный темперамент может повысить жизненный уровень племени. Они поддерживают веру в табу и подобные таинственные опасности, от которых зависят дикий порядок и мораль; и во многих случаях они становятся лидерами и вождями. Таким образом, вера в магию и анимизм, по-видимому, была необходимыми лесами социальной жизни. [443] И если бы это было все, польза колдунов была бы ясна. Но они часто причиняют столько и такого ужасного вреда, запрещая любые улучшения и распространяя всеобщий ужас, что трудно судить, в таких случаях, перевешивает ли их деятельность добро или зло. Возможно, иногда зло может перевешивать, и племя может деградировать и погибнуть от этого. В целом, однако, безусловно, существует баланс добра, особенно благодаря лидерству на ранних стадиях социального развития; и это объясняет процветание из века в век колдовской профессии и ее привлекательность для тех, кто обладает колдовской кровью и вступает в нее, потому что она обещает удовлетворить врожденную склонность. Даже в цивилизованной стране эта склонность все еще у немногих людей проявляется по-старому; но по большей части она была «сублимирована» в другие профессии. Конечно, то, что привлекает неофита колдовства, — это не польза профессии, так же как юный поэт не прельщается пользой поэзии. То, что привлекает колдуна с врожденным даром, — это (помимо удовлетворения его личных сил) тайна колдовства; которая возбуждает в его душе комплекс, состоящий главным образом из любопытства к неизвестным силам, управляющим природой и духом, очарования страха при приближении к ним и возвышения самосознания при мысли о достижении сверхчеловеческой мудрости и авторитета. Статья о шаманизме, [444] которую я так часто цитировал, описывает шамана как иногда глубоко убежденного в том, что он был избран для служения духам; и говорит, что некоторые чувствуют принудительное призвание и терпят преследования за свою веру; они не могут не шаманить. Упоминается один, который был одарен чувствительной натурой и пылким воображением, он имел сильную веру в духов и в свое собственное таинственное общение с ними.

Люди такого темперамента, я полагаю, выделяясь среди других, когда каждый человек практиковал магию или колдовство, основали профессию и всегда являются ее жизненным ядром, хотя со временем они могут стать лишь небольшой частью ее членов. Под влиянием искреннего увлечения они установили ее обряды — посты, страдания, аскезы, видения и неистовства посвящения, будь то в магическое знание или духовную одержимость; доведение себя во время исполнения обрядов до оргиастического опьянения, в котором они чувствовали свое величие и доминировали над аудиторией; и они открыли некоторые способы воздействия с помощью лекарств и внушения, а также некоторые реальные средства лечения. Но профессия, однажды сформировавшись, вскоре стала привлекательной для совсем другого сорта людей, движимых совсем другими мотивами; которые видели в ней путь иногда к богатству, всегда к репутации и власти. Поскольку среди очень примитивных людей мало богатства, которое можно собрать, и иногда (как мы видели) вознаграждение за магические услуги не дается и не ожидается, более ранним из этих мотивов должна была быть любовь к тому, чтобы вызывать удивление и страх, к власти, которую давали страхи их ближних, и к репутации, которая вследствие этого распространялась далеко и широко. В Мота (Меланезия) человек, обладающий магической силой, будет оказывать услуги без вознаграждения, просто чтобы добавить к своей репутации обладателя маны. [445] Поначалу они, по-видимому, не имели никаких привилегий, но власть приобретает привилегии: так, среди варрамунги колдуны свободны от сексуальных табу; [446] в Гвиане ни один соплеменник не смеет отказать колдуну ни в чем, даже в своей жене; [447] среди болоки колдуна никогда не обвиняют во вредоносном колдовстве и, следовательно, он никогда не подвергается опасности испытания.

Иногда, действительно, колдуна могут не уважать в частной жизни, а только при исполнении его обязанностей. Страх и удивление, по сути, не всегда полностью ослепляют глаза соседей к его недостаткам. Спенсер и Гиллен говорят нам, что магия отдаленных мест, будучи менее известной, более страшна. [448] Преподобный Дж. Х. Уикс даже говорит, что на Конго деревенского знахаря редко нанимают дома; ибо люди знают, что его фетиш не может защитить его или его близких от вреда, и поэтому нанимают кого-то из другой деревни, о котором они знают меньше. [449] Точно так же племя склонно меньше бояться своих собственных адептов, чем адептов другого племени с более низкой культурой, чьи пути менее известны и более таинственны: как малайцы особенно боятся джакунов; [450] раньше шведы боялись финнов, а финны — лаппов; тода — курумба; [451] и в Македонии мусульманские монахи пользуются гораздо более высокой репутацией в магии, чем христианские. [452]

Тем не менее, колдун, будь то местного или иностранного происхождения, становится необходимым в каждом жизненном кризисе, при рождении и браке, в несчастье, болезни и смерти; в каждом начинании — охоте, сельском хозяйстве или торговле; и своими оменами и предзнаменованиями может определять войну и мир. После собственной смерти он иногда может рассчитывать на обожествление. Обладая такими силами, окруженный запуганными и зависимыми толпами и часто наслаждаясь долгой карьерой сознательного или бессознательного обмана, он кажется себе, как и другим, «сверхчеловеком»; его Selbstgefühl (самоощущение) перерастает в манию величия, а его хвастовство становится чудовищным и ошеломляющим.

(4) Чтобы еще больше впечатлить воображение всех зрителей и повысить свою репутацию, колдун обычно прибегает к костюму, или поведению, или странному обществу животных, которые отличают его от остальной части его племени. Не всегда; ибо мисс Чаплицка [453] говорит, что в Сибири шаман в повседневной жизни не отличается от других, за исключением иногда высокомерного поведения; но правило иное. А. У. Хоуитт [454] рассказывает, что один австралийский знахарь приобрел влияние, всегда нося с собой кружевную ящерицу длиной четыре фута; другой лелеял ручную коричневую змею; а одна старуха держала туземную кошку (Dasyurus): «фамильяры», которые соответствуют черным кошкам и козлам наших собственных ведьм. Знахарь арунта просверливает отверстие в языке, появляется с широкой полосой порошкообразного древесного угля и жира на переносице и учится выглядеть неестественно торжественно, как человек, обладающий знаниями, скрытыми от обычных людей. [455] В лесах верховьев Амазонки знахарь не удаляет волосы на теле, хотя остальная часть его племени делает это, чтобы отличиться от обезьян; и он пытается представить в своем костюме что-то оригинальное и поразительное. [456] В Южной Африке одежда знахаря также часто очень заметна. Так было на протяжении всей истории: чудотворец с помощью своего жезла, одеяний, аскез, поведения рекламирует себя как человека, отделенного от толпы. Обряды посвящения отмечают это превосходство: как племенное посвящение отделяет мужчину от женщин и мальчиков, так и посвящение колдуна делает его «сверхчеловеком».

(5) Такой темперамент не может терпеть оппозиции и ревнив к соперничеству; человек, которым он движет, живет в постоянном страхе неудачи и дискредитации и поэтому полон подозрений и жестокости. В Южной Африке профессиональная ненависть доведена до крайних пределов среди магов. Они проверяют своих коллег, крадут лекарства друг у друга или молятся богам, чтобы сделать искусство своего соперника неэффективным. [457] Дикий колдун без доброго глаза смотрит на европейца, который слишком явно обладает необычайной магией. Капитан Уиффен говорит [458] о колдуне среди южноамериканских индейцев, который обладает большими знаниями о ядах, что для поддержания своей репутации, если он объявил, что не может вылечить пациента, он отравляет его. О колдуне Нижнего Конго мистер Уикс говорит, что «его лицо становится уродливым, отталкивающим, холстом, на котором жестокость, плутовство, ненависть и все дьявольские страсти изображены с отталкивающей точностью». [459] Крайний случай, возможно; но, подводя к нему, существуют все степени злобы и недоброжелательности по отношению к тем, кто мешает нашим амбициям; и только в исключительных магах мания величия может быть совместима с внимательностью и великодушием.

(6) Поскольку большая часть практики колдуна — это обман (верит он в себя или нет), он должен быть актером; и его успех должен в значительной степени зависеть от того, в какой степени он обладает особыми дарованиями и темпераментом актера: аудитория должна быть для него стимулом, а не препятствием; он выставляет себя напоказ не без желания. Шаману, говорит нам мисс Чаплицка, [460] аудитория полезна: хотя присутствие европейца угнетает. Чукотский шаман без своего рода хора считает себя неспособным выполнять свои обязанности: новички во время обучения обычно просят брата или сестру отвечать на их упражнения. И, действительно, выступления колдуна часто обеспечивают без всякого умысла тот же вид социального развлечения, что и выступления актера. Нельзя читать о представлении шаманом пантомимического путешествия верхом на лошади на Юг, через замерзшие горы, горящие пустыни и по мосту из одного волоса, натянутому через пропасть над пенящимися водоворотами, к обители Эрлик-хана, а затем домой на спине летящего гуся, не осознавая, что в диких районах Сибири такое развлечение, какими бы другими достоинствами оно ни обладало, восполняет нехватку театров и мюзик-холлов, и что в таких показах может зародиться драматическая профессия.

Но есть два вида актеров; и они вполне соответствуют двум видам колдунов, уже описанным — профессиональному и эксплуататорскому. Говорят, что некоторые актеры настолько глубоко отождествляют себя со своим принятым характером и ситуацией, что обосновывают вымысел: концентрация воображения, доходящая до диссоциации, делает роль, которую они играют, пока она длится, более реальной, чем что-либо другое; и поднимает их на это время в энергии мысли, чувства и действия гораздо выше их обычных сил; так что они принуждают внимание, сочувствие и веру аудитории. Но другие изучают свою роль и заранее определяют, какие именно тона, жесты, выражения являются наиболее эффективным подкреплением каждого слова, и впоследствии осуществляют на сцене с холодной кровью весь драматический урок, которому они обучили себя. Возможно, более распространенным, чем любой из этих крайних типов, является актер, который начинает с изучения под своего рода вдохновением, а после экспериментирования в течение нескольких вечеров повторяет то, что, как он обнаружил, подходит лучше всего. Нам не нужно рассматривать тех, кто не может делать ничего, кроме того, чему их научили другие. Что ж, колдун по призванию, вероятно, ведет себя как первый вид актера: вступает в любую должность, к которой он может быть призван, в исключительной преданности своей задаче; доводит себя до неистовства, стонет, корчится и потеет под одержимостью своим демоном; распевает заклинания на архаичном языке; барабанит и танцует часами и впадает в безмолвный транс — согласно профессиональному шаблону — все в том, что можно описать как драматическую добросовестность. Благодаря природной склонности и практикуемому самовнушению он получает временную диссоциацию. Противоположный сорт колдуна, эксплуатирующий профессию, видит все это и имитирует его с такими улучшениями, какие он может придумать. О промежуточной толпе шарлатанов, которые смешивают самообман с обманом во всех возможных пропорциях, нельзя дать определенного отчета.

Согласно Дидро, [461] величайшие актеры принадлежат ко второму классу, к сознательным и дисциплинированным артистам. Мы можем быть уверены, что боги на галерке, если бы они понимали, что происходит у них на глазах, всегда предпочли бы вдохновенных исполнителей. Вероятно, они, по сути, являются величайшими в свои лучшие часы, но на них меньше можно положиться, меньше уверенности, что они всегда будут равны самим себе. И то же самое может быть верно для соответствующих сортов колдунов. Ясновидящий самозванец, во всяком случае, с меньшей вероятностью будет смущен непредвиденными трудностями и неловкостью неудачи, с меньшей вероятностью будет затравлен и убит и прибит к своей могиле осиновыми кольями.

(7) Колдуны очень часто являются людьми, которые проявляют истерический или эпилептоидный диатез; и кандидаты на профессию, которые проявляют его признаки, часто предпочитаются знахарями. Согласно мисс Чаплицке, истерия (распространенная в Сибири) лежит в основе призвания шамана: но это не просто вопрос климата; ибо преподобный Э. Т. Брайант пишет о зулусах — «подавляющее большинство прорицателей явно невротического типа»; [462] и со всех сторон мы получаем из описаний колдунов то же впечатление. Слово «шаман» происходит не, как обычно предполагается, от санскритского (śramana = работа, религиозный нищий), а от saman, что на маньчжурском означает «тот, кто возбужден, взволнован, поднят». [463] Эффект от шаманства на аудиторию в значительной степени зависит от припадков, экстаза, конвульсий, введенных на какой-то стадии представления и приписываемых одержимости духами. Подобные проявления были зарегистрированы всеми наблюдателями колдовства. Профессор Отто Штолль из Цюриха описал [464] явления, как они происходят во всех странах и во все века; и он приписывает их, так же как галлюцинации и анальгезию (как при хождении по огню), которыми колдуны также владеют, силе самовнушения, приобретенной практикой и обучением, на основе (конечно) природной склонности. Калиостро заявил, что может учуять атеистов и богохульников; «испарения от таких бросают его в эпилептические припадки; в которые священное расстройство он, как истинный жонглер, имеет искусство впадать, когда хочет». [465] Припадки колдуна вызываются добровольно; но с момента, когда происходит приступ, развитие его симптомов становится автоматическим. Между припадками, однако, говорит мисс Чаплицка, он должен уметь владеть собой, иначе он становится неспособным к своей профессии: нервный и возбудимый часто на грани безумия, если он переходит эту грань, он должен уйти в отставку. [466] Короче говоря, его экстаз — это кульминационная сцена его драматического представления, все из которого должно быть исполнено с дисциплинированной точностью артиста. Мы не должны думать о шамане как об истерическом пациенте: если бы он был таковым, было бы больше, а не меньше причин подозревать его в обмане. Без сомнения, обучение, которое дает контроль над нервным приступом, защищает субъекта от его нездоровых последствий; по-видимому, нет особой предрасположенности к болезни или сокращению жизни. Раньше в Сибири, до того как сила профессии была сломлена иммигрантскими верованиями и практиками, было необходимо, чтобы шаман был хорошо развит умственно и физически (как часто требовалось от священников); и такая конституция отнюдь не несовместима с интенсивным актерским темпераментом.

Необходимым дополнением к внушающим устройствам колдуна является внушаемость его клиентов. Существует такая вещь, как соглашательская или несоглашательская склонность — внушаемость или контрвнушаемость; но последняя является, как и первая, тенденцией реагировать без размышления и может так же хорошо контролироваться соответствующими внушениями. Сила любого данного внушения контролировать ход мысли и действия человека зависит от сопротивления (помимо контрвнушаемости), которое оно встречает в его уме; и это зависит от степени, качества и интеграции его апперцептивных масс, а также от легкости, с которой они вступают в действие. На перцептивном уровне ум дикаря хорошо организован, и, соответственно, его внушаемость низка; но на идеаторном уровне он в большинстве случаев плохо организован, беден анализом, классификацией, обобщением, беден знаниями, изобилует воображаемыми верованиями о магии и анимизме; так что, за исключением естественных скептиков (которые, как мы увидим, существуют среди дикарей), внушения колдуна встречают мало сопротивления со стороны здравого смысла и готовы к принятию магическими и анимистическими предрассудками. Но даже у человека со здравым смыслом внушение, каким бы абсурдным оно ни было, может на время возобладать, если его ментальная реакция медленна; хотя, имея время на размышление, он, безусловно, отвергнет его. Искусство колдуна состоит в том, чтобы так завладеть вниманием своего клиента, чтобы, как при гипнозе, сила рефлексивного сравнения была приостановлена, а критика упразднена. Есть много мастеров этого искусства. Состояние ума клиента очень распространено в эффектах ораторского искусства, театра, историй о привидениях и вообще в распространении мнений, подозрений и предрассудков.

§ 4. Колдун и скептик

Поскольку хвастовство, фокусы, чревовещание, драматизация и практика всех искусств внушения колдуна кажутся несовместимыми с искренностью, в то время как он, тем не менее, предан своему призванию, некоторые наблюдатели объявили его расчетливым самозванцем, в то время как другие утверждают, что он в разной степени верит в себя и разделяет заблуждения, которые он распространяет. Примеры можно найти в поддержку любой из позиций.

Некоторые говорят, что колдун верит в себя, потому что все остальные верят в него; что на определенном уровне культуры существует всеобщая социальная одержимость определенными идеями, от которых индивид не может уйти и за последствия которых, следовательно, он не несет ответственности. Согласно этой теории, преобладает своего рода племенное безумие. Доктор Мерсье говорит, что у индивида паранойя характеризуется систематизированным бредом: «существует организованное тело (ложных) знаний, и оно отличается от других заблуждений тем фактом, что оно окрашивает всю жизнь пациента; оно регулирует его повседневное поведение; оно предоставляет ему объяснение всех его переживаний; это его теория космоса». И, опять же, «пока высший уровень мышления нетронут, так что мы можем и действительно признаем, что наши ошибки — это ошибки, а наши расстройства, будь то ума или поведения, — это расстройства, до тех пор здравомыслие не затронуто, и наши ошибки и расстройства здравы. Как только, однако, мы становимся некомпетентными сделать эту корректировку... безумие установлено». [467] Эти отрывки точно описывают состояние колдуна и его племени, пораженного социальной паранойей: их теории магии и анимизма и отношений колдуна с невидимыми силами, можно поистине сказать, образуют организованное тело (ложных) знаний, окрашивают всю их жизнь, объясняют все, что с ними происходит; и их ошибки и расстройства неисправимы размышлением или опытом. Такие состояния социального ума, я полагаю, существовали (и могут существовать до сих пор), стремясь к, а иногда заканчиваясь, разрушением племени. Что в таком случае должно быть единодушие, не обязательно; достаточно того, чтобы поток веры в определенных направлениях был подавляющим. Но такие крайние случаи редки. Обычно можно найти, даже в отсталых племенах, немало недоверия и того, что можно назвать примитивным рационализмом или позитивизмом.

Значительные части племени иногда сотрудничают в обмане, мужчины против женщин и детей, или старые против молодых; и нельзя предполагать, что там, где это происходит, преобладает что-то вроде всеобщего заблуждения. Арунта, которые учат своих женщин и детей, что Тванирики — это дух, живущий в диких регионах, который посещает посвящения, и что шум булроара — это его голос; в то время как они открывают юношам при посвящении, что связка чуринга — это истинный Тванирики, [468] не могут быть слепы к существованию социальных фикций. Открытие посвященными юношами в некоторых частях Новой Гвинеи, что Балум, монстр, который, как считается, проглатывает их во время посвящения, — это не что иное, как пугало, и что его рычание — это только булроар, должно быть шоком для их доверчивости. [469] Действительно, разочарование в отношении некоторых популярных суеверий является общей характеристикой церемоний посвящения. [470] На материковой части Новой Каледонии каждые пять месяцев проводится ночь духов; когда люди собираются вокруг пещеры и призывают призраков, предположительно находящихся внутри нее, петь; и они поют — преобладает носовой писк стариков и старух. [471] В таких случаях нет никакого естественного роста социального заблуждения, подавляющего индивидуальный ум, а есть заранее организованный обман; и колдун в таком окружении, вместо того чтобы утвердиться в подлинности своего искусства, только читает там метод своего собственного обмана крупным шрифтом. [472]

Колдуны местного происхождения, которым доверяют меньше, чем тем, кто живет дальше, или чем колдунам низшего племени, не черпают уверенности в себе из единодушного одобрения своих соседей.

Опять же, всеобщее распространение заблуждений в племени не подавляет скептицизм индивидов. Разумно ожидать, что такой скептицизм будет наиболее распространен среди людей ранга, которые сравнительно свободны от угнетения популярных санкций; и, вероятно, это факт. Такое освобождение, сохраняя ядро относительно здравомыслящих людей, является одной из великих социальных полезностей ранга. Вождь басуто Мокатчане, окруженный людьми, грубо суеверными, предавался их практикам; но, расплачиваясь со своими прорицателями, он не стеснялся говорить, «что он считал их самыми большими самозванцами в мире». [473] На Фиджи сомнительно, верили ли высокие вожди во вдохновение жрецов, хотя их политике соответствовало делать вид, что это так. Между двумя порядками существовало понимание: одни получали жертвы (еду), другие — хорошие оракулы. Вождь, получив неблагоприятный оракул, сказал жрецу: «Кто ты? Кто твой бог? Если ты поднимешь шум, я съем тебя» [474] — не метафорически. В Тонга, «даже за семнадцать лет до прибытия первых миссионеров вожди не заботились скрывать свой скептицизм». В Ваву Тауфаахан, долгое время скептически относившийся к своей родовой вере, узнав о христианстве, повесил пять идолов за шею, избил жрицу и сжег дома духов. [475] Викинги, подобно гомеровским героям, как говорят, сражались со своими богами; а в другое время объявляли полное неверие в них. Отсюда легкое обращение Севера в христианство. Скептицизм мог быть модным при дворе гораздо раньше: «Едва ли возможно сомневаться», — говорит мистер Чедвик, — «что фамильярность, если не сказать легкомыслие, в обращении с богами характеризовала Героический век [тевтонский — 350-550 гг. н.э.] точно так же, как и век викингов». [476] Бурлескные изображения богов в некоторых отрывках «Илиады» — это своего рода атеизм: в поразительном контрасте с возвышенным благочестием, выраженным в других местах. И неадекватность такой литературной религии (подобной религии Вальхаллы) может объяснить легкое восприятие (или возрождение) Мистерий в шестом веке до н.э. История изобилует примерами правителей и жрецов, которые в сговоре использовали религию для политического удобства таким образом, что это подразумевало их собственное неверие и непреднамеренно открывало двери неверия для других.

Но не только умы вождей и героев иногда освобождаются от популярных суеверий. Старый австралиец, в чьи обязанности входило следить за костями мертвеца и поддерживать огонь рядом с ними, продал их за немного табака и томагавк, в большом страхе, чтобы об этом не узнали его соплеменники; но он «очевидно не страдал от угрызений совести»: [477] то есть он боялся живых, но не мертвых. У. Стэнбридж говорит об аборигенах Виктории, что «есть врачи или жрецы нескольких призваний; дождя, рек и человеческих болезней... но есть туземцы, которые отказываются становиться врачами и вообще не верят в претензии этих лиц». [478] Джон Мэтью пишет о племени, с которым он был лучше всего знаком, — «в то время как у чернокожих был термин для призраков, и за ними стояли ушедшие духи... отдельные люди говорили вам при расспросах, что они верят, что смерть — это конец их». [479] Около мыса Короля Вильгельма в Новой Гвинее существует всеобщая вера в духов и призраков, а также в одного Мате; но некоторые шепчут, что такого существа нет. [480] Жители деревень Баконго не верят во все колдовство; но уважают некоторых колдунов, а к другим относятся с большим или меньшим презрением: каждый человек, однако, должен исповедовать веру, иначе «его жизнь будет сделана несчастной обвинениями в колдовстве». [481] До того как миссионеры пришли среди балоки, многие люди не имели веры в знахарей, но не противостояли им из страха быть обвиненными в колдовстве. [482] Религиозные убеждения зулусов были очень поверхностными; вера в мир духов зависела от процветания: «полнота объявляет, что Итонго существует; страдание говорит, что его не существует»... «Что касается меня, я говорю, что Амадлози нашего дома умерли навсегда». [483] Капитан Уиффен сообщает о племенах южноамериканских индейцев, которых он посетил, что «среди индивидов есть скептики каждой степени». [484] В то время как все дакота почитают великую, неосязаемую, таинственную силу Таку-Вакон, что касается конкретных божеств, любой человек может поклоняться одним и презирать других. «Один говорит о танце медицины с уважением; другой улыбается при этом имени». Ассинибойны в целом верят, что добрые призраки мигрируют на юг, где много дичи; в то время как злые отправляются на север; но некоторые думают, что смерть заканчивает все. [485] В Урепарапара (Банксовы острова) еда хоронится с трупом; и «если ее слишком много, часть вешается над могилой, откуда более смелые люди тайно берут ее и едят». [486] Неверие выражается в действиях более решительно, чем в словах; разграбление гробниц было всеобщим. Изготовитель идолов из Маэва заверил Эллиса, что, «хотя временами он думал, что это все обман и практиковал свое ремесло только ради наживы, все же временами он действительно думал, что боги, которых он сам сделал, были могущественными существами». [487] В Тонга было ортодоксально, что вожди и их приближенные бессмертны, сомнительно, были ли таковыми люди третьего ранга, точно, что люди низшего ранга, Тооа, не были; их души умирали вместе с телом; однако некоторые из этих Тооа осмеливались думать, что они тоже будут жить снова. [488] Скептический каян едва ли мог поверить, что люди продолжают существовать после смерти; ибо тогда они вернулись бы, чтобы навестить тех, кого любят. «Но», — заключил он, — «кто знает?» Традиционное знание каянов отвечает на многие глубокие вопросы; но более острые умы спрашивают дальше — «почему мертвые становятся видимыми только во сне?» и т.д. [489] Тангхул сказал мне, говорит мистер Т. К. Ходсон, что никто никогда не видел Лаи (божество): когда что-то случалось, люди говорили, что это сделал Лаи. «На его взгляд, ясно, что Лаи был просто гипотезой». [490]

О таких примерах возникновения «свободомыслия» во всех частях света, без сомнения, небольшое исследование обнаружило бы гораздо больше. Везде некоторые дикари думают самостоятельно; хотя, как и цивилизованные люди, они не всегда могут рискнуть признать свои выводы. Мы не должны предполагать, что вера так же единообразна, как обычай или условная доктрина: обычай и условность мешают мышлению у тупых людей, но не порабощают его в «остром интеллекте». Без завидного преимущества личной близости с дикарями я, читая о них, получил впечатление, что они обладают значительной мерой индивидуальности — такой же, как менее образованные европейцы — и не являются просто существами социальной среды.

Самые отсталые дикари имеют большой запас здравого смысла относительно свойств тел, ветра, воды и огня, растений, животных и человеческой натуры; ибо это необходимая основа их жизни. Этот здравый смысл имеет определенные характеристики, которые находятся в конфликте с их суевериями; факты, известные здравому смыслу, регулярны, пропорциональны, одинаковы для всех; не часто терпят неудачу и нуждаются в оправданиях, не экстравагантны и не разрознены, не зависят от присутствия какого-то фантастического шарлатана. Дикари не проводят явно сравнений, которые делают этот конфликт очевидным; но он может ощущаться, не будучи определенным. Некоторые из них, особенно, (как и среди нас) естественно склонны к позитивному способу мышления; их здравый смысл преобладает над внушениями магии и анимизма, и они, более чем другие осознавая конфликт, становятся протоскептиками или рационалистами. Леки отмечает, что верования и изменения верований зависят не от определенных аргументов, а от привычек мышления. В семнадцатом веке новая привычка мышления преодолела веру в колдовство и чудеса; [491] и во многих других веках она везде делала то же самое для тех, у кого «апперцептивная масса» здравого смысла становилась более или менее ясно и устойчиво стандартом веры, отталкивая апперцептивные массы магии и анимизма со всем их содержанием и союзами. У них было больше определенных идей, чем у других, мало любви к чудесному, мало подчинения страху, желанию, воображению.

Иногда диктат здравого смысла навязывается необходимостью. Моту (папуасы) имели обыкновение натирать копья имбирем, чтобы заставить их лететь прямо. Однако было обнаружено, что никакое количество магии не превратит плохого копьеметателя в точного метателя. [492] Метание копья — слишком серьезное дело, чтобы не судить о нем по его достоинствам, какими бы интересными ни были свойства имбиря. Целое племя может в каком-то жизненно важном вопросе, практикуя суеверный обряд, игнорировать его значение: как калимы, которые проводят праздник урожая в январе, а затем принимают омены относительно того, какая земля будет возделываться для следующего урожая; «но это кажется пережитком старых времен, ибо круг возделывания никогда не нарушается, какими бы ни были омены». [493] Это молчаливый триумф здравого смысла.

Значение всего этого для характера колдуна заключается в следующем: поскольку везде встречаются скептики, и некоторые индивиды заходят дальше других в открытом или тайном отвержении суеверий, почему бы колдуну или знахарю, который является одним из самых умных и смелых в своем племени, не быть самому рационалистом и, следовательно, сознательным самозванцем? Что большая часть его искусства — это обман, никто не спорит; и поскольку это так, он видит это как часть обычного хода опыта. Знахарь на Конго, который загнал духа в темный угол хижины, заколол его там и показал кровь на своем копье, произведя кровь (как признался его сын мистеру Уиксу) путем царапания собственных десен, был этим действием сам проинструктирован в здравом смысле. [494] Он видел в этом совершенно ясно обычный ход событий, «рутину опыта»; в то время как зрители были озадачены. Должен ли он, тогда, иметь больше здравого смысла, чем другие люди?

Фактически, он признает ход природы и свое собственное бессилие, всякий раз, когда попытка колдовать поставила бы под угрозу его репутацию. Знахари арунта демонстрируют великое драматическое действие при лечении различных болезней; но не тратят никаких ужимок на распознаваемое старческое дряхление. [495] Знахарь пролива Торреса признает, что не может сделать «большой ветер» с юго-востока во время северо-западного сезона. [496] Полинезийские колдуны признавали свои практики безвредными для европейцев; [497] — которые не были внушаемы на этом уровне идей. Шаманы среди якутов не пытались лечить диарею, оспу, сифилис, золотуху или проказу и не шаманили в доме, где была оспа. [498] Эти чудотворцы иногда знают толк в вещах. Кажется разумным, тогда, предположить, что колдуны имеют больше здравого смысла, чем другие люди; поскольку, помимо обучения обычного опыта, они знают в своей профессиональной практике (по крайней мере, поверхностно) реальный ход событий, который скрыт от мирян. И, без сомнения, из тех, чье искусство — это сознательный обман, это верно. Но увлеченность тех, кто является колдунами по призванию, может быть неисправима никакими доказательствами: особенно в отношении подлинности исполнения другого. Доктор Риверс говорит о слепоте человека грубой культуры к обманным действиям со стороны других, с которыми он знаком в своих собственных действиях. [499] Для колдуна существуют установленные предрассудки, профессиональный и личный интерес, страх довериться собственному суждению, сверхъестественная ответственность, желание сверхчеловеческой силы, иногда даже страстное желание облегчить страдания своих соплеменников и все остальное, что подтверждает волю к вере.

§ 5. Убеждение колдуна

Многие практики колдунов включают представление хода событий как чего-то очень отличного от реальности; и нет сомнения, что часто, или даже в большинстве случаев, колдуны осознают это, как при выполнении лечения сосанием или посещении человека на луне. Но некоторые антропологи не любят слышать, как такие практики описываются как «мошенничество», «самозванство» или «обман»; и для определенных классов колдунов кажется (как я покажу) несправедливым говорить в этих терминах об их профессии. Тем не менее, принимая профессию и ее действия в целом, трудно найти в популярном языке термины, более справедливо описывающие их. Мы встречаем здесь неудобство, которое находят другие социальные или моральные науки, когда они пытаются использовать общие слова в специально ограниченном смысле. В экономике, например, «рента», «заработная плата», «прибыль» имеют определенные значения, сильно отличающиеся от их популярного принятия. В этике, какая полемика, какая путаница в определении «добродетели» и «блага»! В метафизике, что означает «причина»; что означает «интуиция»? Термины должны быть определены в каждой системе. Если тогда, на этих страницах, поведение человека, который, по пути к излечению страдающего от «боли в боку», прячет во рту кусочек кости или гальку, и после танцев, и сосания достаточно сильно живота пациента, производит эту кость или гальку как причину боли — описывается как «мошенничество», или «самозванство», или «обман», слова используются для описания факта только, без какого-либо такого вменения характеру человека, как они передают в популярном употреблении. Научно рассмотренные, человек и его обстоятельства, будучи такими, какие они есть, его действия являются необходимым следствием; в этой ограниченной области мысли моральное порицание неуместно.

Существуют своего рода «младшие» колдуны, которых профессор Селигман называет «отраслевыми экспертами», особенно те, кто благословляет сады; они настолько искренни и безобидны, что никто не станет их обижать. По просьбе владельца они посещают сад, проделывают небольшие фокусы, бормочут несколько заклинаний, берут небольшую плату и мирно отправляются домой. Владелец, по сути, полагает, что покупает плодородие, а получает лишь душевный покой — что, по мнению моралистов, является гораздо большим благом. Колдун делает то, чему научился у своего отца, то, что одобряют добропорядочные соседи; всегда найдется какой-нибудь урожай, чтобы оправдать его служение, и множество злых сил, чтобы объяснить случайную порчу или засуху. Если он убежден в том, что является действительно незаменимым человеком, это легко объяснимо.

Что касается профессии в целом, то небольшое число колдунов — колдунов по призванию — могут быть твердо убеждены в подлинности своего искусства; гораздо более многочисленная группа в разной пропорции смешивает легковерие с мошенничеством; и немало среди них сознательных обманщиков. Некоторые из величайших мастеров колдовства недовольны своими коллегами: тот выдающийся шаман, которого называли «Царапающая Женщина», сказал путешественнику Богоразу: «В нашем деле много лжецов». С другой стороны, колдун, который демонстрировал «указывающую палочку» господам Спенсеру и Гиллену и, не имея объекта, на который можно было бы направить её магию, решил, что она вошла в его собственную голову, и вследствие этого заболел, был, безусловно, верующим; таким же был и колдун, который почувствовал, что утратил свою силу после того, как выпил чашку чая, поскольку горячие напитки были для него под запретом. Что ж, обманщик не нуждается в объяснении — по крайней мере, на Енисее не больше, чем на Темзе; а разнообразие тех, кто смешивает легковерие с мошенничеством, слишком велико, чтобы его можно было рассматривать. Главное, что требует объяснения, — это убежденность тех, кто, несмотря на столь многие обстоятельства, делающие разочарование неизбежным, каким-то образом остается истинно верующим — верующим, так сказать, в духе воображаемой веры, основанной на традиции и желании, в отличие от перцептивной веры здравого смысла.

(a) Люди, имеющие призвание к колдовству, разумеется, начинают с полной веры в него. Вероятно, они одержимы воображаемым и актерским темпераментом, который, как мы видели, благоприятствует достижению высокого положения в качестве колдуна. Их призвание состоит в горячем сочувствии и подражании, с которыми они еще до собственного посвящения наблюдают за подвигами великих практиков, и которые обычно подразумевают пробуждение их собственных скрытых сил; точно так же, как многие актеры начинали с того, что были «очарованы сценой». Человек с таким темпераментом склонен к самообману не только в отношении своих собственных сил, но и в других отношениях. Колдун часто начинает с поста и видений, тем самым ослабляя свое понимание различия между фактом и фантазией. Навязчивая идея своего призвания порождает в его воображении историю о том, что произошло при его посвящении, — явно ложную, но не являющуюся ложью, — «рационализацию» в соответствии с колдовскими представлениями того, что он может вспомнить о том времени. Если его посвящают через пытки, которые он терпит ради своего призвания, он укрепляется в нем. Когда его призывают к действию, он «разогревает себя» с помощью музыки, танцев и любых искусств, которые он мог изучить или открыть, до состояния диссоциации, во время которого его суждение обо всем, что не относится к его задаче, приостанавливается; а его драматическая манера поведения, не скованная страхом или стыдом, не смущенная никакими задними мыслями, производит яркими жестами, гримасами и волнующими тонами глубокое впечатление на пациентов, клиентов и свидетелей. Его выступления могут приобретать некоторые оригинальные черты благодаря его собственному гению, но в целом должны соответствовать традиционному образцу и вытекающим из него ожиданиям аудитории. Практикой он приобретает — как и все художники, поэты и актеры для своих собственных задач — легкость в достижении состояния диссоциации (более или менее строгой), в котором работа идет гладко под исключительным доминированием определенной группы идей и чувств. Верит ли он в этом состоянии в себя и свое призвание или нет — бессмысленный вопрос. Пока длится экстаз, нет места для сравнения или сомнения. И поскольку он действительно производит своим неистовством или одержимостью сильный эффект на зрителей — хотя и не всегда тот точный эффект исцеления пациента или управления погодой, к которому он стремился, — нам не стоит удивляться, если он верит в свою способность на гораздо большее, чем он когда-либо совершает. Темперамент, наиболее благоприятный для успеха колдуна, вряд ли будет сопровождаться склонностью к позитивному или скептическому образу мыслей. Более того, для энтузиаста, которому необходима вера, также необходимо создавать доказательства. То, что цель оправдывает средства, не является его явной максимой, но это само собой разумеется. Гиббон комментирует «перипетии благочестивого мошенничества и лицемерия, которые можно наблюдать или, по крайней мере, заподозрить в характерах самых добросовестных фанатиков». После неудач, действительно, или в изнеможении, которое следует за его экстазами, могут прийти многие отрезвляющие размышления; однако они лишь рассеиваются непреодолимым желанием верить в свои собственные силы и в профессию, которой он предан.

«Белый» колдун может успокоить встревоженную совесть, размышляя о том, что, во всяком случае, он выполняет полезную социальную функцию; как, собственно, и делает, поскольку избавляет соплеменников от страхов и придает им уверенность. Чтобы понять «черного» колдуна, мы должны обратиться к темной стороне человеческой природы. То, что человек прибегает к магии или колдовству, чтобы отомстить за себя или своих сородичей, или чтобы удовлетворить свою плотскость, ревность или амбиции, понятно каждому; но то, что он делает профессией помощь другим за плату в предательстве, причинении вреда или уничтожении тех, с кем у него нет ссоры, кажется почти слишком неестественным, чтобы быть правдоподобным. И все же это допускает очень простое объяснение. Любовь к причинению вреда и убийству глубоко укоренилась в нас: люди, страдающие гомицидальным неврозом, известны психиатрическим лечебницам и уголовным судам всех цивилизованных наций; наемные убийцы часто были, как известно, доступны. Однако убивать хладнокровно с помощью насилия или даже яда кажется менее отвратительным, чем убивать с помощью колдовства и непристойных обрядов. Но очарование этого занятия можно лучше понять, если учесть привлекательность, которую тайная власть и доказательство собственной хитрости имеют для многих людей. Убивать сладко; но древний охотник больше полагался на стратегию, чем на фронтальную атаку; и никакая стратегия не является столь тайной или не требует столько мастерства, как Черная Магия. Наконец, если колдовство преследуется, оно возбуждает контрвнушаемость, которая у некоторых невротиков становится страстью, способной поддержать их на костре. Отсюда злонамеренный колдун может чувствовать призвание, может верить в свои собственные силы; и, конечно, он будет укрепляться в своей вере страхом, который возбуждается везде, куда распространяется его репутация. Если вы поставите себя на его место, совершая какой-нибудь нечестивый обряд, вы можете осознать, что секретность, хитрость, опасность, злодейство и ликование от этого оказывают особое очарование, и что оно усиливается гнусными и ужасными обычаями, такими, которые взывают к извращенным аппетитам безумия.

(b) Обман, используемый колдуном при заклинаниях, чревовещании, переодевании, содержании «фамильяра», выборе благоприятных возможностей для своих сеансов и доведении себя до неистовства, кажется несовместимым с искренностью; но хотя он знает, что такие действия являются уловками, он также знает, что они необходимы для того эффекта, который он производит. Ибо этот эффект, поскольку он зависит от колдовских практик, а не от таких средств, как массаж, яды или лекарства, всегда субъективен — это влияние на веру других людей. Не требуем ли мы от него большей проницательности, чем та, которой он, вероятно, обладает, если ожидаем, что он увидит пустоту своей профессии, потому что некоторые из средств, с помощью которых он действует, не являются тем, чем их считают его клиенты? Если сказать, что стандартные оправдания колдуна в случае неудачи — что в обрядах была допущена ошибка или что другой колдун противодействовал его усилиям — это оправдания человека, который предвидел разоблачение в мошенничестве и подготовил путь к отступлению, то можно ответить, что, согласно принятым догматам относительно колдовства, эти оправдания разумны и не обязательно являются уловками.

Профессиональное отношение может побудить человека оправдать себя и своих коллег в определенных сомнительных сделках ради общественной пользы их должности в целом; что столь очевидно для него и для них, а также признается общественностью. Ибо вера колдуна в свое искусство поддерживается свидетельствами других колдунов, в которых он также верит, и верой племени в целом в силу профессии, даже если он сам не пользуется большим уважением. «Кто я такой, — спросит он, — чтобы иметь собственную совесть?» И если это отношение несовместимо с острым интеллектом и манией величия, такая непоследовательность не противоречит нашему опыту человеческой природы.

(c) Эффекты, производимые амулетами, заклинаниями и обрядами, простыми или в высшей степени сложными, чисто магическими или подкрепленными духами, всегда субъективны, но считаются имеющими гораздо более широкий спектр действия. Колдун, кажется, заставляет солнце вставать, когда призывает его как раз вовремя каждое утро; вызывает облака, собирающиеся в небе, когда взывает к ним перед сезоном дождей; и так далее. Такие представления убеждают других, но нам кажутся слабым доказательством для любого, кто посвящен в тайну. Однако он не остается без дальнейших доказательств трех видов:

(i) От эффектов естественных причин, которые составляют часть его профессиональных ресурсов. Некоторые из практик колдуна действительно хороши; например, при лечении больных он может применять массаж, или паровые бани, или искусную хирургию, или лекарственные препараты, или внушение, и тем самым преуспевать без всякой Магии; в то время как он не способен четко отличить эти средства от бесполезных обрядов и заклинаний. Он не понимает глубоко, почему любой метод эффективен, и поэтому не может понять пределы своей силы. Все его искусство эмпирично. Даже в современной науке объяснение рано или поздно (и часто довольно скоро) всегда заканчивается указанием на некую связь явлений, которую мы вынуждены принять как факт: колдун всегда оказывается в таком положении с первого же шага. У него нет общепризнанного публичного стандарта того, что может произойти: только в уме естественного позитивиста стандарт здравого смысла вырастает из опыта без явного обобщения; и этот стандарт непередаваем. Отсюда колдун всегда пытается экспериментально расширить свою силу — конечно, по образцу своего традиционного искусства; всегда желая власти и веря, что он получил её, потому что желает её.

(ii) Искусство колдуна оправдывается действием естественных причин, приведенных в движение его клиентами. Он готовит охотника и его оружие к экспедиции; охотник делает все возможное, и его успех увеличивает репутацию колдуна. Точно так же в сельском хозяйстве и на войне. И во всех этих случаях ничто на самом деле не зависит от колдуна, кроме большей уверенности, которую его клиенты черпают из его служения: рука охотника становится тверже; сеятель и жнец работают веселее; а воин сражается мужественнее в убеждении, что его враги наверняка преданы адским богам. Но колдун, при общем согласии, претендует на гораздо большее, чем это, и поднимается в собственных глазах, а также в глазах своего племени.

(iii) Настойчивому колдуну часто помогают совпадения. Австралийский фермер на Мортонс-Плейнс после засухи пообещал местному вызывателю дождя половину быка, мешок муки и немного чая, если тот наполнит его новый резервуар до вечера следующего дня. Вызыватель дождя применил свои обряды и заклинания, наполнил резервуар и получил награду. Пока господа Спенсер и Гиллен были с племенем урабунна, «главный вызыватель дождя совершил церемонию, и в течение двух дней прошел ливень — возможно, связанный с тем фактом, что это было обычное время для выпадения дождей в той части страны». Репутация вызывателя дождя была прочно установлена, и, без сомнения, его уверенность в себе. Упомянутый выше австралийский колдун, который думал, что его Магия вошла в его собственную голову, утверждал, что прогнал комету с помощью своих магических камней. Конечно, комета исчезла, и на какую другую причину мог кто-либо указать? «В одно время порывы ветра были очень неприятными, и один из людей сказал ветродую, чтобы он прекратил это. Соответственно, он закричал на ветер, и через минуту наступило затишье; и никто не сомневался, что это произошло благодаря силе ветродуя». Можно привести много подобных случаев. Поразительные совпадения не так уж редки: существует нелогичный предрассудок, что они редки, потому что вызывают удивление. Более того, как я заметил, столь отдаленное сходство с событием, которое шаманили или предсказывали, может рассматриваться как исполнение, что исполнение не является редкостью. При толковании знамений, где есть только альтернатива хорошего или плохого исхода, половина догадок должна быть верной; а благодаря приукрашиванию сомнительных случаев более половины будут казаться верными. А что касается эффекта совпадения, мистер Бэзил Томпсон говорит: «Тонганцы никогда не признают совпадений» — то есть в нашем смысле этого слова: для них в том, что мы называем совпадением, должна быть причинность; и это, по-видимому, верно для необразованного ума в целом. Среди чукчей профессия шамана обычно наследственная; но человек может стать шаманом против своей воли. Достаточно «сделать удачную догадку об исходе какого-либо события, и люди стекаются к нему за советом со всех сторон». Сколько неудач необходимо, чтобы дискредитировать одну удачную догадку?

Эти три вида доказательств в пользу силы колдуна — естественные причины, приведенные в действие им самим, естественные причины, привнесенные его клиентами, и чистые благоприятные совпадения — имеют настолько вид перцептивного доказательства или апелляции к здравому смыслу, что дикарь-позитивист, способный противостоять им, должен обладать более твердым суждением, чем большинство наших образованных цивилизованных людей. Суждение — это врожденная индивидуальная черта, на которую образование мало влияет, за исключением специальной области подготовки человека. Научный эксперт, например, может быть отличным судьей доказательств в своем собственном деле, а в другом — совершенно беспомощным; ибо там, где он силен, его направляет не набор правил, а масса его специального опыта. То, что из массы общего опыта, столь беспорядочного и фрагментарного, некоторые умы должны обладать способностью извлекать здравый смысл, несмотря на искажения Магии и Анимизма, весьма примечательно и очень удачно для остальных из нас.

То, что три вида доказательств, которые так хорошо служат для подтверждения веры в колдовство, все они — в отношении связи между обрядами или заклинаниями колдуна и событием — являются полностью случайными, дает некоторую поддержку гипотезе о том, что совпадения являются основой веры в Магию.

Имея в виду, таким образом, что практики колдуна иногда включают реальные причины и что его поверхностные знания лишают его возможности различать причинность и фокусы; что в Магию или Колдовство обычно верят те, кто его окружает, кто ищет его помощи или помощи других людей его класса; что и они, и он искренне желают, чтобы его претензии были обоснованными; что он производит поразительные субъективные эффекты; что в таких случаях его уловки являются условием его успеха, и что довольно много совпадений, полных или частичных, по-видимому, доказывают, что его искусство имеет дальнейшее необычайное влияние на людей и природу — неудивительно, что некоторые колдуны обманываются вместе со своими жертвами, особенно невротические энтузиасты или люди с воображаемым и актерским темпераментом.

Объяснить возможность искренности некоторых людей в колдовстве — это не значит оправдать профессию, тем более антисоциальные практики колдовства. По большей части эти практики обманчивы. Они не являются изобретением дикого общества; общество ничего не изобретает; изобретает только индивид. Они являются изобретением и традицией колдунов, которые хранят секрет, насколько это им выгодно: колдунов, становящихся все более профессиональными и наживающихся на страхах и надеждах, тревоге и легковерии своих собратьев. Дух суеверия присущ племени, но его профессиональная эксплуатация — дело тех, кто извлекает из него выгоду.

Наблюдая с удовлетворением, что даже среди дикарей позитивный ум может иногда освободиться от народных суеверий и проникнуть в маскировку торговцев тайнами, задаешься вопросом, почему Природа не могла создать целые племена людей с таким складом ума и избавить от глупости, ужаса и беззакония, которые занимают так много места в ретроспективе человеческой жизни. Потому что здравый смысл связан только с фактическим опытом и не мог оценить необходимость управления и социальной координации как условия всякого улучшения в человеческой жизни, пока она уже не существовала. Такая координация, следовательно, должна была вырасти, не будучи понятой; и она выросла под защитой определенных верований, которые побуждали племена людей держаться вместе и подчиняться лидерам: среди которых суеверия, эксплуатируемые колдунами, сыграли немалую роль.

ГЛАВА IX ТОТЕМИЗМ

§ 1. Значение и сфера тотемизма

Имея гораздо меньшее значение в истории культуры, чем Анимизм или Магия, Тотемизм интересует нас своей странностью. Происходить от крокодила, или быть кровным братом вороны, или «тем же самым, что кенгуру», должно быть, думаем мы, гротескным представлением сумасшедшего. Мы никогда не встречаем людей, которые верят в подобное; это не имеет оплота в наших собственных сердцах. Тем удивительнее, что это, тем не менее, широко распространено. Это, действительно, далеко не универсально среди человечества, вероятно, гораздо менее древнее, чем Анимизм, и, безусловно, гораздо менее долговечное. Там, где оно преобладало, оно иногда совершенно забывается; и на высших стадиях человеческого развития оно не имеет никакого влияния. Но каждый исследователь ранних институтов считает необходимым дать себе какое-то понятное объяснение его природы и источников.

«Тотем», — говорит сэр Джеймс Фрэзер, — «это класс материальных объектов, к которым дикарь относится с суеверным уважением, полагая, что между ним и каждым членом этого класса существует тесная и совершенно особая связь».

Это определение научно составлено так, чтобы включать то, что является общим для всех Тотемов, и не включать никакой характеристики, которая не связана с ними повсеместно. Оно верно для Тотемов индивидов (или духов-хранителей), очень распространенных среди северных американских индейцев; а также для Половых Тотемов (скажем, Летучая мышь для мужчин и Сова для женщин), которые встречаются в Австралии; и для Тотемов кланов, найденных во многих частях мира, из которых австралийские, можно предположить, наиболее близко представляют первоначальный институт. Когда говорят о Тотемах без уточнения, имеют в виду эти Клановые Тотемы, будучи несравненно более важными: другие, вероятно, происходят от них.

«Клановый Тотем» (цитируя тот же источник) «почитается группой мужчин и женщин, которые называют себя именем Тотема, верят, что они одной крови, потомки общего предка, и связаны друг с другом общими обязательствами и общей верой в Тотем». Это определение также строгое: в то время как авторы, пишущие о Тотемизме, нередко включают в свое понятие Тотема другие характеристики, которые являются случайностями, более или менее часто связанными с ним: например, что клан считает себя потомком Тотема; хотя во многих случаях клан прослеживает свое происхождение к чему-то, что не было ни Тотемом, ни человеком, или рассматривает животное-Тотем как потомка их собственной человеческой прародительницы, или рассказывает какую-то историю о превращении человека в животное, или животного в человека, или о дружбе предка с животным-Тотемом; ибо институт является обильным источником объяснительных мифов. Опять же, может быть написано, что ни один член клана не может убивать или ранить Тотем, или есть, или использовать его (если это животное или растение); и это часто, но не всегда верно. Если Тотем — это вода или самая важная пища в районе — дюгонь, черепаха, кокос, саго — воздержание невозможно или невыносимо неудобно. Поэтому среди кайтиш член клана Воды, находясь в одиночестве, может пить; но если с ним другие, он может пить только тогда, когда воду ему дает человек другого Тотема. И съесть немного Тотема сакраментально, чтобы подтвердить свою идентичность с ним, может быть разрешено или (скорее) требуется. Среди варрамунгов клан Змеи может убивать змей. Это может быть даже обязанностью клана уничтожать или прогонять свой Тотем; как это происходит с кланом Москита у какаду в Северной Австралии и с кланом Рептилии у омаха. Точно так же клан иногда, но отнюдь не всегда, подражает Тотему в характере, в костюме, в танцах или носит в татуировке или иным образом его знак, чтобы проявить общность природы. Считается, что они обладают особыми магическими силами влиять на его плодовитость или контролировать его действия (действия дичи, ветра или дождя), и могут использовать эти силы на благо племени. После смерти душа соплеменника может перейти в животное-Тотем или появиться в виде него. Тотем может быть защитником своих соплеменников, и в некоторых случаях он, по-видимому, стал богом. Эти случайности Тотемизма, однако, распределены очень неравномерно, и некоторые из них редки.

Наиболее важной в социальном отношении является связь между Тотемизмом и брачными обычаями. В подавляющем большинстве случаев мужчины и женщины одного Тотема не могут вступать в брак; говорят, что тотемные кланы экзогамны; но есть исключения даже из этого правила. Во многих частях мира — Америке, Африке, Индии, Индонезии, а также Австралии — племена делятся на не вступающие в брак или экзогамные классы (фратрии); иногда классы подразделяются, и даже подклассы снова (в частях Австралии), так что всего экзогамных классов восемь; и правила, касающиеся этих классов, таковы, что предотвращают брак братьев и сестер, родителей и детей и двоюродных братьев и сестер. Тотемные кланы обычно распределены среди брачных классов; будучи, вероятно, более старым институтом (независимо от того, был ли он изначально экзогамным), можно сказать, что они были подчинены формированием классов; и в вопросе брака они следуют правилам классов. Но арунта с некоторыми соседними племенами Центральной Австралии, хотя и разделены на восемь экзогамных классов, не подчинили себе тотемные кланы; которые, соответственно, не являются экзогамными. Если Экзогамия была изначально жизненно важной полезностью Тотемизма, институт подрывается брачными классами, независимо от того, подчинены ли кланы классам и просто повторяют их правила, или не подчинены и теряют свою Экзогамию. Это может объяснить, почему классы распространены шире, чем Тотемы, и могут быть найдены там, где Тотемизм, по-видимому, вымер.

§ 2. О происхождении тотемизма

Уже было сказано, что Тотемизм не преобладает повсеместно среди человечества. Существует очень мало доказательств того, что он существовал среди предков индоевропейских народов; и он, по-видимому, неизвестен многим из самых примитивных выживших племен — бушменам, веддам, пуранам (Борнео), андаманцам, яганам (Огненная Земля) и калифорнийским индейцам. Это, следовательно, не то, что основано на самой человеческой природе, а должно было возникнуть (будь то в одном или в нескольких местах) при определенных условиях.

Существует некоторая вероятность того, что самыми ранними Тотемами были животные. Везде, где встречаются Тотемы, большинство из них — животные. Список Тотемов, признанных в Северной Австралии, приведенный Спенсером и Гилленом, включает 202 в общей сложности: Животные 164, Растения 22, Неодушевленные 16. Животные (кроме насекомых) и растения почти все съедобны. Для охотников животные должны были быть самыми интересными из всех вещей; затем, определенные растения, особенно для женщин. Животные придают наибольшую правдоподобность любому представлению о кровном родстве. Неодушевленные Тотемы включают некоторые, которые очень желательно контролировать с помощью Магии, такие как Вода, Ветер, Огонь, Солнце, Луна и Бумеранг.

В целом, несомненно, Тотемизм древен; но в некоторых случаях существующие Тотемы должны быть недавними, как среди бахима в Уганде. Почти все их Тотемы — это коровы разного цвета или какая-то часть коровы, и должны были быть приняты после перехода к пастушеской жизни — следовательно, на стадии культуры, намного выше австралийской. «Разделенные Тотемы», возникающие при разделении клана путем разделения его Тотема (как омаха включали Головы буйвола, Хвосты буйвола и т. д.), вероятно, были сформированы по взаимному согласию и имели то преимущество, что пищевое табу соплеменника не распространялось на всего буйвола, основную пищу племени, а только на голову или хвост.

Среди австралийских аборигенов группа верований и практик, включенных в Тотемизм или связанных с ним, имеет столь интенсивное и широко распространенное социальное значение, что он должен был преобладать среди них на протяжении многих поколений. Северные американские индейцы настолько опережают австралийцев в социальной организации, культуре и менталитете, что если их Тотемизм перешел к ним со времен, когда они жили на австралийском уровне, его история должна уходить корнями не просто на многие поколения, а на тысячи лет назад. И если египетские боги, такие как Хатхор и Анубис, были ранее Тотемами, ретроспектива становится еще длиннее. Я не знаю никаких прямых доказательств доисторического существования Тотемизма, подобных тем, что у нас есть в некоторых древних захоронениях о существовании Анимизма; но некоторые палеолитические резьбы или картины могли иметь тотемное значение.

Из этого следует, что любое объяснение происхождения Тотемизма может быть только гипотетическим. Было бы это все, действительно, оно было бы на равных правах с Магией и Анимизмом; но это не все. То, что Магия должна возникнуть из веры в таинственные силы и из путаницы совпадения с причинностью, или что Анимизм должен возникнуть из путаницы между снами и объективным опытом (с помощью магических идей), весьма вероятно; потому что такие ошибки активны и по сей день, и они, кажется, возникают в примитивных умах по психологической необходимости; хотя, возможно, не является внутренне необходимым, чтобы ошибки увековечивались и систематизировались, как, в общем, они и были. Но случай с Тотемизмом иной; ибо мы не видим — по крайней мере, никто еще не показал — никакой необходимости, почему в определенных случаях кланы должны были носить имена определенных животных: и это корень всего дела. Действительно, эта практика, не будучи универсальной, не может быть необходимой; и она могла иметь несколько разных происхождений. Любая релевантная гипотеза, следовательно, может претендовать не более чем на то, чтобы соглашаться с известными фактами лучше, чем конкурирующие гипотезы; мы не можем ожидать, что выведем её из законов человеческой природы; в то время как еще одна гипотеза, столь же хорошая, может в любой день быть выдвинута каким-нибудь спекулятивным гением; и всегда будет оставаться сомнение, не были ли утеряны какие-то важные факты Тотемизма, которые, если бы их можно было восстановить, доказали бы, что все наши догадки были сделаны напрасно.

Несмотря на эти обескураживающие соображения, было предложено несколько гипотез: это также для нас своего рода психологическая необходимость. Их можно сгруппировать в два класса, в зависимости от того, предполагают ли они, что тотемные имена были изначально именами индивидов или целых кланов. Все, кажется, предполагают, что одно объяснение должно быть верным для всех случаев.

Из гипотез, которые прослеживают тотемные имена до индивидов, есть, во-первых, гипотеза Спенсера; а именно, что имя животного или растения было впервые дано индивиду, а затем унаследовано его семьей; которая через некоторое время забыла его личность, помнила только свое происхождение от такого имени и предположила, что их предок должен был быть животным или растением, таким, какое до сих пор носило это имя. Во-вторых, есть объяснение, предложенное профессором Францем Боасом, что первыми Тотемами были духи-хранители индивидов и что они стали Клановыми Тотемами их потомков. В пользу этого объяснения можно сказать, что среди северных американских индейцев вера в духов-хранителей индивидов (обычно какое-то животное) повсеместно распространена и, возможно, имеет большее значение, чем Клановые Тотемы, учитывая, что они подчинены брачным классам: более того, редко, если вообще когда-либо, верят, что Тотемы были предками. С другой стороны, в Австралии духи-хранители индивидов редки, в то время как Тотемизм универсален. Так что, если мы предположим только одно происхождение института, разумнее рассматривать духа-хранителя как производное от Кланового Тотема. На Борнео мы находим духа-хранителя с некоторыми чертами, похожими на американские, но гораздо менее общими, в то время как сейчас нет четко выраженного Тотемизма: но есть несколько верований, близких к тем, что относятся к Тотемизму, которые могут быть следами его прежнего существования; и если так, дух-хранитель также может быть одной из его реликвий. В-третьих, гипотеза Фрэзера, что Тотемы возникли из фантазий беременных женщин, которые, не зная физиологических причин, предполагали, что то, что шевелилось внутри них, должно быть каким-то животным или растением, которое вошло в них; так что ребенок при рождении не мог быть никем иным, как этим животным или растением.

Из гипотез, которые рассматривают тотемные имена как с самого начала имена групп, у нас есть, во-первых, гипотеза Макса Мюллера, что они возникли из клановых знаков. Но в Австралии клановые знаки не часто можно найти. Во-вторых, профессора Ф. Б. Джевонса, что Тотем был изначально каким-то животным, принятым племенем как дружественная природная сила, помогающая им в борьбе за существование. Но если так, эта характеристика, по-видимому, была утеряна или значительно ослаблена в Австралии, а в Америке относится скорее к духу-хранителю, чем к Тотему. В-третьих, доктора Хэддона, что тотемное имя было получено группой от животного или растения, которое было её основной пищей; но случаев, подтверждающих это предположение, очень мало. В-четвертых, Эндрю Лэнга, что групповые имена были получены каким-то образом — возможно, навязаны каждой группе другими и приняты; и что имена животных или растений, будучи полученными каким-либо образом, и происхождение забыто, вполне вероятно, возникли бы именно такие верования относительно отношения группы к своему тезке, как мы, собственно, и находим среди тотемистов.

За неимением места для обсуждения всех этих доктрин я буду иметь дело главным образом с доктринами Фрэзера и Лэнга.

§ 3. Концептуальная гипотеза

Сэр Дж. Дж. Фрэзер, после очень откровенного отказа от двух ранних предположений — отнюдь не фантастических — относительно происхождения Тотемизма, как не подтвержденных достаточными доказательствами, выдвинул третье — «концептуальный Тотемизм» — которое пришло ему в голову после открытия господами Спенсером и Гилленом доктрины тотемного происхождения, преобладающей среди арунта и союзных племен. Говорят, что эти племена не знают о связи между половым актом и беременностью. Они говорят, что ребенок — это результат вхождения в женщину духа какого-то уже существующего соплеменника того или иного Тотема; который, следовательно, будет и Тотемом ребенка. Какой это Тотем, зависит от места, где женщина впервые осознает шевеление; ибо есть определенные места, известные туземцам, где люди того или иного Тотема «ушли в землю» [возможно, были похоронены]; и при прохождении такого места любая женщина подвержена опасности быть оплодотворенной одним из бестелесных духов; которые всегда высматривают возможность вернуться в смертное состояние. Это истинная причина беременности, для которой брак является лишь подготовкой. Молодая женщина, которая не желает достоинства матроны, проходя мимо такой призрачной земли, бежит, пригнувшись, и кричит, что она старая женщина; ибо легкость, с которой можно обмануть, — это спасительная благодать духов. В измененных формах эта доктрина «отсутствия отцовства и реинкарнации» исповедуется племенами по всему центру и северу континента, в Квинсленде и в частях Западной Австралии.

Доктрина арунта о зачатии духами животных или растений, однако, не может быть происхождением Тотемизма; потому что, как указывает сэр Джеймс Фрэзер, оплодотворяющие духи уже являются тотемными. Нужно, следовательно, предположить (говорит он), более раннее состояние вещей, в котором женщина, не зная истинных причин деторождения, воображала при первых симптомах беременности (под которыми, по-видимому, подразумевается шевеление), что в неё вошел какой-то объект или дух какого-то объекта, который занимал её внимание в то время, или который она могла есть — валлаби, эму, слива или семена травы — и позже поверила, что ребенок, которого она носит, должен быть, или быть воплощением, этого объекта или духа, и, по сути, ничем иным, как валлаби, эму, сливой или семенами травы с обликом человека. Если бы у других женщин был подобный опыт в связи с другими животными или растениями, и если бы потомки их детей помнили истории и считали себя валлаби, семенами травы и так далее, гипотеза полностью объяснила бы ту идентификацию групп людей с группами вещей, которая характерна для Тотемизма; и другие характеристики последовали бы естественным образом. Такова концептуальная теория Тотемизма, выводящая этот институт из «болезненных фантазий беременных женщин».

Обстоятельства, которые сэр Джеймс Фрэзер рассматривает как очень похожие на те, которые, как он воображал, преобладали в какое-то прежнее время среди арунта, были обнаружены доктором Риверсом на Мота и Мотлар на островах Банкс. Там многим людям «по обычаю острова» не разрешается есть определенных животных или фрукты или даже прикасаться к определенным деревьям; потому что считается, что они являются этими животными или растениями — их матери испытали некоторое влияние от таких животных или растений при зачатии или в какой-то последующий период беременности. «Ход событий обычно таков: женщина, сидя в своем саду, или в кустах, или на берегу, находит животное или фрукт в своей набедренной повязке. Она берет его и несет в деревню, где спрашивает о значении этого явления. Люди говорят, что она родит ребенка, который будет иметь черты этого животного, или даже (как оказалось) будет сам или сама этим животным». Она несет его в его надлежащий дом, пытается сохранить его и кормит; но через некоторое время оно исчезает, и тогда считается, что оно вошло в неё. Нет веры в физическое оплодотворение животным, ни в его вторжение в женщину как физический объект; такое животное, по-видимому, считается «более или менее сверхъестественным, духом-животным, с самого начала». «Вера не сопровождается никаким незнанием физической роли человеческого отца». По-видимому, запрет на употребление в пищу животных или растений, таким образом связанных с самим собой, основан на идее, что это было бы равносильно поеданию самого себя — своего рода каннибализм. Человек приобщается к его физическим и ментальным чертам. Но сходство с определенным животным и табу на его поедание — это индивидуальные вопросы; нет веры в то, что они передаются потомкам. Только в этом вера на Мота не дотягивает до Тотемизма. «И все же это встречается у народа, чья социальная система в настоящее время не имеет тотемных черт, что бы она ни имела в прошлом». Возможно, бывшие Тотемные кланы были поглощены тайными обществами, но нет четких доказательств этого. В Меланезии Тотемизм встречается на Фиджи, островах Шортленд, архипелаге Бисмарка (вероятно), островах Риф, Санта-Крус, Ваниколо и в некоторых регионах Соломоновых островов, но не на островах Банкс и не на островах Торрес на юге.

Эта гипотеза о том, что Тотемизм происходит из фантазий женщин относительно причин их собственной беременности, предполагает несколько неблагоприятных соображений. Во-первых, для меня невероятно, что арунта действительно не знают об отцовстве; молодые женщины и дети, возможно, могут не знать, но не старшие. Мои причины так думать изложены подробно в J.R.A.I., 1819 (стр. 146), а именно: факты деторождения слишком интересны, чтобы их можно было упустить или неверно истолковать, и они вполне доступны пониманию дикаря; те, кто считает арунта способными на такую глупость, слишком исключительно обращали внимание на конкретные инциденты беременности, особенно шевеление, и не учитывали, что существует определенная серия тесно связанных инцидентов; что есть свидетельства, которые нельзя легко отбросить, что старики знают правду в случае с людьми, и что знание параллельных явлений среди животных разделяют даже дети арунта; что возможно, чтобы знание было подавлено догмой, не будучи искорененным; что это догма стариков, и что мы не должны предполагать, что в Австралии, как и в Европе, то, что люди привыкли говорить, является хорошим доказательством того, во что они действительно верят; что другие племена на том же уровне культуры, в Юго-Восточной Австралии, настолько убеждены в важности отцовства, что говорят, что ребенок происходит полностью от отца; что те, кто отрицает отцовство, показывают своими обычаями и мифами, что они тайно знают о нем; и, наконец, что в некоторых случаях у них есть четкие мотивы для поддержания догмы и подавления истины.

Во-вторых, наблюдения доктора Риверса на островах Банкс не дают ни малейшей поддержки концептуальной гипотезе. Ибо (a) вера на островах Банкс «не сопровождается никаким незнанием физической роли человеческого отца». (b) Вера заключается в том, что ребенок, рожденный женщиной, которую посетило растение или животное, каким-то образом «находится под влиянием» этого опыта; а не, как у арунта, что это полностью зависит от него (за исключением некоторой «подготовки» отцом). (c) Прежде чем вера на островах Банкс сможет дать начало Тотемизму, должна существовать вера в непрерывное наследование влияния растения или животного; и не только этого нет, но существует сильная тенденция предотвращать это. Женщина, испытавшая влияние угря, её ребенок — угорь; но если этот ребенок — девочка, дальнейшей передачи качеств угря нет; девочка, забеременев, может испытать влияние ямса, и тогда её ребенок будет ямсом. Это препятствует формированию группы людей, таинственно связанных с животным или растением, как подразумевает Тотемизм. Но (d) концептуальная гипотеза относит происхождение Тотемизма к невежественным воображениям самих женщин, которые думают, что в них вошло то или это; в то время как на островах Банкс вера женщины во влияние животного или растения на её потомство продиктована не её собственной фантазией, а народным суеверием. Ибо когда она несет вещь, найденную в своей набедренной повязке, в деревню, «люди говорят», что она родит ребенка, который будет иметь качества этой вещи или даже будет этой вещью; и ребенок, рожденный впоследствии, не может есть или трогать эту вещь «по обычаю страны». Было ли у арунта дототемных дней такое суеверие и обычай для руководства матерями? Если так, история этого суеверия и обычая должна быть более неясной, чем сам Тотемизм. Но на островах Банкс их происхождение может допускать широкое решение; ибо хотя говорят, что сейчас там не найти явных следов Тотемизма; однако, видя, что австралийцы, папуасы, полинезийцы и меланезийцы на севере — все имеют Тотемизм или явные его следы, невероятность того, что меланезийцы на островах Банкс никогда его не имели, очень велика; и разумно предположить, что суеверие относительно влияния животных или растений на беременных женщин и табу на поедание такого животного или растения потомством представляют собой не возможное происхождение Тотемизма, а его пережиток.

Эти соображения поднимают дальнейший вопрос об использовании Сравнительного метода. Туземцы островов Банкс намного опережают арунта во всех искусствах жизни, а также в отношении Тотемизма, который они, по-видимому, пережили. Допустимо ли брать какую-то черту их жизни в качестве примера того, что могло существовать среди арунта на стадии культуры, которая обычно считается более низкой, чем нынешняя? Когда предшественники института были утеряны среди какого-либо народа, и мы намереваемся восполнить их из параллельных случаев среди других народов, не должны ли мы требовать того же относительного порядка развития? Если социальное явление встречается на островах Банкс, его возможность доказана; но строго говоря, оно было возможно только там, где оно произошло: в другом месте мы можем ожидать только чего-то похожего, в соответствии со сходством других релевантных обстоятельств. Сравнивая острова Банкс и их жителей с Центральной Австралией и её жителями, обнаруживаешь едва ли что-то общее между ними. И традиция арунта (какой бы она ни была ценности) не показывает никаких признаков чего-либо похожего на южно-меланезийскую культуру: предки Алчеринга представлены как уже бывшие тотемистами. Предполагать, однако, что прежнее состояние арунта было даже ниже нынешнего, может быть неоправданно: социальная дегенерация не является редкостью. Было бы что-то, что направило бы наше суждение, если бы мы знали, как недавно высыхание их страны приблизилось к нынешней суровости. Но, в любом случае, можем ли мы предположить, что оно было хоть сколько-нибудь похоже на меланезийское?

§ 4. Гипотеза Эндрю Лэнга

В какую-то очень отдаленную эпоху — если суммировать утверждение Лэнга — на уровне культуры, уступающем уровню существующих австралийцев, небольшие группы человечества приобрели отличительные имена. Поскольку группе нужны имена для других групп больше, чем для себя (для себя она состоит из «людей» в отличие от других видов животных), имена могли сначала быть даны каждой группе какой-то другой или другими в её окрестностях — вероятно, имена животных или растений — и приняты каждой; ибо никакого позора такие имена не несут. В «Социальных истоках» Лэнг предлагает доказательства относительно имен (даже уничижительных и насмешливых имен), которые были даны таким образом и приняты; но в «Тайне тотема» он говорит, что то, как группы получили свои имена, не является существенным для его теории. Они могли быть даны или приняты из-за основной пищи группы (Хэддон); или из-за какого-то животного или растения, характерного для территории группы; или из-за какого-то воображаемого сходства её членов с каким-то животным. Важный момент заключается в том, что с самого начала они были именами групп — не производными от имен индивидов. В ранний период, предполагаемый для этих событий, не было достаточно долгой памяти об индивидах, чтобы сделать их имена традиционными; и, действительно, счет родства по женской линии (который Лэнг считает повсеместно самым древним обычаем) должен был предотвратить наследование имен предков-мужчин.

Что бы ни послужило причиной первого закрепления имен, с течением времени обстоятельства были забыты; и группы мужчин и женщин обнаружили себя с именами — именами животных или растений — не зная почему. Ношение имени в общем с животным или растением неизбежно внушало дикарю таинственную связь с видом — возможно, что у них был один и тот же род души. Это породило объяснительный миф, и аналогия семейного родства подсказала кровную связь: животное или растение должно быть чьим-то предком, братом или первоначальной предковой формой. Из этой идеи следует отношение к нему, уважение, почитание: его нельзя убивать, или есть, или использовать каким-либо образом; оно может быть защищено, может быть полезным; это Тотем.

Связь Тотемизма с Экзогамией (обычаем вступать в брак вне группы или рода) Лэнг представляет себе следующим образом. Принимая предположение Дарвина и схему его кузена Дж. Дж. Аткинсона в «Первобытном законе» о том, что первичная человеческая группа состояла из сильного самца с одной или несколькими женами и их детьми, он утверждает, что ревность главы этой семьи наложила правило: «Ни один самец не должен касаться самок в моем лагере». Сыновья, следовательно, по мере того как они вырастали, изгонялись и должны были искать жен в другом месте. Это было началом Экзогамии, и она могла предшествовать возникновению Тотемизма; но Тотемизм, однажды установленный, укрепил обычай Экзогамии таинственными санкциями. Поскольку Тотем нельзя было есть, или каким-либо образом использовать или трогать, так и женщина того же Тотема не могла быть взята в жены; и это не только внутри их непосредственной семейной группы, но даже мужчиной любой группы, имеющей тот же Тотем.

Отстаивая эту гипотезу против тех, кто хотел бы вывести тотемы из имен и преданий отдельных лиц, Лэнг, как мне кажется, придает слишком большое значение трудности установления традиции происхождения среди людей, которые ведут происхождение (как он выразился бы) «по женской линии». Если предание начиналось от женщины (как это могло быть), то никакой трудности нет; и даже если оно начиналось от мужчины, вполне мыслимо, что его родственницы могли его перенять. Более того, по мнению как Вестермарка, так и Фрэзера, не было доказано, что счет происхождения по женской линии является изначальным и всеобщим. И все же, чем дальше мы отодвигаем происхождение тотемизма в прошлое, тем труднее понять развитие традиции происхождения и наследования имени и личных качеств индивида; и этой трудности позволяет избежать гипотеза, выводящая тотемизм из названий животных или растений, данных группам мужчин и женщин. То, что такие названия присваивались каждой группе соседями, является разумным предположением; будучи самыми ранними названиями групп, их нельзя назвать прозвищами; и названия животных или растений вовсе не обязательно должны были быть оскорбительными. Еще более разумно настаивать на том, что после принятия группой таких названий обстоятельства их приобретения через несколько поколений забывались, и тогда они становились основой мифов и таинственных тотемических верований. Но думает ли кто-нибудь, что теперь когда-либо будет возможно с уверенностью решить, где, когда, как или почему эти названия были даны изначально? Я — нет.

Что касается происхождения экзогамии, я не могу поверить, что первобытные человеческие группы были такими, как их описывал Лэнг; а если это не так, то следует искать иное происхождение этого обычая.

§ 5. Тотемизм и брак

Как правило, мужчины и женщины одного и того же тотема не могут вступать в брак. Племена, такие как арунта, которые не соблюдают это правило, настолько малочисленны, что разумно считать их отклоняющимися от нормы; таким образом, в каждом случае несовпадение тотемизма и экзогамии представляет собой отдельную проблему.

Тем не менее есть основания полагать, что эти институты имеют не одно и то же происхождение. Ибо несколько первобытных племен, некоторые из которых по уровню культуры ниже среднего австралийца, имеют обычаи экзогамии или (по крайней мере) запрещают брак между индивидами определенного типа, которые не признавали и, насколько известно, никогда не признавали тотемизм. Многие племена, опять же, которые по своему этнологическому положению могут считаться когда-то практиковавшими тотемизм, отказались от него, но все еще поддерживают экзогамию посредством брачных классов (фратрий) или иным образом. Далее, многие народы с развитой культурой, как можно показать, никогда не были тотемистами, но всегда (насколько можно проследить) обеспечивали соблюдение экзогамии в той мере, чтобы запрещать брак в пределах определенных степеней родства. И то, что связь между тотемизмом и экзогамией не является изначальной, а приобретенной, подтверждается соображением, что наиболее очевидной тенденцией тотемизма было бы поощрение эндогамии (практики не вступать в брак за пределами определенных границ) на основе очевидного принципа: подобно тому как животное кенгуру спаривается с животным кенгуру, так и человеческое кенгуру должно вступать в брак с человеческим кенгуру. Это настолько очевидно, что противоположное правило, согласно которому человеческое кенгуру не должно вступать в брак с другим таким же, а (зоологический парадокс!) только с эму или личинкой витчети, кажется извращенным и объяснимым лишь влиянием какого-либо суеверия или случайного обычая. Согласно преданию арунта, их предки в Альчеринге были эндогамными.

Возникла ли экзогамия во времена охотничьих стай — что до некоторой степени вероятно, поскольку бушмены ее соблюдали, — или во время восстановления общества после распада стай, или даже позже, или в одних регионах в один период, а в других — в другой, я боюсь, находится за пределами наших возможностей проверяемых догадок. Лучшая гипотеза относительно оснований этого обычая принадлежит Вестермарку, а именно: инстинкт взаимного избегания развился между близкими родственниками. Это требует, чтобы во время его возникновения в человеческом роде не преобладала беспорядочность половых связей, поскольку это разрушило бы условия, необходимые для возникновения такого инстинкта. Если беспорядочность связей когда-либо широко практиковалась, то это должно было происходить после распада охотничьих стай. То, что на некотором этапе человеческой жизни, и, по-видимому, у некоторых австралийских племен не так давно, беспорядочность связей была установлена, утверждалось (на основании некоторых австралийских обычаев) с большой долей правдоподобия; но в своей «Истории человеческого брака» Вестермарк очень тщательно изучил это мнение и пришел к выводу, что оно несостоятельно. Его рассуждения кажутся мне убедительными во всех отношениях; и, не имея ничего существенного к ним добавить, я отсылаю читателя к его работе.

Преобладает ли среди антропоидов какое-либо инстинктивное избегание, предотвращающее то, что мы понимаем как инцест, никто не знает. При их уединенных семьях развитие такой склонности может быть более затруднительным, чем среди стадных животных (какими стали наши предки задолго до того, как их можно было назвать «людьми»), которые имеют под рукой другие семьи для вступления в брак; хотя первобытные человеческие группы, вероятно, не были большими. Дикари, находящиеся сейчас на самом низком уровне, такие как ведды или яганы, редко образуют группы более чем из тридцати или сорока человек. Бушмены, до того как их племенные привычки были разрушены в первые годы прошлого века, хотя иногда и собирались в большом количестве для великих охот с помощью загонов-ловушек, обычно были рассеяны группами из нескольких семей. Маловероятно, что их далекие предки общались в больших количествах: восьми или десяти семей могло быть достаточно для сотрудничества на охоте или для взаимной защиты. Внутри каждой семьи, составляющей такую группу, склонность к экзогамии могла проявиться впервые.

Гипотеза Вестермарка относительно экзогамии была впервые опубликована в «Истории человеческого брака» и была повторно изложена в «Происхождении и развитии моральных идей». В первой работе он подробно обсуждает свидетельства о последствиях межродственного скрещивания близких родственников и приходит к выводу, что это, вероятно, вредно. Свидетельства противоречивы, но его вывод кажется мне оправданным. И он справедливо указывает, что если среди цивилизованных народов вред инбридинга не всегда очевиден, то среди первобытных дикарей он, вероятно, был гораздо значительнее: (1) потому что кровь рода была чище; ибо в современной Европе (например) каждый брак объединяет множество различных линий. (2) Потому что общины тогда были гораздо меньше; так что в условиях эндогамии любой порок, который может сопутствовать инбридингу, из поколения в поколение увековечивался и усугублялся без облегчения. Можно добавить, что при эндогамии молодые люди, вероятно, начинают размножаться раньше — возможно, на два или три года — чем при экзогамии; и нет сомнений, что брак незрелых индивидов крайне вреден для расы.

Но если инбридинг был вреден, естественный отбор поощрял любую семью или группу, которая практиковала экзогамию. Нельзя предположить, что кто-либо делал это на рациональных основаниях, чтобы избежать наблюдаемых вредных последствий инбридинга. Мотив должен был быть слеп к последствиям и мог принять форму холодности по отношению к представителям противоположного пола, с которыми человек вырос с младенчества, или отвращения к мысли о вступлении с ними в брак. Такие склонности естественный отбор сохранил, и они передались нам; ибо таково было начало отвращения к инцесту.

Я предполагаю, что это чувство впервые проявилось внутри семьи и побудило семьи одной группы обмениваться дочерьми; а позже оно распространилось на всех членов той же группы, и тогда жен стали искать в других группах. Вероятно, жен иногда добывали захватом или уговорами, иногда обменом, поскольку преобладали дружественные отношения с соседями: ибо свидетельства далеки от того, чтобы показать, что «брак путем захвата» когда-либо был всеобщим обычаем; в то время как наши знания об австралийцах и бушменах показывают, что соседние группы дикарей не всегда враждебны.

Такое положение вещей могло существовать веками до возникновения тотемизма и среди рас, которые никогда не принимали тотемизм. Когда названия животных впервые были даны различным группам или приняты ими, тотемизм где-то (возможно, в нескольких местах) возник как вера в магическую или духовную связь между людьми и животными с тем же именем. Но группы, принявшие тотемизм, уже были экзогамными, испытывая отвращение к браку с другими членами той же группы; и практика экзогамии была таким образом подведена под таинственную санкцию тотемических идей. Затем она была дополнительно расширена, чтобы запретить брак с представителями того же тотема в других группах.

Тотемические санкции, возможно, были полезны для подтверждения экзогамии некоторых групп, но все суеверные вспомогательные средства для правильного поведения подвержены извращенным результатам, и в лучшем случае они являются лишь вторым лучшим вариантом. Тотемизм предотвращает кровнородственные браки, но также предотвращает брак с тысячами людей, где невозможно проследить кровное родство. Если какие-либо расы были способны осознать, что интерес экзогамии заключается в предотвращении брака между близкими родственниками, а затем вести учет родства и управлять собой соответствующим образом, они выбрали лучший путь.

Некоторые исключения из правила, согласно которому тотемные кланы являются экзогамными, возможно, можно объяснить, предположив, что некоторые группы не приняли экзогамию, когда стали тотемистами — не могло ли это произойти среди арунта? — и что с тех пор они усвоили экзогамию в других условиях от соседних народов или путем завоевания. Среди других возможных условий существуют замечательные брачные классы, или фратрии, которые преобладают в Австралии, Северной Америке и менее регулярно в других частях мира. Эти брачные классы некоторыми этнологами считаются сознательным установлением — реформой для регулирования экзогамии; и Спенсер и Гиллен, которые так близко знали австралийцев, полагали, что такой закон — хотя его запутанность удивляет большинство европейцев и ставит в тупик многих — был им вполне по силам. По этому вопросу было бы абсурдно иметь какое-либо мнение. Но предполагать сознательное намерение противоречит обычному методу интерпретации институтов дикарей: язык дикарей — это система обычаев, гораздо более запутанная и утонченная, чем брачные классы, и не считается, что он возник в результате сознательного принятия правил грамматики. Я предполагаю, что эти классы возникли сначала из группировки экзогамных тотемных кланов, которая выросла по обычаю, и что единственная сознательная работа заключалась в некоторых незначительных корректировках клановых отношений. Брак между двоюродными братьями и сестрами предотвращается в Центральной и Северной Австралии путем признания восьми подклассов; но тот же результат достигается в других племенах обычаем, который просто запрещает его. Экзогамные классы, будучи установленными в одних племенах, могли быть имитированы в других.

Одним из результатов классификационной системы брака, как бы она ни возникла, является расширенное использование названий родства для обозначения всех индивидов того же или соответствующего поколения — «отец» для всех мужчин, которые могли бы по обычаю жениться на вашей матери; «брат» и «сестра» для всех мужчин и женщин, происходящих от тех, на ком ваш отец или мать могли бы жениться; «муж» или «жена» для любого мужчины или женщины, на которых, согласно обычаю, вы могли бы жениться. Когда достигнут дальнейший прогресс в культуре, используются отличительные названия для выражения кровного родства и классового родства. Возможно, стоит рассмотреть, не являются ли в Австралии некоторые из обычаев, которые, как предполагалось, свидетельствуют об изначальном состоянии беспорядочности связей, на самом деле результатами классификационной системы наименования родства: супружеские права предъявлялись на основании названий «муж» и «жена», используемых в этой системе.

§ 6. Сородич и его тотем

Отношения сородича к тотему можно представить как отношения дружелюбия, защиты, кровного родства или даже тождества; и последнее, я полагаю, имеет место в эпоху, когда тотемизм наиболее жив и силен. Но в каком смысле человек может быть тем же самым, что и эму? Он может носить то же имя; но само по себе это ничего бы не значило. Следует рассматривать не имя, а тождество, которое это имя стало означать. Некоторый свет на эту проблему может пролить высказывание туземца Спенсеру и Гиллену, когда он указывал на свою фотографию: «Этот — такой же, как я; так же, как и кенгуру». Фотография могла быть «такой же», как он, в смысле сходства; но в этом смысле кенгуру не является тем же самым. Некоторые, действительно, кто размышлял о разуме дикаря, полагают, что он не только не способен рассуждать, но даже воспринимать факты перед собой, находясь под влиянием какого-то сильного убеждения; и я признаю, что это иногда верно. Но все действия дикаря по отношению к своему тотему показывают, что он осознает разницу: не в последнюю очередь его усилия в определенных случаях помочь своему воображению установить тождество путем маскировки и имитации действий этого странного «другого я», а также путем поедания небольшого количества тотема, чтобы обеспечить физическое тождество, по крайней мере, в этой степени. Он также стремится размножить его, чтобы другие могли съесть свою порцию, и для любой теории его тождества с тотемом это должно быть загадкой.

Но фотография может быть тем же самым, что и сам человек, в ином смысле, чем просто поверхностное сходство: она может, подобно тени или отражению, быть (или содержать) душу человека или ее часть. И точно так же кенгуру или другой тотем может считаться тем же самым, что и человек, то есть иметь ту же душу. Возможно, это так близко, как мы можем подойти к пониманию австралийца в вышеупомянутом исповедании веры. Это согласуется с церемониальным поеданием какой-либо части тотема; ибо это передаст духовные, а также физические свойства: и чтобы примирить это с размножением тотема, чтобы другие могли поесть, я указываю на биологическую необходимость того, чтобы тотем каждого клана был пищей для других соплеменников. Где все съедобные животные и растения являются тотемами, как иначе они могут существовать? Но мы несколько раз видели, что биологическая необходимость накладывает ограничения на веру и что можно найти оправдания для необходимых действий, которые находятся в конфликте с верой. То, что сородичи отдают свой собственный тотем племени (поскольку они не могут его защитить), является остроумным компромиссом.

Сообщается, что среди племени эуалай встречаются личные тотемы (или хранители, редкие в Австралии), называемые юнбеай, которыми обладают главным образом колдуны. Человек может съесть свой наследственный тотем, но не свой юнбеай; который в этой привилегии, по-видимому, вытеснил тотем. Его дух находится в юнбеай, а его дух — в нем. Таким образом, у них одна и та же душа; и, хотя это верование не является строго тотемизмом, оно, вероятно, происходит от него. У сородича племени юин (Западная Австралия) тотемом была черная утка, которая предупреждала его об опасностях; и он рассказывал, что однажды, пока он спал, человек-ящерица послал свой тотем, который спустился ему в горло и чуть не съел его черную утку, обитавшую в его груди; так что он едва не умер. Не были ли его черная утка и его душа одним и тем же?

Эта гипотеза очень хорошо согласуется с верой в то, что тело и душа человека происходят от того же предка, что и тотем; и что после смерти человек отправляется к тотему или становится им; и оправдывает вымысел о том, что оживление беременной женщины может быть вызвано вхождением в нее духа какого-либо тотемного растения или животного.

На Золотом Берегу и в других местах Западной Африки у человека более одной души, их может быть до четырех; и одна из них обитает с каким-нибудь животным в буше: отсюда и название «душа буша». Первая гипотеза сэра Джеймса Фрэзера относительно тотемизма заключалась в том, что он мог произойти от представления о внешней душе, которая может быть помещена во что угодно (как, например, в животное в буше) для безопасности. Сейчас он считает связь «души буша» с тотемизмом неопределенной. Если какая-либо связь и была, не может ли быть так, что «душа буша» происходит от тотемизма и что каждый тотем — это своего рода «душа буша», то есть он имеет душу, которая является такой же (по крайней мере, того же рода), как душа сородича?

§ 7. Тотемизм и магия

Тождество человека с его именем, как это обычно предполагается дикарями, будь то его личное или тотемное имя, само по себе не является магическим верованием, а неизбежным результатом ментальной ассоциации на низком уровне интеллекта: возможно, более ранним, чем любые представления, которые можно должным образом назвать магическими. Имя человека, о котором всегда думают вместе с другими его свойствами, кажется таким же одним из них, как шрам на шее или какая-либо особая черта лица или длина конечностей. Это должно быть так же старо, как и наречение именами. Но такая связь имени с другими признаками, будучи сформированной, становится основой магических верований и практик. Упоминание имени человека или духа обеспечивает его присутствие и участие в любом обряде, действующем или страдающем; или там, где известна письменность, его имя на куске бумаги так же хорошо, как его обрезки ногтей. Использование имени — это не просто анимистический призыв (который может быть проигнорирован), а немедленное установление данного индивида. Такая магия может входить в тотемические обряды.

Происхождение клана от тотемного животного, или животного от предка клана, или обоих от tertium quid, предполагает метаморфозу; и это, опять же, само по себе не является магической идеей; ибо реальные метаморфозы обычны в жизни птиц, земноводных, насекомых, и было бы неразумно ожидать, что дикари ясно осознают, что это не параллельные случаи. Однако существует разница между трансформациями, которые можно наблюдать, такими как превращение куколки в бабочку, и теми, которые никогда не наблюдались, а лишь воображаются и утверждаются. Последние более таинственны, а тайна — одна из характеристик магии. Например, клан Личинки Витчети среди арунта имеет в качестве своего партнера птицу чантунга, которую они не едят, потому что, говорят они, в старину некоторые взрослые личинки витчети превратились в этих птиц. Это изменение имеет магический характер, хотя магическое агентство не приписывается. Но если бы была предпринята какая-либо попытка объяснить, как произошло великое изменение, можно было бы прибегнуть к силам магии. Даже когда приписывается агентство, оно не всегда магическое. В самой ранней Альчеринге два Унгамбикула («из ничего») увидели группами на берегу соленой воды множество инапертва, рудиментарных людей, просто округлых масс, без органов или средств питания, и они вырезали их в людей каменными ножами, следовательно, не с помощью магии. Но, опять же, племя на реке Дарлинг (вати-вати) имеет предания о Букумури, который жил давным-давно, преуспел в магии и превратил себя в животных; и здесь магическая сила утверждается, хотя способ ее действия неопределен. Но клан Медведя тшимшианов (Британская Колумбия) объясняет свое положение историей о том, что однажды индеец во время охоты встретил медведя, который отвел его к себе домой, где он прожил два года. По возвращении в свою деревню он выглядел как медведь; но, будучи натерт лечебными травами, восстановил человеческий облик. И здесь магия так же явна, как в любом рецепте оборотня или той обманчивой мази, с помощью которой Луций совершил свое памятное превращение.

Более того, запрет убивать, ранить или есть тотем не имеет в первую очередь никакого магического значения; ибо он просто ставит тотем в положение сородича. Но ситуация, будучи странной и таинственной, приобретает магическую атмосферу; и обеспечение соблюдения табу с помощью наказаний является несомненно магическим. Унтмаджера (Северная Центральная Австралия) имеют легенду о человеке-личинке жука былых времен, который ел личинок жуков, и вследствие этого покрылся язвами, иссох и умер. Или волосы человека могут поседеть; или, согласно самоанскому верованию (не строго тотемистическому), запрещенная пища может вырасти внутри человека в целое животное или растение к уничтожению своего хозяина. Такие верования, основанные на аналогии ядов и их физиологических последствий, являются магическими измышлениями: табу имеет тот же характер, что и условное проклятие.

Точно так же запрет на брак внутри тотемного клана, если он возник (как я предполагал) при слиянии тотемизма и экзогамии в обычаях различных ранних групп мужчин и женщин, не основан на магии; но наказания за нарушение табу являются магическими. Так, среди эуалай и их соседей мужчины и женщины клана Игуаны не могут вступать в брак, хотя они происходят из разных частей страны и не имеют никакого прослеживаемого кровного родства; потому что, если бы они это сделали, их дети, поскольку их предки с обеих сторон были одним и тем же животным, «откатились» бы к форме или атрибутам игуаны. Гротескное предвосхищение научных идей.

Но самая замечательная связь между тотемизмом и магией проявляется в тех обрядах, с помощью которых сородичи в нескольких частях света, но особенно в Австралии, верят, что способны влиять на свои тотемы: когда они съедобны, размножать их; когда вредны, отгонять или уничтожать их; или, как с ветром и дождем, контролировать их для общего блага. Спенсер и Гиллен дают поразительные описания обрядов размножения (или интичиума), тщательно подготовленных и регулируемых, включая маскировку сородичей под тотемы, рисование тотемов на земле, танцы, заклинания и церемонии, иногда представляющие традиционную историю, — посредством которых соплеменники выполняют эту свою функцию. Они полагаются главным образом на миметическую (примерную) магию, которая, драматизируя какой-либо естественный процесс, приводит его в реальное действие. Отождествляя себя с тотемом, они напрягают свое воображение до предела и для этой цели могут съесть немного тотема, в другое время запрещенного. Это допущение, что, съев немного любого животного, растения или человека, вы становитесь единым целым с ним или приобретаете его качества, или, далее, что два человека, съев вместе одну и ту же пищу, становятся союзниками (что в некотором роде материально верно, но абсурдно интерпретируется), является еще одним из тех понятий, более простых, чем магия, и предшествующих ей, которые обеспечивают базу для магических операций. Эти торжества длятся месяцами и проводятся с добросовестным усердием и серьезностью: одержимость глубока и всеобща. Здесь, как и на большинстве более высоких стадий культуры, мы обнаруживаем, что самые интенсивные эмоции, на которые способны люди, возбуждаются участием в общинных упражнениях воображения, которые прямо, в отношении их ожиданий, абсолютно не имеют результата. Действительно, поглощенность тщетными занятиями имеет тенденцию исключать все идеи, которые могли бы быть полезными, которые могли бы привести (например) к увеличению количества пищи путем культивирования растений или одомашнивания животных. Сэр Джеймс Фрэзер указал, что отрывок обрядов клана Травы-семени, в котором семена травы разбрасываются по земле, мог привести к культивированию: но психическое состояние клана неблагоприятно для спокойного наблюдения. Что касается животных, то некоторым оправданием отсталости австралийской культуры является то, что сумчатые не включают ни одного вида, который стоило бы одомашнивать. Косвенно и непреднамеренно эти представления имеют очень полезные последствия: они ежегодно восстанавливают единство племени, собранного со всех сторон для великого события; способствуют взаимной доброй воле и духу сотрудничества, для чего они дают главную возможность; поддерживают социальную организацию и традицию обычаев путем увеличения влияния старейшин, которые играют ведущую роль во всем, что происходит, и от авторитета которых зависит весь порядок и дисциплина; прерывают монотонность жизни дикарей разнообразием интересов; стимулируют изобретательность и заполняют время, которое иначе могло бы быть потрачено впустую на праздность или ссоры, художественным и драматическим отдыхом.

На этих обрядах для размножения и контроля тотемов сэр Джеймс Фрэзер основал свою вторую гипотезу относительно происхождения тотемизма, а именно, что это была система сотрудничества между секциями племени дикарей для магического снабжения пищей и т. д.: клан Эму размножает эму, клан Кенгуру — кенгуру, клан Личинки Витчети — личинок витчети и так далее. Но позже он размышлял, что такой замысел был выше понимания дикарей. И, несомненно, как план, продуманный и сознательно принятый в целом, большинство этнологов сочли бы его выше способностей австралийских аборигенов. Но если это так — хотя это не сложнее, чем изобретение классификационной системы брака, — это показывает, какие сложные устройства, имитирующие замысел, могут возникнуть в результате роста обычая; ибо кланы, безусловно, сотрудничают в магическом снабжении пищей.

Каким бы ни было происхождение тотемизма, этот институт, по-видимому, использовался некоторыми племенами в амбициозной попытке контролировать всю природу путем группировки (на очень неясных принципах, если таковые вообще имелись) различных классов явлений с тотемами, так что тот или иной клан несет ответственность за все. Помимо этого, явно необходимо контролировать ветер, дождь, град и молнию. Контроль над животным тотемом не всегда благожелателен по отношению к самим животным. В племени какаду обязанность клана Москита — спасать остальных от москитов; они делают имитации москитов, танцуют и поют, и воображают, что убивают их. В Северной Америке подобные верования и практики были обнаружены как для поощрения, так и для сдерживания тотема, но эпизодически и нерегулярно. Клан Птицы омаха, когда птицы угрожали урожаю, предотвращал их опустошения, пережевывая кукурузу и разбрызгивая ее по полям; когда москиты были обременительны, люди Ветра хлопали одеялами, чтобы поднять ветер и сдуть вредителей; когда черви нападали на урожай, клан Рептилии (черви и рептилии путаются в первобытной зоологии) противодействовал их приближению, толча некоторых из них с небольшим количеством кукурузы в суп и съедая его. Самые замечательные американские обряды для увеличения пищи — танцы Буйвола и праздники Кукурузы манданов — не были тотемическими, а проводились всем племенем. Танец охоты на буйвола, чтобы привлечь стадо в пределы досягаемости, продолжался, если необходимо, неделями — фактически до тех пор, пока животные не приходили; так что магия всегда была эффективной.

§ 8. Тотемизм и анимизм

Если единство сородичей с их тотемом очень рано мыслится как состоящее в наличии одной и той же или того же рода души, то с этого момента оно по существу является анимистическим. Тем не менее эта идея, по-видимому, лишь очень медленно приводила к какому-либо чувству зависимости от тотема как духовной силы, или к какому-либо ожиданию, что он поможет или окажет поддержку сородичам, или (следовательно) к обращению к нему с какой-либо просьбой, кроме как путем магического принуждения. Возможно, самый ранний способ, которым тотем, как предполагалось, помогал своим сородичам, был через знамения; как человек Черной Утки племени юин (Западная Австралия) думал, что черные утки предупреждали его о врагах; но это более характерно для духов-хранителей, чем для клановых тотемов. Иногда в Австралии мы встречаем нечто похожее на молитву тотему. На реке Талли (Квинсленд) нам говорят г-н У. Э. Рот, что перед тем, как человек ложится спать или просыпаясь утром, он произносит вполголоса имя животного, чье имя он носит или которое принадлежит его группе; и что тогда, если оно съедобно, он будет успешен в охоте на него или, если оно опасно, оно не причинит ему вреда без предупреждения.

Профессор Дюркгейм имеет сложную теорию роста божеств из тотемов в Австралии, особенно на примере Бунгила, Орла-Ястреба, великого фратриального животного-имени в нескольких племенах. Он убедительный писатель, но извращенный и изобретательный. Бунгил не получает ни молитв, ни жертвоприношений (они, действительно, по мнению автора, не являются необходимыми для религии), и нет ничего, что показывало бы, что он отличается от других прославленных старейшин, которые встречаются в Австралии. Самым правдоподобным из этих высших существ является Бьями из эуалай, который не является тотемом, а источником тотемов, которые происходят из разных частей его тела. На похоронах к нему обращаются с молитвами за души умерших; и, опять же, в конце Бура (обряды инициации) за долгую жизнь, поскольку соплеменники соблюдали его закон. Нам говорят, что ближайшая миссионерская станция находится в ста милях и недавно основана; но, прочитав далее, что только те, кто был инициирован, могут отправиться в небесный лагерь Бьями, и что грубые грешники наказываются в следующей жизни в Элеанбах Вунда, месте темном, кроме огней, мы не можем не размышлять, что миссионеры — не единственные каналы здравого учения.

Самым достоверным примером возвышения тотема до ранга, близкого к божественному, является Воллунква, великий змей варамунгов, который отличается от других тотемов тем, что является не реальным животным, а мифологическим монстром. К нему не обращаются с молитвой или жертвоприношением; но он является объектом обрядов, отчасти умилостивительных, отчасти принудительных, и, безусловно, рассматривается с суеверным трепетом, почти как демон. Чтобы задобрить Воллунква, клан строит длинный курган и рисует на нем его изображение; которое, однако, впоследствии подвергается «дикому разрушению». При приближении к Тапанерлу, священному водоему, где он живет, они шептали ему, «чтобы он оставался спокойным и не причинял им вреда».

В целом, погребальные церемонии в Австралии, призванные обеспечить умерших необходимым, пищей, утварью, теплом — даже меры предосторожности против призраков — ближе к религиозным идеям, чем что-либо, связанное с тотемизмом. Среди джупагалк (Виктория) человек, испытывая сильную боль, призывал какого-нибудь умершего друга прийти и помочь ему, посетить его во сне и научить песне против злой магии, которая причиняла ему боль.

На острове Ям (пролив Торреса) существует культ двух братьев, Майоу и Сигаи, о которых говорят, что они пришли из Австралии. У них есть святилища внутри ограды; женщинам и неинициированным юношам не разрешается входить, и они не знают, что Майоу — это крокодил (Кодал), а Сигаи — молотоголовая акула (Курси); ибо к ним всегда обращаются и говорят о них по их именам как к героям, а не по их животным или тотемным именам. Святилища содержат изображения, сделанные из черепашьего панциря, представляющие животных; и под каждым изображением находится камень, в котором обитает жизнь или дух тотемного героя. Туземцы во время северо-западного муссона танцевали и пели перед ними ради хорошей погоды; а также отправляясь на войну, молясь: «О тотем Сигаи и тотем Майоу, оба вы закройте глаза этим людям, чтобы они не могли видеть нас». Это бесспорно религия; однако это не чистый тотемизм, а, по-видимому, слияние культа героев с тотемизмом героев. Другой герой более позднего времени, Куоям, почитается на соседнем острове Мабуаиг. Он пришел из Северного Квинсленда; и его дом и пирамида из камней до сих пор показаны на вершине холма. Его тотемом был скат-лопатонос, но он не подвергся слиянию с этим животным. Мы можем быть склонны сделать вывод, что герой может стоять один, в то время как тотему нужен союз героя, чтобы антропоморфизировать его.

Такой вывод в целом подтверждается состоянием религии на Фиджи. Там, среди прибрежных племен, тотемизм находится в упадке и нерегулярен; хотя даже на побережье Вити-Леву есть божества с животными атрибутами и, особенно, со способностью превращаться в животных; и животное, связанное с богом, не должно быть съедено людьми района, где ему поклоняются. В горной внутренней части тотемизм все еще процветает, и почитаются животные-боги, которые, как предполагалось, произошли от тотемов. Д-р Риверс говорит нам, что он ранее предполагал это, но склонен пересмотреть свое мнение. Фиджийский бог-Змей Нденгеи был, согласно преданию, человеком, который пришел на остров из другого места; вероятно, он произвел большое впечатление и был обожествлен. Его характер как бога-Змея может быть производным от того, что змея была его тотемом. Вероятно, богоподобные существа на Фиджи во многих случаях были героями, но тесная связь с их тотемом наделяла их чем-то от животной природы. «Эволюция была бы не просто от тотема к богу, а от героя и тотема вместе к богу».

Боги, присутствующие в животных, иногда в растениях, признавались на Самоа, Таити, Гавайях, Тонга; и, фактически, Полинезия — это регион, где, если где-либо, тотемы вносят большой вклад в божественное население. Риверс не будет отрицать (loc. cit.), что могла иметь место прямая эволюция богов из тотемов; но он указывает, что на Самоа, например, бог-Осьминог (Оле Фе’е) был, согласно преданию, привезен на остров фиджийским вождем. Был ли тогда моллюск или вождь корнем, из которого вырос бог? На Савайи были боги, воплощенные в людях: один — в реальном человеке, который был каннибалом, умилостивленным человеческой плотью; другой, невидимый для людей, хотя видимый для чужестранцев как красивый молодой человек, носящий пояс из листьев, назывался Королем Фиджи (Туифити). Другие боги, описанные Тернером, — это Оле алии Фити (вождь Фиджи), который проявлялся в угре; и Тиналии (Король вождей), который был связан с морским угрем, осьминогом, кефалью и кончиками банановых листьев. Слияние, по-видимому, было обычным явлением.

Конечно, не следует предполагать, что все животные боги являются тотемами. Среди способов, которыми могли возникнуть животные боги, мы не можем отрицать некоторое место гипотезе Спенсера, что герои иногда почитались как животные, потому что они носили имена животных; и после их смерти эпонимные животные, всегда присутствующие перед глазами людей, вытесняли героев и были связаны с их легендами и трансформировали их. Также мыслимо, что герой почитался в форме животного или растения, потому что он объявил, что после смерти он будет в таком животном или растении; ибо на Улава (Соломоновы острова) бананы были buto, вещами, которые нельзя было есть, приближаться или видеть (согласно д-ру Коддрингтону), потому что влиятельный человек запретил их есть, сказав, что после смерти он будет в банане; и с таким влиянием он мог бы, при благоприятных обстоятельствах, стать богом-Бананом. И, опять же, по мнению профессора Вестермарка, «обычное распространение поклонения животным, несомненно, связано с таинственностью животного мира; самое жуткое из всех существ, змея, также является тем, которому поклоняются наиболее широко».

Но эти соображения усиливают вероятность того, что тотем иногда может стать богом; имея с самого начала общее уважение клана. Некоторые тотемы были обожествлены с помощью героев, другие, возможно, могут быть возвышены силой аналогии; или, как только достигнуто представление о духовном существе — главным образом (как мы предполагаем) путем размышления о снах — и животные и даже неодушевленные предметы стали считаться имеющими духовных двойников, если тогда тотем мыслится как имеющий дух, и даже тот же самый, что и душа сородича, если к нему обращаются за помощью, если он посылает знамения, слушает молитвы и принимает жертвы, что это, как не бог?

В Северной Америке тотему, по-видимому, нигде не поклонялись; и любая тенденция, которая могла существовать к его умилостивлению, была отвлечена превосходным очарованием личного духа-хранителя, которому иногда приносились дорогостоящие жертвы и даже совершались самокалечения; как среди манданов, которые часто отрезали палец, чтобы обеспечить его благосклонность. С другой стороны, класс духов был признан в «старшем брате» каждого вида животных (или наиболее интересных видов — медведя, оленя, змеи и т. д. — все тотемического класса), существе (по словам раннего миссионера, 1634 г.), «которое является как бы принципом и происхождением всех индивидов» и «чудесно великим и могущественным»: оно следит за видом и мстит за его обиды. В Северо-Западной Америке и по всей Сибири Медведь и Ворон являются объектами религиозного почитания; не, конечно, как клановые тотемы, а для всех людей. Среди народов Залива ючи являются тотемистами, и юноша при инициации отдается под опеку своего кланового тотема, вместо личного духа-хранителя, как среди северных племен; однако он ищет защиты не у живых животных тотемного вида, а у высших существ, подобных «старшим братьям» вида. Подобными им должны быть боги-Звери индейцев зуни, которым они предлагают часть всей дичи, молясь, чтобы они ходатайствовали за них перед Отцом-Солнцем. В Южной Америке тоже патагонцы и арауканы учат, что каждый вид животных имеет духа-хранителя, который живет в пещере, и что сами индейцы после смерти отправляются жить с ним. Мы едва ли можем сомневаться, что во всех этих случаях духи-животные каким-то образом связаны с тотемическими верованиями: если не боги, то по крайней мере божественные существа, и они олицетворяют благородный вид мистицизма, который естественен для воображения индейцев.

Африка — главный дом зоолатрии. Религия народов банту в Южной Африке — это, действительно, поклонение предкам; и их культ змеи, по-видимому, является продуктом поклонения предкам (ибо они думают, что их умершие возвращаются в виде змей различных видов в зависимости от ранга); если, конечно, он не был отведен на такое подчиненное место от какого-то более древнего суеверия. В Западной Африке много богов-Зверей, особенно леопард, гиена, крокодил и питон. Однако они не дают много указаний на тотемическое происхождение; и сэр Джеймс Фрэзер отмечает, что, поскольку наследственное поклонение животным в определенных районах (как гиене в Аккре) не было тотемическим, то и подобные практики не обязательно должны были быть таковыми в других местах. Следовательно, то, что египтяне поклонялись определенным животным, и что в районе поклонения любого животного его не убивали и не ели, не может доказать, что поклонение было тотемическим, если не будет показано, что тотемизм — единственный путь к зоолатрии; ибо, если есть другие пути, любое животное, которое становится божественным, естественно, не будет убито или съедено. С другой стороны, то, что египтяне не были экзогамистами, не доказывает, что они не были тотемистами; поскольку некоторые известные тотемисты не являются экзогамистами. Естественное впечатление студента, который просто сталкивается среди прочего с египетской религией, состоит в том, что тотемизм был одним из ее источников; но это предмет, по которому, более строго, чем по большинству, лишь немногие специалисты могут составить суждение.

В целом, вклад тотемизма в религию, по-видимому, был сильно преувеличен. По сравнению с влиянием умерших героев и предков или с олицетворением великих проявлений природы — Неба, Солнца, Грома — он был неэффективным, не дотягивая до создания высших богов; или если, как в Полинезии, он, по-видимому, иногда приближался к этому достижению, можно заподозрить, что его успех был во многом обязан союзу с культом героев.

ГЛАВА X. МАГИЯ И НАУКА

§ 1. Их общая основа

Нередко говорят, что наука происходит от магии, и этот постулат подкрепляется выдающимися именами; он также не неприятен некоторым сторонним наблюдателям, чье отношение к науке является отношением несовершенной симпатии; но мне кажется, что это влечет за собой недопонимание предмета. Магия и наука, действительно, имеют некоторую общую основу; ибо обе являются продуктами нашего бедного человеческого разума, который мучительно пытается объяснить свой опыт понятием «сил», которые каким-то образом вызывают события, и который не может двигаться дальше без предположения единообразия отношений. Магия предполагает постоянные связи событий, обусловленные действием, силой, влиянием или достоинством амулетов, обрядов и заклинаний; которые связи, однако, оказываются лишь тенденциями некоторых событий возбуждать другие, поскольку они могут быть сорваны противодействующими амулетами, обрядами или заклинаниями. Это читается как карикатура на научные идеи. Не так давно и среди ученых «силы» имели значительную популярность; и такие тайны, как «жизненная сила» и «психическая сила», все еще встречаются. Но ясно, что мы никогда не знаем больше, чем то, что при определенных условиях происходит изменение; и когда мы пытаемся объяснить изменение путем анализа условий, мы никогда не находим никакой «силы», отличной от размещения и движения тел или частиц. «Сила» может технически и формально использоваться в различных суждениях, но идея никогда не вносит ничего в объяснение событий; в то время как тот факт, что многим людям кажется, что она это делает, часто делает ее досадной помехой. То, что она, кажется, несет с собой некоторое объяснение, связано с постоянным влиянием магии, которая, хотя всегда является антитезой науки, тем не менее в течение очень многих веков ассоциировалась с наукой. Магия полностью состоит из понятий силы, иногда насильственной, как при разряде заколдованного копья; иногда тонкой, как эффективность опала; неосязаемой, невидимой и действующей на расстоянии через пространство и время, как заклинания ведьмы, которые затмевают солнце или луну. Эти силы имеют только одностороннее отношение к будничному миру; они не встречают сопротивления со стороны того, что мы принимаем за «свойства материи», такие как вес и непроницаемость; но сами по себе полностью освобождены от естественного закона: то, что мы называем «реальным миром», не имеет над ними власти; они живут в своем собственном мире. Они абсолютно неизмеримы; и, следовательно, причинность, которая, безусловно, подразумевается в понятии их действия, неопределенна и становится все более и более расплывчатой по мере развития магической системы; и все это противоположно тому, что происходит в истории науки. Несмотря на наличие необходимой общей основы в человеческом разуме, магия и наука с самого начала противопоставлены, в своем развитии расходятся все дальше и дальше, в своих методах и идеях все более и более противоположны. Если можно сказать, что одно предшествует другому, то именно наука (по крайней мере, в своей самой ранней и грубой форме) предшествует магии.

Однако нам лучше начать с рассмотрения третьего нечто, которое является более ранним, чем любая из них, и которое я назвал здравым смыслом: я имею в виду накопление отдельных элементов позитивного знания (которое, как таковое, является первой формой науки), приобретенного первобытным человеком, и в меньшей степени высшими животными: факты о холоде и жаре, солнечном свете и дожде, силах воды и огня, жизни деревьев и животных, свойствах дерева и камня и так далее, которые неизменно подтверждаются дальнейшим опытом. Исследование жизни дикарей обнаруживает, что это их позитивное знание составляет очень многое и что они способны использовать его «и рассуждать не без достоинства». От этого здравого смысла дифференцируются наука и значительная часть магии, и они расширяются с очень неравной скоростью в противоположных направлениях. Каждая из них исходит из него; но в то время как магия быстро искажает, извращает и мистифицирует его до неузнаваемости в бесчисленных воображениях, наука медленно соединяет его фрагменты вместе, исправляет, определяет и расширяет его, никогда не изменяя его первоначальный позитивный характер. Разница между магией и наукой заключается (как мы видели) в причинах, которые устанавливают веру в них; в характере их идей — соответственно, бессвязных и расплывчатых, связных и определенных; и, как следствие, в их соответствующей ложности и истинности.

§ 2. Дифференциация

В то время как магией среди диких и варварских народов занимается в той или иной степени почти каждый, она особенно развита у профессионального колдуна, и именно в его искусстве и традициях ее удобнее всего изучать. Колдун, или (по крайней мере) лидер среди колдунов, — это человек, обладающий выдающимися способностями, проницательностью и предприимчивостью; склонный под влиянием сангвинического и амбициозного темперамента к экстравагантным фантазиям и обману, но при этом обладающий гораздо большими реальными знаниями, чем остальные члены племени. Он часто прилагает усилия, чтобы расширить свои знания, ибо они являются истинной основой его власти: «сила ангокока», — говорит г-н Тернер, описывая эскимосов, — «имеет некоторое основание в опытных знаниях о погоде и повадках животных, с помощью которых он дает советы охотникам». Но эти знания часто становятся отправной точкой его заблуждений, не столько по его собственной вине, сколько в результате попыток применять знания к новым случаям без понимания необходимости осторожности или условий для обоснованного вывода, доказательства и опровержения. Он никогда не знает, почему он прав или почему он ошибается. Поэтому, помимо скромного здания своих реальных знаний, он выстраивает в одном направлении несколько подлинных дополнений, подкрепленных обоснованными выводами и наблюдениями; в то же время в другом направлении он возводит, во многом по аналогии, с помощью «симпатии» и духовных сил, возвышающуюся структуру воображения, которая совершенно затмевает его маленькую хижину здравого смысла.

(а) Например, колдун часто является в буквальном смысле знахарем или врачом и знает применение определенных лекарств; он может открывать другие лекарства и находить им новые применения, и в этом направлении лежит фармакология. Но в другом направлении он принимает по совершенно фантастическим поводам множество других рецептов, которые не служат никакой цели, кроме шарлатанства и мистификации. Плиний, чья «Естественная история» во многом является справочником по древней медицине, описывает сотни средств, полученных из животных, растений и минералов; а Бертон цитирует Галеоттуса, который перечислил 800 лекарственных трав и других препаратов. Некоторые из них были хороши и используются до сих пор, но большинство были бесполезны или хуже, чем бесполезны. Различие между этими двумя классами лекарств зависело от различия в методе определения их использования: различия, которое существовало, но еще не было понято, а именно: с одной стороны, доказательство опытом, дающее в меньшем классе зачатки медицинской науки; а с другой стороны, принятие на основании поверхностного сходства или доктрины качеств, достоинств и сигнатур, что делало больший класс по сути магическим.

Таким образом, считалось, что все виды драгоценных камней и металлов обладают лечебными свойствами не потому, что было известно об излечении ими какой-либо болезни, а потому, что в те времена казалось очевидным, что драгоценные вещи должны обладать всевозможными желаемыми эффектами благодаря некой оккультной силе. Золото, самое совершенное из всех веществ (согласно алхимикам), должно, в частности, быть благоприятным и мощным восстанавливающим средством. Так Чосер говорит о своем Doctour of Phisik:

“For gold in phisik is a cordial,

Therefore he lovede gold in special.”

И сегодня по всей Индии золото является надежным компонентом любого рецепта. Вера в достоинства драгоценных камней, вероятно, восходит к очень ранним временам; поскольку мы обнаруживаем, что в Австралии кристаллы не только магически сильны, но и являются великими первоисточниками магии, обладая которыми внутри себя колдун приобретает и поддерживает свою силу.

Что касается трав, то, хотя полезность некоторых из них, таких как хинин или сенна, была делом опыта, другие ценились в равной степени из чистого воображения. Дракункулюс, растение, покрытое пятнами различных цветов, как кожа гадюки, считалось средством от всех видов укусов змей. Чероки давали своим детям отвар из репейника для укрепления памяти; ибо, поскольку репейник прилипает ко всему, разум человека, принявшего внутрь репейник, будет цепляться за все виды полезной информации. У тех же индейцев были и другие средства, иллюстрирующие характер магической медицины. Они составляли глистогонное средство из красных мясистых стеблей звездчатки, которые несколько напоминают червей и поэтому должны оказывать на них некоторое влияние; и они вымачивали в этом отваре наконечник кремниевой стрелы, чтобы его острота, переданная в отвар, могла разрезать червей на куски. Желтуху, отмеченную рвотой желтой желчью, лечили четырьмя травами — все они были желтыми в корне, стебле или цветке. Чтобы предотвратить оспу, они ели мясо стервятника: эта птица, по их мнению, была свободна от оспы, потому что ее зловоние держит дух болезни на расстоянии. Чтобы вылечить укус змеи, говорили они, потрите место в направлении, противоположном тому, в котором сворачивается змея (вправо); потому что это то же самое, что ее разворачивание. Но здесь, кажется, есть некоторый пробел в мышлении, ибо как разворачивание змеи противодействует ее яду? Легко понять восторг колдуна, которому впервые открылась эта идея, и его презрение к скучному процессу ее разработки, когда ее место в гармонии вещей было самоочевидным.

В некоторых из этих случаев мы находим предположение (негласное у примитивных практиков, но явное в средневековой медицине), что «подобное вызывает подобное»: клейкость репейника передается памяти, острота кремниевого наконечника стрелы — глистогонному средству, невосприимчивость стервятника к оспе — тому, кто ест стервятника. И это понятно: потому что, во-первых, существует много примеров (при поверхностном рассмотрении) того, как подобное вызывает подобное, например, размножение животных, распространение огня; горячее нагревает, холодное охлаждает и так далее: и, во-вторых, такие качества, как липкость и острота, воспринимаются дикарями как тонкая материя, подобно проклятиям и призракам, которые могут передаваться от одной вещи к другой. Но в других случаях предполагается, что «подобное лечит подобное», как звездчатка лечит червей, а желтые травы — желтуху (как в Европе долгое время считалось, что куркума лечит желтуху); и это совсем другое дело — эквивалентное тому, что «подобное изгоняет или аннулирует подобное». В обычном опыте, по-видимому, нет очевидных примеров этого: но в примитивной медицинской практике обнаруживается, что припарки уменьшают воспаление, растирание снегом полезно при обморожении, рвотное лечит болезнь, а касторовое масло — диарею; и таковы могут быть эмпирические основания этих магико-медицинских фантазий.

Сила трав может зависеть от обрядов, соблюдаемых при их сборе: когда колдун чероки вырывал растение для лекарства, он бросал бусину в ямку, чтобы компенсировать земле кражу; а когда греческий врач собирал Panaces Asclepion, который был средством от всех болезней, он заполнял ямку различными видами зерна в качестве искупления. При использовании лекарственных трав также важно помнить, когда их следует добывать, например, в канун летнего солнцестояния, в новолуние или полнолуние, или в момент прилива; кем — ребенком или девственницей; и где — на вершине горы или на могиле. Hierabotane была настолько мощной, что тот, кто натирал себя ею, получал все, что желал; и при ее сборе вы сначала предлагали мед земле в искупление, затем очерчивали вокруг нее круг железом и — заботясь о том, чтобы ни солнце, ни луна не светили на нее — при восходе Сириуса вырывали ее левой рукой и сушили отдельно в тени корень, стебель и листья. Действительно, условия, при которых лекарство может быть законно получено для обеспечения его эффективности, могут быть настолько многочисленными, мелкими и требовательными, что их выполнение становится почти невозможным; поэтому нам не стоит удивляться, если средство иногда не помогает. Рецепты часто включают плоть или соки мертвых тел, или их истолченные кости, или другие грязные и отталкивающие ингредиенты, связанные с черной магией — им очень доверяют, и они до сих пор традиционны в некоторых слоях этой страны, где вера в то, что лекарство тем эффективнее, чем оно противнее, неистребима.

Если кто-то удивляется, как такие рецепты могли сохраняться веками, то это потому, что пациенты не всегда умирали. Выздоровление приписывалось сильнодействующему лекарству, а смерть — злой магии; и vis medicatrix naturæ, этот верный союзник честной медицины, иногда оказывался слишком сильным для всей фармакопеи колдуна.

(б) Опять же, колдун — это хирург, он знает кое-что о строении и работе человеческого тела, и это начало анатомии и физиологии. Он был особенно хорошо осведомлен в этих вопросах в такой стране, как Фиджи, где имел доступ к двум великим источникам анатомических знаний — частым войнам и каннибализму. Он также знает определенные способы лечения ран и других повреждений, такие как повязки, жгуты, шины, перевязи, массаж и припарки, которые допускают рациональное развитие и практикуются до сих пор. Если бы он мог довольствоваться фактами, все могло бы быть хорошо; но он искушен расширять свои методы в различных направлениях на случаи, которые, на очень слабых основаниях, считает похожими. Самый известный пример ошибочного расширения по аналогии здравого метода — это лечение высасыванием. Оно практикуется или практиковалось по всему миру и, очевидно, основывается на доказанной полезности всасывания при извлечении из плоти шипов или ядов. В Австралии укус змеи иногда лечат высасыванием раны и полосканием рта водой. Но операция постепенно применяется к другим случаям, пока любая боль, которую вы испытываете, не приписывается чему-то вроде яда или шипа (или, позже, духа), который попал внутрь вас, хотя и через невидимую рану, и может быть высосан. Колдун, соответственно, берется высосать его, и иногда демонстрирует его вам — кусок дерева или кости, который он принес к вашей постели в своем поясе. Иногда знахарь обладает великими силами всасывания, имея ящерицу в собственном теле.

Для извлечения инородного тела из человека альтернативным методом всасывания является давление. Г-н Хоуитт сообщает о замечательном рецепте лечения головной боли. Вырежьте из земли круглый дерн, поместите голову страдальца в ямку, а дерн — на его голову; затем сядьте или встаньте на него. Он может вскоре заявить, что чувствует облегчение; но, возможно, он только желает его. Это факт, что пациент иногда чувствует себя лучше после такого лечения, хотя причина его боли была не тем, что могло бы поддаться всасыванию или давлению: то есть его разум поддается внушению. Но не все дикари одинаково внушаемы, как и мы. Д-р Коддрингтон говорит, что на острове Пятидесятницы ведьмы претендуют на то, чтобы лечить боль с помощью припарки из листьев, и при ее снятии удалять вместе с ней причину боли, возможно, змею или ящерицу. «Но», — сказал туземец, — «никто не видит этих вещей, кроме женщины, а боль остается» — один из тех досадных скептиков! И все же возможно, что если бы он только что перенес операцию, он не стал бы отрицать, что боль уменьшилась. Существует состояние ума между внушаемостью и здравым суждением, а именно: соглашательство — нежелание или неготовность сформировать или высказать собственное мнение и, следовательно, видимость согласия с утверждением другого. Существует путаница и конфликт, от которых согласие является самым легким облегчением. Это состояние ума для непосредственной цели знахаря или оратора может служить так же хорошо, как внушаемость; но может быстро пройти, когда пациент восстанавливает свои способности, и его следует отличать от внушаемости, которая получает относительно постоянное впечатление от претензий шарлатана. Сила внушения, однако, является одним из фактов, которые колдун наблюдал, и он рассчитывает на ее помощь. Он также научился практиковать гипноз; и, видя, насколько загадочными эти вещи были для самых просвещенных современников, нам не стоит удивляться, что он использует их в магической терапии — танцы, барабанный бой, крики, чтобы подавить пациента и побудить себя проявить максимум энергии. Вероятно, нигде во всем диапазоне его искусства различие между реальностью и магией не является для него самого столь неясным.

Колдун, таким образом, приобрел в своих медицинских функциях (и в других) определенные эмпирические знания о некоторых неясных фактах в психологии, и это знание сохранялось в его профессии в сомнительных кругах до нашего времени; но с ростом позитивной науки его таинственность принималась за шарлатанство, до самого недавнего времени, когда факты заставили обратить на себя внимание некоторых людей, которым потребовалось большое мужество, чтобы признаться в своем убеждении. Грубая физиологическая психология также возникла из дикарского наблюдения связи между волнениями тела и разума. Очень рано различные ментальные силы — мастерство, мужество, привязанность — локализуются в особых частях тела — сердце, селезенке, почках, внутренностях — как они до сих пор локализуются в народном языке. Помимо простого наблюдения, что внутренности и сердце беспокоятся во время эмоций (что верно и важно), эти доктрины не являются наукой; они также не являются в точности магией, но принадлежат к области идей, вспомогательных для магии — идей о качествах как о материальных вещах. Дикарь, всегда стремящийся применить свои предполагаемые знания на практике, использует свою физиологическую психологию для улучшения своего ума и не упускает возможности полакомиться сердцем, селезенкой, почкой, языком или глазом врага (или, возможно, родственника), чтобы присвоить качество, которым был примечателен покойный.

(в) Дикари (как мы видели в главе о знамениях) знакомы с множеством природных признаков, по которым можно судить о вещах, не присутствующих сейчас, но которые произошли или вот-вот произойдут. Каждый охотник должен обладать большим запасом таких знаний, поскольку преследование дичи полностью зависит от них. Это знание природных признаков, с одной стороны, является подлинным вкладом в естественную историю; оно растет, передается из поколения в поколение и формирует ядро ботаники и зоологии. Но, с другой стороны, на нем, под влиянием надежды и страха, взращивается вера в знамения, которые предупреждают об успехе или неудаче во всех делах жизни. Знамения, поначалу лишь знаки, таинственно связанные с событиями, позже рассматриваются как послания духов или богов, чьи оракулы предсказывают судьбу героев и народов. Сначала, возможно, колдун делает не больше, чем другие соплеменники, чтобы способствовать этому конкретному суеверию; но именно он разрабатывает великое искусство гадания, без которого знамения имели бы гораздо меньшее значение.

Самая известная ветвь гадания, а именно астрология, была изобретением сравнительно поздней эпохи, и ей, конечно, долго предшествовало открытие основ астрономии как части здравого смысла сельского хозяйства: некоторое знание регулярности движений солнца и луны и постоянства звезд в отличие от планет. Это явно предполагается всеобъемлющей системой предсказаний, основанной на симпатической магии, произвольных предположениях и причудливых аналогиях, которая в течение последних четырех или пяти тысяч лет обещала раскрыть любой матери карьеру ее младенца или любому монарху будущее его королевства. Но то, что сейчас кажется причудливым или произвольным, когда-то казалось разумным. Солнце явно управляет всем; рост и убывание луны должны укреплять и ослаблять все вещи; знаки Зодиака, безусловно, связаны с временами года; планеты причастны к природе богов. Если есть боги, они должны, как утверждали стоики, иметь какой-то способ общения с людьми; и какой способ может быть более соответствующим их природе, чем письмо на лике небес? Но в целом идеи астрологии были скорее магическими, чем анимистическими. Определив силы и расположения небесных тел, давайте рассмотрим только то, что должно неизбежно следовать из их влияний в соединении или оппозиции и различных отношениях в трине, квадратуре и секстиле. Так они мечтали и размышляли, но в то же время делали много точных наблюдений за небом. И так астрономия добилась некоторого прогресса, несмотря на магию.

(г) Более широко распространенным, чем астрология, и гораздо более древним является искусство управления погодой, особенно дождем; ибо дождь, из-за его неопределенности во многих странах и его незаменимости, является предметом более глубокого интереса и беспокойства, чем даже само солнце. «Вызывание дождя», как его называют, распространенное в Австралии и других регионах низкой культуры, выживает, когда общество поднимается на более высокие уровни, становится функцией самых выдающихся колдунов или жрецов, иногда обязанностью королей, и не исчезло среди нас самих. Но из какого знания фактов или здравого смысла может быть выведено «вызывание дождя»? Я предполагаю, что из фактов, наблюдаемых в поведении огня.

Добывание огня было первым великим химическим экспериментом и фундаментом всей химии. Сделав огонь, самое удивительное из всех достижений, не было бы большого повода для удивления, если бы люди тогда подумали, что могут также сделать дождь; но, вероятно, они никогда так не думали. Мне кажется заблуждением описывать обряды дождя как попытки «сделать» дождь; ибо они явно направлены не на создание, а на побуждение, подстрекательство или распространение его. Свази, как нам прямо говорят, пытаются вызвать дождь, бросая воду высоко в воздух, ожидая, что падающие капли будут стимулировать облака в симпатии с ними. Можно сказать, что дикари «делают» огонь; ибо пока они не потрут свои палки или не ударят кремнями друг о друга, он не существует. Но в так называемом «вызывании» дождя почти всегда есть немного воды для начала; и суть обряда дождя — это разбрызгивание воды в воздух или выливание ее, иногда на определенный камень или на определенного человека, со многими вариациями. В редких случаях о воде забывали: курнаи вместо воды пускают кровь и бросают ее в воздух для облаков; но в другом обряде они наполняют рты водой и выплескивают ее в том или ином направлении (в зависимости от клана) и поют заклинание: чтобы остановить дождь, они подбрасывают горящие палки. Те, кто практикует такие обряды, надеются, что пролитие небольшого количества воды приведет к большому ливню или излиянию воды, а именно дождю; и это согласуется с тем фактом, что колдун не будет действовать, кроме как при приближении сезона дождей. Теперь это побуждение многого малым, действительно, не аналогично созданию огня; но оно аналогично распространению или размножению огня; когда, произведя несколько искр, они распространяются через трут на дрова, и оттуда пожар может передаться прерии или лесу. Мое предположение, таким образом, состоит в том, что не создание (которое никогда не предпринимается), а побуждение или распространение дождя основано на аналогии распространения огня и принадлежит к классу примерных или побудительных обрядов; которые следует понимать не как намеревающиеся прямое причинение событий, а скорее как подстрекательство природы к тому, чтобы она это осуществила: класс, описанный в гл. IV. § 8, такой как содействие урожаю с помощью обрядов плодородия или обеспечение успешной охоты или войны с помощью драматического танца.

Поскольку обряды дождя очень склонны не достигать своей цели, колдун рискует потерять свою репутацию или подвергнуться худшей участи. Его внимание, следовательно, привлекается к признакам погоды, характеру и ходу времен года, связи дождя с видом неба и направлением ветра; так что он учится вызывать дождь только тогда, когда дождя можно разумно ожидать. Он тогда заложил основы метеорологии, но путем наблюдения, а не фокусов.

§ 3. Почему магия кажется источником науки

Ни в коем случае, таким образом, наука не происходит от магии, но наука, с одной стороны, и магия, с другой, дифференцируются от здравого смысла, и наука гораздо ближе к здравому смыслу, чем магия, будучи той же субстанции и лишь формально иной. И в этом смысле она древнее магии, а иногда формально древнее, как в случае с астрономией и астрологией. Иллюзия, что магия древнее, обусловлена неверной интерпретацией двух фактов: (а) Магия и наука, по большей части и в течение многих веков, разрабатываются одними и теми же людьми — магами или жрецами; и все, что они делают, принимается за магию, даже ими самими. И (б) магия в большинстве своих отраслей претерпевает огромное развитие, в то время как науки остаются рудиментарными; стареет и даже дряхлеет, в то время как они все еще находятся в младенчестве; так что при первом выходе в общественное поле зрения они кажутся исходящими из матрицы магии.

Причины относительной отсталости науки, опять же, главным образом три: (а) Веками она находится в руках колдунов, которые, хотя и высоко ценят знания, в основном жаждут власти и пророчеств. Это правда, что наука дает власть, и надежда на власть является разумным стимулом к изучению науки; но это должен быть отдаленный стимул, в самой работе исследования строго исключенный. Там, если истина не является единственной целью, процедура не будет чистой, будет ограничена непосредственной полезностью. Но это недавнее открытие. У колдуна нет таких идей: он управляется своими желаниями и традициями. Поэтому для проверки он довольствуется совпадениями; негативными примерами он пренебрегает или рассматривает неудачу просто как повод для оправданий. Он принимает связи событий, отдаленных в пространстве и времени, и очень медленно осознает необходимость соединения событий в максимально тесной последовательности. Более того, не имея понимания даже тех фактов, которые он знает (таких как создание огня), таинственность любого отношения событий не составляет возражения против его принятия; по мере того как магическая сторона его практики растет, растет и ее тайна; пока, наконец, таинственность не становится сильной рекомендацией и не становится характером апперцептивной массы, которая ассимилирует и подтверждает все магические верования. Это состояние ума всегда оказывает сильное сопротивление позитивному объяснению.

(б) Другой причиной отсталости науки является медленное прояснение идеи причинности — долгое время затененной впечатляемостью совпадений и ошибочными представлениями о магических и духовных силах: процесс, все еще незавершенный. Пока эта идея не достигла значительного прогресса в определенности (в древности, скажем, с Архимедом, а в современную эпоху с Галилеем), было невозможно понять незаменимость анализа и исключения, почувствовать абсолютное уважение к негативным примерам и всегда рассматривать любой пробел в ряду событий как мгновенную проблему. И, наконец (в), для научного прогресса было необходимо, чтобы рассуждение по аналогии было оставлено, а методология параллельного и уравнительного рассуждения открыта, с аппаратом, который делает возможным точное исследование.

По мере того как науки растут в своей всеохватности, точности и солидарности, они составляют свою собственную апперцептивную массу, ассимиляция с которой является высшим критерием всех соответствующих верований; и это, вместе с методологией, которая стала привычкой ума, стремится установить социальную атмосферу, в которой магия больше не мыслима. Точные привычки мышления в торговле и промышленности вносят большой вклад в этот результат. Поэтому мы искушены высмеивать наших невежественных предшественников; но изучение условий их жизни показывает, что тьма была не в большей степени их виной, чем просвещение является нашей заслугой.

Наиболее близкое приближение, которое можно правдиво сделать к позиции, что наука происходит от магии, — это сказать, что ученый происходит от колдуна (или колдуна-жреца), на той стороне его деятельности, в которой он полагался на фрагменты позитивного знания; но это было, по своей природе, всегда противоположно его магии. В течение тысяч лет некоторые люди становились более заинтересованными в позитивной, чем в магической стороне своей профессии, и становились учеными; в то время как другие придерживались причудливого и мистического. Примечательно, что, как скептики встречаются в самых неожиданных кругах, так и чистые ученые могут иногда быть найдены как институт в варварских или даже диких сообществах. В племени банту есть класс врачей, которые не претендуют на силы с помощью духов или магии, но без всяких церемоний раздают несколько хорошо известных лекарств — алоэ, чилибуху, касторовое масло, корень папоротника, ревень и кору различных деревьев, слабительных или рвотных. У каньяхов на Борнео есть предсказатель погоды, чтобы определять правильное время для посева; от него не ожидается, что он будет выращивать рис, но он снабжается им остальной частью деревни. Не зная, сколько дней в году, и обнаруживая, что времена года не соответствуют никакому определенному количеству лунных месяцев, он полностью зависит от наблюдения за высотой солнца с помощью вертикального шеста, верхний конец которого вырезан в виде человеческой фигуры. За исключением резьбы на его шесте, нет ничего, что указывало бы на то, что магия или анимизм нарушают метод этого королевского астронома. Следовательно, приключение, хотя и самое удивительное, не является беспримерным в более скромном мире, благодаря которому выдающиеся граждане среди греческих мирян, с умами, почти свободными от магии и анимизма, навсегда утвердили философию и науки как свободные искусства.

§ 4. Анимизм и наука

Анимизм противоположен науке, так же как и магии, своим отрицанием единообразия. Дух, действительно, имеет некоторый характер (хотя он может быть очень слабо выражен); ибо он есть или уподобляется человеческому призраку. Но хотя предполагается, что у него есть причины или мотивы для своих действий, они часто непостижимы. Пока он не приведен под контроль магических обрядов и формул, он может отвергать подношения и молитвы, как будто по чистому капризу или свободе воли. Его вмешательства неисчислимы. Следовательно, он может быть невидимым агентом во всем, что происходит; и формируется привычка приписывать ему или одному из его рода каждое событие, причина которого не очевидна: болезни, смерти, штормы, засухи, шумы в лесу, необычное поведение животных. Дух-существо с телом из души-субстанции, способное принимать любую форму, материальная вещь, оказывающая механическое воздействие, — нет ничего, что нельзя было бы ему приписать. Но будучи полностью воображаемым, его предполагаемое агентство может удовлетворить воображение только путем ассимиляции каждого вмешательства анимистической апперцептивной массой. Его никогда не видели и не знали, чтобы он совершал какое-либо из приписываемых ему действий; для понимания, основанного на восприятии и классификации и анализе восприятий, он — ничто. Более того, поскольку действия духа являются действиями свободной воли, или безмотивными, или чистым капризом, нет четкого воображения даже духовной причины. Когда человек, страдающий от болезни или слышащий незнакомый шум, относит это к духу, обычно в его уме нет ничего, кроме слова с расплывчатым значением и чувства благоговения, удивления или страха. Он не продвигается дальше в понимании факта, и любопытство парализовано. Сказать «это сделал дух» становится, следовательно, средством избежать труда объяснения; это хороший пример «принципа наименьшего усилия». Но в другом направлении его ум может заработать. Он полон страха, и беспредметный страх должен изобрести опасность, что легко сделать, предположив, что дух был приведен в действие гневом. Тогда должно было быть сделано что-то, чтобы разозлить его: табу было нарушено, его обряды были проигнорированы, грех был совершен — согласно обычным идеям племени. Должно быть очищение, умилостивление, искупление, возможно, с ужасной жестокостью. Опять же, скажем ли мы, что человек был отвлечен от важного исследования причин болезни или засухи? Но это смешно: как он может взяться за такую задачу? Это трагедия мира, что в течение тысяч лет спекулятивные силы человека — некоторых людей — расширялись без какой-либо силы, кроме как в классическую эпоху, различать смысл от бессмыслицы. Поэтому, оглядываясь назад, мы видим везде суеверие и царство тьмы.

Анимизм никогда не мог прямо обогатить науку ни одним естественным законом; но косвенно он подстрекал ко многим исследованиям. С развитием религии строительство храмов и регулирование жертвоприношений и фестивалей в соответствии с их временами года требовали по крайней мере эмпирического изучения геометрии, арифметики и астрономии; а сохранение древнего языка священных формул ритуала требовало знания просодии, фонетики и грамматики. В течение тысяч лет эрудиция была ограничена жреческими орденами. Они также практиковали или были главными покровителями всех изящных искусств, архитектуры, скульптуры, живописи, музыки и поэзии; и благодаря своей связи с правительством они оставили в Египте и Ассирии, в памятниках и надписях, историю или материалы истории. Косвенно прогресс умственной культуры, как в обучении, так и в эстетике, зависел почти полностью от развития анимизма; а это, в свою очередь, зависело от помощи, которую анимизм оказывал правительству и расширению закона и порядка, какими бы несовершенными они ни были, на обширные регионы земли. Это фундаментальная полезность, которой сначала магия, а затем анимизм служат, и ради которой — бессознательно, конечно — они возникают и преобладают. Человечество было покорено через воображение; потому что народы, которые имели склад воображения, необходимый для их политической организации и сотрудничества, имели преимущество перед другими.

Мы должны уточнить это, заметив, что другие воображения, такие как преданность семье и патриотизм, с гораздо более верным захватом опыта, чем анимизм, оказали огромное и растущее влияние на солидарность и цивилизацию некоторых ветвей человеческого рода, особенно нордической.

Философия получила от анимизма большинство своих проблем — свобода воли и предопределение, конечные причины, творение и чудеса, эманация и интуиция, идеализм и материализм, бессмертие, бытие и атрибуты Бога, вечность, бесконечность — в некоторых из которых, действительно, магические идеи глубоко замешаны: все они упражнение самых выдающихся умов, упражнение столь восхитительное и столь разочаровывающее. Учитывая их источник, мы не можем удивляться, что эти проблемы остаются проблемами, и что философская дискуссия в последние годы перешла от них к вопросам, касающимся теории познания.

Студент человеческих истоков не обязан предсказывать будущее. К счастью: ибо несколько соображений делают задачу кажущейся совершенно невозможной. Из них я упомяну три: (а) В то время как нации до сих пор подчинялись и обеспечивали закон и порядок, и предпринимали дорогостоящие работы полезности или великолепия, в значительной мере под влиянием анимистических иллюзий, сейчас повсюду заметно в более цивилизованных странах, что эти иллюзии рассеиваются, и очень трудно судить, как люди будут вести себя, когда они исчезнут. Действительно, правда, что наша обычная рабочая жизнь всегда зависела главным образом от здравого смысла, знания фактов в пределах обычного опыта и памяти. Анимистические или магические обряды и церемонии, связанные с рабочей жизнью, могли повысить уверенность и поощрить сотрудничество рабочих, но не были незаменимыми; хотя связь магии с промышленностью, кажется, иногда становилась настолько тесной, что забыть магию означало разрушить промышленность. Когда, однако, мы обращаемся к тем условиям социальной жизни, которые находятся вне поля зрения здравого смысла, таким как сохранение племенной традиции и солидарности, и будущего процветания, лояльности королю и послушания его офицерам, ясно, что требовалось нечто иное, чем здравый смысл, чтобы усилить интерес целого против тенденции индивидуального самоутверждения преодолеть его социальные диспозиции, и что этот контроль был найден главным образом в религии. Также верно, что в настоящее время, пока некоторые верования, касающиеся сверхъестественных вещей, теряются, другие реанимируются; но уходящие верования благородны и почтенны и оказали огромную общественную власть и авторитет; в то время как те, что сейчас жадно распространяются, являются сырым увлечением шарлатанов, на уровне с анимизмом австралийского знахаря и, действительно, гораздо ниже его, не имея морального влияния или авторитета. Что должно произойти из этого, настолько сомнительно, что обескураживает относительно будущего мира.

(б) Размышление о легкомыслии, с которым верования воображения отпускаются и теряются, или принимаются и усваиваются, без каких-либо доказательств в ту или иную сторону, из-за простого легкомыслия души, выдвигает второе соображение, которое делает будущее непредсказуемым, а именно: низкое среднее развитие человечества как в интеллекте, так и в характере. Это следствие того, что мы зависели, вероятно, с самого начала, от лидеров. Стае или племени требовалось достаточно изменчивости, чтобы производить способных лидеров, и достаточно средних способностей, чтобы следовать за ними и поддерживать их в толпе. Естественный отбор, следовательно, действовал сначала в производстве изменчивости; и все племена, даже самые низшие, производят относительно выдающихся людей. Средний интеллект или способности толпы, в которой индивидуальность склонна теряться, гораздо менее важны. Результат заключается в том, что каждая нация имеет свои военные дела, организацию промышленности, науку, изобретения, литературу и искусство, обеспечиваемые небольшим числом граждан; остальные заполняют ряды и учат то, чему их учат. Таким образом устроенные, ведущие нации в последние годы добились удивительного прогресса в науке и во всем, что может быть сделано машинами; но нет оснований полагать, что было сделано что-либо для повышения среднего интеллекта и характера; и в отсутствие этого, по моему суждению, ничего не было сделано для продвижения цивилизации. Мир не стал безопаснее от войны, революции, демагогии, деспотизма, дегенерации. Величайшие улучшения были сделаны в средствах разрушения; далее мы можем поставить изобретение летательных аппаратов; и их главное использование было разрушением. Разрушение сейчас приостанавливается не потому, что антагонисты насытились; они только истощены; и в мире больше ненависти, чем было известно когда-либо прежде. Как же тогда нам судить о грядущих вещах?

(в) Говоря о среднем человеке, мы обычно думаем о европейском и североамериканском среднем; но при рассмотрении того, какие изменения можно ожидать в мире, люди Индии (800 000 000), Китая (350 000 000) и миллионы остальной Азии, Восточного архипелага, Африки и Южной Америки не могут быть оставлены без внимания; и включение их не повышает средний показатель. Каков будет их вклад в историю? Есть два рациональных предложения для повышения среднего показателя, а именно: евгеника и преднамеренное устранение непригодных; и есть 1 600 000 000, на которых можно воздействовать.

Любой, кто тревожно желает предвидеть будущее нашей расы, находится в положении, чтобы сочувствовать древним. Идите, спросите в Дельфах или Додоне; или поспите в Стоунхендже, или у гробницы Мерлина, или у курганов в Уппсале, и мечтайте о грядущих вещах; или проконсультируйтесь со звездами, составьте натальную карту Lycopithecus и прочитайте на небесах судьбу его потомства. Если эти методы не очень обнадеживают, любой из них так же хорош, как гадание. Единственное безопасное размышление — тот, кто живет дольше всех, увидит больше всех.

УКАЗАТЕЛЬ

A
B
C
D
E
F
G

H
I
J
K
L
M
N

O
P
R
S
T
V
W

A

Abstract and general ideas in lower culture, 99-102, 163-4;

personified, 168

Actor and Wizard, 272-3

Adaptation, 30, 67

Affection for the dead, 179

Aggressiveness, 43

Agriculture, neolithic, 50;

as affecting natural selection, 64

Allen, Grant, on plant-spirits, 167

Analogy, 97-8

Animals give Omens, 236

Animatism, 120, 149, 151, 157

Animism, 35;

evil effects of, 67;

good effects, 69;

Гл. V. (145-86), см. Содержание;

and Magic and Common-sense, 110;

extended to plants and lifeless things, 150-3;

development of, 183-4;

deception in, 185;

как связана с магией, Гл. VI. (187-284), см. Содержание;

political advantage over Magic, 255;

and Totemism, 319-25;

and Science, 341;

and Fine Art, 341;

and Philosophy, 342

Anthropoids, habitat of, 5;

mentality and habits, 31-2;

skull capacity, 50;

character, 61

Apperceptive mass of Science and Common-sense, 81;

of Magic and Animism, 82, 126

Arbitrary Magic, 133, 142;

taboos, 133;

myths, 168

Archer, W., Masks and Faces, 273 n.

Asia, southern, probable locus of Man’s origin, 23-4

Astrology, 239, 242, 335

Atkinson, J. J., on Primal Law, 38, 306

Avebury on making fire, 11;

baking clay, 13;

omens and Magic, 233 n.

B

Baboons, 58

Вера, Гл. III. (71-107), см. Содержание

Belt, Th., on hairless dogs, 15;

habits of monkeys sleeping, 17

Berkeley on causality, 191

Black Magic, 107, 125, 129, 135-6, 139, 196, 211, 255, 287

Boas, Franz, on savage language, 100;

on Totemism, 298

Bogoras on the Shaman, 285

Book of Daniel, 219

Brain development in Man, 7, 26, 50;

in child and savage, 91

Brehm on baboons, 58

Bryant, E. T., on South African diviners, neurotic, 274

Buddhist karma, 175

Burton, R., on Moslem corpse, 170

Burton’s Anatomy of Melancholy on drugs, 329

Butler, J., on Conscience, 64

C

Callaway on chiefs and diviners, 254

Cannibalism, 18

Canteleu, C. de, on wolves, 42

Casalis on Bassoutos, 251

Cats in the Oligocene, etc., 26

Causation tacitly assumed by savages, 101;

confused with coincidence, 101, 122;

implied in Magic, 113;

how the idea affected by Animism and Magic, 123;

origin of idea, 188-92;

its slow development, 338

Causes of belief, 80-4

Chadwick on treatment of Teutonic gods, 278

Charms, 111, 113, 130-1, 198

Chaucer on the Doctour of Phisik, 329

Cheiromancy, 239

Chief’s taboo, 132

Chronology of geologic ages, 3, 49

Cicero on the Delphic Oracle, 242;

on the Augurs, 248

Coddrington on savage thought, 89;

in Banks Islands, 149;

on buto, 322

Coincidence confused with causation, 101;

source of belief in Magic, 116-8, 124, 136, 193;

in Omens, 231-2;

confirms Wizard’s pretensions, 290-1

Common-sense, 67;

its limitations, 69, 292;

unlike superstition, 72, 110;

makes sceptics, 281-2, 291;

forced upon Wizard, 282-3;

relation to Magic and Science, 327, 337

Comparative Method, 304

Comte on early hunting life of Man, 4 n.;

on stages of culture, 108-9

Confucius on attitude toward spirits, 196

Conkling, E. S., on superstitious beliefs among students, 115 n.

Conscience, growth of, 62-4

Constructive impulse in anthropoids and men, 53

Contra-suggestibility, 84

Co-operation, in hunting, 8;

the ground of language, 9;

amongst wolves, 45

Criticism of beliefs hindered by relative dissociation, 90

Crystal a Magic source, 245, 263 n.

Cushing, T. H., on dramaturgic Magic, 142 n.

Czaplicka, A. M., on Siberian shaman, 270, 272, 274

D

Darwin, C., on teeth and jaws of Man, 7;

on sexual selection as cause of naked skin, 14;

on vermin as possible cause, 16;

on growth of moral sense, 63

De Divinatione, 227, 232

Deniker on races of Men, 20

Desire as cause of belief, 83

Diderot on actors, 273

Diet of Primates and hunters, 2

Differentiation of Man began in the Oligocene, 3, and note;

of Omens from other Magic, 232-3

Diviners, 234, 238, 240, 241, 247, 249

Dogs, naked varieties, 16;

primitive, 25;

likeness to Man, 40, 43, 44, 46, 57, 64

Dorsey, J. O., on Dakotas, 138, 149;

on Omaha, 146

Dramatic Magic, 134-5

Dreams and ghosts, 153-6, 159;

and Omens, 237, 245 n.

Durkheim on Totem divinities, 319

E

Edda, 183

Ellis, W., on spirit-food, 162;

on Religion in Raiatea, 206, 220;

the idol-maker, 280

Emotion as cause of belief, 83, 86;

in religion, 185, 186

Emulation within the pack, 44;

in games, business, etc., 59

Endogamy, 307

Eoanthropus, 49, 55, 66, 67

Eoliths, 50, 53

Epictetus on divination, 248

Erect gait of Man, 5

Evil eye, 128

Exemplary Magic, 140-2, 336

Exogamy and Totems and Marriage Classes, 295, 305, 307-11

External soul, 173

F

Fate and Magic, 223;

and Omens, 235, 249;

and Causation, 249-50

Fear a cause of superstition, 83;

gives power to ghosts, 123;

of the dead, 178-9

Feeling as cause of belief, 83

Fetichism, 108

Fire, how first made, 11

Force, idea of, 100-1, 119-22, 163;

force and ghosts, 197-8;

in Magic and Science, 326-7

Forms of thought in primitive mind, 94, 95

Fowler, Ward, on Iguvian Magic, 202, 203;

on Roman prayers, 205, 221

Fraud, in what sense attributed to Wizards, 284

Frazer, J. G., on Magic and Animism, 109;

on driving out ghosts, 179 n.;

on Magic and Religion, 193, 195;

on power of Wizard, 284;

on Totemism, 293, 299, 304;

first Hypothesis on Totemism, 313;

on Grass-seed Rites, 317;

second Hypothesis on Totemism, 317;

on Zoolatry, 324

Free-will and Animism, 223

Freud on Totem und Tabu, 38

Funerary rites, extravagance and economy, 180;

and Religion, 320

G

Galton, F., on dog and man, 40;

moroseness of savages, 46

Garner, R. L., on speech of chimpanzee, 9;

on polygamy of apes, 32 n.

Общие идеи на уровне дикарей, Гл. III. § 7;

present though unnamed, 100

Generic consciousness of Primates, 30

Gesture, 54, 100, 121;

and Magic, 129

Ghosts and spirits alike, 169;

how imagined, 169, 173;

and corpse, 170;

may die or be killed, 176;

their way of life, 177, 183;

easily deceived, 181;

and Magic, 199

Ghost-theory, 163-7;

extended to animals, 157-60;

and soul-stuff, 161-4;

and spirits, 164-9

Gibbon on fanatics, 287

Gods from tools, etc., 152;

from plants and meteors, 166-7;

from abstract ideas, 168;

subject to death, 176;

act by Magic, 213-5;

controlled by Magic, 219-23;

teach Magic, 309, 310;

from ancestors, 69, 255;

and Totems, 321-4

Gregariousness, 8, 34, 42

Grimm, J., on divine power, 215

H

Haddon, A. C., on Magic in Torres Straits, 127, 141, 150, 256;

on treatment of Wizard, 265;

Totemism, 299

Hallucination, 89, 92, 155

Hartland, E. S., 121 n.

Hartmann, R., on character of anthropoids, 61

Hegel on sorcery, 194 n.

Hepatoscopy, 239

Herd-life, the character it develops, 48

Herodotus on the army of Xerxes, 51;

on Egyptian prediction, 193;

on Persian law, 219;

on Omens, 225, 232;

on Dreams, 237, 241, 242

Hirn, Yrjö, on sympathetic Magic, 138;

Magic and Religion, 253

History of Human Marriage, 308-9

Hodson, T. C., on a Tanghul sceptic, 281

Hose and McDougall on Pagan tribes of Borneo, 124

Howitt, A. W., prowess in kidney-fat, 245;

on Medicine Man, 271;

to cure headache, 332

Hudson, W. H., on wolves, 44;

on dogs, 45

Humanity, growth of the sentiments, 61-2

Hume, J., Natural History of Religion, 108;

on future life, 177;

on causation, 190, 191

Охотничья жизнь, влияние, 1, 2, Гл. I. §§ 2, 3 (см. Содержание), 33, 35, 37, 39, Гл. II. § 4 (см. Содержание);

on intelligence, 47, 66

Hunting-pack, its organisation, 36, 41, 45;

organisation lost, 68, 69

Hutton, J. J. H., on Leopard men, 214 n.

Hyperphysical Animism, 145, 150

I

Iliad, 183, 279

Images or mental pictures, 73;

vivid in savages and children, 89

Воображение, Гл. III. § 4 (см. Содержание);

as unverifiable representation, 74

Imagination-beliefs, 67, 76;

mimic perception-beliefs, 103;

their power overrated, 103-4;

allied to play-belief, 104-6, 148;

often inconsistent, 181-2

Indirect Magic, 129, Chap. IV. §§ 6, 7 (see Contents)

Industry and Magic, 143

Initiation of Wizard, 203, 211, 263-5 n.;

and disillusion, 277

Intelligence of Man, how developed, 10, 47-8;

of Anthropoids, 31-2;

its influence on morals, 65

Intichiuma, 129, 316

Intuition, 235

J

Jevons, F. B., on Totemism, 299

Jounod, H. A., on taboos, 133;

on photograph-soul, 138;

on divination, 249;

on Magician’s power, 263 n.

K

Kalevala, 208, 262

Kant on free-will, 223

Keith, A., on epoch of Man’s differentiation, 3 n.;

on length of intestine, 13;

on the genealogical tree of the Primates, 49;

capacity of skulls, 50;

on Neanderthal species, 52;

on speech-organs of Pithecanthropus and Eoanthropus, 56, 66-7

Kingsley, Mary, on soul-doctors, 155;

on four souls, 172

L

Lamentation and weeping, 61

Lang, A., on ghosts, 114;

on Animism, 147, 148;

on Totemism, 299, 304-7

Laughter, 60

Laws of Association of Ideas, 137

Lecky on Belief, 174

Leibnitz, 174

Leuba, J. H., 142

Levy-Bruhl on the primitive mind, 85-6

Livingstone on South African game, 27;

on South African doctors, 260

Love of the chase, 41

Lyall, Alfred, Asiatic Studies, 222

Lycopithecus, 8, 18;

his stature, 25, 26, 29

M

MacBride, E. W., on specialisation of Man, 4 n.

McDougall, W., on self-abasement, 44, 124. See also Hose and McDougall

Magic, 35, Chap. IV., see Contents;

relation to government, 68-69, 253-4;

отношение к анимизму, Гл. VI., см. Содержание;

to Fine Art, 262;

to Religion, 194-7, 254-5;

to Omens, 227-34;

its equivalent for inspiration, 245;

relation to Totemism, 314-8;

to science, 111, Chap. X. §§ 1, 2, 3, see Contents;

to Medicine, 260, 328-31

Major premise of primitive reasoning, 94, 95, 98

Mana, 121, 122, 193

Marett, R. R., on Animatism, 120, 149

Marriage, seasonal, 13;

and Totemism, 307-11

Mathew, J., on source of magical power, 263 n.

Maxim, H. S., on precedence, 45

Memory and Belief, 73, 80

Mercier, C., on paranoia, 276

Metamorphosis, 213-14, 314-15

Methodology, none for the primitive mind, 82, 117

Mill, J. S., on Comte, 108;

on induction, 117

Mimesis, principle of, 136

Minor premise not understood in primitive reasoning, 95-6

Mousterian culture, 13

Müller, Max, on Totemism, 299

N

Natural selection of best hunters, 4;

of the gregarious, 8;

of the intelligent, 11;

adapted Man to the hunting life, not to civilisation, 51;

except partially, 64;

within limits favoured the superstitious, 70, 114

Neanderthal Man, 49, 50, 52

Neolithic culture, 50, 51

Nordic Race, 19-20

O

Odour as soul-stuff, 139, 162

Oligocene supposed age of the differentiation of Hominidæ, 3, 24;

landscape, flora and fauna then, 22-8

Omen, magical or spiritual, 200, 204, Chap. VII., see Contents

Oracles, dreams and omens, 236-7;

in Greece, 241-3;

in Fiji, 243;

often obscure, 246

Origin and Development of Moral Ideas, 109, 309

P

Palæolithic Culture, 50

Panætius on Divination, 248

Participation, principle of, 136

Pausanias, 244

Pawnee chief on the good man, 64

Pekin Gazette, 222

Perception as source of belief, 79, 85;

among savages, 36, 137

Philosophy and Animism, 342

Photograph and soul, 312

Pithecanthropus, 49, 55

Pliny (the Elder) on Ancient Medicine, 329, 331

Plutarch, 242

Poet respected, 126;

inspired, 237 n.;

and wizard, 267

Polybius on Roman Religion, 248

Positivism, 108

Possession, 210-11, 212, 237, 242-3

Prayers, at first seem dangerous, 195-6;

from spells, also spontaneous, 200, 201;

become spells, 204, 205

Precedence in the hunting-pack, 44;

amongst Australians, 45

Priest, 68-9;

and sorcerer, 254-5;

and learning, 341

Primal Law, 38, 306

Property, 43, 56-8

Психология охотничьей стаи, Гл. II. § 4 (40-8)

Psychological Animism, 145, Chap. V. § 2 (147-53)

R

Races of Men, 19

Rain-rites, 202, 335-7

Ray, S. H., on the Lifuans, 142 n., 156

Reason and imagination, 74-5;

в незрелых умах, Гл. III. § 6

Reflection and ghost, 154, 158

Reinach, S., on sex-taboo, 56

Reincarnation, 174

Relations in savage thought, 101

Religion, 69;

meaning of word, 184;

and Magic, 193-7;

and Totemism, 321-5

Ретроградация, Гл. VI. § 4 (203-7)

Rigveda, 152, 168, 219

Rivera, W. H. R., on suggestibility in savages, 86;

on savage thought, 89, 100;

on Totemic gods, 167, 321-2;

on Toda prayers, 205;

blindness of savages to deceit, 283;

on a custom at Mota, 301, 303

Roosevelt on dogs, 44, 45;

elephant and bear, 147

Roth, W. E., on prayer to Totem, 319

Roy, S. C., on Oraon rain-rites, 202

S

Sanderson, G. P., on Indian wild dogs, 43

Scapulomancy, 239

Schopenhauer on female beauty, 15

Scientists in barbarism, 339

Secret of the Totem, 305

Seligman on sex-taboo, 131;

on departmental experts, 257, 284

Selous, F. C., on the hunter’s joy, 41

Seneca on Omens, 249

Seton, Thompson, on Indians’ love of killing, 41;

on wolves, 42, 44, 56

Sexual selection as cause of naked skin, 14

Shadow and ghost, 154, 158

Shaman derivation of word, 274

Shamanism, 217-8, 254

Skeat and Blagden on the Semang, 149, 168;

on Malay Magic, 172, 261

Skin naked, 14-18

Skull changes in, 7;

capacity of, 50

Social life of Primates, 7, 32;

of Man, 8, 34-6, 37-8

Social Origins, 305

Societies of Wizards, 256

Sollas on geological time, 3 n., 49 n.

Sorcerer and Magician, 252;

and Priest, 254

Sorcery, 129;

defined, 189

Soul and soul-stuff, 147, 151, 154, 155, 161-3, 171;

how many, 172;

origin and destiny of, 174-7;

of Totem and clansman, 312, 313

Southey, R., The Curse of Kehama, 265

Species of Man, 31

Speech in apes and men, 9, 54, 55

Speisser on Animism in Ambrym, 152

Spell, 68, 111, 113, 130;

tends to personify, 152, 156;

and prayer, 200, 201

Spencer, H., Pol. Institutions, 8, 59;

on Laughter, 60;

Sociology, 108;

on Animism, 153, 165, 167, 183;

on Totemism, 298

Spencer and Gillen on savage imagination, 83;

on Guanjis, 146;

on magic stones, 120-1, 263 n.;

emotions of Australians, 244;

foreign Magic, 270;

account of a Wizard, 285;

list of Totems, 296

Духи и призраки, Гл. V. §§ 6-7 (164-73);

power of, 212-3;

controlled by Magic, 216-24;

and Omens, 234-8

Stages in development of Magic, 129

Stanbridge, W., on aborigines’ scepticism, 279

Standard of truth for savages, 89

Stefánson on Esquimo, 160

Stigand, G. H., on the Masai, 146

Stoics and divination, 248

Stoll, Otto, on self-suggestion, 274

Struggle over prey, 45-6

Substitution in Magic, 141

Suggestibility, 84, 275

Суеверие, Гл. III., см. Содержание;

utility of, 69;

its dark side, 107;

innate disposition to, 114, 153

Syllogism and savage thinking, 92-7

Symbols, 139;

may fulfil Omens, 246

Sympathy, perceptive, contagious, effective in the pack, 48;

and moral sense, 63-4

T

Taboo, 68;

on persons and things, 131-2;

on words, 133;

names of dead and of spirits, 201;

on kings, 219;

connected with Totemism, 315, 316

Talisman, 68, 131, etc.

Testimony, 80, 82

Thompson, Basil, on Tongan rejection of coincidence, 291

Thurn, E. F. im, on savage belief, 116, 151, 155;

on the peaiman, 260

Torday, E., on Bahuana, 150;

dead cast no shadow, 154 n.

Totemism, 68, 151, 166, 167, 173;

Гл. IX. (293-325), см. Содержание

Transmigration, 171, 175

Trotter on herd-instinct, 64

Turner, G., on Samoan gods, 322

Turner (Am. B. of Ethn.) on Esquimo Angoqok, 328

Tylor, E. B., Primitive Culture, 108;

on Animism, 153, 183;

on motivation of Magic, 195;

on spell and prayer, 207

Tyndall on the Scientific Uses of the Imagination, 74

V

Ventriloquism practised by Wizard, 261

Vocation of Wizard, 267-9, 285

Volsung Saga, 213, 215 n.

Voluntary action as cause of belief, 83;

supposed source of idea of cause, 188, 192

W

Wallace, A. R., on place of Man’s origin, 4 n.;

on human brain, 11;

nakedness, 16;

the Orang, 32, 33, 47

War, 58-9

Weeks, J. H., on Congo Cannibals, 127, 131;

the Bakongo, 130, 162, 168;

specialists in Magic, 257;

on character of wizard, 260, 271;

sorcerer not honoured at home, 270;

his trickery, 282

Westermarck, E., on seasonal marriage, 13;

primitive monogamy, 56;

on moral ideas, 64;

savage classification of phenomena, 109;

on sex-taboo, 132;

on averting the evil eye, 144;

descent in female line, 306;

Totemism and marriage, 308-9;

animal worship, 323

Whiffen, Th., on chief and medicine-man, 254;

medicine-man’s unscrupulousness, 271;

sceptics, 280

Wiedemann on Religion of Ancient Egyptians, 173, 267

Williamson, R. W., on the Mafulu, 201

Wizard, 68-9, 128;

разум, Гл. VIII. (252-92), см. Содержание;

and government, 253-4;

societies, 256;

his utility, 268;

and Pharmacology, 328, 331;

Anatomy and Physiology, 332;

Psychology, 333-4;

Botany and Zoology, 334;

Astronomy, 335;

Meteorology, 337

Wollunqua, 320

Wolves, 8, 11, 25, 36, 37 and note, 41, 42, 44, 45, 52, 53, 64

Wundt, W., on Körperseele, 170, 183;

on Animism and Magic and idea of cause, 187-92;

or retrogradation, 203

СНОСКИ:

[1] Это было предложено мне г-ном Г. А. Гарфиттом.

[2]

Оценочная продолжительность кайнозойского периода, исходя из того, что толщина отложений составляет около 63 000 футов, а отложения накапливаются со скоростью 1 фут в 100 лет. Нарисовано в масштабе 1 мм к 100 000 лет. Оценка дана и объяснена проф. Солласом в Quarterly Journal of the Geological Society, LXV. (1909). «Дерево» основано на том, что приведено д-ром А. Китом в The Antiquity of Man, стр. 509.

Если мы предположим, что дифференциация Hominidæ началась до конца олигоцена, около (скажем) 3 500 000 лет отводится на эволюцию существующих видов человека. Все эти расчеты являются предварительными.

[3] То, что человек с самого начала был охотником, предполагалось несколькими авторами; но последствия этого предположения никогда (насколько мне известно) не были разработаны. А. Р. Уоллес в Darwinism (стр. 459) приводит следующий отрывок: «Человекообразные обезьяны, как и большинство обезьяньего племени, по своей структуре по существу древесные, тогда как великой отличительной чертой человека является его специальная адаптация к наземному передвижению. Мы вряд ли можем предположить, поэтому, что он возник в лесной области, где фрукты, добываемые лазанием, являются основной растительной пищей. Более вероятно, что он начал свое существование на открытых равнинах на высоких плато умеренной или субтропической зоны, где семена местных злаков, многочисленные травоядные, грызуны, дичь, а также рыбы и моллюски в озерах, реках и морях обеспечивали его обилием разнообразной пищи. В такой области он развил бы навыки охотника, траппера или рыбака, а позже — скотовода и земледельца — последовательность, признаки которой мы находим у палеолитических и неолитических рас Европы».

Проф. Макбрайд в своем популярном введении в зоологию (стр. 84) также прослеживает специализацию человека к охотничьей жизни.

Мой друг г-н Томас Уиттакер прислал мне следующий отрывок из Politique Positive Конта, I. стр. 604-5: «Обязанность питаться добычей, которую нужно достичь и победить, совершенствует одновременно все животные атрибуты, как внутренние, так и внешние. Его влияние на чувства и мышцы слишком очевидно, чтобы требовать здесь какого-либо рассмотрения. Благодаря своей привычной реакции на высшие функции мозга, она также развивает интеллект и активность, первый взлет которых всегда обязан ей, даже у нашего вида. По всем этим причинам эта необходимость также модифицирует расы, которые являются ее жертвами, согласно менее энергичным, но более непрерывным усилиям, которые она вызывает у них для их защиты. В обоих случаях, и особенно в отношении атаки, она определяет даже первые привычки активного сотрудничества, по крайней мере временного. Ограниченные простой семьей у несоциальных видов, эти лиги могут в других местах охватывать иногда многочисленные отряды. Так начинаются среди животных импульсы и способности, которые могли развиться только согласно непрерывности, свойственной самой социальной и самой умной расе. Наконец, плотоядное состояние должно также оцениваться в своей органической реакции. Более сильное возбуждение, менее трудоемкое и более быстрое пищеварение, более полное усвоение, производящее более стимулирующую кровь: таковы его физиологические свойства. Все они способствуют развитию высших функций, либо увеличивая энергию их органов, либо обеспечивая больше времени для их упражнения».

[4] Ф. Вуд Джонс, Arboreal Man, стр. 117-22.

[5] Об этих параграфах — (3), (4), (5), (6), (7) — см. Descent of Man Дарвина, 2-е изд., стр. 49-54: откуда, конечно, я свободно заимствовал.

[6] Можно было бы привести многочисленные ссылки, из которых я выбираю Хагенбека, Beasts and Men, стр. 63.

[7] Р. Л. Гарнер, Gorillas and Chimpanzees, гл. vi.: где упоминаются такие значения, как «еда», «вызов кого-то», «привязанность», «хорошо» (сказано, полагаю, о еде), «предупреждающие крики», «холод или дискомфорт», «пить», «болезнь», «мертвый»: весь словарный запас, возможно, не более двадцати знаков. Ценность работы Гарнера оспаривается.

[8] Natural Selection, стр. 193.

[9] Эйвбери, Prehistoric Times, 7-е изд., стр. 578.

[10] Спенсер и Гиллен, Northern Tribes of Central Australia, стр. 619.

[11] Samoa Тернера, стр. 285.

[12] Op. cit., стр. 579.

[13] Primitive Marriage, гл. ii.

[14] Descent of Man, 2-е изд., стр. 595-604.

[15] Parerga and Paralipomena, B. II, Kap. 27.

[16] A Naturalist in Nicaragua, гл. xi.

[17] Op. cit., стр. 57.

[18] Natural Selection, стр. 195-7.

[19] Сообщалось также о существовании голых пород собак в Китае, Маниле и Южной Африке; но я не могу узнать никаких подробностей о них.

[20] В. Э. Линг Рот, North Queensland Ethnology, Бюллетень V. § 81.

[21] А. Кит, The Antiquity of Man, стр. 134.

[22] М. А. Чаплицка, My Siberian Year, стр. 230.

[23] Рипли, The Races of Europe, стр. 76-7.

[24] Дарвин, Animals and Plants under Domestication, поп. изд., II. стр. 308.

[25] Содержание этого раздела выходит за рамки моих собственных исследований и было взято из различных книг по геологии и палеонтологии: я должен особенно упомянуть Age of Mammals проф. Осборна (1910) и Land Mammals in the Western Hemisphere проф. Скотта (1913). Я также извлек пользу из осмотра Палеонтологической галереи в Южном Кенсингтоне с помощью ее превосходного путеводителя.

[26] А. Кит, «Человеческое тело», стр. 58.

[27] «Путешествия и исследования в Западной Африке», гл. vii.

[28] См. «Древность человека», автор Артур Кит.

[29] «Малайский архипелаг», стр. 46-7.

[30] Однако, по словам Р. Л. Гарнера, и гориллы, и шимпанзе полигамны. См. «Гориллы и шимпанзе», стр. 54 и 214.

[31] Этот взгляд не противоречит предположению, которое я где-то встречал, о том, что собирательская деятельность женщин, пока мужчины охотились, могла на определенном этапе привести к возникновению собственности и одомашниванию растений и животных. Опять же, пастушеское и земледельческое состояния не обязательно следуют друг за другом: это зависит от местных условий. Отличный обзор постепенного становления первобытной культуры и трудностей, с которыми она сталкивалась, см. в работе Г. Спенсера «Промышленные институты», «Основания социологии», том III.

[32] Охотники на лис определенно верят, что лис кормит свою лисицу, когда она занята их потомством, и что «если лисица будет убита, он сам вырастит семью». — Томас Ф. Дейл, «Лиса», стр. 12, 13.

В этом нет ничего невероятного — как и в случае с волками. Может ли лисица прокормить себя и выводок в одиночку? Если нет, то это должен делать самец: иначе лис или волков просто не существовало бы.

Однако де Кантеле отрицает, что волк-самец принимает какое-либо участие в воспитании потомства («La Chasse du Loup», стр. 30).

[33] У. П. Пайкрафт в своей занимательной книге «Ухаживание у животных», предположив, что человек стал охотником ради того возбуждения, которое давала такая жизнь, продолжает (стр. 23): «Чуть позже он осознал преимущества соседства, главным образом ради того, чтобы легче было ловить животных во время охоты совместными усилиями; но это породило товарищество и некоторые из вытекающих отсюда достоинств».

[34] «Происхождение человека», гл. xx.

[35] См. выше, сноску на стр. 32.

[36] Эвбери, «Доисторические времена», 7-е изд., стр. 580.

[37] «Исследования человеческих способностей», стр. 262.

[38] «Охотничьи поездки в Северной Америке», стр. 349.

[39] Г. У. Стоун, «Коренные народы Южной Африки», стр. 91.

[40] «Арктические прерии», стр. 20.

[41] «La Chasse du Loup», стр. 21.

[42] «Жизнеописания северных животных», стр. 755.

[43] «Дикие звери Индии», стр. 275-6. Ср. Кассерли, «Жизнь на индийском аванпосте», стр. 94-5. Брем в «Жизни животных» (Thierleben) пишет, что в России волки нападают на медведей и убивают их.

[44] «Жизнеописания северных животных», стр. 754.

[45] «Натуралист в Ла-Плате», стр. 346.

[46] «Развлечения на открытом воздухе американского охотника», стр. 70.

[47] Там же, стр. 336-7.

[48] Хайрем С. Максим, «Моя жизнь», стр. 57.

[49] Спенсер и Гиллен, «По Австралии», стр. 388.

[50] Там же, стр. 6-7.

[51] Там же, стр. 78.

[52] «Малайский архипелаг», стр. 43.

[53] См. «Отчет Британской ассоциации», 1900, стр. 711-30. С тех пор автор пересмотрел свои оценки, приписав плиоценовым и миоценовым отложениям гораздо большую глубину и выделив пропорционально больше времени на их формирование. См. «Ежеквартальный журнал Геологического общества», LXV. (1909).

[54] Реконструкция доктора Смита Вудворда дает объем черепа эоантропа около 1300 куб. см.

[55] См. «Описание тестового образца» Рэя Ланкестера. R.A.I., «Случайные статьи», № 4.

[56] Книга VII, гл. 69, 71, 74.

[57] Э. Томпсон Сетон, «Арктические прерии», стр. 304 и 352.

[58] Там же, стр. 151, 239, 476.

[59] «Древность человека», стр. 268.

[60] А. Кит, там же, стр. 408.

[61] Там же, стр. 452.

[62] Там же, стр. 414.

[63] «Культы, мифы и религия», III, стр. 430.

[64] «Первобытный брак», гл. iii.

[65] «Жизнеописания северных животных», стр. 757.

[66] См. выше, § 3 (4), сноску, стр. 37.

[67] Спенсер и Гиллен, «По Австралии», стр. 198.

[68] Г. У. Стоун, «Коренные народы Южной Африки», стр. 33.

[69] «Происхождение человека», гл. iii.

[70] Э. Томпсон Сетон, «Жизнеописания северных животных», стр. 769.

[71] Э. Вестермарк, «Происхождение и развитие моральных идей», II, стр. 52.

[72] Спенсер и Гиллен, «Коренные племена Северной территории Австралии», стр. 27.

[73] «Королевская естественная история», I, стр. 72-3.

[74] «Происхождение человека», гл. iii.

[75] Спенсер и Гиллен, «По Австралии», стр. 200.

[76] «Основания социологии», том II.

[77] «Антропоидные обезьяны», стр. 294-5.

[78] «Происхождение человека», гл. iv.

[79] «Проповеди о человеческой природе».

[80] «Стадный инстинкт».

[81] Тайлор, «Первобытная культура», II, стр. 89.

[82] А. Кит, там же, стр. 429.

[83] Г. М. Тил, «История и этнология Южной Африки», стр. 11.

[84] Г. У. Стоун, «Коренные народы Южной Африки», стр. 76.

[85] «Трактат о человеческой природе», часть III, § 7. О современной психологии веры см. Джеймс Салли, «Человеческий разум», гл. xiii, и Джеймс Уорд, «Психологические принципы», гл. xiv.

[86] См. ниже, гл. viii, § 5.

[87] «Логика чувств», II, § 4.

[88] «Умственные функции в низших обществах», стр. 40.

[89] «Британский журнал психологии», том I, стр. 393.

[90] «Северные племена Центральной Австралии», стр. 462.

[91] «Меланезийцы», стр. 247.

[92] Ниже, гл. viii, § 4.

[93] Гл. iv, § 8.

[94] Предполагая, что магических сил не существует, я не имею в виду, что у мага нет профессиональных навыков, а лишь то, что те реальные силы, которыми он обладает, не являются магическими.

[95] Чаплицкая, «Мой сибирский год», стр. 94. Другие примеры у Роменса, «Умственная эволюция человека», стр. 351-3.

[96] «Разум первобытного человека», V, стр. 150-52.

[97] «Социологическое обозрение», январь 1910, стр. 9.

[98] Цитируется по Фрэзеру, «Духи зерна и дикой природы», I, стр. 105.

[99] У. Эллис, «Полинезийские исследования», II, стр. 216.

[100] Ф. М. Корнфорд в книге мисс Джейн Харрисон «Фемида», гл. vii.

[101] «История царской власти», стр. 38; ср. также «Магическое искусство», I, стр. 235, и сноску: «вера в магию, вероятно, древнее, чем вера в духов».

[102] Скит и Благден, «Языческие народы Малайского полуострова», I, стр. 417.

[103] В «Американском журнале психологии», стр. 83 (1919), Э. С. Конклинг опубликовал поучительную статью «Суеверные верования и практика среди студентов колледжей». Из большой группы обследованных 53 процента придерживались каких-либо суеверий (40 процентов мужчин, 66 процентов женщин). В какой-то момент, сейчас или в прошлом, 82 процента были подвержены им (73 процента мужчин, 90 процентов женщин). Половина отнесла свои прежние суеверия к возрасту от двенадцати до шестнадцати лет. Двадцать два процента приписали эту склонность внушению со стороны старших, 47 процентов — социальному внушению, 15 процентов — социальному наследию и 15 процентов — эмоциям и чувствам, не поддающимся контролю разума.

[104] «Среди индейцев Гвианы», стр. 354.

[105] Цитируется по Эймсу, «Психология религиозного опыта», стр. 60.

[106] Заклинания (и, возможно, обряды и заговоры) иногда открываются во сне (Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 378; и Хоуз и Макдугалл, «Языческие племена Борнео», I, стр. 110). Но это может произойти либо там, где вера в заклинания уже существует (как в приведенных случаях), либо благодаря совпадению сна с удачей или неудачей. Связь событий должна прежде всего предстать как нечто наблюдаемое: бодрствуем мы или спим — не имеет значения.

Для дальнейших иллюстраций влияния совпадений на формирование веры в магию см. гл. viii, § 5.

[107] Р. Р. Маретт, «Преанимистическая религия», «Фольклор», 1900.

[108] А. У. Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 371.

[109] «Северные племена Центральной Австралии», стр. 472.

[110] А. К. Хэддон, «Отчеты Кембриджской экспедиции на Торресов пролив», V, стр. 361.

[111] Коддрингтон, «Меланезийцы», стр. 118-19.

[112] Для сравнения этих родственных понятий см. Э. С. Хартленд, «Ритуал и вера», стр. 36-51.

[113] Спенсер и Гиллен, «Коренные племена Центральной Австралии», стр. 548.

[114] У. Макдугалл, «Отчеты Кембриджской экспедиции на Торресов пролив», II, стр. 199.

[115] Том II, стр. 2.

[116] Том II, стр. 124.

[117] Уикс, «Среди каннибалов Конго», стр. 311.

[118] Томас Уильямс, «Фиджи и фиджийцы», стр. 79.

[119] Имеет тенденцию к ассимиляции — ибо если представление имеет какой-то особый характер анимизма, оно будет ассимилировано анимистической системой; или если анимизм является более активной и модной теорией в социальной группе человека.

[120] Считается странным, что такое явление, как вихрь, может вызвать у дикаря либо страх, либо гнев. Чтобы объяснить это, мы должны рассмотреть природу удивления: это образное расширение неожиданности, временный паралич воображения с эмоциональным расстройством, но без собственного прогрессивного инстинкта. Оно либо беспомощно утихает, либо уступает место любопытству, либо переходит в какую-то другую эмоцию, связанную с инстинктом. Соответственно, оно обычно переходит в любопытство или страх, но иногда в гнев: какая из этих эмоций будет вызвана, зависит отчасти от характера человека, который удивляется, отчасти — от обстоятельств.

[121] «Отчеты Кембриджской экспедиции на Торресов пролив», VI, стр. 321.

[122] У. Г. Астон, «Синтоизм», стр. 52.

[123] Этот процесс можно проследить в интересной коллекции заклинаний в книге Скита «Малайская магия».

[124] Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 397.

[125] Селигман, «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи», стр. 376.

[126] Тернер, «Самоа», стр. 138. Для дальнейшего развития заклинания см. (помимо Скита, там же) собранные примеры в конце книги Сэйса «Религия древних вавилонян».

[127] Паркер, «Юалайи», стр. 26.

[128] Селигман, «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи», стр. 173-5.

[129] «Меланезийцы», стр. 118-19.

[130] Тернер, «Этнология округа Унгава», Am. B. of Ethn., XI, стр. 201; и Мердок, «Этнология Пойнт-Барроу», Am. B. of Ethn., IX, стр. 434.

[131] У. М. Ньютон, «О палеологических фигурах из кремня», «Журнал Британской археологической ассоциации», март 1913.

[132] «Песнь о Роланде», перевод на английский К. Скотта Монкриффа, CLXXIII.

[133] Т. К. Ходсон, «Племена нага в Манипуре», стр. 88.

[134] «Отчеты Кембриджской экспедиции на Торресов пролив», V, стр. 271.

[135] А. Э. Кроули, J.A.I., XXIV, стр. 123.

[136] «Развитие моральных идей», I, гл. 26.

[137] Карл Лумхольц, «Новые тропы в Мексике», стр. 350.

[138] «Жизнь южноафриканского племени», стр. 528.

[139] См. исчерпывающее рассмотрение этой темы в книгах Фрэзера «Табу и опасности души».

[140] «Барн» — это маленькая палочка веретенообразной формы, которую, как предполагается, колдуны бросают во время магической атаки. Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 377.

[141] Хоуз и Макдугалл, «Языческие племена Борнео», I, стр. 110.

[142] Цитируется по Фрэзеру, «Духи зерна и дикой природы», I, стр. 105.

[143] «Священная святыня», стр. 33-9.

[144] «Жизнь южноафриканского племени», стр. 340.

[145] «Культы сиу», Am. B. of Ethn., XI, стр. 484.

[146] «Новые тропы в Мексике», стр. 61.

[147] Скит, «Малайская магия», стр. 48.

[148] Цитируется по Фрэзеру, «Вера в бессмертие», стр. 268.

[149] «Отчеты Кембриджской экспедиции на Торресов пролив», V, стр. 325.

[150] В. Грубе, «Религия и культура китайцев», стр. 153.

[151] В «Бюллетене американской этнологии», XIII, стр. 374, Ф. Х. Кушинг, описывая «Мифы творения зуни», говорит, что драматургическая тенденция заключается в предположении, что люди могут заставить природу действовать, если «они сначала делают то, что хотят, чтобы сделали стихии», в соответствии с тем, «как эти вещи были сделаны или заставлены быть сделанными предками-богами творения». Последнее положение, возможно, является анимистической глоссой зуни, которые, конечно, были очень далеки от первобытного мышления.

[152] «Психологическое изучение религии», стр. 165.

[153] Ср. С. Х. Рэй, «Люди и язык Лифу», J.R.A.I. (XLVII), стр. 296, который говорит, что женщина, чей сын или муж был на войне, помещала кусок коралла, чтобы представлять его на циновке, двигала им правой рукой, как он мог двигаться в бою, а левой рукой смахивала воображаемое зло. Это защищало его (очевидно, с помощью подражательной магии).

[154] У. Х. Р. Риверс, «Исчезновение полезных искусств», а также «История меланезийского общества», II, стр. 445; и в «Самоа» Тернера (стр. 145) нам говорят, что практика бальзамирования вымерла вместе с семьей бальзамировщиков.

[155] «Ведды», стр. 126-7.

[156] «Северные племена Центральной Австралии», стр. 170.

[157] «Земля Зинг», стр. 219.

[158] Дж. О. Дорси, «Американское бюро этнологии», 1889-90, XI, стр. 419.

[159] «Тонга» Маринера, стр. 105.

[160] «Миф, ритуал и религия», стр. 48.

[161] «Африканские охотничьи тропы», стр. 333.

[162] «Развлечения на открытом воздухе», стр. 77.

[163] Фрэзер, «Духи зерна и дикой природы», I, стр. 183.

[164] «Меланезийцы», стр. 249 и 356.

[165] «Языческие народы Малайского полуострова», II, стр. 222.

[166] «Языческие племена Борнео», II, стр. 3.

[167] «Лагерь и поход в африканских дебрях», стр. 174.

[168] «Первобытные баконго», стр. 283.

[169] «Среди каннибалов Конго», стр. 275.

[170] «Среди индейцев Гвианы», стр. 355.

[171] «Два года с туземцами Западной части Тихого океана», стр. 199. О смерчах и падающих звездах см. «Отчеты Кембриджской экспедиции на Торресов пролив», VI, стр. 252.

[172] Дж. Хернелл в «Ежеквартальном журнале Мифического общества» (Бангалор), IV, № 4, стр. 158.

[173] А. А. Макдонелл, «Санскритская литература», стр. 112.

[174] Дж. Муни в «Отчетах Американского бюро этнологии», 1885-6, VII, стр. 341.

[175] Дж. Э. Бурк в «Отчетах Американского бюро этнологии», 1887-8, IX, стр. 499-507.

[176] Э. Ф. им Тёрн, «Среди индейцев Гвианы», стр. 288, 354.

[177] «Основания социологии», том I, гл. viii-xii.

[178] «Первобытная культура», гл. xi, xii.

[179] Дж. Х. Уикс, «Среди каннибалов Конго», стр. 262-3. Мой друг, мистер Тордей, говорит мне, что это поверье очень распространено в Африке.

[180] См., например, А. У. Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 406; и П. А. Тэлбот, «В тени кустарника», стр. 83-8.

[181] «Индейцы Гвианы», стр. 344.

[182] С. Х. К. Хоутри, «Индейцы ленгуа», J.A.I., 1901.

[183] Дж. Муни, «Священные формулы чероки», Am. B. of Ethn., VII, стр. 352.

[184] Ч. Г. Селигман, «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи», стр. 190-91.

[185] С. Х. Рэй, «Люди и язык Лифу», J.R.A.I., LXVII, стр. 296.

[186] Тернер, «Самоа», стр. 277.

[187] А. У. Хоуитт, там же, стр. 358.

[188] Спенсер, «Основания социологии», § 53.

[189] Дж. Х. Уикс, «Первобытные баконго», стр. 238.

[190] Дж. Х. Уикс, «Среди каннибалов Конго», стр. 233.

[191] Т. К. Ходсон, «Племена нага в Манипуре», стр. 160.

[192] Коддрингтон, «Меланезийцы», стр. 269.

[193] В. Стефансон, «Моя жизнь с эскимосами», стр. 57.

[194] Хоуз и Макдугалл, «Языческие племена Борнео», II, стр. 3.

[195] Дж. Г. Фрэзер, «Вера в бессмертие», стр. 403.

[196] «Полинезийские исследования», I, стр. 523.

[197] «Первобытные баконго», стр. 371.

[198] Э. им Тёрн, там же, стр. 363.

[199] «Основания социологии», §§ 165-93.

[200] Дж. Г. Фрэзер, «Вера в бессмертие», стр. 220.

[201] Франц Боас, «Американское бюро этнологии», VI, 1884-5, стр. 583.

[202] Каллауэй, «Религиозная система амазулу», стр. 1 и 40. Ср. Коддрингтон, «Меланезийцы», стр. 150: Коеваси, дух, никогда не был человеком, но в некотором смысле является прародителем человеческого рода.

[203] Э. Вестермарк, «Брачные обряды в Марокко», стр. 343.

[204] J.R.A.I., 1909, стр. 163.

[205] См. его остроумные предположения в книге «Эволюция идеи Бога», гл. xiii.

[206] «Языческие народы Малайского полуострова», II, iii, гл. vi.

[207] «Среди каннибалов Конго», стр. 272.

[208] Г. Ф. Эбботт, «Македонский фольклор», стр. 236.

[209] А. А. Макдонелл, «Санскритская литература», стр. 44.

[210] Т. К. Ходсон, «Племена нага в Манипуре», стр. 126.

[211] П. А. Тэлбот, «В тени кустарника», стр. 73.

[212] Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 437.

[213] Спенсер и Гиллен, «Северные племена Центральной Австралии», стр. 483.

[214] «Сага о Греттире», гл. xxxv.

[215] Павсаний, VI, стр. 6.

[216] Г. Ф. Эбботт, «Македонский фольклор», стр. 217.

[217] «Первые шаги в Восточной Африке», стр. 52, примечание.

[218] «Американское бюро этнологии», I, стр. 200.

[219] «Миф и религия», 2-е изд., стр. 78.

[220] «Языческие народы Малайского полуострова», I, стр. 194.

[221] «Малайская магия», стр. 47.

[222] «Духи зерна и дикой природы», I, стр. 183.

[223] У. Г. Астон, «Синтоизм», стр. 50.

[224] «В тени кустарника», стр. 230.

[225] Дж. О. Дорси, «Культы сиу» в «Американском бюро этнологии», 1889-90, XI, стр. 512.

[226] «Западноафриканские исследования», стр. 200.

[227] Дж. Г. Фрэзер, «Бальдр Прекрасный», II, стр. 196-208; где сообщается о других верованиях во множественность душ; в одном случае тридцать, в другом — тридцать шесть.

[228] М. А. Чаплицкая, «Аборигенная Сибирь», стр. 282.

[229] «Малайская магия», стр. 48.

[230] «Религия древних египтян», гл. ix.

[231] «Языческие народы Малайского полуострова», I, стр. 194.

[232] «Монадология», 47.

[233] «Первобытные баконго», стр. 115.

[234] Republic, 611a.

[235] Хэддон, «Кембриджская экспедиция на Торресов пролив», том V, стр. 355.

[236] Ч. Г. Селигман, «Ведды», стр. 133.

[237] Р. У. Уильямсон, «Мафулу», стр. 266.

[238] Дж. Г. Фрэзер, «Вера в бессмертие», стр. 396.

[239] Ч. Г. Селигман, «Меланезийцы», стр. 658.

[240] Дж. Х. Уикс, «Первобытные баконго», стр. 224.

[241] Линг Рот, «Аборигены Тасмании», стр. 57-61.

[242] Геродот, V, стр. 93.

[243] О смертности богов см. Фрэзер, «Умирающий бог», гл. i.

[244] «Первобытная культура», II, стр. 75-96.

[245] «Трактат», кн. I, часть III, § 9.

[246] Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 450.

[247] Скит и Благден, «Языческие народы Малайского полуострова», II, стр. 95-9. Подобные формулы изгнания (которые, конечно, являются принудительными заклинаниями) см. у У. Эллиса, «Полинезийские исследования», I, стр. 522; и Дж. О. Дорси, «Культы сиу», «Американское бюро этнологии», X, стр. 420.

[248] Стиганд, «Земля Зинг», стр. 250.

[249] О практике назначения определенных сезонов, когда все племя или народ объединяются для изгнания призраков или демонов силой оружия (иногда с помощью пушек и слонов), существующей на всех уровнях культуры, от австралийской дикости до просвещенных Китая и Перу, и с большей пристойностью в Афинах и Риме, см. Фрэзер, «Козел отпущения», гл. iii, § 2.

[250] Ч. Г. Селигман, «Ведды», стр. 131.

[251] «Кембриджская экспедиция на Торресов пролив», VI, стр. 253.

[252] Вигфуссен и Пауэлл, «Corpus Poeticum Boreale», I, стр. 417. Другие примеры нежного интереса к призракам см. в «Первобытной культуре», II, стр. 31-3.

[253] Ходсон, «Племена нага в Манипуре», стр. 100.

[254] «Тода», стр. 363.

[255] Э. Р. Смит, «Арауканы», стр. 172.

[256] Коддрингтон, «Меланезийцы», стр. 177.

[257] Мисс М. К. Стивенсон, «Сиа» в «Американском бюро этнологии», 1889-90, XI, стр. 121.

[258] Стефансон, «Моя жизнь среди эскимосов», стр. 397.

[259] Спенсер и Гиллен, «Северные племена Центральной Австралии», стр. 497.

[260] Фрэзер, «Вера в бессмертие», стр. 259.

[261] «Миф и религия», стр. 78, 79.

[262] Там же, стр. 125 и сл.

[263] Там же, стр. 202 и сл.

[264] Это было также мнение Спенсера, там же, § 133.

[265] Там же, стр. 263.

[266] Там же, стр. 267.

[267] См. выше, стр. 100 и 119-24.

[268] Юм, «Исследование», § vii.

[269] А. Х. Сэйс, «Религия древних вавилонян», стр. 398.

[270] Книга II, стр. 82; перевод Роулинсона.

[271] Том I, гл. iv.

[272] Но см. сноску на стр. 235 в «Магическом искусстве», I: «вера в магию, вероятно, древнее, чем вера в духов». В той же заметке упоминается отрывок из «Философии религии» Гегеля как предвосхищающий доктрину о приоритете магии над религией. Отрывок, переведенный в приложении (стр. 423-6), однако, не показывает никакого понимания магии как чего-то сродни естественному закону, как она описана в нескольких отрывках «Золотой ветви», а трактует ее как веру в любого человека «как в правящую силу над природой в силу его собственной воли». Это скорее предвосхищение доктрины профессора Вундта относительно колдовства, которую Гегель, по-видимому, не отличал от магии. Мне вряд ли нужно добавлять, что вера в любого человека как в правящую силу над природой в силу его собственной воли никогда не была обнаружена ни в одной части мира.

[273] Там же, стр. 237-9.

[274] «Первобытная культура», I, 116.

[275] Р. Х. Коддрингтон, «Меланезийцы», стр. 125.

[276] Г. А. Джайлс, «Китайская литература», стр. 202.

[277] Анимизм дал священнику еще одно оправдание для неудачи обрядов (помимо тех, которыми пользовался простой маг), а именно: что во время или после празднования было совершено какое-то новое оскорбление богов.

[278] Спенсер и Гиллен, «Северные племена Центральной Австралии», стр. 453, 463.

[279] А. У. Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 359-361-367.

[280] Хоуитт, там же, стр. 378.

[281] Э. Б. Тайлор, «Первобытная культура», II, стр. 148.

[282] «Мафулу», стр. 193.

[283] Там же, стр. 272.

[284] Отрывок из заклинания в книге Скита «Малайская магия», стр. 571.

[285] Хоуитт, там же, стр. 397.

[286] Дж. Г. Фрэзер, «Вера в бессмертие», стр. 288. Подобные примеры см. в той же работе, стр. 335 и 375.

[287] Сарат Чандра Рой, «Магия и колдовство на плато Чота-Нагпур», J.R.A.I., XLIV, стр. 330. Я немного изменил последнее предложение, которое, по-видимому, было напечатано с ошибкой.

[288] «Религиозный опыт римского народа», стр. 215.

[289] «Тода», стр. 30, 213.

[290] «Религиозный опыт римского народа», стр. 286. Но следует ли ожидать, что эта идея ослабнет с развитием цивилизации, зависит от того, росла ли разумная вера в богов. Возможно, в Риме этого не происходило.

[291] «Полинезийские исследования», II, стр. 144 и 157 (1-е изд.).

[292] «Отчеты Кембриджской экспедиции на Торресов пролив», VI, стр. 199.

[293] Томас Уильямс, «Фиджи и фиджийцы», стр. 209.

[294] Дж. Муни, «Священные формулы чероки» в «Am. B. of Ethn.», VII, стр. 314 (1885-6).

[295] «Хеймскрингла», «Сага об Олаве Святом», гл. cciv и ccxl.

[296] «Первобытная культура», II, стр. 273 (2-е изд.).

[297] Коддрингтон, «Меланезийцы», стр. 145.

[298] С. Х. К. Хоутри, «Индейцы ленгуа», «Журнал Королевского антропологического института», 1901.

[299] «Шаманизм», «Журнал Королевского антропологического института», XXIV (1894-5).

[300] Скомпаретти, «Традиционная поэзия финнов», стр. 184.

[301] Хоуитт, там же, стр. 404. Является ли этот тип поведения неофита, которому следуют в определенных случаях маги и вдохновенные жрецы в любую эпоху и в любой стране, сам по себе соответствующим естественному типу безумия или эпилепсии; и если да, то сознательно или бессознательно?

[302] Дж. Х. Уикс, «Среди каннибалов Конго», стр. 145 и 276.

[303] Грей, «Полинезийская мифология», гл. i и vii.

[304] «Происхождение и рост религии, иллюстрированные кельтским язычеством», стр. 225.

[305] «Corpus Poeticum Boreale», стр. 24, 34, 181, 196.

[306] «Сага Хеймскрингла», «Сага об Инглингах», гл. xvii-xviii.

[307] «Шаманизм», «Журнал Королевского антропологического института», X, XIV, стр. 85.

[308] Уикс, «Каннибалы Конго», стр. 265.

[309] Самый полный и драматичный отчет о таком одержании можно найти в книге Уильямса «Фиджи и фиджийцы», стр. 190. См. ниже, стр. 243.

[310] Уикс, «Первобытные баконго», стр. 215.

[311] Спенсер и Гиллен, «Коренные племена Центральной Австралии», стр. 480-8.

[312] «Шаманизм», «Журнал Королевского антропологического института», XXIV, стр. 130.

[313] Хоуитт, там же, стр. 374.

[314] Там же, стр. 437.

[315] П. А. Тэлбот, «В тени кустарника», стр. 230.

[316] Дж. Борроу, «Дикий Уэльс», гл. lxxxviii.

[317] Спенсер и Гиллен, там же, стр. 388.

[318] Г. Спенсер, «Основания социологии», § 55.

[319] Э. Б. Тайлор, «Первобытная культура», I, 308 и сл.

[320] В докладе о «Людях-леопардах холмов Нага», прочитанном на собрании R.A.I. (9 декабря 1919 г.), мистер Дж. Дж. Х. Хаттон сообщил, что такие люди не превращаются в леопардов; но иногда их души непроизвольно переходят в них. Если леопард ранен или убит, тот, чья душа была в нем, страдает или умирает — когда узнает об этом. Таких людей не боятся, потому что их леопарды причиняют очень мало вреда.

По этой причине (я полагаю) это поверье не эксплуатируется колдунами, у которых нет нужды в невинном суеверии, и оно остается чистым фольклором. Возможно, нет никакой связи между этой анимистической доктриной о человеческих душах, вселяющихся в животных, и магической доктриной об изменении формы. Если они связаны, легко увидеть, что в определенной атмосфере популярной философии, если бы в изменение формы верили, теория вселения могла бы быть принята как истинное объяснение, как только она была бы предложена. Действительно, это сделало бы понятным такой случай: леопарда человека видят на окраине деревни, но известно, что сам он находится в своей хижине.

Анимистическое объяснение не всегда следует за культурой: Европа придерживается оборотничества. Тем не менее, в «Саге о Вельсунгах» это суеверие уже вырождено: Сигмунд и его сын превращаются в волков, надевая волчьи шкуры, принадлежавшие двум оборотням, которых они находят спящими. Это рационализация — маскировка как шаг к превращению. Более ранний шаг — утверждение, что человек, желающий превратиться, должен надеть пояс из волчьей шкуры.

[321] Хэддон, «Отчеты Кембриджской экспедиции в Торресов пролив», V, стр. 329.

[322] Грей, там же, «Легенды о Мауи и Таваки».

[323] Видеман, «Религия древних египтян», стр. 54-8.

[324] М. К. Стивенсон, «Сиа», «Американский этнологический бюллетень», XI, стр. 118.

[325] В. Грубе, «Религия и культ китайцев», стр. 132.

[326] «Шаманизм», «Журнал Королевского антропологического института», гл. XXIV, стр. 133.

[327] Стефансон, «Моя жизнь с эскимосами», стр. 391.

[328] Д. Компаретти, «Традиционная поэзия финнов», стр. 26.

[329] «Естественная и социальная мораль», гл. II, § 4.

[330] См. множество примеров в книге Дж. Дж. Фрэзера «Табу и опасности души», гл. I.

[331] Гл. VI.

[332] III, стр. 31.

[333] Макдонелл, «Санскритская литература», стр. 73 и 183.

[334] Масперо, «Заря цивилизации», стр. 124.

[335] А. Х. Сейс, «Религия древних вавилонян», стр. 319.

[336] «Религиозный опыт римского народа», стр. 202.

[337] Альфред Лайалл, «Азиатские исследования», эссе о «Государстве и религии в Китае». В более мягкой форме эта система была принята Японией; У. Э. Астон, «Синто», стр. 237.

[338] Франц Кюмон, «Астрология и религия».

[339] VI, гл. 27 (перевод Роулинсона).

[340] Уильямс, «Фиджи и фиджийцы», стр. 152.

[341] Де Акоста, «История Индий», VII, гл. 23 (перевод К. Р. Маркхэма).

[342] Спенсер и Гиллен, «По Австралии», стр. 220.

[343] Книга I, гл. 7-10.

[344] «Отчеты Кембриджской экспедиции в Торресов пролив», VI, стр. 260.

[345] У. Р. Халлидей, «Греческое гадание», стр. 15.

[346] «Естественная история», XXVII, стр. 4.

[347] Светоний: «Юлий», гл. 59.

[348] Хоуз и Макдугалл, «Языческие племена Борнео», II, стр. 56-64.

[349] «Северные племена Центральной Австралии», стр. 266.

[350] «Отчеты Кембриджской экспедиции в Торресов пролив», V, стр. 361; VI, стр. 259.

[351] Селигман, «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи», стр. 309.

[352] «О гадании», I, гл. 19.

[353] Непреложное знамение в формальной логике — это то же самое, что и причина, согласно схеме «Если А, то Б»; и вполне мыслимо, что при строгом мышлении вера в омен может привести к магической практике. «Ибо», — говорит лорд Эйвбери, — «если допустить, что падение палки определенно предвещает падение человека, которого она представляет, то из этого следует, что, опрокинув палку, можно вызвать его смерть» («Происхождение цивилизации», стр. 166). Я не вижу причин, почему такой вывод не мог бы быть сделан, но не могу привести тому примеров. Эта возможность показывает, как много общего между магией и учением об оменах; но что касается данного конкретного случая, магический склад ума уже подразумевается в первоначальной установке палки, падение которой должно предвещать падение определенного индивида.

[354] Кодрингтон, «Меланезийцы», стр. 123.

[355] А. У. Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 401.

[356] Цитируется по Фрэзеру, «Тотемизм и экзогамия», I, стр. 489 и 495.

[357] А. У. Хоуитт, там же, стр. 389.

[358] К. Г. Селигман, там же, стр. 188.

[359] VII, гл. 16.

[360] Поэт поначалу тесно связан с колдуном; ибо (помимо того, что величайшие заклинания и оракулы изложены стихами) поэт вдохновлен. В Австралии поэтов иногда уносят призраки в небесную страну, где они изучают песни и танцы. Некоторые сочиняют наяву; но преобладает вера, что они вдохновляются во снах мертвыми и сородичами-духами. Их песни распространяются далеко среди племен, которые уже не понимают языка. (Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 389 и 413.) Аналогично на Фиджи («Фиджи и фиджийцы», стр. 98). «Поэма слишком чудесна для меня» — такова смиренность поэта; «она была создана богами» — таково его высокомерие.

[361] Спенсер и Гиллен, «Коренные племена Центральной Австралии», стр. 526.

[362] Тайлор, «Первобытная культура», I, стр. 125.

[363] Казалис, «Басуто», стр. 299 и 340.

[364] Жуно, «Жизнь южноафриканского племени», I, 361. Это «лекарство» — главный запас магической силы вождя: его основные ингредиенты — ногти и волосы умерших вождей, скрепленные вместе своего рода воском.

[365] Каллауэй, «Религия амазулу», стр. 417.

[366] У. Эллис, «Полинезийские исследования», II, стр. 235.

[367] «О гадании», II, гл. 57.

[368] Томас Уильямс, «Фиджи и фиджийцы», стр. 190.

[369] Павсаний, IX, гл. 10 (перевод Фрэзера).

[370] Павсаний, I, стр. 34.

[371] Там же, IX, стр. 30.

[372] Спенсер и Гиллен, «Коренные племена Центральной Австралии», стр. 523.

[373] А. У. Хоуитт, там же, стр. 404.

[374] Лэнгло Паркер, «Эуалайи», стр. 25.

[375] «Северные племена Центральной Австралии», стр. 181.

[376] «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 367.

[377] Это несправедливо по отношению к австралийцам. Среди диери (Л. Эйр) колдуны с обновленными внутренностями общаются со сверхъестественными существами, истолковывают сны и обнаруживают убийц; но они также признают духовное общение с обычными людьми в видениях; не в обычных снах, которые являются лишь фантазиями, а в тех, что повторяются; и они исходят от Кутчи, злого духа (Хоуитт, там же, стр. 358). Мы можем быть уверены, что греки ошибались, полагая, будто именно Амфиарай установил гадание по снам.

[378] Геродот, I, гл. 107, 28.

[379] У. Э. Рот, «Этнологические исследования», стр. 154.

[380] Кидд, «Сущность кафров», стр. 193.

[381] «О гадании», II, гл. 33, 35.

[382] Полибий, VI, гл. 2.

[383] «Беседы», II, гл. 7.

[384] «О гадании», II, гл. 17; ср. гл. 49.

[385] «Жизнь южноафриканского племени», стр. 521.

[386] «Естественные вопросы», II, гл. 32.

[387] «О гадании», I, гл. 15.

[388] «Басуто», стр. 248.

[389] Линг Рот, «Аборигены Тасмании», стр. 65.

[390] Спенсер и Гиллен, «По Австралии», стр. 336.

[391] Чаплицка, «Аборигенная Сибирь», стр. 177.

[392] Политическая важность колдуна, по-видимому, была впервые замечена Спенсером, «Основы социологии», II, стр. 178 (§ 474).

[393] Беллами, цитируется по Селигману, «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи», стр. 694.

[394] «Религия амазулу», стр. 40.

[395] Дадли Кидд, «Сущность кафров», стр. 114.

[396] Чаплицка, «Аборигенная Сибирь», стр. 191.

[397] Э. Вестермарк, «Происхождение и развитие моральных идей», гл. XLIX.

[398] «Священная святыня».

[399] «Отчет Кембриджской экспедиции в Торресов пролив», V, стр. 322-3.

[400] Риверс, «История меланезийской социологии».

[401] «Американский этнологический бюллетень», VII, «Лекарство оджибве» У. Дж. Хоффмана; XI, «Сиа» М. К. Стивенсон; XIV, «Индейцы меномини» У. Хоффмана. Сборник фактов см. у Фрэзера, «Тотемизм и экзогамия», IV, гл. XIX; и Хаттон Вебстер, «Первобытные тайные общества».

[402] «Отчет Кембриджской экспедиции в Торресов пролив», VI, стр. 200.

[403] Там же, стр. 278.

[404] «Среди каннибалов Конго», стр. 251.

[405] Спенсер и Гиллен, «По Австралии», стр. 326.

[406] Книга VII. Ведьма, имитированная Ариосто, Тассо, Спенсером с Цирцеи и Медеи, стала традиционным романтическим мотивом.

[407] Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 388.

[408] Стефансон, там же, стр. 403.

[409] Чаплицка, там же, стр. 240.

[410] «По Австралии», стр. 51.

[411] Там же, стр. 184.

[412] «Путешествия на „Адвенчуре“ и „Бигле“», II, стр. 178.

[413] «Первобытные баконго», стр. 216.

[414] «Журнал Антропологического института», XXIV, «Шаманизм», стр. 144.

[415] «Среди индейцев Гвианы», стр. 335.

[416] «Американский этнологический бюллетень», «Священные формулы чероки» Дж. Муни, стр. 323.

[417] «Отчет У. Маринера об островах Тонга», гл. XXI.

[418] «Американский этнологический бюллетень», IX, «Знахари апачей» Дж. Э. Бурка, стр. 471.

[419] Дадли Кидд, «Сущность кафров», стр. 135.

[420] «Путешествия и исследования в Южной Африке», гл. I.

[421] Дж. Шекспир, «Кланы лушаи-куки», стр. 80.

[422] Хоуз и Макдугалл, «Языческие племена Борнео», стр. 120, и «Американский этнологический бюллетень», XI, стр. 417; XIV, стр. 97, 148.

[423] Д. Компаретти, «Традиционная поэзия финнов», стр. 27 и 25.

[424] Рис, «Кельтское язычество», стр. 548-50.

[425] Кристаллы, внедренные в тело колдуна, будь то духами или другими колдунами, существенны для его профессии, и если они покидают его, его сила утрачивается. «Именно обладание этими камнями придает силу знахарю» (Спенсер и Гиллен, «Северные племена Центральной Австралии», стр. 480, прим.). Джон Мэтью говорит, что, согласно верованиям каби (Квинсленд): «Сила человека в оккультном искусстве, по-видимому, пропорциональна его жизненной силе, а степень жизненной силы, которой он обладал, зависела от количества священных галек и количества юрру (веревки), которые он носил внутри себя» («Орел и ворона», стр. 143). «Веревка» была собственностью высшего разряда знахарей (замена змеям?), которые получили ее от Радуги в обмен на некоторые из своих галек. Определенные гальки, особенно кристаллы, являются независимыми магическими силами по всей Австралазии и в других местах, вероятно, имеющими гораздо более древнюю репутацию, чем профессия колдовства; и колдун получает свою личную силу, имея их внутри себя. Аналогично, Жуно описывает колдунов банту как «одаренных магической силой, или, скорее, обладающих заколдованными снадобьями» («Жизнь южноафриканского племени», стр. 293): тогда как нам часто говорят, что оккультное искусство начинается с необычайной личности колдуна.

[426] «Коренные племена Центральной Австралии», стр. 522-9.

[427] Спенсер и Гиллен, «Северные племена Центральной Австралии», стр. 485.

[428] Хэддон, «Отчеты Кембриджской экспедиции в Торресов пролив», V, стр. 321.

[429] Э. им Тёрн, «Индейцы Гвианы», стр. 334.

[430] Томас Уиффен, «Северо-западные Амазонки», стр. 181.

[431] Дадли Кидд, «Сущность кафров», стр. 156.

[432] «Журнал Антропологического института», XXIV, «Шаманизм», стр. 87-90.

[433] «Отчеты Кембриджской экспедиции в Торресов пролив», V, стр. 322.

[434] Дж. Дж. Фрэзер, «Вера в бессмертие», стр. 334.

[435] У. Х. Р. Риверс, «Тода», стр. 256-7.

[436] «Вера в бессмертие», стр. 249, 269.

[437] Примеры см. у Уикса, «Первобытные баконго», стр. 204; Дадли Кидда, «Сущность кафров», стр. 149; Каллауэя, «Религия амазулу», стр. 391; Хоуза и Макдугалла, «Языческие племена Борнео», II, стр. 115; Тернера, «Самоа», стр. 342; «Шаманизм», стр. 130; Карла Лумхольца, «Новые тропы в Мексике», стр. 24; Т. А. Джойса, «Южноамериканская археология», стр. 245; Э. Вестермарка, «Происхождение и развитие моральных идей», II, стр. 650-2.

[438] Каллауэй, «Религия амазулу», стр. 384-6 и 404.

[439] Франц Боас, «Центральные эскимосы», «Американский этнологический бюллетень», VI (1884-5), стр. 603.

[440] У. У. Скит, «Малайская магия», стр. 571.

[441] А. Видеман, «Религия египтян», стр. 273-4.

[442] А. М. Чаплицка, «Аборигенная Сибирь», стр. 178.

[443] Дж. Дж. Фрэзер, «Задача Психеи».

[444] Стр. 138-9.

[445] Риверс, «История меланезийской социологии», II, стр. 156.

[446] Спенсер и Гиллен, «Северные племена Центральной Австралии».

[447] им Тёрн, там же, стр. 339.

[448] Дж. Х. Уикс, «Среди каннибалов Конго», стр. 145.

[449] «По Австралии», стр. 350.

[450] «Первобытные баконго», стр. 285.

[451] Скит, «Языческие расы Малайского полуострова», I, стр. 563.

[452] Риверс, «Тода», стр. 263.

[453] Эббот, «Македонский фольклор», стр. 225.

[454] Там же, стр. 203.

[455] «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 387-8.

[456] Спенсер и Гиллен, «По Австралии», стр. 334-5.

[457] Уиффен, там же, стр. 182-3.

[458] Жуно, «Жизнь южноафриканского племени», II, стр. 456.

[459] Уиффен, там же, стр. 64 и 168.

[460] «Первобытные баконго», стр. 216.

[461] «Аборигенная Сибирь», стр. 230, 240.

[462] «Парадокс об актере». Г-н Уильям Арчер несколько лет назад опубликовал «Маски и лица», занимательную и очень поучительную книгу, в которой он (как подлинный, хотя и непрофессиональный психолог) обсуждает этот парадокс в свете данных, полученных с помощью анкет и иными способами от тогда еще живых актеров.

[463] «Человек», сентябрь 1817, стр. 144.

[464] «Аборигенная Сибирь», стр. 197.

[465] «Внушение и гипнотизм в психологии народов».

[466] Майнерс, «Письма о Швейцарии» (цитируется Карлейлем в эссе о графе Калиостро).

[467] «Аборигенная Сибирь», стр. 169, 172.

[468] «Учебник психиатрии», стр. 281 и 79.

[469] Спенсер и Гиллен, «Северные племена Центральной Австралии», стр. 497.

[470] Дж. Дж. Фрэзер, «Вера в бессмертие», стр. 250-60.

[471] Другой пример см. у Риверса, «История меланезийской социологии», II, стр. 411.

[472] Г. Тернер, «Самоа», стр. 346.

[473] Самое сложное из всех подобных представлений см. в описании инициации в Общество призраков индейцев квакиутль в книге Фрэзера «Тотемизм и экзогамия», III, стр. 538.

[474] Казалис, «Моя жизнь в стране басуто», стр. 185.

[475] Бэзил Томпсон, «Фиджийцы», стр. 158.

[476] Бэзил Томпсон, «Развлечения премьер-министра», стр. 201 и 346.

[477] «Героический век», стр. 413.

[478] Спенсер и Гиллен, «По Австралии», стр. 374-5.

[479] «Аборигены Виктории», «Труды Этнологического общества», новая серия, I, стр. 300.

[480] «Орел и ворона», стр. 146.

[481] Дж. Дж. Фрэзер, «Вера в бессмертие», стр. 239.

[482] Дж. Х. Уикс, «Первобытные баконго», стр. 284 и 285.

[483] Дж. Х. Уикс, «Среди каннибалов Конго», стр. 293.

[484] Каллауэй, там же, стр. 29-30.

[485] «Северо-западные Амазонки», стр. 218.

[486] Дж. О. Дорси, «Культы сиу», стр. 431-2 и 485, «Американский этнологический бюллетень», XI.

[487] Кодрингтон, «Меланезийцы», стр. 270.

[488] «Полинезийские исследования», II, стр. 204.

[489] Джон Мартин, «Отчет У. Маринера об островах Тонга», II, стр. 105 и 137.

[490] Хоуз и Макдугалл, «Языческие племена Борнео», II, стр. 48 и 214.

[491] «Племена нага в Манипуре», стр. 126.

[492] Введение к «Возникновению духа рационализма в Европе».

[493] К. Г. Селигман, «Меланезийцы Британской Новой Гвинеи», стр. 179.

[494] Т. К. Ходсон, там же, стр. 171.

[495] «Среди каннибалов Конго», стр. 284.

[496] Спенсер и Гиллен, «Коренные племена Центральной Австралии», стр. 531-2.

[497] Хэддон, «Отчеты Кембриджской экспедиции в Торресов пролив», VI, стр. 201.

[498] Эллис, там же, II, стр. 232.

[499] «Шаманизм», стр. 92.

[500] «История меланезийского общества», II, стр. 107.

[501] А. М. Чаплицка, «Аборигенная Сибирь», стр. 180.

[502] «По Австралии», стр. 326.

[503] Спенсер и Гиллен, «Северные племена Центральной Австралии», стр. 481.

[504] «Упадок и падение», гл. XVII — обсуждение характера Юлиана.

[505] Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 398.

[506] «По Австралии», стр. 14, 326, 366.

[507] См. Хэддон, «Отчеты Кембриджской экспедиции в Торресов пролив», VI, стр. 210; Стефансон, «Моя жизнь с эскимосами», стр. 88; Мэрдок, «Этнологические результаты экспедиции в Пойнт-Барроу», в Девятом ежегодном отчете Американского бюро этнологии, стр. 431; Фрэзер, «Задача Психеи», стр. 55; Рисли, «Народы Индии», стр. 77; Лэнгло Паркер, «Племя эуалайи», стр. 48, 49, 82, 90; Дадли Кидд, «Сущность кафров», стр. 116; Э. Казалис, «Басуто» (2-е изд.), стр. 302-3; У. Э. Рот, «Этнологические исследования в Северо-Западном Центральном Квинсленде», стр. 154.

[508] «Развлечения премьер-министра», стр. 245.

[509] «Шаманизм», «Журнал Антропологического института», XXIV, стр. 154.

[510] «Тотемизм и экзогамия», I, стр. 3. Определение встречается в переиздании более раннего эссе. Более позднее определение (IV, стр. 3) гласит: «Тотемизм — это тесная связь, которая, как предполагается, существует между группой родственных людей с одной стороны и видом естественных или искусственных объектов с другой стороны, каковые объекты называются тотемами человеческой группы». Отношение, по-видимому, является отношением дружбы и родства на равных началах, в Австралии не религиозным. В этой главе я свободно пользовался огромной массой фактов и предположений, собранных в «Тотемизме и экзогамии»; полагая, что в этой работе автор не только намеревался представить доказательства своих собственных выводов, но и имел благожелательную цель помочь трудам тех, кто может прийти после него. Мы в большом долгу перед ним; что, впрочем, вызывает некоторое смущение, если когда-либо чувствуешь себя обязанным разойтись с ним во мнении.

[511] «Тотемизм и экзогамия», I, стр. 4; ср. IV, стр. 3, 4. Возможно, автор больше не одобряет слово «почитаемый». Тотем и клан скорее находятся на равных началах.

[512] «Северные племена Центральной Австралии», прил. B.

[513] Животные: человек 2, другие млекопитающие 31, птицы 46, рептилии 51, земноводные 1, рыбы 8, насекомые 24, моллюски 1.

[514] «Тотемизм и экзогамия», II, стр. 535.

[515] «Тотемизм и экзогамия», III, стр. 90-100.

[516] Хоуз и Макдугалл, «Языческие племена Борнео», II, стр. 96-110.

[517] «Вклад в науку о мифологии», I, стр. 201.

[518] «Введение в историю религии», стр. 101.

[519] «Тайна тотема» и «Социальное происхождение».

[520] Спенсер и Гиллен, «Северные племена Центральной Австралии», стр. 330.

[521] «Коренные племена Северной территории Австралии», стр. 263.

[522] «Тотемизм и экзогамия», IV, стр. 57-63.

[523] «Журнал Антропологического института», 1909, стр. 173.

[524] «Журнал Антропологического института», 1909, стр. 175.

[525] На полуострове Газель (Новая Британия) мужчина применяет название «мать» к своей настоящей матери, а также к своим теткам по материнской линии, которые принимают это родство и могут утверждать: «Мы все трое родили его» («Тотемизм и экзогамия», I, стр. 305, прим.). Это то, во что они верят, или то, что (следуя своей системе классификации) они привыкли говорить?

[526] Стр. 125.

[527] См. выше, гл. II, § 3.

[528] Разумно предположить, что группа давала названия другим группам, чтобы различать тех, кто их окружает, прежде чем возникла необходимость называть себя. Из этого следует, что, вероятно, каждая группа иногда носила разные названия, когда о ней говорили соседи. Как среди такой путаницы могли закрепиться единые названия? Возможно, потому, что группа, которую обозначали, приняла одно из них; или путем устранения других названий по многим причинам с течением времени, в поколениях, за сотни лет. Марш прогресса в те дни был неспешным.

[529] Гл. IV, V, VI.

[530] Гл. XIV, XV, «Запрет брака между сородичами».

[531] Гл. XL, «Брак».

[532] Лэнгло Паркер, «Племя эуалайи», стр. 21.

[533] «Тотемизм и экзогамия», I, стр. 489.

[534] Там же, IV, стр. 54.

[535] «Тотемизм и экзогамия», I, стр. 254.

[536] «Коренные племена Центральной Австралии», стр. 388.

[537] «Тотемизм и экзогамия», III, стр. 13.

[538] Лэнгло Паркер, «Эуалайи», стр. 22.

[539] «Коренные племена Центральной Австралии», гл. VI; «Северные племена Центральной Австралии», гл. IX.

[540] Существует, однако, другая возможная причина поедания кланом или его вождем некоторой части пищи, которую они якобы поставляют остальному племени — а именно, что это выражает приоритетное право на своего рода собственность, от которой затем отказываются.

[541] «Тотемизм и экзогамия», IV, стр. 55-7.

[542] Спенсер и Гиллен, «Коренные племена Северной территории Австралии», стр. 324.

[543] «Тотемизм и экзогамия», III, стр. 104-5.

[544] «Элементарные формы религиозной жизни», II, гл. IX.

[545] Лэнгло Паркер, «Племя эуалайи», стр. 458, 478 и др. В Элеанба Вунда они держат правые руки, прижатыми к бокам, что А. Лэнг считал примечательным образом. Это, как говорит нам У. Э. Рот, язык жестов для обозначения болезни. («Этнологические исследования в Северо-Западном Центральном Квинсленде», стр. 90.)

[546] «Эуалайи», стр. 4-8 и 78.

[547] «Северные племена Центральной Австралии», стр. 253.

[548] Хоуитт, «Северные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 435.

[549] Хэддон, «Отчеты экспедиции в Торресов пролив», V, стр. 37, 38.

[550] У. Х. Р. Риверс, «Журнал Антропологического института», 1909, стр. 158.

[551] «Журнал Антропологического института», 1909, стр. 163.

[552] «Самоа», гл. IV, V; особенно стр. 28, 48, 62-3, 70, 75. Фиджи в некотором роде глубоко впечатлили самоанское воображение.

[553] «Меланезийцы», стр. 31.

[554] «Происхождение и развитие моральных идей», II, стр. 590.

[555] «Тотемизм и экзогамия», III.

[556] Цитируется по Тайлору, «Первобытная культура», II, стр. 244.

[557] «Тотемизм и экзогамия», III, стр. 311.

[558] О богах видов см. «Первобытную культуру» Тайлора, II, стр. 242-6.

[559] «Тотемизм и экзогамия», II, стр. 574.

[560] «Этнология района Унгава», «Американский этнологический бюллетень», XI, стр. 195. Другие примеры см. выше, гл. VIII, § 3.

[561] «Анатомия меланхолии», Часть II, Секция IV, Мем. 1, Подсек. 3.

[562] Плиний, XXV, гл. 6.

[563] Дж. Муни, «Священные формулы чероки», «Американский этнологический бюллетень», VII, стр. 323-39.

[564] Дж. Муни, там же.

[565] Плиний, XXV, гл. 11.

[566] Там же, XXV, гл. 59.

[567] А. У. Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 384.

[568] Спенсер и Гиллен, «По Австралии», стр. 339.

[569] «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 381.

[570] «Меланезийцы», стр. 199.

[571] О защите астрологии Проклом см. «Историю индуктивных наук» Уэвелла, Книга IV, гл. III, 1-е изд., стр. 298-300.

[572] Дадли Кидд, «Сущность кафров», стр. 114.

[573] А. У. Хоуитт, «Коренные племена Юго-Восточной Австралии», стр. 397-9.

[574] Я не имею в виду, что магия всегда является прямым производным здравого смысла: мы видели (гл. VI, § 5), что она иногда происходит из анимизма путем ретроградации, и (в других местах) часто из совпадений.

[575] Дадли Кидд, «Сущность кафров», стр. 134-5.

[576] Хоуз и Макдугалл, «Языческие племена Борнео», I, стр. 106.

[577] См. выше, гл. VI, § 3.

Примечание транскрибатора

Сноски были перенумерованы и перенесены в конец этой книги. В указатель была добавлена алфавитная таблица переходов. Номера страниц в указателе с пометкой «n.» ведут непосредственно к сноске, изначально находившейся на этой странице. Ссылки могут не работать на некоторых устройствах для чтения.

Были внесены некоторые незначительные исправления без примечаний, такие как пропущенная пунктуация и пропущенные номера страниц в указателе. Также были внесены следующие исправления: на странице 13 «probaby» изменено на «probably» (вероятно, гораздо раньше), 93 «critisism» изменено на «criticism» (неспособный к сравнению и критике), 224 «shephered» изменено на «shepherd» (и пастух, спящий у могилы Орфея), 348 «McDougal» изменено на «McDougall» (см. также Хоуз и Макдугалл), 350 «unscupulousness» изменено на «unscrupulousness» (беспринципность знахаря), 350 «Wiedermann» изменено на «Wiedemann» (Видеман о религии древних египтян).

В остальном оригинал был сохранен, включая непоследовательное написание, дефисы, использование заглавных букв и возможные ошибки в иностранных словах. Дополнительно: имена некоторых цитируемых авторов в оригинале писались непоследовательно, например, Кодрингтон большую часть времени писался с двумя «d». Также имя Вильхьяльмура Стефанссона (который родился как Уильям Стивенсон) писалось несколькими разными способами. Они не были исправлены. Также упомянутый Стивенсон — это другой человек. Также: указатель не проверялся на наличие ошибок, кроме тех, что указаны в списке выше.

 The Project Gutenberg eBook of The Origin of Man and of His Superstitions, by Carveth Read, M.A.