The Philippine Islands, 1493–1898

Explorations by early navigators, descriptions of
the islands and their peoples, their history and records of the
catholic missions, as related in contemporaneous books and manuscripts,
showing the political, economic, commercial and religious conditions of
those islands from their earliest relations with European nations to
the close of the nineteenth century,

Volume XXXI, 1640

Edited and annotated by Emma Helen Blair and James
Alexander Robertson with historical introduction and additional
notes by Edward Gaylord Bourne.

The Arthur H. Clark Company

Cleveland, Ohio

MCMV

Содержание тома XXXI

Предисловие 9

Historia de la provincia del Sancto Rosario de la Orden de
Predicadores (continued) Diego Aduarte, O.P.; Manila, 1640
     23

Библиографические данные 301

Иллюстрации

Титульный лист «Historia de la provincia del Santo Rosario de Filipinas», том первый, Диего Адуартэ, О.П. (Сарагоса, 1693); фотографический факсимиле с экземпляра из библиотеки Гарвардского университета 21

Карта, показывающая части Кохинхины и Филиппинских островов; фотографический факсимиле голландской рукописной карты на пергаменте (в цвете; без даты, но XVIII века), из Национальной библиотеки, Париж 177

Карта Итуя и других провинций на севере Лусона, ок. 1641 г.; фотографический факсимиле с оригинальной рукописной карты из Главного архива Индий, Севилья 289

Предисловие

Настоящий том посвящен продолжению «Historia» Адуартэ, начатой в томе XXX, — работа над которой будет завершена в нашем следующем выпуске. Представленная здесь часть охватывает период с 1596 по 1608 год в истории ордена доминиканцев на Филиппинах.

Продолжая рассказ Адуартэ о миссиях, проводимых его орденом среди индейцев Кагаяна на севере Лусона, автор подробно описывает благочестивые и набожные деяния новообращенных, а также радость и благодарность монахов по этому поводу. В 1596 году на острова приходит известие о смерти епископа Саласара в Испании. Адуартэ подробно описывает жизнь, достижения и добродетели этого прелата. Он был известен — не только на Филиппинах, но и за время долгого пребывания в Новой Испании — как друг и защитник коренных индейцев. Его образ жизни был крайне простым и суровым; он был милосерден и щедр, насколько позволяли его ограниченные средства. По натуре вспыльчивый и горячий, он приучил себя к терпению и снисходительности; а клевета злонамеренных людей лишь вызывала у него сострадание. Он был общественным деятелем и стоял во главе всех начинаний на благо общества. Ему приписывают получение королевского гранта иезуитам на содержание школы, а также основание и значительную часть пожертвований для больницы для больных индейцев.

Поездка епископа Саласара в Испанию позволяет ему получить важную помощь для своего собора и добиться разделения епархии, чтобы ее многочисленные обязанности могли выполняться более удовлетворительно; вскоре после этого он умирает в Мадриде. Во время его отсутствия епархией управляет его генеральный викарий, монах-доминиканец Кристобаль де Сальватьерра, которому посвящена глава, рассказывающая о его образцовой жизни, ценных трудах и апостольских добродетелях. Он защищает индейцев и делает многое для исправления нравов испанцев. Среди прочего, он принуждает китайцев прекратить те театральные представления, которые содержат идолопоклоннические и суеверные элементы, и обязывает испанцев отказаться от посещения этих комедий. Именно он начинает духовное завоевание региона Кагаян и отправляется в другие экспедиции; он также берет на себя руководство миссией в Батаане, пока туда не прибывают миссионеры. Перед смертью он назначает двух доминиканцев исполнять свои обязанности генерального викария, но они встречают такое сопротивление со стороны церковного капитула, что слагают с себя полномочия в пользу последнего. Далее следует биографический очерк младшего Хуана де Кастро, который был назначен на тяжелую и трудную миссию в Пангасинане. В декабре 1593 года он сопровождает посольство в Китай; на обратном пути корабль терпит крушение. Кастро удается выбраться на берег, но вскоре после этого он умирает от потрясения и перенесенных лишений.

Адуартэ с большими подробностями описывает экспедицию 1596 года в Камбоджу, в которой участвовал он сам и другой монах-доминиканец, Алонсо Хименес. Джонка Веллозо была выброшена штормом на берег, и люди, после многих лишений и страданий, переделали ее в мелкосидящее весельное судно и поплыли вдоль побережья в поисках воды и населенных мест. Когда они были доведены до крайности, они случайно нашли пресную воду и таким образом спаслись, в конце концов добравшись до форта, где стояли камбоджийские солдаты. От них испанцы узнали, что король, который был к ним дружелюбен, был изгнан узурпатором, и что один из их спутников по испанскому флоту достиг этой страны. Они присоединились к этому кораблю, а вскоре после этого, узнав, что король замышляет уничтожить их всех, и вступив в стычку с китайскими торговцами, прибывшими в Чордемуко, испанцы ночью напали на камбоджийцев и разбили их, убив узурпатора трона. Испанский командующий Галлинато прибыл и решил вернуться в Манилу, но встречные ветры вынудили их высадиться в Малакке, после того как они дважды столкнулись с врагами. Почти год спустя им удалось добраться до Манилы, не имея от своего путешествия иного результата, «кроме того, что они пострадали за Евангелие».

В 1596 году провинциалом был избран монах Бернардо де Санта-Катарина; при его правлении обращение туземцев значительно усилилось. Вскоре после этого прибыла новая группа миссионеров, большинство из которых отправились на миссию в Кагаян. В Камбодже испанские авантюристы Веллозо и Блас Руис помогли законному королю вернуть трон, и они убедили его отправить в Манилу просьбу о присылке солдат и возвращении двух монахов-доминиканцев. Луис Перес дас Мариньяс предложил совершить эту экспедицию за свой счет, и Адуартэ с Хименесом сопровождали его. Свирепый шторм разбросал корабли; корабль Дас Мариньяса был выброшен на побережье Китая, а тот, на котором плыл Адуартэ, потерпел крушение у одной из групп островов Бабуян. Он отправил весть об этом несчастье в Манилу; губернатор приказал испанцам следовать в Китай, у побережья которого они снова потерпели кораблекрушение, но нашли Дас Мариньяса, который пережил там подобное бедствие и терпел большие лишения. Адуартэ тем временем вернулся в Манилу, но весть о несчастье Дас Мариньяса достигла этого места, и губернатор Тельо отправил ему корабль с помощью и приказом немедленно вернуться в Манилу. Адуартэ сопровождал это судно. Он отправился в Кантон, чтобы получить разрешение вице-короля на возвращение Дас Мариньяса в Манилу, но там попал в руки алчного и коррумпированного чиновника, который, надеясь вымогать деньги у монаха, подверг его пыткам. В конце концов Адуартэ был заключен в тюрьму вместе с испанскими моряками, но вскоре был выкуплен китайским другом. Он совершил побег и присоединился к Дас Мариньясу; последний вернулся в Манилу, но здоровье Адуартэ было настолько подорвано, что он был вынужден остановиться в Макао. Монах Алонсо Хименес умер там в результате тягот и страданий, перенесенных в камбоджийской экспедиции; приводится очерк его жизни и добродетелей.

В 1597 году на острова прибыла еще одна миссия с епископом Бенавидесом. Промежуточный капитул доминиканской провинции был в сессии, и поэтому вновь прибывшие были распределены по нуждающимся миссиям; рассказывается о различных инцидентах в миссиях Кагаяна и Пангасинана. Приводятся биографические очерки Антонио де Сории и других миссионеров-первопроходцев. Двое из них были отправлены (1598 г.) с политико-религиозной миссией в Камбоджу вместе с испанским офицером по имени Мендоса; они были атакованы малайцами, и большинство испанцев было убито. Остальные бежали в Сиам, но были атакованы и там, с дальнейшими потерями. Среди погибших были два доминиканца и Мендоса.

На сессии капитула 1600 года провинциалом был избран Хуан де Санто-Томас. Миссии в Кагаяне были расширены вглубь страны; монахи ревностно преследовали и уничтожали любые следы идолопоклонства. На промежуточном капитуле 1602 года дом Сан-Хуан-дель-Монте за пределами города был основан как место уединения для выздоравливающих братьев ордена. В то время произошло чудесное исцеление монаха, одержимого злым духом; также из Испании прибыла большая группа миссионеров, получившая божественную помощь, чтобы избежать различных опасностей эпидемий и кораблекрушений. Этими монахами были обеспечены все монастыри провинции, а некоторые даже отправились в Японию. Адуартэ объясняет причину, по которой доминиканские миссионеры были призваны в эту страну, и описывает их первое поселение, которое находилось в Сацуме.

В 1603 году новый король Камбоджи попросил правительство Манилы прислать солдат и миссионеров. Были отправлены три доминиканца с несколькими солдатами в качестве охраны и письмами к королю. Их хорошо приняли, но двое из них умерли, а фракции в этой стране и непостоянство туземцев побудили оставшегося монаха вернуться в Манилу. В апреле 1604 года произошел великий пожар в Маниле, а осенью того же года — восстание и резня китайцев в городе и его окрестностях, что было подробно описано в предыдущих томах.

На капитуле 1604 года провинциалом был избран монах Мигель де Сан-Хасинто, и было принято несколько новых церквей в языческих общинах. Они были обеспечены служителями из новой группы, прибывшей в том же году из Испании. Дается некоторое описание путешествия этих монахов с его тяготами и опасностями, среди которых было нападение на них враждебных индейцев на острове Гуадалупе, в результате которого шесть монахов были убиты, а трое ранены. Многие из этих новых миссионеров были отправлены на миссии в Кагаян — некоторые к индейцам итаве, которые считались испанцами свирепыми и неукротимыми (некоторые из испанцев, угнетавшие туземцев, были ими убиты), пока «святое Евангелие, проповедуемое доминиканскими монахами, не превратило их из кровожадных волков в кротких овец». Адуартэ заявляет, что таким образом были достигнуты удивительные результаты, сделавшие этих индейцев нравственными и послушными, и достигнуто это было исключительно добротой и мягкостью. Индейцы даже согласились сменить места жительства на миссионерские редукции. Отцы были почти истощены этими задачами, и один из них умер, но их ободряли удивительные результаты их труда и чудеса, которые даровал им Господь.

Адуартэ представляет длинный биографический очерк архиепископа Бенавидеса, непосредственного преемника Саласара. Он был выдающимся человеком в Испании, как в качестве студента, так и в качестве преподавателя. Прибыв на Филиппины, он немедленно взялся за изучение китайского языка, чтобы иметь возможность служить людям этой нации, прибывающим в Манилу, и основал там больницу для бедных больных китайцев. Бенавидес отправился в Китай (как было рассказано ранее), а затем в Испанию. Там он оказал большую услугу, опровергнув распространенное мнение о том, что завоевание должно предшествовать обращению и что солдаты должны расчищать путь для миссионеров. Он также добился отзыва папского бреве, разрешающего епископам посещать монахов, окормляющих индейцев, так же, как если бы они были приходскими священниками; и выполнил другие важные дела, особенно в пользу индейцев, завоевав высокое мнение о своих способностях, здравом суждении и добродетели. Вернувшись на острова, Бенавидес взял на себя управление епархией Нуэва-Сеговия, где он ревностно трудился для нравственного исправления испанцев, но прежде всего для защиты индейцев от испанской алчности. После смерти Саласара Бенавидес взял на себя управление вакантной кафедрой и в конце концов был назначен архиепископом, но его образ жизни всегда оставался таким же простым и суровым, как у самого бедного монаха, и весь свой доход он тратил на милостыню. Перед смертью он завещал то немногое, что имел, своим братьям для основания колледжа в Маниле. Представлены биографические очерки других монахов. Один из них, Хасинто Пардо, умер внезапно, как предполагается, от яда, данного ему враждебными индейцами. Другой, Хуан де ла Крус, был выдающимся лингвистом.

В 1605 году папское бреве (полученное иезуитами) запретило любому монаху отправляться в Японию иначе как через Индию, но три года спустя оно было отменено. В промежутке это доставило монашеским орденам много хлопот; кроме того, Япония была сильно дестабилизирована и встревожена различными политическими делами. В 1606 году в Маниле был проведен промежуточный капитул, на котором монахам ордена было предписано собирать материалы (которыми воспользовался Адуартэ) для истории доминиканской провинции. Великая победа Акуньи на Молуккских островах, произошедшая примерно в то время, приписывается заступничеству Богоматери Розария, к которой доминиканцы питают особую преданность; в армии Акуньи было основано братство в ее честь, и захваченный город был посвящен ей. В том же году из Испании прибыла еще одна группа монахов; один из них умер, не доехав до Манилы. В это время доминиканская миссия была основана в провинции Хидзэн, Япония.

В 1605 году миссия в Пангасинане была расширена до деревни Манаоаг, расположенной дальше вглубь страны, и «в течение нескольких месяцев в деревне не осталось ни одного язычника». Также был обращен вождь соседней деревни, с которым произошло чудо. В 1607 году в Кагаяне были основаны две новые церкви. В Нальфотане индейцы под предводительством своего выдающегося вождя построили церковь еще до того, как к ним был отправлен миссионер; и все процветало, пока жрица старых идолов не настроила людей против новой веры, и жители деревни не ушли в горы. Позже они сожгли церковь, но добрый вождь спас жизнь миссионеру. Еще одно восстание произошло в той провинции, вызванное жестокостью одного энкомендеро. Из Манилы были отправлены войска; их командир обнаружил, что у индейцев были причины для восстания, и отправил жителей Нальфотана домой вместе с их пастором. Эта миссия процветала, и вождь был ее главной опорой при жизни — эту роль долго продолжала исполнять его благочестивая сестра.

Провинциалом, избранным в 1608 году, стал Бальтасар Форт. Приводится некоторое описание преследований христиан в Японии; они были изгнаны из Сацумы, но многие нашли убежище в Нагасаки. Доминиканцы многого достигли в Хидзэне. Они также расширили свою миссионерскую деятельность среди диких горцев северного Лусона, собирая многие разбросанные поселения в более крупные деревни и обращая многих их языческих жителей. В Итуе они попытались открыть миссию, но францисканцы заявили, что это их территория; доминиканцы уступили, но с сожалением наблюдали, как вскоре после этого эти индейцы были брошены своими францисканскими учителями. В 1609 году генерал их ордена приказал провинциалам миссионерских провинций ежегодно отчитываться о работе и достижениях миссионеров, с информацией о численности и состоянии ордена в каждой провинции. В том же году умерло несколько монахов, о которых представлены биографические очерки. Один из них, Педро Родригес, оказал особую и выдающуюся услугу в больнице для китайцев в Маниле.

Редакторы

Август 1905 г.

Historia de la Provincia del Sancto Rosario de la Orden de Predicadores

(Продолжение)

Диего Адуартэ, О.П.; Манила, 1640 г.

Источник: Переведено с экземпляра вышеуказанной работы, находящегося во владении Эдварда Э. Эйера, Чикаго.

Перевод: Выполнен Генри Б. Латропом из Висконсинского университета. Настоящий выпуск охватывает стр. 167–384 первой книги «Historia» (которая будет завершена в томе XXXII).

История доминиканской провинции Святого Розария

Монах Диего Адуартэ, О.П.

(Продолжение)

Глава XXXVIII

Успехи, достигнутые индейцами этой провинции в добродетели, и их посещение таинств

Даже если бы монахи в этой провинции Нуэва-Сеговия не сделали ничего иного, кроме как положили конец или предотвратили столько грехов идолопоклонства, которые эти индейцы совершали каждый день и каждый час, поклоняясь дьяволу и воздавая ему суеверное почтение всеми способами, которые уже были описаны, это было бы величайшим служением Господу, Которому все подобные действия прямо оскорбительны. В этих идолопоклоннических актах у Него отнимается Его честь, а Его божественное верховенство низвергается и отдается Его злейшему врагу. Предотвратить одно из этих оскорблений Бога было бы гораздо более заслуженным делом, чем предотвратить любое убийство, ибо последнее является прямым оскорблением только человека, в то время как идолопоклонство направлено непосредственно против Бога и отнимает у Него Его божественную честь, которая гораздо ценнее жизни человека. Если это правда, то как велика заслуга того, что удалось предотвратить бесчисленные акты идолопоклонства, совершавшиеся ежедневно этими индейцами, и положить конец множеству грехов, следовавших за этим одним — постоянным войнам, убийствам, грабежам, пьянству, превосходящему всякую меру, развратным действиям и всем другим порокам, которые совершались, — при этом правители этих людей нисколько не заботились о них и не наказывали их, кроме случаев, когда они лично были обижены. И делали они это не из рвения к справедливости, а как свой личный акт мести, так что они грешили больше в чрезмерности наказания, чем преступники грешили в проступках, за которые их наказывали. Теперь всем этим бедам пришел конец в результате проповеди монахов, к великой славе Божьей. Следовательно, если бы они не сделали ничего больше, то и тогда служение, которое они тем самым совершили и продолжают совершать для Творца всего сущего и всеобщего Господа, было бы поистине великим. Но это было не все; ибо когда эти злые ростки были вырваны, в сердцах этих индейцев были посажены противоположные добродетели. С помощью Господа они так скоро начали приносить цветы и плоды, что первый епископ этой провинции, дон монах Мигель де Бенавидес, святой и ученейший прелат, написал Его Святейшеству Клименту VIII, который в то время управлял церковью, следующий отчет, в котором он дает верный отчет об основании своего епископства с той точностью, к которой его обязывали его должность и достоинство. «Эта провинция», — говорит он, — «очень нова в проповеди Евангелия, ибо прошло всего три года, как в ней появились служители ордена Святого Доминика. До того времени в месте, где жили испанцы, время от времени можно было увидеть священника. Что касается проповеди индейцам, то о таком не было и речи. Эта провинция находится очень близко к Великому Китаю, будучи удаленной от него менее чем на семьдесят лье; так что теперь вера Господня, кажется, приближается к их могущественному и великому королевству. Коренной народ провинции — очень энергичный, и испанцам стоило многих усилий и жизней многих людей, чтобы покорить его. Как только орден Святого Доминика пришел в этот регион, они немедленно отправились жить среди индейцев; и они построили свои церкви и дома, которые были больше похожи на хижины, построенные на два дня. Они нанимали для них очень мало рабочих и не имели ни учителя, ни подмастерьев. Индейцы скорее умерли бы, чем допустили их в свои деревни (да и так с этим были некоторые трудности), если бы добрая слава тех, кто был в Пангасинане, не достигла и этих индейцев, которые таким образом узнали, как монахи относятся к индейцам, словно они их собственные дети, и защищают их от тех, кто их обижает. Когда они начали рассматривать образ жизни, которому следовали монахи, их терпение и труды, их отказ от мясной пищи, их частые посты, непрестанные молитвы, великую бедность — ибо бедность ордена Святого Доминика здесь очень велика — и ту кротость и любовь, с которыми они относились к туземцам, Богу было угодно, чтобы в тех деревнях, где есть миссионерствующие монахи, все жители пожелали стать христианами. Они не только стали очень набожными по отношению к Богу, но и очень дружелюбными к испанцам; таким образом, монахи принесли мир и безопасность туда, где их раньше не было. В результате в регионах, где раньше были необходимы солдаты и гарнизоны, теперь их нет, и страна очень мирная. Каждый вечер мужчины собираются вместе и читают молитвы перед крестом, который обычно устанавливается на площади деревни, женщины делают то же самое отдельно в другом месте. Крещения в языческих деревнях постоянно увеличиваются, в то время как те, для кого не хватает миссионеров, просят о них всем сердцем и так желают стать христианами, что мы должны поэтому возносить благодарность Богу. [Некоторые вожди пригласили миссионеров в свою деревню, говоря, что все они желают стать христианами. Один испанец, который командовал в деревне, где они строили церковь, приказал солдатам помешать работе, что могло повредить его личным интересам; но вскоре все эти люди ужасно погибли. Отцы изгоняют дьяволов из тех, кто ими одержим. Только из-за нехватки миссионеров вся страна не заполнена церквями.»

Отчет очень короткий, и поэтому нам необходимо расширить его, используя отчеты самих основателей и первых миссионеров. В дополнение к тому, что уже было сказано, они сообщают следующее. Как ни велик был труд по выведению этих душ из тьмы к свету, они пришли к пониманию своих обязанностей, поклоняясь Господу с великой преданностью и регулярно посещая Его святые таинства. Они выходят за рамки заповедей Божьих и Его церкви, совершая дополнительные дела благочестия — особенно женщины, ибо им легче прийти к наставлению и легче исполнять то, что им говорят, так как они менее заняты, чем мужчины, вещами, отвлекающими их умы и мысли. Некоторые из них настолько набожны, что всегда ходят в присутствии Божьем, не делая ничего без внутренней молитвы к Нему. В Туларе, или Абулуге, деревне с более чем тысячей жителей, в которой было больше причастников, чем в других деревнях, монахи учили многих из них стараться каждый день размышлять о некоторых тайнах розария. Это было упражнение, которому первый основатель провинции, отец монах Хуан де Кастро, был очень предан и в котором многие из его учеников и подданных последовали за ним. Таким образом, эти индейцы день за днем размышляют об одной за другой из пятнадцати тайн розария. Другие индейцы откладывают часть своей ежедневной пищи на благотворительность. Достижение этих результатов требует от служителя много труда, обучения, помощи, настойчивости и молитвы; ибо без этого они сами по себе могут сделать очень мало или ничего, не имея книг или какого-либо другого руководства, чтобы направлять их. Как бы то ни было, индейцы удивительно продвинулись — посещая и заботясь о своих больных, особенно когда они бедны; принимая дисциплину по ночам в своих домах; постясь сверх того, что от них требуется; посещая церкви; и вознося свои молитвы на рассвете и в сумерках. Были среди них те, кто в самом начале своего христианского пути ходил по полям в поисках маленьких детей бедных людей, которые не могли отнести их в город; и, принося их для крещения, они выступали в качестве их восприемников, делая им впоследствии подарки в виде пеленок или чего-то подобного. Какими бы тяжелыми ни были труды монахов, радость в них еще больше.

Очень большая трудность была найдена поначалу в том, чтобы побудить индейцев исповедоваться. Они считали постыдным для себя сообщать исповеднику обо всех злых вещах, которые они сделали и подумали, и они также боялись дать монахам власть досаждать или винить их посредством их исповеди. «Когда дюжина человек собралась для своей первой исповеди, не было ни одного, кто хотел бы начать, ибо каждый желал, чтобы другой сделал попытку. Наконец отцы вызвали индейца, который приехал из Пангасинана и который дольше был христианином и был лучше знаком с отцами. Индейцы задали ему много вопросов по этому поводу, на все из которых он хорошо ответил, сильно ободрив их; он сказал им, что в его стране христиане исповедуются без каких-либо злых последствий. Наконец одна индейская женщина, более смелая, чем остальные, решилась пойти на исповедь туда, где отец терпеливо ждал в церкви — вверяя это дело Богу всем своим сердцем, потому что было очень ясно, что колебание индейцев было из-за страха, который они чувствовали. Она исповедалась, ушла очень довольной и, вернувшись к остальным, рассказала им, что произошло. Они задали ей тысячу новых вопросов, особенно о том, сердился ли отец, когда она рассказывала свои грехи, и ругал ли он ее. Она ответила «Нет», и что, напротив, он отнесся к ней очень любезно и с любовью; поэтому они все решили исповедаться и начали это от всего сердца.» Так они приходят теперь и исповедуются; и в общем нет необходимости вызывать их, ибо они опережают исповедников и иногда даже просят, чтобы их исповеди были выслушаны в качестве епитимьи. Они проявляли величайшую веру и искренность в своих исповедях, стремясь примириться со всеми своими врагами перед тем, как исповедоваться. Монахи обычно поощряли их исповедоваться в день их святого покровителя; и одна индейская женщина, названная в честь святой Анны, не хотела исповедоваться в день этой святой. Когда отец спросил ее о причине, она ответила, что у нее была ссора с одной из соседок и что они не разговаривали друг с другом; и она умоляла отца примирить их. После того как он сделал это, она очень охотно исповедалась. Часто случается, что человек, обвиняемый в суде, отрицает обвинение, и что монах не может добиться от него ничего другого; в то время как на исповеди тот же человек ясно обвинит себя в том же проступке, который он ранее отрицал, и будет отрицать снова, если тот же вопрос будет задан ему на другом разбирательстве. Нередко случается, что если они питают какую-либо неприязнь к монаху или сказали что-либо против него, они исповедуются именно этому человеку, рассказывая ему о неприязни, которую они чувствовали к нему.

Глава XXXIX

Преданность, с которой эти индейцы подходили к святому причастию, и некоторые события, которые приносят много славы Господу.

[Поскольку святейшее таинство Евхаристии — это столь высокая и трудная вещь для обучения людей, чье языческое состояние делает их противниками столь возвышенных идей, монахи в этом регионе тратят много усилий на обучение индейцев этому высшему таинству.] Поначалу к причастию допускались лишь немногие и очень тщательно отобранные лица, согласно постановлению провинциального собора в Лиме, подтвержденному Апостольским Престолом, который в Акте II, главе 20, говорит: Precepit sancta sinodus parochis, ceterisque Indorum praedicatoribus, ut saepe ac serio, de fide huius mysterii eos instituant; и позже: Quos autem parochus, et satis instructus, et correctione vitae idoneos iudicaverit, iis saltem in paschate, Eucharistiam administrare non praetermittat. Это правда, что индейцы этих регионов обладают гораздо большими способностями, чем те из Перу, о которых говорил этот собор; однако, поскольку они были так новы в вере и так плохо приспособлены своими древними обычаями к этому высшему таинству, святое причастие не дается им без разбора на Пасху, а дается тем, кого служитель считает должным образом подготовленным. Вначале требовались большее внимание и осторожность. Поэтому, после того как они были тщательно наставлены в таинствах веры и, в частности, в доктрине этого святого таинства, и когда они проявляли желание принять святое причастие, их проверяли на предмет их жизни, привычек и репутации, призывая для дачи показаний самых достойных доверия свидетелей в деревне. Если они оказывались подготовленными, их допускали к этой высшей трапезе, к этому святому столу. За неделю до причастия, если они не были заняты — а они обычно оставляли свои занятия для этой цели — они ходили в церковь и слушали духовные наставления каждый день. [В эти дни они готовились с помощью более чем обычных молитв и вставали в полночь, чтобы молиться и принимать дисциплину. Если они были женаты, они разделяли свои постели по крайней мере накануне и в день причастия. Многие из мужчин ходили в монастырь и следовали часам вместе с монахами. В день принятия причастия они следовали тем же обычаям, что и члены нашего ордена, посвящая весь день Богу и соблюдая в нем тишину, которую мы соблюдаем в наших монастырях в день, когда причащаются те монахи, которые не являются священниками. Их учили говорить что-то после мессы, чтобы воздать благодарность Господу; ибо поскольку они не умеют читать и не имеют книг, служители должны учить их всему подобному — особенно вначале, ибо впоследствии многие из них учат других. В то же время они принимают то, что говорит им служитель, с большим уважением. Многие необычайные примеры благочестия были продемонстрированы причастниками.] В деревне Пата был индейский вождь, человек большой доблести, по имени дон Франсиско Иринган, о котором несколько раз упоминалось. Будучи там губернатором, он принимал в своем доме испанца, который проезжал мимо. Он относился к нему любезно и развлекал его, как мог. Гость, не довольствуясь этим, попросил его найти индейскую женщину, чтобы он мог переспать с ней; и дал ему несколько безделушек, чтобы вознаградить ее. Но индеец отказался принять их и сделать то, о чем просил испанец, сказав, что это грешно и что никто не должен делать такую вещь, тем более причастник. Это был ответ, которым старый христианин должен был быть приведен в замешательство и который должен был заставить его исправить свои желания; но этого не произошло; напротив, он разозлился на ответ и пригрозил избить индейца палкой, если тот не сделает то, что ему велено. Индеец повернулся спиной и, склонив голову, сказал: «Избейте меня палкой, сколько вам угодно, ибо я не собираюсь делать то, о чем вы просите». Испанец был настолько невоздержан и невежлив, что выместил свой гнев на нем и избил его палкой, индеец же переносил это с великим терпением, как будто он получил от Бога не только веру в Него, но и силу страдания, потому что он отказался оскорбить Его. Это благодать, которую Апостол восхваляет, призывая филиппийцев высоко ценить ее; и теперь она была найдена у филиппинского индейца. Индеец, который пострадал от этого, был человеком, который мог бы нанять адвокатов против того, кто его обидел, хотя он был один; и, если бы он позвал своих последователей, они бы разорвали испанца на куски. Но, поскольку он был причастником, он не хотел быть соучастником греха испанца, не хотел мстить; и даже не хотел воспользоваться справедливой защитой, как было сказано в совете Павла, процитированном выше, Non vos defendentes carissimi [т.е. «Не защищая себя, возлюбленные»]. В другом случае, когда этому же индейцу было нанесено великое оскорбление, монах утешил его и ободрил к терпению. Индеец ответил: «О отец, как было бы хорошо, если бы мы все служили Богу с истиной. Если бы это было так, то та несправедливость, которая была причинена мне, не была бы совершена. Если бы это случилось во дни нашего язычества, этого было бы достаточно, чтобы я и мои последователи начали войну не на жизнь, а на смерть против этого города; но теперь, когда мы христиане, терпение!» Он не сказал больше ничего и не произнес ни слова негодования, но пропустил свои страдания и стерпел оскорбление, хотя чувствовал его остро и стыдился (хотя и очень по-христиански). Таким образом, он доказал, что его добродетель была стойкой, потому что такой удар не мог сокрушить ее. Была одна бедная индейская рабыня, которую испанец, причастившийся несколько дней назад в той деревне, попытался изнасиловать. Она оказала ему решительное сопротивление; и, словно в ужасе от отсутствия уважения, которое он своими действиями проявил к Господу, Которого он принял, она сказала ему: «Как это так, будучи причастником, вы смеете совершать такой грех?» Таким образом можно увидеть, как некоторые из новых христиан превосходят других, старых в вере, превосходя их в добродетели, преданности и страхе Божьем. [В деревне Маси, которая находится недалеко от той, о которой мы говорили, был индеец, причастник, фискал церкви, который жил безупречной жизнью. Его звали Себастьян Калелао. Его посеянный рис не взошел из-за засухи; но в ответ на его молитвы Бог послал дождь, так что его урожай был спасен. В Пилитане была индейская женщина по имени Исабель Пато, верная христианка. Когда она собиралась принять напутствие, священник обнаружил, что Господь опередил его. Другие чудеса и примеры добродетели были продемонстрированы среди этих индейцев.] Некоторые индейские женщины обвиняли себя в том, что ели буйо в постные дни, но не по пятницам. Когда исповедник спрашивал их, постились ли они в другие дни, кроме пятницы — ибо индейцы не обязаны поститься в другие дни Великого поста — они отвечали, что постились весь Великий пост, совершая эти посты как дела благочестия; ибо святой Апостольский Престол освободил их от этого поста из-за их слабости и скудности их пищи. Когда монахи думали, что это чрезмерно, и говорили им, что они не могут делать так много, они отвечали, что по милости Божьей они могут это делать, так как они уже постились в течение всего Великого поста в предыдущие разы. Буйо — это ароматный лист, по форме напоминающий лист плюща, который индейцы привыкли жевать с чем-то вроде дикого желудя и небольшим количеством извести. Даже некоторые испанцы в этой стране очень часто используют его, хотя они не глотают его, так что только сок достигает желудка; он укрепляет желудок и сохраняет зубы. Держать немного буйо во рту, если их было немного, не нарушило бы их пост; но, несмотря на все это, эти индейские женщины делали из этого проблему в свои посты из чистого благочестия и совершенно добровольно. [Видения демонов часто встречаются среди индейцев. Одно из таких произошло в части этой провинции под названием Итабес, которую орден взял под свое попечение в 1604 году. Упомянутый индеец имел видение демонов, изгнанных людьми, которых он не знал, но которые были одеты в белое под черными плащами. Это было то, чего индеец никогда не видел, потому что монахи редко носят свои плащи в индейских деревнях, надевая их только тогда, когда выходят на кафедру проповедовать. В то время христиан там было так мало, что проповеди произносились не с кафедры, а с сиденья, и плащ для этой цели не надевался. Ужасающие видения анито привели отца дона Франсиско Тулиау к крещению. В Камаланиугане отец монах Гаспар Сарфате изгнал нескольких демонов, которые мучили индейских женщин.]

Глава XL

Великое утешение, которое монахи обычно чувствовали в своем служении как при жизни, так и при смерти

[Несмотря на страдания монахов в этом регионе — жару, чуждость, тоску по дому, бедность их жизни — они испытывали великую радость в своей работе. Анитеры, или жрицы дьявола, которые стали христианками, часто говорили им, что как только они приходили в языческие деревни, дьявол покидал дома, в которых ему поклонялись, которые были жалкими лачугами. Им снилось, что они видели своих анито в образе карабао, или буйволов, и черных людей; и что они также сильно страдали в такие времена, потому что дьявол был настолько их владельцем, что он входил в них видимым образом — одна из них, которая была госпожой остальных, говорила, что он входил в нее в образе тени и таким образом давал свои оракулы. Анитеры были, как говорили индейцы, вне себя и лишались рассудка в такие моменты. Многие чудеса совершались отцами, и они испытывали великую радость от чудес, которые Господь показывал им, позволяя им спасти святым крещением детей и других, кто был при смерти, от вечного проклятия. Епископ Нуэва-Сеговии, дон монах Диего де Сория, написав своему большому другу, отцу монаху Бернардо де Санта-Каталина, или Наварро, 24 марта 1608 года, сказал, что когда они приехали из провинции Илокос, их задержали в порту на две недели из-за такого сильного шторма, как если бы они были в самой Сеговии, и что они много страдали в дороге; но что теперь они чувствовали себя утешенными тем, что нашли в провинции, которая была идеальной картиной Пангасинана. Он сообщил, что в горах Фотол и Аламонаг они конфирмовали более шестисот индейцев; и что даже маленькие мальчики и девочки знали определение таинства конфирмации. Он сообщает, что монахи провинции очень гармоничны, особенно те, кто приехал из колледжа Алькала, в который они намерены отправить золотую чашу стоимостью в тысячу песо, надеясь, что колледж может оплатить ее миссионерами, что не будет симонией. Он продолжает, что он был три дня в деревне и что они уже конфирмовали восемь или девять тысяч индейцев. Чаша из золота была отправлена, но так и не достигла места назначения. Его замечания по поводу колледжа Алькала связаны с тем, что несколько монахов, прибывших в различных экспедициях, были предоставлены этим колледжем. Среди них были одни из самых преданных миссионеров — например, сам епископ, отец монах Бернардо де Санта-Каталина и отец монах Хуан Кобо. Отчет этого отца вполне может быть дополнен отчетом отца монаха Франсиско де Сан-Хосе, или Бланкаса, который писал из этой провинции Нуэва-Сеговия отцу провинциалу, отцу монаху Мигелю де Сан-Хасинто. Его письмо полностью приведено Адуартэ; суть его заключается в следующем: «Я видел своими глазами кое-что из того, о чем читал в письмах вашего Преподобия относительно великой нужды в служителях здесь и желания людей иметь их. Мы нашли жителей добрыми и мирными, и они были рады видеть нас. Когда мы высадились в одной из языческих деревень по пути, некоторые дети побежали целовать наши скапулярии. Некоторые мальчики бежали перед нами, читая молитвы очень хорошо, не потому, что их учили, а потому, что они подхватили их от пары наших мальчиков, которых они видели несколько раз. И все же, несмотря на все это, они будут потеряны и прокляты из-за нехватки монахов. Жена губернатора этой деревни была очень больна; и желая умереть христианкой, она велела отнести себя в деревню Пиа, которая является христианской деревней примерно в дне пути от ее собственной. Отец монах Педро был в Пипиге, деревне неподалеку, в то время, так что он успел крестить ее». В другом письме тому же провинциалу он сказал: «Ваше Преподобие могло бы увидеть здесь сегодня утром компанию стариков, изучающих доктрины христианства; другую — девушек; другую — замужних женщин; другую — маленьких мальчиков, воздающих хвалу Богу, как хоры ангелов, провозглашающих Его учение и изучающих его, чтобы подготовиться к крещению». Отец монах Хасинто де Сан-Херонимо, который все еще жив, пишет письмо своему другу в Новую Испанию, которое датировано последним днем праздника Воскресения в 1607 году. Оно по существу таково: «Я в настоящее время в провинции Нуэва-Сеговия, в великом счастье видеть желание людей стать христианами. Наша бедность и бескорыстие заставили их иметь к нам большое доверие. Я бы не променял свою долю ни на какую другую в мире, несмотря на суровость нашей жизни здесь». Тот же отец написал другое письмо другу в Манилу следующего содержания: «В этой деревне более четырех тысяч душ, не восьмая часть которых являются христианами, хотя все желают стать таковыми. В Великую субботу трое из нас крестили шестьсот человек». Дата этого письма была 2 апреля 1607 года. Хотя этот отец был недолго в провинции, он уже выучил достаточно языка для таких великих результатов и мог радоваться плодам своих трудов. Из всего этого ясно, что миссионеры в этом регионе, занятые служением душам, не нуждаются в Испании или чем-либо испанском для своего комфорта, кроме товарищей, чтобы помогать им в работе. Поскольку нет правила без исключения, это должно быть так и в этом случае; но если какой-либо миссионер несчастлив здесь, это обычно потому, что он не выполнил свои обязательства и стал теплохладным в своих молитвах. Те, кто может говорить на языке и тем самым обращать души, счастливы в своей работе; и те, кто не может выучить язык, должны, соответственно, быть несчастны. Но Господь не настолько беден, что будет достаточно показано письмом отца монаха Гарсии де Ороса, написанным из Нуэва-Сеговии брату в Манилу: «Хотя мне говорили, что я буду очень несчастен и обескуражен трудностью изучения языка, и хотя я нахожу, что это очень трудно для меня из-за моего возраста и отсутствия памяти, я не безутешен; потому что просто быть в компании с отцом, который является мастером языка, и выступать в качестве его исповедника, будет великим служением нашему Господу. Этот регион приятный, и мое здоровье здесь хорошее в течение зимы, которая длится с начала октября по март. Он напоминает климат Валенсии в тот же период, имея прохладные и свежие ночи. Большая часть страны очень открыта, а горы не высокие и не скалистые. Некоторые из монастырей находятся на берегу моря; другие — на берегу полноводной реки, по которой плавают на каноэ на расстояние шестидесяти лье вверх по реке. Никто не достиг ее истока или не знает, где находится родник». Счастье миссионеров в их работе будет ясно из того, что было сказано. В результате того, что они прожили преданную жизнь, они умерли счастливой смертью, радуясь своей твердой надежде, что они идут наслаждаться Господом, Которому они служили и ради Которого они оставили своих родителей, родственников, родные земли и покой, которым они могли бы наслаждаться в Испании.]

Глава XLI

Слуга Божий, дон монах Доминго де Саласар, первый епископ Филиппин

С кораблями, прибывшими на эти острова из Новой Испании в 1596 году, пришло печальное известие о кончине их отца и первого епископа, дона монаха-доминиканца Доминго де Саласара. Это была одна из величайших утрат, которую они могли понести в то время, ибо в его лице они потеряли любящего отца и самого верного защитника. Ради их защиты он, не колеблясь, отправился в долгое и опасное путешествие в Испанию, причем сделал это в свои преклонные годы, когда почтенный возраст мог бы избавить его от столь чрезмерных трудов. Но пламенная любовь к своим овцам не позволяла ему искать оправданий, когда он видел, что они находятся в столь великой нужде, как в то время. В этих краях не было места, откуда он мог бы получить помощь для них, да и из Испании он не смог бы ее добиться, если бы не отправился туда лично, ибо испробовал все иные средства. Он посылал прокуратора, писал самые настоятельные письма и на опыте убедился, что они не приносят желаемых результатов. Словом, эти острова лишились пастыря и святого епископа; и когда сказано это, сказано все. Орден Святого Доминика, столь недавно утвердившийся на этих островах, понес величайшую утрату в этом общем горе, ибо имел в нем отца и брата, который любил его нежнейшей любовью, и постоянного благодетеля, который, будучи крайне бедным, казался богатым и щедрым в тех благах, что даровал ордену. Без них ордену пришлось бы нелегко, ибо монахи прибывали как апостольские проповедники, в величайшей бедности и в острой нужде в поддержке, которую они всегда получали от этого благочестивого епископа. Дон монах-доминиканец Доминго де Саласар родился в Ла-Риохе в Кастилии и принял постриг в прославленном монастыре Сан-Эстеван в Саламанке, где был современником тех, кто впоследствии стал знаменитыми профессорами богословия в этом прославленном университете — отцов-магистров монаха-доминиканца Доминго Баньеса и монаха-доминиканца Бартоломе де Медины. Монах-доминиканец Доминго де Саласар не уступал им в учености, но сердце его больше стремилось к святости, нежели к знаниям; и посему он пожелал отправиться в провинцию Сантьяго-де-Мехико, которая, казалось, возродила первоначальную строгость времен нашего отца святого Доминика. Когда он прибыл в Мехико, хотя он и желал трудиться среди индейцев, приказы начальства не позволили ему этого, и он стал преподавателем, а в конечном итоге — магистром богословия, высшей степенью, которой можно достичь в ордене. Добродетель его была такова, что за все время пребывания в Новой Испании (а именно сорок лет) он ни в чем не нарушил наших священных уставов. Как сказал один из пап, монах, который так следует уставам нашего ордена, сделал достаточно, чтобы быть канонизированным. Когда указания начальства наконец позволили ему дать волю своему желанию, он посвятил себя миссионерской работе среди индейских племен в провинции Вахака. Он глубоко страдал от каждой несправедливости, которую испанцы чинили индейцам; и страдания его удваивались оттого, что он не мог исправить эти обиды. Однако он делал все, что мог, для тех, кто находился под его опекой, утешая их и призывая к терпению; и немалое утешение для несчастных — видеть, что есть кто-то, кто жалеет их и сочувствует их страданиям. Отец монах-доминиканец Доминго был столь полон желания трудиться во имя Господа, что присоединился к экспедиции во Флориду, разделяя с преподобным монахом-доминиканцем Доминго де ла Анунсиасьон все тяготы, которые тот переносил, и чувствуя их тем острее, что не мог совершить те обращения, на которые надеялся среди тех индейцев. Перед началом пути он попросил настоятеля благословить все воды ручьев и рек, из которых ему предстояло пить, дабы не нарушить устав, предписывающий нам не пить без разрешения и благословения. Нехватка пищи, от которой они страдали, была такова, что они были вынуждены варить кожаные ремни своих шлемов и других частей доспехов, чтобы хоть чем-то поддержать жизнь или немного отсрочить смерть. Когда этот запас истощился, они ели коренья и кору диких деревьев. В этом путешествии Богоматерь Розария явила свою милость отцу монаху-доминиканцу Доминго, удивительным образом помогая ему в нескольких случаях. Однажды она позволила ему спасти жизнь бедного солдата, приговоренного к смерти, а однажды даровала ему благодать переменить сердце человека, намеревавшегося совершить самоубийство. Хотя он желал посвятить себя работе среди индейцев, приказы начальства и обет послушания вынудили его принять несколько почетных должностей в провинции Мехико, став приором и викарием-провинциалом, а затем и главным консультантом Святого официя; но он оставлял эти должности, как только мог, чтобы посвятить себя работе, которую предпочитал, среди туземцев. Он провел тридцать восемь лет, трудясь ради этих бедных людей, обучая их и защищая от несправедливости. Однажды начальство отправило его в Испанию по важным делам, связанным с миссиями среди индейцев. Там он столкнулся со многими трудностями, ибо против него выступили влиятельные интересы и большие богатства; и однажды нунций Его Святейшества, которому он жаловался, приказал ему не посещать дворец. Но, хотя он и не достиг цели, ради которой отправился в путь, он произвел большое впечатление на Его Величество, который назначил его первым епископом Филиппин. Его Величество питал особую привязанность к этим островам, поскольку их обращение началось в его время и по его инициативе. Поскольку они получили свое имя от его имени, он пожелал также собственноручно дать им епископа. Он выбрал человека, чья ученость, добродетель и глубокое рвение к благу и защите индейцев делали его достойным быть отцом и первым пастырем земель столь новых и столь удаленных от присутствия их короля. В таких краях несправедливости, которые сильные мира сего чинят слабым, легко могут быть большими и многочисленными, чем в других местах; поэтому им был нужен доблестный защитник, сильный пастырь и наставник, чтобы противостоять великим трудностям, которые всегда встречаются при новых завоеваниях. Поначалу отец монах-доминиканец Доминго не решался принять епископство и советовался с учеными и способными монахами. Все они советовали ему принять его, как бремя весьма тяжкое, но такое, в котором он мог бы сослужить великую службу Богу и принести большую пользу индейцам. Они полагали, что, став епископом индейцев, он сможет лучше помочь им в великих страданиях, которые, как следовало ожидать, им придется перенести, подобно тому как их переносили все недавно завоеванные народы. Эти страдания он видел и оплакивал, когда прибыл в свое епископство; и он стремился исправить их настолько, насколько мог. Он принял этот сан ради труда и изгнания, которые тот ему сулил, хорошо зная, что не стоит ожидать от него ни почестей, ни выгоды. В то время он стремился взять с собой монахов своего ордена, чувствуя, что они будут ближе к нему и будут связаны с ним большими обязательствами; и что таким образом они помогут ему нести его бремя. Его Величество даровал их ему, и они достигли Мехико, но здесь многие из них умерли или заболели, так что у него остался лишь один спутник, отец монах-доминиканец Кристобаль де Сальватьерра, который был удивительно полезным помощником и весьма помогал ему в управлении епископством, а также во всем остальном, что требовалось сделать; а эти дополнительные обязанности были ни легкими, ни приятными. Он отправился в город Манила и построил там свою кафедральную церковь, назначив пребенды и устроив все необходимое для службы в соборе — хотя и скудно, ибо у него не было церковных доходов, а королевские доходы на этих островах были весьма малы. Он нашел свою паству подобной овцам без пастыря и стремился собрать их вместе и привести к порядку; но, поскольку они привыкли жить без контроля, они восприняли его усилия весьма дурно. Некоторые из них вовсе вышли из повиновения, а один дошел до того, что осмелился сказать епископу в лицо, что тому лучше поумерить свой пыл; ибо если он этого не сделает, то говорящий может попасть в митру с пятидесяти шагов из своей аркебузы. Но добрый епископ в этих и подобных случаях следовал повелению святого Павла своему ученику святому Тимофею: Argue, obsecra, increpa, in omni patientia et doctrina. Добрый прелат подставил плечо и грудь под колесо, противостоя всем этим трудностям, и всем сердцем стремился исправить нравы колонии. Своим примером он побуждал проповедников и исповедников говорить правду с большей ясностью и мужеством, чем прежде; и чтобы это могло быть сделано лучше и эффективнее, он созвал конференцию, или квазисинод, состоящую из настоятелей всех религиозных орденов и ученых мужей, находившихся в той земле, как богословов, так и юристов. Эта конференция заседала долгое время. В ней также участвовали шесть капитанов, имевших опыт в той стране и в завоеваниях, которые там были совершены. Эти офицеры были включены в конференцию, чтобы они могли предоставить информацию по многим фактическим вопросам, от которых зависело определение справедливости и совести в данном деле; и чтобы истина и праведность решений конференции были более очевидны. Была надежда, что таким образом решения конференции будут лучше приняты. В этом собрании святой епископ проявил свои великие способности, обширные знания и ясность ума; и искусно направлял и разрешал множество вопросов, которые там весьма эффективно решались. Многие вопросы были там поставлены и урегулированы; и из декретов конференции возник некий общий список или свод правил, которыми исповедники должны были руководствоваться при назначении епитимьи всем категориям людей в той стране. Эти правила касались губернатора, аудиторов, королевских чиновников, алькальдов, коррехидоров, тех, кто принимал участие в завоевании, энкомендеро, сборщиков податей и людей всех рангов — словом, всех жителей страны. Это имело силу как для того, что было сделано, так и для того, что предстояло сделать. Это было весьма полезное дело, ибо оно касалось дел, которые не имели прецедентов, не происходили регулярно и не могли быть поняты каждым из-за их великой сложности. По этой причине те, кто понимал их лучше всего и желал поступать с ними так, как требовали истина и разум, не пользовались уважением у тех, кого это касалось больше всего. Последние, чтобы избежать своих обязательств, обычно старались найти исповедников, которые проявили бы снисходительность, к их собственному вреду и к вреду их кающихся. Но как только эти декреты появились, будучи одобренными столь многими учеными и святыми мужами, они стали таковы, что ни исповедники, ни кающиеся не осмеливались им противиться. Таким образом, эта конференция была весьма важной; и через несколько дней можно было увидеть новый свет, который пришел на эти острова, и осознать, насколько вдумчив, осторожен и полон знаний новый пастырь и супруг этой церкви. Святой епископ приносил много назидания своим учением, речами и проповедями, ибо был ученым богословом и превосходным проповедником; но гораздо больше он делал примером своей достойной восхищения жизни. Проповеди, которые он произносил таким образом, имели великую силу над душами тех, кто взирал на этот благородный пример, и даже ожесточенные сердца не могли им противостоять. Он не менял ни своего облачения, ни постели, ни пищи. Его облачение было из саржи, как было принято в Новой Испании. Он носил шерстяную рубаху и спал на постели, которая была еще беднее, чем у самого бедного монаха. Его пищей были яйца и рыба; в его жилище не было ни картин, ни украшений. Он вставал в полночь, чтобы читать заутреню, а после этого предавался мысленной молитве. Чтобы не беспокоить никого, прося дать ему свет, он всегда держал трут и огниво, и сам высекал и разжигал огонь, не имея слуги, который прислуживал бы ему, когда он ложился спать или вставал. Он был особенно предан нашей Богоматери Розарии, чью благодать и милость он много раз испытывал; и он желал видеть эту же преданность хорошо утвержденной во всех. Когда он говорил об этом, казалось, что он превосходит самого себя; и некоторые верили, что Богоматерь говорит его устами из-за величия небесных идей, которые он высказывал на эту тему. Когда наши монахи прибыли в эту страну, он принимал их в своем жилище, как было сказано; и он держал и лелеял их там много дней, давал им необычайную милостыню и купил участок для их монастыря. Он весьма помогал в строительстве монастыря, никогда не чувствуя себя бедным ради этого или подобных целей — хотя на самом деле он пребывал в крайней бедности из-за малого жалованья, которое получал, не имея никакого другого источника дохода. Хотя жалованье было малым, оно никогда не подводило его, когда нуждались бедные, которым принадлежало все, что он приобретал. Таким образом, он всегда тратил свой доход, никогда не испытывая недостатка в том, что можно было бы дать.

Глава XLII

Более подробный рассказ о добродетелях слуги Божьего, дона монаха-доминиканца Доминго де Саласара

Согласованность доброго епископа с божественной волей и его желание быть одобренным перед чистыми очами того небесного Господа, с которым он всегда желал соединиться самым тесным образом, а также знание того, что он не может достичь этого одобрения, не стремясь всем сердцем подражать Его добродетелям и посредством их обрести нечто от Его подобия, заставляли епископа постоянно с великим усердием стремиться к достижению этих добродетелей — хотя для их достижения ему было необходимо мужественно бороться, чтобы победить свою собственную природу, поскольку она им противилась; и умножать, дабы достичь этой победы над самим собой, покаяния и аскезу, чтобы его природа могла сдаться и покориться. Добродетель терпения, которая во всех обстоятельствах весьма желательна и не менее трудна для обретения и поддержания, была той, в которой епископ нуждался больше всего, ибо на каждом шагу представлялись случаи для упражнения в этой добродетели. Поскольку по природе он был вспыльчив и горяч и всегда был занят защитой справедливости, ему стоило больших усилий сдерживать себя и быть терпеливым. Однако он настолько обуздал себя и стал господином своей природы, что не позволял ей проявляться. Это было не только в тех случаях, когда у него было время для размышления и подготовки, но и в тех внезапных и неожиданных происшествиях, в которых те, кого обижают, привыкли терять самообладание, если добродетель терпения не глубоко укоренилась в их душах или не достигла совершенства. Ему часто приходилось слышать много оскорбительных слов от солдат, которые были разгневаны тем, что он вмешивался в их бесчинства; но он хранил молчание и шел дальше, как будто не слышал их, занимаясь своими делами, не обращая внимания на вещи, которые к ним не относились. Поскольку индейцы страдали от злоупотреблений, которые им причиняли, однажды он отправился, чтобы заступиться за них перед губернатором, который тогда занимал этот пост. Ему не позволили продолжить разговор, не выслушав много оскорбительных слов от губернатора, который даже положил руки ему на грудь и толкнул его. Епископ не изменился в лице; и, следуя совету святого Павла, который велит нам уступить место гневу, он покинул зал, чтобы еще больше не разжигать гнев этого человека. Спустя некоторое время, когда он счел, что пришло время, он вошел снова и с великим спокойствием лица, с кротостью сердца и слов сказал ему: «Преклоните колени, ибо мое сердце не позволяет мне оставить вас под столь тяжким осуждением»; и добавил: «Силой бреве Верховного Понтифика, которое у меня есть для этой цели, я отпускаю вам самое страшное отлучение, которому вы подверглись». Сделав это, он снова вышел; и даже приказал клирику, который сопровождал его, никому не открывать того, что произошло, под страхом отлучения. В другом случае другой священнослужитель, которого он упрекнул, сказал ему весьма сердито: «Как плохо вы со мной обращаетесь, хотя знаете, что я лучше вас». Епископ ответил с великим спокойствием, что он рад иметь в своем епископстве столь достойного человека. С этой кротостью он переносил удары тех, кто испытывал его терпение, оставляя свое дело Богу, как Бог велит нам. Господь взял на себя заботу о его деле и сурово наказал тех, кто говорил о нем зло. Некоторые люди писали письма против него в Испанию; и прежде чем пришел ответ, их призвали дать ответ перед судилищем Божьим, закончив свои жизни внезапной и страшной смертью. Он прикладывал большие усилия, чтобы сохранить свое целомудрие и чистоту, с которой родился, высоко ценя ее как драгоценную жемчужину и совершая многие покаяния, чтобы защитить ее от нападок врагов, которые ненавидели ее красоту и всегда стремились ее разрушить. Два священника засвидетельствовали, что он был девственником: отец монах-доминиканец Диего де Сория, покойный епископ Нуэва-Сеговии, которому он принес общую исповедь в старости, в то время, когда собирался отправиться в последнее путешествие, которое совершил в Испанию. Другим священником был клирик, которому он исповедовался более двухсот раз и который был хорошо знаком с состоянием его совести. Этот священник подтвердил свое свидетельство клятвой. Несмотря на это, мир таков, что целомудренному епископу пришлось защищаться от обвинений в этом отношении и свидетельствовать о чистоте собственной совести. На публичном праздновании святой жертвы мессы, с божественным таинством в руках, он подтвердил, поскольку того требовала необходимость, что надеется, что эта небесная пища станет его вечным проклятием, если он осознает за собой какую-либо подобную вину. Если бы те, кто говорил против него в этом деле, были лишь мирянами, разгневанными тем, что их исправили и насильно отвратили от таких пороков, и безумными от страсти — ибо такие люди не прощают тех, кто наиболее свят — если бы это обвинение исходило от подобных им, это было бы предметом скорби, но не было бы невыносимым; но были даже некоторые священнослужители, которые видели, что епископ прикладывает большие усилия, чтобы изолировать падших женщин, и которые осмелились стать защитниками этих особ распутной жизни. Они заявляли, что человек, который собирает так много этих женщин дурной жизни (некоторые из них были красивы), запирает их и выслушивает их на суде, непременно протянет руку и выберет тех, кто ему по нраву. Это дошло до ушей епископа; и месть, которую он совершил, заключалась в том, чтобы вверить их Господу в молитве всем сердцем — жалея их как людей, которые действительно достойны сострадания; поскольку, без сравнения, вред, который причиняет себе тот, кто говорит зло, больше, чем вред, причиненный тому, кого обижают. Господь услышал эти благочестивые молитвы и коснулся их сердец. Они признали зло, которое говорили, и весьма раскаянно пришли просить у него прощения в епископской резиденции в присутствии тех, кто там жил. Епископ принял их с распростертыми объятиями и с обилием слез и в тот день имел их своими спутниками за своим столом. Месть, которую святые желают совершить над своими врагами, состоит в том, чтобы те раскаялись в своих проступках, когда осознают свои ошибки.

Он был весьма сострадателен и чувствовал величайшую жалость к страданиям ближнего. Яркий пример этого был дан во время путешествия из Новой Испании в Манилу. На том же корабле было более двадцати монахов-августинцев, и, пока они были в море, у них закончилась вода. Это одно из величайших испытаний, которое можно перенести в путешествии. Епископ сжалился над ними; и, хотя у него не было достаточно, чтобы удовлетворить нужду столь многих, он предпочел страдать вместе с другими, чем видеть, как они страдают, пока он находится в комфорте. Соответственно, он предложил им возможность пить из того, что он вез в своей мартабане, которая представляет собой большой кувшин, вмещающий двадцать кантаро воды. Их нужда не позволила им отказаться от того, что было предложено им добровольно; и, хотя все они пили из нее, Господу было угодно, чтобы она продержалась до тех пор, пока они не высадились на островах, как и молился слуга Божий. Нет ничего нового или редкого в том, что Господь умножает пищу и питье, чтобы они не оскудевали у тех, кто доводит себя до нужды из сострадания. Эта же добродетель заставляла епископа заботиться об этом муниципалитете Манилы, следя за тем, чтобы в домах отцов Общества [Иисуса] были монахи, которые давали бы наставления в полезных знаниях тем, кто желал их изучать. Чтобы это стало постоянным и чтобы в этом не было никаких сбоев, он добился того, что Его Величество приказал, чтобы монахи получали пособие, которое должно было тратиться на учителей. Ответ Его Величества содержится в королевском декрете, изданном в Барселоне восьмого [sic] числа тысяча пятьсот восемьдесят третьего года. Документ гласит следующее: «Преподобному отцу во Христе, монаху-доминиканцу Доминго де Саласару, епископу Филиппинских островов. Три письма от вас были получены моим Советом и т. д. Принимая во внимание добрый отчет, который вы даете о великих результатах, которые последовали и которые, вероятно, последуют от деятельности Ордена Общества Иисуса, и принимая во внимание, что для этой цели необходимо, чтобы Общество получало от меня то, что нужно для поддержки монахов, которые желают учить и наставлять в латыни, науках и добрых нравах тех, кто приходит к ним, я, до тех пор, пока кто-либо не выступит с предложением взять на себя это дело, даровал прилагаемый декрет. В соответствии с этим декретом президент Аудиенсии и вы вместе определите, как эта цель может быть достигнута» и т. д. Из этого же духа сострадания проистекало благоволение, которое он проявлял ко всем туземцам, построив в Маниле больницу, в которой могли бы получать помощь больные индейцы. Он приложил столько энергии к этому, что не только был главным человеком, который заботился об этом, но и внес первый и главный вклад в создание и наделение ее средствами. В самом начале существования больницы он сделал нечто достойное своей добродетели и благоразумия. За больными в этой больнице ухаживали монахи ордена серафического отца святого Франциска, и в особенности брат по имени монах-доминиканец Хуан Клементе. Болезнь, от которой их обычно лечили, были бубоны, которые весьма часты у этих бедных индейцев, потому что им обычно приходится ходить в воде на своих полях. У брата было много страданий с индейцами-мужчинами, и еще больше с индейцами-женщинами, уход за которыми в целом не очень соответствовал приличиям. По этой причине монахи решили отказаться от этой обязанности и действительно попросили у епископа разрешения покинуть больницу. Епископ, который был хорошо знаком с совестью брата Хуана и который видел причину его несчастья, ободрил и утешил его; и увещевал его не оставлять из-за этих искушений доброе дело и служение, которое он там начал. Он привел брату святые и благочестивые доводы для этого и, наконец, сказал: «Мой сын, брат Хуан, поститесь три дня в неделю; предавайтесь дисциплине и соблюдайте свой час молитвы. Что касается остального, я возьму это на себя и приму ответственность на себя». Результат был чудесным, ибо благодаря доброму совету, который был ему дан, и молитве, которую епископ возносил за него, брат Хуан почувствовал себя настолько утешенным и изменившимся, что больше не чувствовал ни малейшей трудности или беспокойства в мире; и, как будто он переложил все эти трудности на другого человека, он больше не ощущал их в себе. Хотя до этого он чувствовал себя настолько подавленным ими, что, чтобы не пасть, желал бежать. В случае подобного рода бегство — это победа, но не столь благородная, как тогда, когда Господь протягивает Свою руку, чтобы Его слуги могли обращаться с такими змеями, как эти, не будучи ими ужаленными, что и произошло в данном случае в результате молитвы Его слуги епископа.

Многие добродетели, которыми обладал этот слуга Божий, были выше по степени в результате огня милосердия, который обитал в его груди, который, как королева всех остальных, занимал высшее место в его душе и управлял всем. Он не мог спокойно есть или пить, не поделившись с бедными; и поэтому каждый день он откладывал часть своей пищи и, помещая ее на край стола, говорил: «Вы знаете, для кого это» — а именно для бедных, как понимали его слуги. Это отдавалось им, и не только это, но и другая милостыня. Чтобы дело было лучше устроено, они вели по приказу епископа список бедных и нуждающихся города. Он приказал своим слугам, чтобы всякий раз, когда бедные женщины, просящие милостыню, были испанками, они указывали на это, говоря: «Вот дама, которая просит милостыню»; если они были индианками или метисками, они должны были говорить: «Вот женщина». Таким образом, не видя их, он мог определить их положение и помочь им соответственно. Тем не менее, когда ему рассказывали о чем-то подобном, он часто спускался со слугой; и, если это был первый раз, когда она приходила, он обычно говорил ей: «Приди, добрый друг, в чем теперь дело? Берегись не оскорбить Бога и не быть обманутой дьяволом, чтобы совершить какой-либо низкий поступок из-за нужды или корыстного интереса. Уповай на Бога, который поможет тебе; а я со своей стороны помогу всем сердцем». Чтобы она увидела, что это не просто добрые слова, он обычно оказывал ей некоторую помощь и записывал ее имя вместе с остальными, чтобы он мог помогать ей с заботой, требуемой ее нуждой, и нуждой ее детей, если они у нее были. Каждую неделю он посещал тюрьмы и больницы, обычно назначая для этого пятницы. Он ободрял и утешал заключенных и больных добрыми словами и милостыней, в соответствии с нуждой каждого. Деньги, которые он мог собрать от реституций и конфирмаций, он хранил с величайшей осторожностью, чтобы ни один реал не был потерян; и, как будто он был самым скупым человеком в мире, он берег их только для бедных, не позволяя членам своего дома или кому-либо еще брать что-либо из конфирмаций, как это принято. Он обычно говорил, что это принадлежит бедным и что не подобает тому, кто не беден, делить с ними. Из части этой милостыни и из того, что он мог добавить из своего собственного скудного дохода, он купил несколько участков рядом с францисканским монастырем и немного скота, с помощью которых основал ферму и отдал ее для создания больницы для ухода за туземцами. Больница была построена и существует до сих пор, будучи весьма значительно расширенной заботами францисканских отцов, которые ухаживают за ней с величайшим милосердием. Чтобы еще больше возвеличить больницу, епископ добился для нее щедрого дарования полной индульгенции на воскресенье Лазаря, как он сделал для больницы испанцев в Вербное воскресенье. Так велики были его милосердие и его желание делать добро бедным, что однажды, когда у него не было денег, чтобы дать им, он продал свой наперсный крест, который стоил тысячу восемьсот песо, и раздал их им в качестве милостыни. Точно так же уходило его столовое серебро; и его серебряные понтификальные украшения почти всегда были в залоге. Его управляющий обычно пытался оправдаться, когда ему приказывали раздать милостыню, говоря, что у него нет средств. Епископ, подозвав его в сторону, говорил ему: «Скажи мне правду; сколько у тебя денег?» Он обычно отвечал, что в доме нет более восьми реалов на ежедневные расходы, а иногда только четыре. Тогда епископ заставлял его отдать половину того, что у него было, говоря, что это достаточная удача — иметь хоть какие-то деньги в доме все время, пока Господь будет посылать еще; и Господь, которому он отдавал, заботился о том, чтобы он никогда не испытывал недостатка, посылая ему то, что было нужно ему и его бедным, из какого-то источника, из которого он никогда не ожидал. Когда он получал их, он показывал их управляющему или отдавал ему и говорил: «Уповай на Бога, отец, и знай, что даже если бы ты отдал мне все, что у тебя было, Господь послал бы нам еще». Среди людей его дома была поговорка, что Отец бедных посылал деньги чудесным образом, чтобы епископ мог раздавать им милостыню. Один знатный человек был однажды вынужден нуждой просить у него милостыню. Епископ был очень опечален, так как этот человек казался достойным; и он приказал управляющему отдать ему все деньги, которые были в доме. Поскольку он не нашел более восьми реалов, епископ отдал их ему и попросил человека простить его, говоря, что в то время больше нет, но что, как только у него появятся деньги, он непременно придет ему на помощь. Господь не замедлил помочь тому, кто не только давал милостыню от своего избытка, но отдал все, что имел для содержания себя и своего дома. Ибо в ту же ночь Он коснулся сердца человека, который возложил на него десять лет назад обязанность реституции четырехсот песо, и заставил его, не дожидаясь утра, отправиться в путь ночью и приехать из Кавите в Манилу; и утром он отдал деньги епископу, хотя епископ никогда с ним не говорил. Епископ желал, чтобы его безденежное состояние было полностью доверено Господу, к которому взывали, чтобы облегчить неотложную нужду того, кто находился в такой нужде в результате помощи бедным. Когда епископ увидел себя внезапно обогащенным четырьмястами песо, он возблагодарил Господа, из чьей руки он получил их, а не из руки того, кто принес их сюда. Он немедленно вызвал человека, которому дал только один реал накануне, потому что у него не было больше, и сказал ему: «За то малое, что я дал тебе, и за то многое, что ты желал, Господь послал мне немного денег. Возьми эти пятьдесят песо и отдай мне тот один, который я дал тебе вчера; ибо именно он привлек все это. Будь уверен, что хорошо потратишь то, что я даю тебе; и когда увидишь себя в процветании, позаботься о том, чтобы быть щедрым к бедным». Добрый человек пообещал это; и вскоре Бог, в исполнение того, что сказал ему епископ, дал ему так много денег, что он принес четыреста песо и отдал их епископу для распределения среди бедных. Остальное из того, что получил епископ, он не потратил на свой дом, хотя тот был так беден; но объявил в церкви, что у него есть немного денег для распределения, и созвал бедных в свою резиденцию. Среди них он распределил их (как и хотел) очень быстро; и, показывая им восьмиреаловую монету, которую дал в первый раз, он сказал им с большим счастьем и радостью: «Только этот реал для меня, потому что именно он привлек так много». Когда епископ был за трапезой, имея с собой за столом первых основателей этой провинции, которые недавно прибыли в город, пришел человек просить милостыню. Епископ дал ему реал; и, поскольку нищему это показалось слишком мало, он показал его епископу и сказал, что тот не дал ему столько, сколько ему нужно. Такое поведение показалось присутствующим дерзким и даже наглым; поэтому они сказали епископу, что он должен прогнать этого человека, потому что тот получил достаточную милостыню и что невозможно за один раз удовлетворить всякую нужду. Епископ согласился; но вскоре его сердце преисполнилось сострадания при мысли о том, что бедняк ушел неудовлетворенным; и, с глазами, увлажненными слезами, он сказал: «Позовите этого беднягу обратно. Его нужда должна быть очень велика, раз она заставила его быть назойливым». Нищий вернулся; и епископ, увеличив милостыню так, чтобы нищий был доволен, сам остался доволен и отпустил его со своим благословением. Однажды случилось так, что он лег спать с пятнадцатью песо, которые, хотя для лиц его достоинства были сущим пустяком, для него, отдававшего все бедным, были великим богатством; и утром до девяти часов у него не было ни гроша, потому что бедные забрали все. Он обычно говорил: «Богатство епископов — в заботе о бедных, которые являются их настоящими кошельками; и пока мои деньги не в них, они будут полагать, что я присвоил их». Это проявлялось не только в его словах, но он был настолько уверен в истинности этого, что воплощал это на практике; и часто случалось, что у него не было денег на обычные расходы его дома. Он был вынужден отплыть из Манилы в Испанию по важным делам; и одним из главных припасов, которые он приказал заготовить, был запас цыплят и консервов — вещей, которые он никогда не пробовал и которые были настолько чужды его образу жизни, что он не ел ничего, кроме рыбы, как если бы находился в трапезной крайне сурового монастыря. Они собрали для него триста цыплят; но прежде чем он покинул порт, двухсот из них уже не было; в то время как консервами и другими вещами, которые он взял, он все время угощал и делал подарки бедным и нуждающимся, так что никто не мог даже заставить его попробовать цыпленка.

Глава XLIII

Чудеса, сотворенные нашим Господом для Своих слуг во время этой жизни, и счастливая кончина епископа.

[Не удивительно, что Господь почтил добродетели епископа, совершив через него много чудес. Многие из них преданы забвению, потому что он стремился сохранить их в тайне, а также потому, что не нашлось никого, кто вел бы их запись. Несколько раз его молитвы спасали людей, находившихся в неминуемой опасности смерти; среди них был отец монах-доминиканец Мигель де Венавидес, который упал за борт во время путешествия из Манилы в Новую Испанию.]

Когда он достиг Испании, говорят, что Его Величество поначалу был раздосадован его возвращением, потому что его епископство нуждалось в нем во время его отсутствия. Но впоследствии, когда он увидел его, Его Величество остался весьма доволен им и исполнил желания епископа относительно главных дел, которые привели его туда. Доход церкви был значительно увеличен, Его Величество пожаловал ему большой дар и значительно увеличил малый доход, назначенный для пребендариев. Ему удалось увеличить число пребенд, чтобы церковь могла лучше обслуживаться. Одного епископа было недостаточно, чтобы заниматься конфирмациями и другими епископскими актами на всех островах, и тем более следить за обращением столь многих провинций, как те, что содержатся в них, практически все из которых были в то время языческими. Поэтому епископу удалось добиться разделения своего епископства между четырьмя прелатами — архиепископом и тремя епископами-суффраганами — и он наметил границы каждого епископства. Ему удалось добиться в Риме того, чего он желал, и он сам был назначен архиепископом. Это повышение не было достаточным, чтобы изменить обычный образ жизни этого слуги Божьего, и не произвело в нем больше перемен, чем если бы он никогда не был повышен. Говорят даже, что он не заботился о том, чтобы быть информированным или заверенным относительно этого; что, поскольку его душа имела другие цели и более возвышенные желания, он мало заботился об этих вещах. Он был прав, поступая так, поскольку вскоре ему предстояло увидеть, как мало в них сущности; ибо он был поражен тяжелой болезнью, которая, прежде чем буллы для его архиепископства были отправлены из Рима, отправила его на небеса, закончив его труды и начав его вечный покой. Ему не нужно было составлять завещание, ибо он раздал все, что мог получить, бедным. В час своей смерти у него было не более шести реалов; и хотя у него была бедная сестра, он никогда не давал ей ни реала, из-за того, что помогал тем, кто был в большей нужде. Это стало известно Его Величеству, и это так понравилось ему, что он проявил свою королевскую щедрость по отношению к ней, как, собственно, и повелевает наш Господь, который берет на Свои плечи обязательства, которые Его ученики не выполняют из-за своей любви к Нему. [Эти факты привлекли большое внимание при дворе, и небольшое состояние епископа Индий стало знаменитым. Он был похоронен в своем монастыре Сан-Томас в Мадриде. Днем ранее скончался архиепископ Толедский, дон Гаспар де Кирога; он был кардиналом и самым богатым прелатом в христианском мире. Поскольку его должны были хоронить в тот же день, советники короля не знали, на чьи похороны идти; и Его Величество приказал, чтобы они шли на похороны самого бедного. Его эпитафия гласит, что он умер 4 декабря 1594 года.]

Глава XLIV

Отец монах-доминиканец Кристобаль де Сальватьерра, помощник первого епископа Филиппин и губернатор его епископства.

Прошло совсем немного времени между смертью первого епископа этого края, о котором мы только что упоминали, и кончиной его соратника и генерального викария, отца-доминиканца Кристобаля де Сальватьерры. Отправляясь в Испанию, епископ назначил его губернатором своей епархии, поскольку за многие годы знакомства убедился, что тот достоин не только этой, но и гораздо более высокой должности благодаря своей великой и твердой добродетели, выдающимся способностям, исключительной рассудительности, неусыпному рвению к славе Божьей, несгибаемому духу и другим благородным качествам, которые он нашел в отце-доминиканце Кристобале. Все эти качества были необходимы для исполнения обязанностей генерального викария и губернатора епархии в те времена, столь близкие к началу завоевания этих островов. Хотя завоевание продолжалось уже некоторое время, огромные трудности, с которыми приходилось сталкиваться в духовном управлении ими, очевидны. Это станет еще понятнее любому, кто хоть немного знаком с завоеваниями в Индиях; ибо, хотя это не сопровождалось столькими жестокостями, как другие, все же невозможно было избежать многих злодеяний, которые всегда несут с собой войны, какими бы оправданными они ни казались. Это тем более верно в отношении бедных индейцев, которые не могут защитить себя, а порой даже не могут пожаловаться на причиненные им обиды, поскольку те совершаются теми, от кого они должны были бы ждать защиты. Поскольку до прибытия первого епископа и его генерального викария на островах не было епископа, который управлял бы ими как их собственный прелат, эти два священнослужителя обнаружили, что острова изобилуют пороками, которые из-за закоренелых обычаев пустили такие корни и набрались такой силы, что искоренить их было невозможно без великого труда и усилий, огромной бдительности и мужественного духа, необходимых для противостояния тысячам опасностей, которые несли с собой эти обязанности в то время. Бог, Который никогда не оставляет управление Своей Церковью, наделил для этих должностей людей с такими дарованиями, какими обладал отец-доминиканец Кристобаль. Он был сыном прославленного монастыря Сан-Эстебан в Саламанке и доказал это не только словами, которые часто развеиваются по ветру, но и делами — благородными делами, которым он научился в той выдающейся школе добродетели и наук. Он покинул свой монастырь, намереваясь стать одним из первопроходцев, собранных епископом для этой провинции. Число их, как уже было сказано, составляло тридцать человек. Когда они достигли Новой Испании, многие умерли, а другие заболели. Остальные, устрашенные перенесенным морским путешествием и привлеченные приятным климатом Мексики, остались там. Добрый епископ не смог убедить никого из них отправиться в эти края, кроме отца-доминиканца Кристобаля, который, подобно непоколебимой колонне, всегда твердо противостоял этим искушениям, никогда не покидал епископа и оставался постоянно рядом с ним — не только в ту бурю, в которой все остальные отступились, но и во всех других, еще более сильных бурях, которые обрушились на них впоследствии. Ему очень помогало в этом сходство характеров этих двух людей. Оба они были серьезными и рассудительными, бесстрашными в отстаивании правого дела и опасались всего, что могло быть не только злом, но даже казаться таковым. Прежде всего, они были единодушны в своих стремлениях к добродетели — благочестивые, целомудренные, милосердные, религиозные; ревностные к славе Божьей, как в себе, так и в других; и готовые ради этого претерпеть любые лишения или опасности. Поэтому, хотя опасности, через которые они прошли, сломили всех остальных и лишили их мужества, отец-доминиканец Кристобаль всегда оставался тверд и верен своему обещанию; и он исполнил его, с постоянством продолжая начатое дело вплоть до самой смерти. Он делал это во благо себе и своим ближним, служа Господу не просто как один хороший монах, а как если бы их было много. Он был подобен другому Аоду, работая обеими руками и имея дух, мужество и усердие для каждого важного начинания, которое представлялось. Он совмещал должности генерального викария и миссионера в Батаане, в дне пути от Манилы, где он был обязан проживать. При этом он исполнял функции этих двух должностей, которые казались несовместимыми, с таким совершенством и бдительностью, что оставил о каждой из них вечную память. Как будто этого было мало, всякий раз, когда предпринималась военная экспедиция, он сопровождал солдат в качестве капеллана, словно был самым свободным человеком в провинции. Он отдавал все свои силы должности генерального викария, которую исполнял с величайшей справедливостью и бдительностью и в которой являл весьма назидательный пример. Его очень любили добрые и боялись злые; ибо его единственными целями были творить добро для всех, улаживать их споры и заводить дружбу или разрывать ее, когда она была дурной. Он защищал и оберегал индейцев как народ, больше всего нуждающийся в защите и покровительстве. Когда это было необходимо, он наказывал их, но как любящий отец. Поэтому они очень любили его, и его боялись как они, так и испанцы — даже испанцы, занимавшие официальные должности, потому что, когда вставал вопрос о возмещении ущерба ради славы Божьей, он никого не щадил. Рвение, которое он проявлял в искоренении пороков и скандальных грехов, было необычайным. Он никогда не останавливался ни перед каким трудом в этом деле, каким бы великим он ни был; он никогда не боялся никакой опасности, которая возникала при преследовании его святой цели, даже опасности смерти. Однажды ему угрожали самой смертью; ибо отчаявшийся человек вошел в его комнату с намерением лишить его жизни в то время, когда он был беспечен и не ожидал такого злого умысла. Но Господь, Которому он вверил свою защиту, оберегал его; и злодей не смог осуществить свой замысел и сломить стойкость отца-доминиканца Кристобаля. Последний знал, что любые страдания или смерть, постигшие его таким образом, несомненно, послужат его собственной вящей славе; и поэтому, будучи уверенным, что с ним не может случиться зла, которое было бы действительно злом, он мужественно исполнял свой долг, противостоя всем нечестивцам, никого не боясь, но внушая страх всем. Это происходило не только тогда, когда он присутствовал в городе или деревне, где люди жили скандально, но даже когда он находился вдали от них; ибо без всякого предупреждения он появлялся, как луч света, в любом месте, где был нужен. Он мог быть ночью в городе, а утром — в десяти или двенадцати лье от него, следуя по следам тех, кто жил в сожительстве. Когда они чувствовали себя в наибольшей безопасности, он заставал их in flagranti delicto. Он выводил порочных женщин из любого дома, каким бы знатным он ни был, и каким бы оскорблениям он при этом ни подвергался. Ничто подобное не пугало его, не останавливало и не вредило ему; напротив, это приносило ему много пользы, ибо, вооружившись терпением к любой несправедливости по отношению к себе, он был способен преодолеть любое сопротивление своему святому рвению и всегда выходил победителем. Он знал женщин легкого поведения настолько хорошо, что они не могли ускользнуть от него или скрыться. Наказание, которое он им назначал, было весьма уместным, ибо он запирал их в надежном месте и заставлял работать, чтобы они зарабатывали себе на жизнь; и это, из-за их распущенности и праздности, было худшим наказанием, которое можно было им назначить, в то время как для святых целей отца-доминиканца Кристобаля это было самым эффективным средством, которое можно было применить. Будучи взаперти, они удерживались от грехов, к которым приводила их свобода; в то время как своим физическим трудом они возмещали часть того, что растрачивали в праздности. Поэтому во времена этого отца подобный жалкий контингент людей бежал в горы, не осмеливаясь показываться в городе. Испанцы боялись и колебались совершать многие поступки, которые после его дней стали весьма обычными. Все эти действия отца сопровождались такой рассудительностью, чистотой жизни и нравов, такой любовью и такими добрыми делами для людей, что, хотя в то время те, кто был ослеплен и увлечен своими страстями, сильно страдали и очень злились на человека, который вмешивался в их пороки, все же впоследствии, когда их умы успокаивались, они не могли не признать доброту отца-доминиканца Кристобаля. Он даже завоевал сердца этих людей и заставил их полюбить и уважать себя. Куда бы он ни направлялся, он получал сведения от самых почтенных людей о том, что нуждается в исправлении; и, будучи уверенным, что это люди, которые не обманут его, он немедленно применял меры, с наименьшими возможными издержками для виновных. Он знал их всех очень хорошо и знал, как с ними обращаться. Поэтому с некоторыми он не использовал более строгих средств, чем просто взгляд и понимание того, что он осведомлен об их проступках; и этого было достаточно, чтобы добиться их исправления, чего он и добивался, и желал. Но когда требовались более суровые меры, он не медлил и не колебался в их применении. Соответственно, он был весьма полезен Богу в своей должности, борясь со многими грехами и скандалами и предотвращая другие (что является актом высшей рассудительности). За юридические акты, которые он совершал как церковный судья, он не принимал никакой платы и максимально снижал пошлины чиновников своей юрисдикции. Поскольку он понимал язык индейцев, у него не было нужды в переводчике, что имело огромное значение и позволяло избежать многих обид, обмана и расходов в судебных тяжбах индейцев. Поскольку их средства очень малы, очень легко исказить правосудие, подкупая их, если только деятельность судей не предотвращает это зло. Даже когда этого не происходит, расходы истцов всегда очень велики. Генеральный викарий стремился избежать этих расходов и поэтому не нанимал переводчика, так как во всем заботился о том, чтобы все могли защищать свои права и добиваться их с малыми затратами. Это свидетельствует о том, что великий страх, который он внушал, был вызван не тем, что он был сварлив или склонен к тяжбам, а тем, что он был ревностен к славе Божьей и благу душ, находившихся под его опекой. Пока епископ был на островах, он имел некоторое утешение и защиту; но как только епископ уехал в Испанию, отец, будучи единственным губернатором епархии (которая в то время включала все острова), не мог не страдать от значительного увеличения своих трудов и остро ощущать нехватку поддержки епископа. То, чему он уделял наибольшее внимание и в чем находил наибольшую трудность, был запрет китайским язычникам на комедии, которые они исполняли, а испанским мужчинам и женщинам — на посещение этих комедий из-за того, как они исполнялись, что было полно суеверий и идолопоклонства. До того времени, как пришли наши монахи, не было никого, кто понимал бы их язык и обычаи, поэтому никто не обращал внимания на этот момент. Китайцы были уверены, что никто, кроме них самих, не может понять их комедии, и исполняли их как в Китае, полными суеверий и идолопоклонства. Это обнаружил отец Хуан Кобо, когда выучил их язык, письменность и обычаи. Он сообщил об этом генеральному викарию, который приказал прекратить комедии как суеверные. Китайцы были сильно опечалены, как и испанцы — последние потому, что, хотя они не понимали комедий, им нравилось смотреть их ради действий и представлений, которые китайцы делают очень реалистично; а китайцы — потому, что они преданы этому виду развлечений. Поэтому все, включая губернатора, были против генерального викария. Он, поскольку не понимал зла в этом деле, принял сторону китайцев; но генеральный викарий был уверен, что эти комедии являются оскорблением Господа, как по указанной причине, так и потому, что они исполнялись ночью, и из-за этого происходило много других дурных последствий. Их посещали ночью испанские мужчины и испанские женщины, их служанки и другие индейские женщины, которые, укрывшись темным плащом ночи, делали много такого, чего не следует делать в христианских землях. Но генеральный викарий взвалил на себя эту трудность и приказал, чтобы никто под страхом отлучения от церкви не ходил смотреть комедии. Поскольку губернатор был противоположного мнения, не нашлось никого, кто осмелился бы опубликовать отлучения; поэтому генеральный викарий сам пошел и прикрепил их на дверях церкви, сопровождаемый только своими монахами, так как больше никто не решился его сопровождать. В конце концов, хотя это стоило ему многого и о нем было сказано много дурного, он положил конец этой порочной практике. С того времени испанские мужчины, и еще больше испанских женщин, не ходят смотреть эти комедии; и не дается никакого разрешения на их исполнение, пока они не будут предварительно просмотрены и одобрены монахом, который понимает язык и видит, что они не суеверны, а историчны или имеют сюжеты, которые не являются идолопоклонническими. Это то, что должно делаться в королевствах католического государя, хотя комедии исполняются язычниками и идолопоклонниками; ибо, поскольку последним не разрешается совершать их идолопоклонство, им не должно быть позволено играть суеверные комедии, созданные в честь ложных богов, ибо такие комедии являются частью идолопоклонства, которое им запрещено. Можно было бы предположить, что отец-доминиканец Кристобаль, будучи столь занятым и столь полезно используемым, не имел бы времени заниматься чем-либо еще, кроме своей должности губернатора и генерального викария этой епархии. Однако это было не так, и всякий раз, когда представлялась возможность — что бывало нечасто, так как тогда было мало тех, кого он мог задействовать, — он пользовался ею, чтобы оставить свои обязанности на время. Поэтому, когда первые испанцы отправились на умиротворение или завоевание Нуэва-Сеговии, он отправился в качестве капеллана солдат и был с ними во всех конфликтах, которые у них были с японцами, о которых уже было рассказано. Он был первым священником, который вошел в ту страну — как бы для того, чтобы взять ее во владение для монахов своего ордена, которые впоследствии обратили ее в закон Божий и Его Евангелие. Точно так же, когда была предпринята другая экспедиция на Молуккские острова, он отправился в качестве капеллана, намереваясь в обеих экспедициях оказать величайшую услугу своему королю и господину, удерживая солдат, своим авторитетом и уважением, которое они к нему питали, от беспорядков, в которых неосмотрительные люди склонны быть виновными при таких обстоятельствах. Это же желание быть полезным во всем побудило его взять на себя управление округом Батаан, который, хотя и содержал много христиан, не имел священника и никого, кто пожалел бы их или взял бы на себя заботу о них. Это вызвало в нем великое сострадание; и хотя эти индейцы находились в дне пути по морю от Манилы, где он был обязан проживать, он принял на себя служение им и заботился о них с великим усердием и любовью, и не с меньшим трудом. [Положение того округа делало труд служения очень тяжелым. Отец-доминиканец Кристобаль ходил пешком через все озера и болота, заботясь о нуждах всех индейцев, для которых четыре монаха, сменившие его, едва могли выполнить работу. Он совершал весь этот труд, несмотря на мучительный недуг, от которого страдал. Среди вещей, которые мучили его, была необходимость спать в одежде то немногое время, когда он мог отдохнуть. Это немалое неудобство в такой жаркой стране. Его любовь к индейцам была такова, что, хотя его труды вызывали эту мучительную немощь, он посвящал себя им до самого прихода других миссионеров; и даже после того, как они пришли, он имел обыкновение проводить свои праздники, навещая этих индейцев как своих любимых сыновей. Он очень помог первым монахам узнать, кто был, а кто не был христианином, ибо отсутствие или потеря записей привели все в замешательство. Он был очень милосерден, особенно к индейцам. Для испанцев он был отцом и учителем, помогая им во всех их нуждах в мире и на войне. Он проявил свое рвение к славе Божьей и к искоренению порока в самые последние часы своей жизни, написав губернатору, дону Луису Пересу дас Мариньясу, просьбу о том, чтобы он приказал убрать дурную женщину из дома капитана, который он указал; и чтобы он послал трех солдат арестовать священника, о котором распространился слух, что он ведет порочную жизнь. Астма, от которой он так долго страдал, наконец положила конец его жизни. Он умер в больнице санглеев, среди братьев своего ордена.] О нем скорбела вся страна, и особенно монахи всех орденов, которые были в ней. Все заявляли, что никогда больше не придет в этот край такой монах, такой губернатор епархии, такой отец бедных, такой ревнитель славы Божьей, человек с такими дарованиями для всего. Когда он умер, нужда в нем проявилась в том, что те пороки, которые, пока он жил, не смели появиться или поднять голову, начали преобладать в стране. Он получил торжественное погребение, на котором присутствовали церковный капитул и все монашеские ордена, всем из которых он сделал много дружеских дел и поэтому всеми ими был сердечно любим. По сей день его слава так же жива, как если бы он умер только вчера. Он назначил губернаторами епархии, властью, которую он получил для этого от епископа (чья смерть еще не была известна), отца-доминиканца Алонсо Хименеса, провинциала этой провинции, и отца-доминиканца Хуана де Сан Педро Мартира, или Мальдонадо. Церковный капитул сопротивлялся; и хотя номинанты ясно имели право на своей стороне, а губернатор, дон Луис Перес дас Мариньяс, предлагал ввести их во владение, они не желали получать контроль над епархией через судебные иски. Они отказались или не приняли назначение и оставили управление капитулу, как нечто такое, чего не следует искать или даже принимать, кроме как в результате принуждения или крайней необходимости, не ради собственной выгоды, а ради общего блага — которое очень редко достигается, когда вступление в такие должности получается через судебные иски.

Глава XLV

Отец-доминиканец Хуан де Кастро, один из первых основателей этой провинции

[Когда отец-доминиканец Хуан де Крисостомо отправился в Рим, чтобы получить документы, необходимые для основания новой провинции, он тщательно искал в каждом из монастырей, которые посещал, людей преданности, рассудительности и святости, которые он считал необходимыми для прочного основания новой провинции. В ней устав и конституции должны были соблюдаться пунктуально, и монахи не должны были довольствоваться соблюдением их, как другие, ибо все мы исповедуем соблюдать их так, как они были написаны. Он намеревался сделать эту провинцию такой добродетельной, чтобы она была не только святой сама по себе, но и имела силу с помощью Господа утвердить святость и добродетель в душах людей, столь отчужденных от них, какими были эти индейцы, которые всегда были на службе у дьявола. Среди тех, на кого отец-доминиканец Хуан Крисостомо обратил свои взоры, был отец Хуан де Кастро из монастыря Санта-Каталина в Барселоне. Он был из города Бургос и был племянником другого отца, доминиканца Хуана де Кастро, провинциала этой провинции. Бог всегда являет Свою силу в Своих святых; но быть выше среди многих святых, сиять особой славой среди сияющих звезд — это гораздо более чудесный эффект божественной благодати. Таким был отец-доминиканец Хуан де Кастро в этом монастыре, который сам по себе имеет репутацию весьма религиозного; и отец-доминиканец Хуан Крисостомо выбрал его для высокой цели, которую он задумал. Христу, Господу нашему, не нужно было искать святых людей. Его божественная сила была такова, что Он мог сделать апостолами великих грешников, таких как святой Матфей или святой Павел; но отец Хуан Крисостомо, будучи человеком, был обязан выбирать для основания провинции, которую он начал, людей, чья святость была уже сформирована. Чтобы получить отца-доминиканца Хуана де Кастро, он заставил генерала ордена назначить его по имени на новое предприятие. Таким образом, монастырь Барселоны, как бы они ни сожалели о потере отца Хуана де Кастро, был вынужден отпустить его на Филиппины. Его дядя, будучи назначенным на руководство этой компанией, отправил своего племянника на самую трудоемкую, но самую достойную часть работы — а именно, в провинцию Пангасинан. Отец-доминиканец Хуан, чтобы избавить других отцов от трудностей, носил воду из реки, приносил и колол дрова, разжигал и поддерживал огонь и был, одним словом, слугой остальных; он опережал всех остальных в этих делах и трудах, чтобы остальные монахи не утомлялись и чтобы индейцы не раздражались или не чувствовали недоброжелательности к проповедникам Евангелия, будучи вынужденными, вопреки своему заявленному намерению, приносить то, что было необходимо для служб церкви и бедного монастыря. Он переносил недостаток пищи с особым довольством и радостью. Он очень заботился об опрятности и чистоте церкви и алтаря. В духовных делах он отличился так же, как и в этих материальных трудах; однако его дядя не назначил его ни на какое место в качестве начальника, а дал ему то, что он больше всего любил — положение наибольшего труда и наименьшей чести. Когда самая тяжелая часть работы в Пангасинане была закончена, Господь распорядился, чтобы он искал труда где-нибудь еще. Было решено отправить посольство в Китай после смерти губернатора Гомеса Переса дас Мариньяса. Он был убит какими-то китайскими предателями, которые впоследствии совершили побег на галере, на которой находился королевский штандарт, много хорошей артиллерии и другие ценные вещи. Целью посольства было потребовать правосудия над этими предателями. Из-за успеха отца-доминиканца Хуана Кобо в посольстве в Японию было решено выбрать монахов того же ордена для нынешнего посольства. Отец-доминиканец Луис Гандульо был соответственно выбран, и в качестве его соратника был назван отец-доминиканец Хуан де Кастро. В качестве светского посла отправился дон Фернандо де Кастро, кузен губернатора, который отправил посольство, и племянник погибшего губернатора. Шторм сбил их с курса в сторону провинции Чинчео, в которую они намеревались отправиться, и пригнал их в провинцию Кантон, одну из тринадцати, на которые разделено Китайское царство. Поскольку китайцы там не имели никаких дел с жителями Манилы, они не приняли послов с уважением, подобающим их должности, или с добротой, которую следует проявлять к людям, столь пострадавшим от морских штормов. Они были арестованы по обвинению в пиратстве, но, предоставив двух заложников, получили несколько лучшее обращение. Им наконец разрешили отправиться в Макао, а затем они проследовали в Чинчео, но не смогли найти и следа галеры, которую искали. Предатели не вернулись в свою страну, а в соседнее королевство, которое было менее цивилизованным и имело меньше правосудия. Некоторые из них, не ожидая, что их узнают, впоследствии рискнули отправиться в Малакку и заплатили за свое преступление смертью. Наконец послы вернулись, не получив никаких результатов, которых ожидали от посольства. Отцы, однако, по крайней мере, донесли сладкое благоухание христианской религии до тех краев. На обратном пути они встретили такой шторм, что судно было потеряно, а люди на борту должны были спасаться вплавь. Отец-доминиканец Хуан де Кастро был вынесен на доске к побережью Пангасинана, в дне пути от побережья Болино, где произошло кораблекрушение. Воздействие привело к тяжелой болезни. Отец-доминиканец Хуан был доставлен в Манилу и умер в больнице китайцев, скончавшись безмятежно и благочестиво.]

Глава XLVI

Путешествие, совершенное отцом-провинциалом доминиканцем Алонсо Хименесом в Камбоджу

[После того как отец-доминиканец Алонсо Хименес завершил свое провинциальство, он отправился в Камбоджу, чтобы проповедовать там Евангелие. Обстоятельства, казалось, делали это абсолютно необходимым. В 1595 году в город Манила прибыли в качестве послов от короля Камбоджи два солдата — португалец по имени Диего Вельосо и кастилец, уроженец Ла-Манчи, по имени Блас Руис де Эрнан Гонсалес. Королевство Камбоджа находится на материке, как Китай и как Испания. Король просил губернатора Манилы о солдатах для помощи в защите его королевства от короля Сиама, его соседа; а также о монахах-доминиканцах для проповеди закона Божьего в его королевстве. Жители Камбоджи имеют особое знание о нашем ордене благодаря некоторым монахам из Португальской Индии, которые жили там долгое время. Один из них, по имени отец-доминиканец Сильвестре, был настолько высоко ценим королем, что тот постоянно держал его при себе. Португальцы, однако, не желали предпринимать попытку обращения этого края, потому что они думали, и вполне справедливо, что они не смогут осуществлять это с выгодой из Индии. Губернатор, несмотря на малую численность солдат, которые у него были, и монашеский орден, хотя у них также было мало работников, решили сделать все, что могли, чтобы исполнить желания короля. Орден соответственно назначил отца-провинциала, которому оставалось несколько месяцев до конца срока его полномочий. Губернатор дал ему титул посла, назначив вместе с ним в посольство командующего силами, капитана Хуана Суареса Галлинато. Большие трудности возникли при поиске церковного спутника для отца-провинциала, так как тех, кто предлагался вначале, нельзя было освободить от их обязанностей. Наконец был назначен я, приняв эту обязанность в соответствии с моим обетом послушания. Три судна были подготовлены для экспедиции, одно из них испанской постройки, два других того типа, который используется в этой стране и известен как джонки. Это большие лодки, и они перевозят много груза; но они слабо построены для встречи со штормами и имеют очень мало такелажа на своих мачтах, и, соответственно, легко теряются в плохую погоду. Сто тридцать солдат было собрано, большинство из них без разрешения губернатора, который дал свою лицензию только на сорок. Были также некоторые японцы, которые слишком склонны к безрассудству на войне; и некоторые индейцы этой страны, которые в случаях чести являются очень хорошими вспомогательными войсками. Руководитель экспедиции [т.е. Галлинато] командовал фрегатом; Диего Вельосо — меньшей джонкой, на которой мы, монахи, плыли; а Блас Руис де Эрнан Гонсалес — большей, которая содержала большую часть сил. 18 января 1596 года мы отплыли из гавани Манилы, плохо оснащенные и еще хуже размещенные, как обычно бывает в таких случаях. Мы отправились на остров Лубан, в четырнадцати лье от форта, чтобы закончить наши приготовления к путешествию, которое, хотя оно и короткое (всего двести лье в длину), проходит через коварное море; ибо даже лучше всего оснащенные суда часто сильно страдают на нем, тем более те, которые плохо оснащены, как были наши. Фрегат и меньшая джонка вошли в порт той ночью; но большая джонка не смогла войти и не была видна утром. Мы предположили, как это и было на самом деле, что она воспользовалась попутным ветром и продолжила свой путь. Мы, однако, беспокоились; потому что она не была хорошо снабжена едой или водой, хотя была лучше снабжена, чем другие суда. Два дня спустя мы отплыли; но на спокойном море и при попутном ветре наша грот-мачта сломалась, как будто была сделана из конфеты. Она была вся гнилая; и мы остались как телега на воде, только с нашим фоком, и тот был очень мал. Флагман взял нас на буксир, и мы буксировали маленькую лодку с четырьмя китайскими матросами, что было причиной немалых хлопот. Мы плыли таким образом восемь дней, море было спокойным. Однажды ночью в конце этого времени канат лодки порвался. Матросы, которые были в лодке, кричали нам, чтобы мы подождали их; и флагман лег в дрейф и начал промерять глубину, пока мы ждали лодку. Обнаружив дно на сорока брасах, они поняли, что мы находимся недалеко от страны Камбоджа. Чтобы прибыть в порт рано на следующий день, они оставили нас, думая, что, несмотря на малость нашего паруса, мы сможем добраться туда в тот же день. Результат, однако, был не таким, как ожидалось; ибо из-за плохой навигации мы ушли на много лье под ветер от порта. Чтобы пробиться обратно туда, нам пришлось плыть против ветра. Вскоре после этого поднялся шторм, и флагман был вынужден идти по ветру; он вошел в порт в Малакке, более чем в двухстах лье под ветер от места назначения, и не смог вернуться в течение трех месяцев. Наше судно не могло идти под парусом против моря, будучи совершенно неоснащенным и годным только на то, чтобы просить милости Божьей. При таких обстоятельствах наступила ночь между восьмым и девятым февраля. Мы все предполагали, что это был последний из наших дней, и никто не ожидал увидеть следующее утро. Сила ветра вынесла нас на мель более чем в двух лье от берега; нам пришлось срубить остаток грот-мачты, которая все еще стояла, и выбросить в море руль и все, что было на корабле. Лодка, которая могла бы спасти нас, была затоплена; и матросы, которые были в ней, поднялись на борт корабля. Волны разбивались о судно, но не могли потопить его, потому что оно уже прочно село на мель.] Я сидел всю ту ночь на палубе (ибо стоять было невозможно), исповедуя христиан и наставляя язычников. Я крестил двадцать двух из них, чувствуя, что великая опасность, в которой мы находились, санкционировала этот акт. Когда они все приняли таинства, я ободрил их к работе, которая была необходима, чтобы удержать нас от гибели. Несколько раз я заходил на корму, чтобы исповедоваться самому и принять исповедь святого старца, моего провинциала, который был там, ожидая смерти — на пороге которой мы теперь находились, с веревкой, как говорится, на наших шеях. Мы не могли сделать ничего, кроме как возносить мольбы и апеллировать от правосудия к милосердию Божьему, от Которого, казалось, был издан смертный приговор нам. Это был, однако, только приговор-предупреждение; и Он принял нашу молитву на время, давая нам надежду, что с Его помощью мы сможем искупить наши прегрешения. Эффективность Божьего милосердия мы почти чувствовали своими руками в этом случае; ибо смерть, казалось, была фактически над нами, совершая казнь над жизнями тех, кто был там. Мы были несколько ободрены надеждой достичь земли, которая была так близка к нам; но мы не знали, что это было и чего нам ожидать от нее. Если бы мы знали, мы предпочли бы умереть в море; ибо наши страдания таким образом были бы меньше, чем те, которые мы претерпели, достигнув земли. Мы были подобны тем, о ком Иеремия говорит в своих Плачах, для которых было бы лучше иметь участь тех, кто умер от меча одним ударом, чем тех, чьи жизни были прерваны голодом; ибо последние умирали долгой и мучительной смертью, будучи уничтожены бесплодием земли. Бесплодие этого побережья было таково, что оно значительно превосходило то, о котором говорит Иеремия. Оно было таким, что никто не пошел бы к нему, даже чтобы избежать смерти, если бы, как мы, не был с ним не знаком. Наконец те волны, которые направлялись, чтобы обрушиться на берег, подтолкнули корабль, который был практически пуст, и он пошел, как если бы был сухой палкой. Это был результат прихода прилива, и когда прилив впоследствии спал, мы остались на мели, в пушечном выстреле от моря; и мы видели в грязи (из которой состоит все это побережье) след корабля, как траншею, ибо сила моря, когда оно поднималось, толкала его вперед, прокладывая дорогу в самой земле. В тот же день прилив пришел снова с такой яростью, потому что это был весенний прилив, что он вынес корабль к деревьям и даже бил его там с такой силой, что мы были вынуждены высадиться из страха погибнуть в нем. Когда мы были на берегу, разведывательные партии отправились в разных направлениях. После того как они совершили трудный марш, они принесли новость, что это пустыня, населенная только дикими зверями, без каких-либо следов реки или источника, по крайней мере, вблизи побережья; и что страна внутри оказалась недоступной, потому что она была затоплена и очень густо заросла. Эта новость заставила нас почувствовать, что море было меньшим злом для нас, чем такая земля, и что пытки, которые мы перенесли, были незначительны по сравнению с теми, которым мы подверглись из-за этой желанной, но несчастной высадки. Поскольку еда и питье являются необходимой и ежедневной обязанностью, а наш запас еды и питья был очень мал, в то время как нас было более ста человек, мы приложили все свои силы, чтобы найти какое-то средство. Поскольку жажда была тем, от чего мы страдали больше всего, мы рыли колодцы в самых сухих местах, которые находили, и когда мы встречали воду, она была более соленой, чем морская. Я заявляю, как тот, кто узнал по опыту, что даже роса, которая появлялась утром на листьях диких деревьев там, была соленой. Поэтому, поскольку земля отказывала нам в пропитании, которое нам требовалось, мы решили вернуться к морю, которое, по крайней мере, даровало нам наши жизни и которое теперь давало нам большие надежды, чем земля, на то, что мы сможем их сохранить. Для этого было необходимо помочь себе с помощью несчастного корабля, который был выброшен на берег, ибо он оставался там после того, как весенний прилив закончился. У него не было мачт, парусов, руля или чего-либо, что можно было бы использовать, потому что между потерей их и гибелью не было выбора. Чтобы восполнить их, было необходимо приложить руки к работе, пока она не была закончена. Самым необходимым, что нужно было сделать с кораблем, было обрезать его и подогнать так, чтобы он имел малую осадку и мог грести вдоль побережья. Наше спасение нужно было искать на суше, но тот, кто должен был найти его, должен был искать его по морю. Мы теперь не планировали завоеваний или посольств, но искали воду — за которую мы отдали бы все, что было добыто холмом Потоси, если бы это было наше. Мы потратили десять дней на то, чтобы подготовить корабль. Мы выбросили за борт все надстройки и значительную часть подстроек. Мы приспособили к нему двенадцать весел. Таким образом, он был похож на плохо сделанную галиот; руль, мачты и паруса мы заменили греблей. Пока некоторые из нас были на этой работе, другие отправились исследовать страну, делая все возможное в поисках воды. Некоторые из них вернулись очень радостными, с хорошими новостями, говоря, что около четырех лье вверх по побережью оттуда большая река текла вглубь страны; что там, где она впадала в море, вода была соленой, но что она должна быть пресной выше. Они также сказали, что видели следы людей на берегу. Работа была ускорена в надежде утолить нашу жажду, которая усилилась от нее, и еще больше от жары того края; ибо мы были в самой жаркой части жаркого пояса и практически не имели защиты или укрытия от жары. Судно, имея столь малую осадку, было легко спущено на воду; и, погрузив в него все, что у нас осталось из провизии и одежды, чего было очень мало, мы отправились однажды вечером и вошли в бухту реки, о которой мы говорили, достигнув ее устья утром при тяжелой гребле. Мы вошли в нее с великим восторгом, который усилился при виде хижины на берегу недалеко от океана. Хотя в ней никого не было, мы обещали себе большие города, когда увидели ее, и даже уверяли себя в получении верных новостей о наших товарищах, о которых мы до сих пор ничего не знали, как и они о нас. Но через несколько дней мы обнаружили обман и потеряли нашу радость от этого. После того как мы прошли три дня вверх по реке, мы постоянно находили воду соленой, как морскую, чьим рукавом она была, а не рекой. На ее берегах с обеих сторон не было ничего, кроме непроходимого подлеска. Наконец мы достигли точки, из которой не могли идти дальше вверх, потому что кажущаяся река разделялась на так много маленьких ручьев, что у корабля не было места ни в одном из них. Перемена от ложной надежды на воду и города, которая овладела нашими умами, послужила удвоению нашего несчастья; поскольку теперь, как нам казалось, мы потеряли надежду на спасение по суше или по морю. Наша нужда теперь достигла такого предела, что еда распределялась по унциям, а питье почти по каплям — хотя труд гребли, каждый человек по очереди (от чего никто не был освобожден), был таким, что требовал много еды; и жара была столь чрезмерной, что даже если бы мы были в праздности, нам нужно было бы много пить. Но наконец, имея доверие к Отцу милосердия — Который, хотя Он и огорчает, не подавляет; и, хотя Он наказывает, не убивает, — мы вернулись к морю, по которому пришли. При виде его мы оставили судно, чтобы немного отдохнуть от труда, который мы претерпели, чтобы достичь того, на что надеялись; и я пошел на сушу с моими четырьмя китайцами (с которыми я был очень близок) и заставил их построить маленькую лодку из четырех досок — скрепленных вместе некоторыми ветками, так сказать, ибо у нас не было гвоздей; и проконопаченную глиной, ибо у нас не было пакли или чего-либо лучшего, чем глина. Это сделало некое подобие каноэ. Если им неуклюже управляли, оно наполнялось водой. Но, такое как оно было, я заставил двух солдат сесть в него — ибо если они держались близко к берегу, они не подвергались риску — и сказал им отправиться к хижине, которую мы видели, чтобы обнаружить, были ли там какие-либо люди; потому что, возможно, они спрятались из страха перед нашим судном, когда увидели его на пути вверх по реке. Они сделали это, и с наступлением темноты они обнаружили двух взрослых индейцев и мальчика. Они пробрались к ним, мало-помалу; и когда они подошли близко к ним, они обнаружили, что они спали на берегу, не ожидая, что что-либо случится с ними. Они поймали индейцев и связали их. Когда остальные из нас подошли вскоре после этого на нашем корабле, они крикнули с земли, рассказывая нам, что они сделали. Наша радость была так велика, что, чтобы воздать благодарность, святой старец и я спели Te Deum laudamus; и в этот час, который был полночь, пол-куартильо [т.е. пинта] воды было выдано войскам в знак радости. Солдаты поднялись на борт со своими пленниками, обращаясь с ними мягко и проявляя к ним всякого рода доброту. Нам казалось, что Бог послал их нам как ангелов, чтобы направлять нас, как Он послал святого Рафаила Товии. Мы начали задавать им вопросы через переводчика, спрашивая, что это за страна, какое население она имеет; и откуда они пришли, и где они ели и пили. Они ответили, что они из Камбоджи и что страна вдоль этого побережья и вглубь страны на многие лье была необитаема; и что, чтобы отправиться в города, мы должны были войти в большую реку и плыть вверх восемьдесят лье. Они сказали, что большие суда поднимались вверх по реке и что это было много лье против ветра от этого места. Они заявили, что они были уроженцами той страны, рабами одного из ее главных лордов; и что из-за плохого обращения, которое они получили, они бежали от него и пришли сюда, куда никогда не ступала нога человека. Они сказали, что они не ели ничего, кроме моллюсков, которых ловили своими руками, и диких кокосов, которые росли там; и что у них не было другой воды, кроме той, что падала с небес. Когда шел дождь, они ловили, что могли, и хранили это в некоторых больших тростниках, чтобы пить впоследствии. Они сказали, что прошло два года с тех пор, как они пришли туда. Эффект таких печальных новостей на сердца людей, которые страдали так, как мы, может быть легко воображен. Они также сказали нам, что в нескольких днях пути дальше был порт; но что, если мы намеревались отправиться вглубь страны, где был король, было бы необходимо оставить судно в порту, потому что не было реки, которая входила бы вглубь страны. Поскольку наше желание было только не умереть от жажды, любые средства, которыми мы могли получить воду, казались легкими и простыми для нас. Мы соответственно отправились по морю в поисках этого порта, взяв этих индейцев с собой, не с целью увеличения потребителей, когда у нас было так мало для потребления, а чтобы иметь проводников. Мы шли вдоль побережья, очень часто подходя к нему везде, где нам казалось, что мы видим какие-либо признаки воды, и иногда рыли колодцы, но всегда напрасно, ибо земля не могла дать то, чего у нее не было. В день святого Матфея Апостола мы обнаружили высокий остров в море, названный Пулонуби. Он был около шести лье от земли. Мы проложили наш курс к нему в поисках воды, думая, что, несомненно, она там будет, будучи высоким и гористым и имея песчаный берег; но так как оснастка корабля была закреплена на шпильках, как говорится, наш руль сломался, когда мы отошли на лье в море. Будучи битыми небольшим морем, которое было, мы должны были вернуться к земле и даже сесть на мель, чтобы починить руль. Господь, казалось, объявил, что Он намеревался принести смерть нам, потому что пропитание, необходимое для нашей жизни, было полностью потреблено; ибо так как у нас не было воды, мы были не только без питья, но также без еды, нашей провизией был рис, который нельзя есть, если он не сварен в воде. Из-за нехватки воды некоторые ели его сухим, что высушивало их внутренности. Другие ели его несовершенно сваренным в пару соленой воды, помещая его в маленькую корзину над горшком этой воды на огне, так что паром, таким образом испускаемым, он мог быть размягчен. Вода была такой соленой, что делала рис таким же, как она сама, и оставляла его несъедобным. Были некоторые, кто, даже после этого прекрасного примера кулинарии, пили морскую воду, что увеличивало жажду, которую они так нетерпеливо желали утолить. Другие дистиллировали ее над огнем и получали немного пресной воды, но очень мало, ценой большого количества дров и с необходимостью поддерживать огонь день и ночь, что сушило их больше, чем вода, которую они получали, увлажняла их. Все это научило нас великой нужде, в которой мы живем, с нашей жизнью на ниточке, и Господь много раз угрожал прервать ее. Когда мы починили руль, насколько могли в то время, мы продолжили путь вверх по побережью, будучи разочарованными, так что мы не подумали бы о выходе в море, даже если бы океан был таким гладким, как молоко. Три дня спустя, двадцать седьмого февраля, который был Масленичным вторником, мы убрали наши руки с весел и поместили себя в руки Божьи, отчаявшись в жизни. Спасение пришло к нам как из собственной руки Божьей, без нашего ожидания, когда мы были побеждены трудом и умирали от голода и жажды, и отдали себя на смерть. Таким образом, это наиболее верно, что Господь приходит на помощь тому, кто взывает к Нему, когда все вещи созданные подводят его — благословенно святое имя Божье. Мы достигли такой крайности, что из того жалкого рациона воды, который у нас был теперь около месяца и который был меньше половины куартильо ежедневно для каждого человека, было только достаточно на два дня. Мы теперь не думали о том, чтобы предпринять какие-либо усилия, чтобы найти ее, но имели наши умы полностью обращенными к тому, чтобы подготовить себя к смерти, когда Господь жизни распорядился, чтобы волны моря пригнали нас в маленькую бухту, которую земля образовала там, где мы вышли на берег с намерением никогда не покидать это место, но закончить в нем наше путешествие и наши жизни. Случилось так, что один из индейцев на корабле пошел купаться в воде, чтобы облегчить великую жару, от которой он страдал, и несколько смягчить жажду, которая уничтожала нас. Он доплыл до земли, и там прямо на берегу (который был илистым, как и все то, вдоль которого мы шли), его ноги погрузились у подножия дикой пальмы. Чувствуя, что они вошли в воду, он вытащил их, приложил свои губы к отверстию, которое он сделал, и обнаружил, что вода была пресной. Жажда, от которой он страдал, не позволяя ему ждать, пока она осядет, он пил грязь и воду, пока не насытился. Он крикнул нам, чтобы сказать нам, что он обнаружил, но никто не поверил ему. Наконец, индеец, настаивая на своем утверждении, все поспешили к воде, чтобы посмотреть на это чудо, которое могло быть сравнено с тем, что Бог совершил, извлекая воду из скалы, чтобы Его народ мог пить в пустыне; ибо не менее чудесной казалась нам эта пресная вода в болоте так близко к океану. Мы воздали Богу тысячу благодарностей и, радуясь празднику, мы забыли труд и пост, которые мы перенесли в долгом бдении. Мы легко вырыли колодец, ибо вся почва была илистой, и на следующее утро мы наполнили все наши бочки водой, которая теперь осела. Мы отплыли, чтобы искать еду, и даже стремились к большим вещам. [Через несколько дней мы достигли порта, где был гарнизон индейцев против их соседей, сиамцев. Все новости, которые мы получили о наших товарищах и о стране, в которую мы пришли, были плохими. О флагмане не было слышно, и другой корабль был в Чурдумуко, который является большим городом в восьми лье от порта и восьмидесяти от моря. Нам сказали, что король, который послал за нами из Манилы и чье имя было Лангара, не был в стране; но что его место в королевстве было занято его главным вассалом из-за следующих обстоятельств. Король Сиама начал войну против короля Камбоджи с восемьюстами тысячами человек. Это число не должно никого удивлять, потому что короли могли вести войну почти без затрат, их вассалы предоставляли свое собственное оружие и еду. Король Камбоджи не осмелился ждать такого великого множества врагов и отступил вверх по реке в другое королевство, известное как королевство Лаос. Король Сиама сделал себя хозяином страны и, после того как сжег ее всю, вернулся в свою собственную страну, будучи преследуемым голодом, который вел больше войны против него, чем король, его враг. Армия была в беспорядке, один из вождей Камбоджи с теми, кто отступил в горы (около тридцати тысяч человек), атаковал его арьергард, таким образом вынуждая его ускорить свое отступление. Этот вождь, победив того, кто победил его короля, овладел королевством. Новый король рассматривал тех, кто пришел по просьбе предыдущего короля, как союзников его врага и, следовательно, как своих собственных врагов. Эта новость встревожила нас сильно, так как мы были без наших товарищей, нашего главнокомандующего и наших кораблей. Однако, будучи обязанными высадиться и отдать себя в руки правителей страны, мы сделали честного человека из вора, как говорится в пословице, и решили отправить солдата к нему в качестве посла — предлагая ему нашу помощь и службу на том основании, что мы пришли помочь королю этой страны и не нашли другого короля в ней, кроме него. Король принял его любезно, говоря, что он только держит королевство как регент и что он готов вернуть его законному королю, когда тот вернется. Он послал приказ мандарину побережья, где мы были, обеспечить нас лодками и телегами. Солдат по своему возвращении встретил испанцев другого корабля и узнал от них, что все, что король сказал, было ложью и что его целью было убить нас в свое удовольствие. Они посоветовали нам присоединиться к ним на их корабле, притворяясь в отношении наших дел и оставаясь начеку. Отец-провинциал послал меня вперед, чтобы исповедовать тех, кто был на корабле, потому что был Великий пост, и они послали к нему просить исповедника. Я был пешком и страдал много, хотя некоторые вещи, которые я видел в путешествии, доставили мне некоторое облегчение от этих трудностей. Я однажды достиг деревни, где был монастырь монахов их сорта, которых много в этом королевстве. Я пошел в него и поговорил с почтенным стариком, который был как бы настоятелем его. Он сидел на маленькой платформе около ладони в высоту, с маленьким ковриком на ней, а остальные сидели на земле. Не говоря ничего, я сел рядом со стариком — чему они улыбнулись, думая, что я сделал это, потому что не понимал обычая страны, который не позволял этого. Мы оба проявили друг к другу много вежливости знаками, и я, используя некоторые слова их языка, которые я знал, хотя, потому что я не складывал их вместе должным образом, они много смеялись. Они дали мне угощение из некоторых фруктов; и ризничий немедленно отвел меня в их храм, который был на некотором расстоянии от дома. Он имел некое подобие кладбища вокруг него, окруженное некоторыми слегка приподнятыми камнями, которые отделяли его от остального. Дверь в храм была маленькой, и сам храм был арочным, круглым и маленьким. (Здесь следует полный отчет о внешнем виде храма. Некоторое описание их молитв и их религиозных обычаев также дано. Адуартэ заявляет, со ссылкой на португальских монахов, что эти местные монахи порочны и распущенны в крайней степени.) Я наконец достиг корабля наших людей, и с обеих сторон мы рассказали друг другу, что произошло.]

Глава XLVII

Войны, последовавшие за осуществлением этого посольства

Страданиями и опасностями, которые мы прошли, Господь подготовил нас к тому, чтобы перенести те, что должны были последовать. Чтобы защитить корабль, часть людей разбила лагерь на небольшом песчаном острове посреди реки. На одном берегу находилось поселение (т.е. Чордамуко) туземцев, рядом с которым было около двух тысяч китайцев: одни обосновались здесь, другие недавно прибыли из Китая в качестве торговцев со своими товарами на пяти больших судах, которые они держали в реке близ поселения. Они контролировали туземцев и были недовольны прибытием испанцев, полагая, что последние пришли, чтобы нарушить или отнять их превосходство. Поэтому они искали повода для ссоры с ними, видя, что испанцев мало, а их много. Всякий раз, когда люди с корабля отправлялись на берег за провизией, китайцы испытывали их терпение, досаждая им без всякой причины. По приказу капитана Бласа Руиса де Фернан Гонсалеса они терпели эти досады, хотя и крайне неохотно. Капитан отправил королю послание с просьбой призвать китайцев к порядку. Король говорил любезные слова, но ничего не предпринял. Наконец, гнев наших людей вышел из-под контроля. В воскресенье после Пасхи, когда все причастились, трое или четверо из них находились в поселении с разрешения капитана. Один из них вернулся с обнаженным мечом, говоря, что китайцы преследовали и оскорбляли их, а они не посмели нарушить приказы капитана. Отряд вооружился и, отбросив всякие сдерживающие факторы, отправился мстить китайцам. Я пошел вместе с ними, чтобы успокоить китайцев, если смогу, обратившись к ним на их языке, который я понимал. Все они были вооружены своими катанами (разновидность тесака) и лангуинатами, или длинными ножами, заточенными к острию. Я не осмелился попасться им в руки, потому что мне сказали, что они будут рады заполучить меня больше, чем кого-либо другого. Вскоре после этого шестьдесят наших людей двумя отрядами, вместе с некоторыми из наших японцев и индейцев, высадились на берег и немедленно атаковали китайцев. Поскольку наши пули достигали цели на таком расстоянии, что последние не могли атаковать наши войска в рукопашную, китайцы были разбиты; наши люди преследовали их, убивая, пока не вытеснили из поселения. Туземцы этой страны не принимали участия в конфликте ни на одной из сторон. Я спас столько жизней, сколько мог. Солдаты, видя, что они хозяева положения, преследовали китайцев до их кораблей, по которым испанцы могли стрелять с высоких берегов. Таким образом, они вскоре установили контроль над кораблями, что было необходимо, поскольку на этих больших судах они легко могли бы одолеть наше меньшее судно, и тогда всякая надежда спастись от гнева короля была бы у нас отнята. Король был в великом гневе. Чтобы отправить ему послание и изложить суть дела, был выбран провинциал, монах-доминиканец отец Алонсо Хименес. Он отправился в сопровождении половины сил, остальные из нас остались на кораблях. Несколько дней прошло в обмене посланиями, но король не пожелал принять послов лично. Было ясно, что король замышляет лишить нас всех жизни. Требования, которые он выдвигал, полностью поставили бы нас в его власть; и когда провинциал попросил разрешения вернуться и обсудить их с остальными силами, король отказал в разрешении вернуться кому-либо, кроме одного лишь провинциала. Намерение короля состояло в том, чтобы дождаться дождливого дня, чтобы наш порох отсырел и мы не смогли использовать наши аркебузы. Когда провинциал вернулся, он спросил меня, рискну ли я отправиться в лагерь, исповедовать солдат, воодушевить их и передать королю наш ответ с отказом следовать его желаниям. Когда я добрался до войск близ дворца короля, мы не стали рассматривать вопрос о передаче ему какого-либо ответа, а обсудили два плана спасения. Один состоял в том, чтобы отступить в полном порядке, защищаясь по пути; другой — атаковать дворец короля ночью и попытаться захватить его, его сына или его жену, которых мы могли бы использовать в качестве заложников. Капитан Диего Вельосо заявил, что если мы смело атакуем этих индейцев, они отступят в горы и оставят поле нам; но если мы отступим, они все нападут на нас. У него был опыт в этой части света, и то, что он сказал, было подтверждено другими, так что его план был принят. В ту ночь я исповедовал людей и сказал им, что в данных обстоятельствах им дозволено делать, приказав не совершать ненужного насилия и не лишать жизни никого, кроме как в целях самообороны. Атака была тщательно спланирована: войска были разделены на авангард и арьергард, а часть солдат была оставлена с баржей в реке недалеко от места нашего лагеря с приказом захватить две индейские лодки, как только они услышат шум боя, чтобы мы могли использовать их при отступлении. Я был бы рад остаться с баржей, чтобы избежать присутствия при конфликте, который обещал быть кровавым. Однако мне показалось необходимым сопровождать остальных, и, вооруженный, как и они, не надев ничего из своего облачения, кроме скапулярия, я сопровождал войска, наступавшие на дворец. Нас немедленно обнаружили, но нам удалось добраться до королевского жилища, которое было построено из дерева, как и другие дома в поселении, но было очень большим. Мы выломали двери, но все люди сбежали через другие выходы; и таким образом, хотя мы захватили дворец, он оказался пуст, и мы не достигли своей цели. Я удержал войска от поджога дворца; но мы разожгли несколько костров, чтобы видеть друг друга. Один из них спас мне жизнь, ибо когда индеец на слоне бросился на меня и был уже совсем близко, так что я оглянулся, услышав шум, зверь в испуге бежал, отпугнутый огнем. Индейцы не испугались нашей дерзости, как мы ложно воображали, а собрались на большой площади возле дворца, чтобы противостоять нам. Однако все у них было шумно и сумбурно, застигнутые врасплох, и не меньше было у нас; ибо число наших противников было настолько больше нашего, что, если бы нас не защищала темнота, они могли бы похоронить нас горстями песка. Подобно Иисусу Навину, я бы удержал рассвет, если бы мог. На рассвете мы были в полном беспорядке. Когда индейцы смогли отличить нас от своих и увидели, как нас мало, они начали осыпать нас стрелами, многие были ранены, а капитану Диего Вельосо пригвоздили одну ногу к другой, так что он не мог ходить. Наши войска были в полном замешательстве, одни кричали, что мы должны прийти к соглашению с индейцами, другие винили план, которому мы следовали, пока Господу не было угодно дать мне мужество, чтобы я мог придать мужество другим, и я взял на себя обязанности капитана. Наш последний день, как мы ожидали, был ярким и ясным. Отряд храбрых индейцев бросился на нас по улице, и их капитан почти достиг нашей линии. Признаюсь, я хотел выскочить на него, не для того чтобы убить его, а чтобы первым умереть и не видеть той резни, которой я опасался — или того, что хуже резни, если нас возьмут живыми. Но мудрость взяла верх, и я приказал капитану Бласу Руису атаковать его алебардой; одним ударом он пронзил индейца вместе со щитом и телом. Смерть их капитана несколько охладила пыл остальных. Господу было угодно, чтобы одна из наших пуль поразила короля, который находился в тылу, невидимый для нас, воодушевляя свои войска. Мы узнали об этом лишь спустя несколько дней, но видели, что индейцы атаковали нас с меньшим рвением. Индейцы отрезали наш путь к отступлению к барже, и мы были вынуждены оставить солдат, которые были с ней, и пробиваться обратно по дороге. Пока мы маршировали, нам приходилось защищаться со всех сторон, особенно от толпы индейцев, следовавших за нами по пятам. Мы могли двигаться лишь медленно, обремененные оружием и вынужденные нести раненых. Две стрелы попали в меня, но не ранили: одна застряла в кольчуге, которую я носил, а другая — в моем щите. Мы сильно страдали от голода и жажды. Когда мы наткнулись на лужи с дождевой водой (в которой было больше грязи, чем воды), все пили из них, и когда я подошел туда, хотя был одним из последних, я сделал то же самое; и хотя лучшее уже было выпито, а остальное смешалось с грязью, она показалась мне вкуснее любой воды, которую я когда-либо пил в жизни. В этих обстоятельствах мы прошли в этот день, двенадцатое мая, четыре лье к четырем часам пополудни, когда были вынуждены остановиться, потому что достигли берега реки. Индейцы и мы сами полагали, что никогда не сможем переправиться. Здесь некоторые из наших людей настаивали, что мы должны сдаться индейцам в пожизненное рабство; другие заявляли, что мы должны атаковать их и заставить убить нас. С наступлением темноты начался дождь; и индейцы, полагая, что наш порох отсыреет, приготовились атаковать нас. Я прошел вдоль строя, исповедуя одних и подбадривая всех, хотя должен признаться, что сам был в великом страхе, как бы до полуночи нас не разрубили на куски, чтобы каждый из наших врагов получил свою долю, как это принято у индейцев, когда они побеждают. Шторм утих прежде, чем они осмелились напасть, но река все еще была перед нами. Было два брода: один узкий и глубокий, другой широкий и мелкий, и около десяти часов вечера я решил, что мы должны рискнуть и узнать, жить нам или умереть. Мы выбрали более длинный и мелкий брод, двигаясь как можно тише и оставляя позади себя множество горящих фитилей, которые мы использовали для стрельбы из наших ружей, привязанных к кустам, чтобы заставить индейцев думать, что там находится большое количество войск. Наше отступление прикрывали шесть храбрых людей, имевших по два аркебуза каждый. Когда мы вошли в реку, наш авангард, который был уже на середине, начал отступать на нас, опасаясь людей, находившихся на другом берегу, и их слонов, которых, как они говорили, они загоняли в воду. Мне удалось воодушевить их, и они дали залп с середины потока, где вода доходила многим из них до бороды. Враг бежал, и нашему проходу мешала лишь трудность пробираться через грязь. Мы маршировали остаток ночи очень медленно, с одеждой, прилипшей к телам. На следующее утро мы нашли несколько фруктовых деревьев и прервали наш пост, длившийся две ночи и один день. Нам было очень трудно нести раненых. Когда одного из людей все бросили, мне пришлось нести его самому с его оружием на плечах, ибо он был выше меня, пока, после того как его рана начала воспаляться, он не смог немного идти сам. Незадолго до восхода солнца мы достигли большой реки, в которой стояли корабли, но на расстоянии двух лье от нас. Мы посадили троих раненых, которых было труднее всего нести, в небольшую лодку, которая там была, и приказали им грести вниз по реке, сообщить о случившемся и направить остальных привести корабль ближе к берегу, где мы находились. Тем временем мы срубили несколько деревьев и сделали бруствер; и когда индейцы (которые не привыкли нападать ночью) приготовились к последнему рывку, чтобы сокрушить нас, наш корабль подошел и, приблизившись к берегу как можно ближе, открыл огонь по индейцам из артиллерии и стрелял в них из аркебуз. Под этой защитой нам удалось добраться до корабля, будучи перевезенными в двух лодках.

Глава XLVIII

Наш отъезд из королевства и события, произошедшие во время нашего возвращения в Манилу

В тот же день, когда мы достигли кораблей, прибыл капитан Хуан Суарес Галлинато. Ему рассказали о нашем опыте с китайцами и камбоджийцами, а также о доброй воле, проявленной в этом королевстве к его обращению, а также о светских целях, предложенных на службе Его Величества. Капитан Галлинато показал, что не верит многому из того, что ему рассказали, и что то, во что он поверил, произвело на него плохое впечатление. Несмотря на все попытки убедить его подождать несколько дней, он решил немедленно отплыть; поэтому мы отплыли в Кохинхину за провизией. Здесь нас поначалу приняли очень хорошо. Затем Галлинато отправил капитана Грегорио де Варгаса послом к королю, чтобы попросить у него королевский штандарт, галеру, артиллерию и другие вещи, которые были вывезены в это королевство предателями, убившими губернатора Гомеса Переса дас Мариньяса. Король воспринял это требование так плохо, что попытался убить посла, который едва спасся. Король, отчасти из-за ярости, а отчасти из страха, что известие о его обращении с послом будет доставлено обратно испанцами, отправил два флота и крупные сухопутные силы, чтобы уничтожить нас. Здесь мы получили известие о смерти тирана, правившего королевством Камбоджа, и о плане ряда лояльных вождей восстановить законного короля с помощью испанцев, которым они намеревались предложить большие награды. Испанские корабли как раз выходили в море, когда индейцы достигли берега с целью сделать им это приглашение. Было известно, что королевство Лаос (куда удалился король Камбоджи) находится очень близко к Кохинхине; и капитаны Блас Руис и Диего Вельосо попросили разрешения отправиться по суше и найти короля. Галлинато разрешил им это, и я сопровождал их до города Синоа, где сын короля исполнял обязанности вице-короля. Некоторые монахи-августинцы, находившиеся в той стране, умоляли отца Алонсо Хименеса пойти с ними и отпраздновать праздник святого Августина. Во время его отсутствия слух о том, что индейцы намереваются вероломно убить нас, продолжал расти; поэтому мы все поднялись на борт, чтобы иметь возможность лучше защищаться. Пришло время отплытия в Манилу, которым мы должны были воспользоваться, не дожидаясь ни отца Алонсо, ни капитана, иначе мы были бы вынуждены зимовать там. Третьего сентября на холмах внезапно появилось множество людей, и флот вошел в бухту, где мы находились. Было много галер и небольших лодок, а среди них пятнадцать больших двухмачтовых судов, скрепленных по три вместе, на которых не было никого, кроме рулевого. Они были нагружены дровами и хворостом, чтобы поджечь нас; в то время как, если бы мы искали убежища в воде, люди в маленьких лодках были готовы принять нас. Люди на холмах начали стрелять по нам из своих аркебуз, которыми они пользовались умело, хорошо прицеливаясь, хотя и медленно. Однако пули не долетали. Наши два меньших судна подняли паруса и с помощью легкого бриза вышли на середину бухты. Корабль, на котором я был, был больше; и, хотя мы пытались делать то же, что и другие лодки, ветер был слишком слаб для нас, и брандеры настигли нас и доставили много хлопот. Они подошли так близко, что с нашей кормы мы могли видеть рулевых, некоторых из которых наши люди застрелили, в то время как другие искали убежища в маленьких лодках, которые они буксировали. Когда брандеры остались без рулевых, они последовали по течению воды и оставили нас в покое. В этот момент отец Алонсо Хименес достиг берега. С него сняли облачение и потащили, в одних лишь панталонах, перед вице-королем, который прибыл в качестве генерала этого предприятия. Он велел ему снова надеть облачение и заговорил о выкупе; но наш капитан был так разгневан их предательством, что отправил обратно очень гневный ответ. Таким образом, отец Алонсо Хименес остался пленником, но с ним не обращались плохо. Он получил разрешение жить с отцами-августинцами, и в конце концов ему было позволено отправиться в Макао без уплаты выкупа. Оттуда он вернулся в эту страну через полтора года. На следующий день мы отплыли в Манилу. Посреди этого залива есть отмели, тянущиеся на восемьдесят лье прямо поперек прямого курса на Манилу; и чтобы пройти эти отмели, необходимо было обогнуть один из двух концов цепи — один на девятой широте, другой на семнадцатой. Последний, будучи ближе к прямой линии, мы взяли за ориентир; и флагман, хорошо идя против ветра, обогнул его. Судно, на котором я был, будучи плохим ходоком, пошло другим концом, но сбилось с курса. Однажды ночью нас застиг штиль, так близко к побережью Филиппин, что люди уже начали готовить одежду для выхода на берег. Утром мы оказались посреди рифов, которых не было на картах. Чтобы выбраться из них, мы были вынуждены плыть обратно по своему курсу; и после того, как мы выбрались, ветер был против нас, и мы были вынуждены плыть к стране, которую покинули. Мы решили высадиться в Малакке, чтобы хотя бы спастись самим, ибо нас мало заботило что-либо другое. Мы достигли острова под названием Пулотимон, который находится в сорока лье от Малакки. Индейцы здесь сказали нам, что в этом море есть пираты; что они стоят на якоре примерно в пяти лье отсюда и что нам придется пройти мимо них. Эта новость сильно встревожила нас, потому что наше судно плохо ходило и плохо слушалось руля, что является худшим, что может быть в морском бою. Но избежать этой опасности было невозможно, потому что во всех других направлениях, куда мы хотели идти, была большая опасность. Поэтому мы продолжили наше путешествие и встретили пиратов, как они и говорили. У них было пять кораблей, четыре из них маленькие, а один большой, прочный, хорошо оснащенный и снабженный сетями. На этих лодках было много маленьких флагов, которые, как нам сказали, были знаками призов, которые они захватили. Они были из племени под названием Китай-патан, потомки китайцев, колонизировавших королевство Патан. Они научились этому делу [пиратству], потому что оно легче других; и теперь они вышли, чтобы практиковаться в нем. Чтобы не показать страха, а внушить его им, мы прошли близко к их кораблям с развевающимся флагом и бьющим барабаном. Они не поняли, что наше приглашение было притворным, приняли его и, подняв якоря, следовали за нами всю ночь, преследуя нас до утра. Малые суда окружили нас, а большое атаковало. Их оружием в ближнем бою были пики и дротики с закаленными в огне наконечниками [tostadas]. Оружием, которое они использовали на расстоянии, были кулеврины и аркебузы. Используя наши аркебузы, мы не тратили ни одной пули, ибо было много тех, на ком их применить. Мы были встревожены взрывом бочонка с порохом, но, к счастью, был убит только один человек. Я стоял один на корме, наблюдая за исходом боя; и поначалу враг не замечал меня, так как шкафут был полон их пикинеров. Наконец, один из них заметил меня и метнул в меня пику, нанеся рану глубиной в три дедо. Я спустился с кормы; но прежде чем я достиг палубы, одно из закаленных в огне копий ударило меня в правую челюсть, оставив наконечник и бесчисленные осколки в плоти. С двумя руками на двух моих ранах я пошел исповедовать раненых, находившихся в опасности. Наконец, когда враги увидели, что их приз стоит им дорого, они оставили нас и ушли, не имея возможности преследовать их, потому что наше судно было в таком непригодном состоянии. Позже в Малакке мы узнали, что из двухсот пиратов (что составляло их общее число) более половины было убито. Большинство из нас были ранены, и двое или трое умерли — помимо двух других, которые были случайно застрелены своими же друзьями. После того как мы избежали этой опасности, два дня спустя мы столкнулись с сюрпризом, который был не менее велик. В Сингапурском проливе, через который мы были вынуждены пройти, мы обнаружили флот из восьмидесяти больших галер с тяжелой артиллерией на миделе и вдоль бортов. Это был флот короля Ачеха, который собирался причинить как можно больше вреда королю Джора [т.е. Джохора], которому принадлежит страна этого пролива. У последнего было шестнадцать галер для защиты, которые находились в устьях рек, чтобы не дать врагу войти в них. Малакка находится между этими двумя королевствами. В то время существовало соглашение, что ни одному из этих королей не следует помогать людьми, а только провизией и боеприпасами, одна сторона получала одно, а другая другое, но никто не получал и то, и другое. Мы выдали себя за португальцев; и когда они призвали нас войти в их галеры, мы извинились из-за вышеупомянутого соглашения и мирно отправились в Малакку. Я отправился в наш монастырь, где монахи были удивлены моим приходом, отчасти потому, что была середина ноября, когда они не ожидали судна ни с какой стороны, а отчасти потому, что видели меня в таком грубом облачении, сильно отличавшемся от того, что носили они. Кроме того, я был очень грязным и очень худым, а мое тело и лицо были перевязаны из-за ран. Хотя мой вид был столь странным, они были столь благоразумны (или, лучше сказать, столь милосердны), что, не задавая никаких вопросов, они договорились позаботиться обо мне, вызвали хирурга и принесли мне нижнее белье и облачение по их обычаю. После того как меня вылечили и одели, они спросили, откуда я пришел и как меня сюда доставили. Я был очарован добротой, которую они проявили ко мне, и рассказал о своих скитаниях и страданиях, которые я перенес, чему они были крайне изумлены. Я оставался там шесть месяцев. Мое лечение заняло три месяца, и из раны на лице каждый день выходило по два-три осколка, некоторые больше, другие меньше, пока не вышло по крайней мере сто. Хотя рана закрылась, два остались внутри, которые вышли два года спустя, на два дедо ниже раны. Я испытывал большие неудобства в течение тех трех месяцев, потому что мог открывать рот лишь немного; и поэтому мне было очень больно есть, пока упражнениями моя челюсть не вернулась к своей прежней работоспособности. Из солдат, пришедших со мной, некоторые отправились в Индию, а двенадцать — в Камбоджу, полагая, что законный король, вероятно, уже там. Они нашли на троне его сына, который с большой армией, данной ему королем Лаоса, и с капитанами, о которых я говорил, вернулся в свое королевство Камбоджа и усмирил его. Здесь они оставались значительное время, хотя были разочарованы во всем. Я и остальные вернулись в Манилу. Путешествие составляет пятьсот лье, и оно заняло у нас пятьдесят дней из-за множества штилей. Однажды в тихую ночь, когда у руля никого не было, нактоуз, или трехфитильная свеча, освещающая компас, упала с квартердека; и пламя мгновенно вырвалось через люк, который был над ним, напугав всех нас — ибо нет ничего страшнее на море, чем пожар, так как все на корабле подобно труту. На этом корабле, хотя он был небольшим, было более трехсот рабов, мужчин и женщин. Все они воззвали к небесам. Капитан, в чьи обязанности входило ободрять их, немедленно упал на колени, чтобы исповедаться, как будто все уже было безнадежно, но я оттолкнул его на полтора шага, сказав, что для этого еще не время и что он должен сначала позаботиться о пожаре. Я почти уверен, что если бы ему позволили исповедоваться мне, мы бы все сгорели заживо, потому что, как бы мало ни задерживалась наша безопасность из-за исповедей, после этого уже не было бы спасения. Мы бросили всю одежду, которая там была, в воду, чтобы пропитать ее, а затем бросили ее в люк, одну на другую. Таким образом Господу было угодно, чтобы пожар был потушен; и мы остались столь же изумлены этим внезапным и опасным происшествием, как люди, которых разбудил от сна луч света, упавший на них. Мы наконец достигли Манилы к дню святого Иоанна, спустя полтора года этого утомительного и болезненного путешествия. Вскоре после этого отец Алонсо Хименес прибыл через Макао из Кохинхины, где оставался пленником. После всех наших невзгод, страданий, опасностей и ран мы не принесли иного плода, кроме того, что пострадали за Евангелие. Нашим единственным намерением было отправиться проповедовать в то королевство, будучи приглашенными его королем и движимыми его обещаниями на этот счет. Они были велики, хотя он не смог их выполнить, так как был лишен своего королевства, когда мы достигли его, как уже было сказано.

Глава XLIX

Избрание провинциалом отца Бернардо де Санкта Катарина или Наварро и церкви, которые были включены в провинцию

Пятнадцатого июня 1596 года отцы собрались в монастыре Манилы для избрания провинциала, поскольку срок полномочий отца Алонсо Хименеса истек. Дефиниторами (которые, поскольку они впоследствии должны были утвердить провинциала, избирались первыми) были: отец Диего де Сория, во второй раз приор упомянутого монастыря; отец Бартоломе де Ниева, монах весьма выдающейся добродетели, о чем будет рассказано в свое время; отец Хуан де Санкто Томас, или Ормака; и отец Хуан Гарсия — все лица, отличавшиеся выдающейся преданностью своим религиозным обязанностям и благородным примером. Несколько раз они подавали голоса за провинциала безрезультатно. Поскольку было много тех, кто заслуживал этой должности, и поскольку голоса были разделены между ними, никто не набрал количества, необходимого для избрания. Те, кто получил наибольшее число голосов, были отец Диего де Сория и отец Хуан де Санкто Томас. Эти же лица пытались убедить всех проголосовать за отца Бернардо де Санкта Катарина, который и был избран. Избрание было весьма удовлетворительным, ибо, помимо того, что он был очень святым человеком, он был очень мудрым и ученым, и наиболее преданным служению и проповеди святого Евангелия — в чем, а также в терпении и перенесении самых суровых невзгод, которые постигли его по этой причине, никто никогда не превосходил его, а он превосходил многих. За свое время он видел, как провинция была сильно облагодетельствована Господом благодаря весьма великому распространению христианской веры среди индейцев, находившихся под его опекой. Многие из них в деревнях, где были монахи, крестились; а там, где монахов не было, они желали и жаждали принять крещение. Соответственно, на этом капитуле были приняты не только новые церкви, которые были построены в городах, где уже были монахи — как, среди китайцев, церковь Сан-Габриэль в Минондоке; и, в Батаане, церковь в деревне Самал, помимо других, — но также показалось правильным принять языческие деревни, хотя у них не было монахов, и в провинции не было никого, чтобы обеспечить их учителями. Тем не менее, таким образом они стремились утешить тех, кто просил и желал их, и вселили в них надежду, что таким образом они получат монахов, когда те прибудут из Испании. Так были приняты церковь Сан-Висенте в деревне Бугуэй, впоследствии названная Санкта-Анна; Санкта-Катарина в Насипинге, впоследствии названная Сан-Мигель; и другие подобные им, в которые со временем, когда они прибывали на острова, посылались монахи.

Вскоре после того, как этот провинциальный капитул завершился, из Испании прибыл еще один корабль с монахами. Они были собраны с великой заботой и усердием новым епископом Нуэва-Сеговии, доном Мигелем де Бенавидесом, чье новое достоинство не уменьшило любви, которую он питал к своим соратникам. Он уделил этому делу более чем обычное внимание, потому что знал, как сильно нужны хорошие работники, чтобы помочь в великой жатве, которую Господь вложил в их руки, готовую быть собранной посредством крещения в эту воинствующую церковь, чтобы верующие могли перейти из нее в церковь торжествующую. Сами индейцы просили прислать проповедников в их деревни и скорбели, что их нельзя было им дать. Это немало огорчало монахов, которые желали удовлетворить их, исполнив их справедливые желания, но не могли сделать это из-за своего малого числа — слишком малого даже для того, что они уже предприняли, и тем более для того, чтобы идти на помощь новым регионам. Помимо этого, на заботливого епископа влияла нужда его собственных овец; ибо почти все, чему мы служили, подпадало под епархию Нуэва-Сеговии, которая находилась под его руководством. Соответственно, воспользовавшись своим авторитетом епископа и репутацией ученого и святого монаха, он собрал второй корабль, а затем и третий (с которым он прибыл). Отец Педро де Ледесма оказался в Кастилии, когда корабль, который отправил добрый епископ, собирался отплыть. Его присутствие было очень удобно для его начальника, потому что он был старым и почтенным отцом, который много лет провел в Индиях в весьма религиозной провинции Гватемала, и который поэтому знал, что нужно для путешествия. Он также был весьма кроткого нрава, что имеет большое значение для таких целей, как его. Епископ возложил на этого отца обязанность сопровождать монахов, собранных для этой провинции; и он, будучи склонным ко всему доброму, охотно принял эту должность, хотя знал, что она весьма хлопотная. Она не только требовала от него ездить по делам в счетную палату — а тому, кто знает, что это такое, не нужно говорить ничего больше, — но он также должен был поддерживать довольство многих монахов, которые, поскольку были впервые в море, страдали морской болезнью, были несчастны и очень нуждались в том, чтобы кто-то утешил их, терпел их и ободрял. Для всего этого отец Педро был очень хорошо приспособлен и провел их как можно комфортнее через два долгих плавания, которые необходимо совершить на пути из Испании сюда. Он не уклонялся от великого труда, который приносила эта обязанность, чтобы служить Господу и помогать в проповеди Его Евангелия и в обращении этих язычников. Они прибыли в июле этого 1596 года и были встречены с великой радостью; и вместе с ними были укреплены те миссии, которые нуждались в монахах.

Капитаны Блас Руис де Фернан Гонсалес и Диего Вельосо, которые (как было сказано в предыдущей главе) отправились из Кохинхины в королевство Лаос на поиски короля Камбоджи, добились успеха. Они нашли его сына (ибо король был уже мертв) и рассказали ему все, что испанцы уже сделали, чтобы помочь ему, и как они убили тирана, который предпринял попытку утвердиться в королевстве и узурпировал его. Они сказали ему, что пришли искать его, чтобы они могли ввести его в спокойное владение его королевством, и другие вещи в этом роде, и пробудили его мужество, так что он вверил себя в их руки. Полагаясь на них, он вернулся в Камбоджу с довольно большой армией, которую дал ему король Лаоса; и испанцы сдержали свое слово и утвердили его на его королевском троне и во дворце, заставив большую и лучшую часть королевства подчиниться ему. Король в награду за столь верные и полезные услуги дал им земли и вассалов в своем королевстве. Бласу Руису он дал провинцию Тран; Диего Вельосо — провинцию Бапано, с весьма почетными титулами в этом королевстве. Два капитана в своей новой милости не забыли Бога, к которому у них были столь особые причины быть благодарными; или своего природного короля и господина, от которого они также получили награды. Они сообщили королю Камбоджи о великом благе, которое было бы для его королевства — знать и почитать Бога, вступив на Его службу через святое крещение, и иметь короля Испании своим другом. Для первой цели были предложены отец Алонсо Хименес и я. Они подчеркивали великую преданность, добродетель и благоразумие святого старца, а также многие страдания, которые мы оба перенесли, поддерживая дело самого короля; и они сказали, что если он пошлет за нами, чтобы отозвать нас, мы очень охотно придем проповедовать святое Евангелие. Что касается второй цели, они сказали, что он должен отправить посольство к губернатору Манилы; и в знак начала этой дружбы он должен попросить несколько солдат, с помощью которых он мог бы легко завершить умиротворение своей страны. Король согласился на все это и отправил свое посольство с письмами к губернатору, говоря ему, что его главная причина просить солдат заключается в том, чтобы его вассалы могли быть крещены с большей уверенностью и меньшими трудностями. Отцу Алонсо Хименесу он написал другое письмо на языке и знаками, которые используют те люди, и запечатал его своей королевской печатью красного цвета. На кастильском языке его содержание было следующим: «Праунсар, король Камбоджи, отцу Алонсо Хименесу из ордена Святого Доминика: Приветствие. Из того, что я услышал от капитана Чофа дона Бласа Руиса из Кастилии и от капитана Чофа дона Диего из Португалии относительно поведения отца Алонсо Хименеса, когда испанцы убили Анакапарана, я проникся великой привязанностью к отцу Алонсо Хименесу. Теперь, когда я в своем королевстве, я прошу отца Алонсо Хименеса приехать в него и привести с собой отца Диего. Я обещаю построить им церкви и монастыри и дать разрешение всем в моем королевстве стать христианами. Хотя я оказал двум чофам великую милость и желаю удержать их в своем королевстве, они не желают оставаться, потому что здесь нет монахов». Два капитана написали в том же духе отцам, умоляя их приехать и воссоединить это королевство с Церковью.

Губернатор Манилы видел, как много можно сделать для службы королю, отправив солдат, о которых просил король Камбоджи; но они испытывали такую нужду в людях и деньгах, что не могли должным образом удовлетворить его желания. По этой причине рыцарь ордена Калатравы, который был губернатором этих островов, по имени дон Луис Перес дас Мариньяс, пообещал оплатить расходы на экспедицию из своего собственного состояния. Предприятие таким образом стало возможным, и мы, два монаха ордена, о которых просил король Камбоджи, были обязаны ехать; а с нами некоторые монахи ордена Святого Франциска, которые были очень любимы доном Луисом. Для экспедиции были снаряжены два судна испанской постройки умеренного тоннажа и галеот. Подготовка была проведена (как обычно проводится подготовка руками слуг короля) медленно и с ошибками, что было видно по результатам. Мы не вышли в течение нескольких месяцев, и наши корабли были так плохо оснащены и так слабы, что начали протекать, как только началось путешествие — предвестие бед, которые мы впоследствии перенесли, в которых бедный рыцарь дон Луис был разочарован, в то время как все мы, сопровождавшие его, расплачивались за неадекватность подготовки. Поскольку мы так опоздали, лоцманы решили следовать курсом через залив Хайнань, чтобы обогнуть отмели с конца на семнадцатой широте, потому что таким образом ветер был бы благоприятным; в то время как если бы они обогнули конец на девятой широте, что было обычным курсом, ветер был бы встречным. Они покинули Манилу 17 сентября [1598 года] со ста пятьюдесятью солдатами и матросами. На флагмане дон Луис, который шел как командующий, взял с собой отца Алонсо Хименеса и двух францисканских отцов. Он приказал мне идти на корабле второго в командовании, отдав тому офицеру приказы руководствоваться моим советом. В течение шести дней суда были рассеяны штормом и все потеряны, никто не знал ничего об остальных, и каждый полагал, что другие продолжают свое путешествие в безопасности. Галеот постигла лучшая участь, ибо, хотя и поврежденный, он достиг дружественного порта, был отремонтирован и продолжил свой путь. Флагман был вынужден срубить грот-мачту и, идя под фоком, сел на мель в Китае в канун дня святого Франциска. Все, кто был на борту, должны были спасаться вплавь и потеряли даже свою одежду. На корабле второго в командовании, на котором был я, грот-мачта сломалась у самой палубы, к счастью, упав за борт так, что не повредила судно и не убила никого из людей. Бизань-мачта, будучи плохо закрепленной, начала крениться, и ее пришлось срубить. Мы плыли под фоком, надеясь достичь порта. Но ярость бури и сила волн были таковы, что сломали штыри руля. Некоторые из наших людей бросились в море за ним и вернули его, но он был снова потерян; и мы управляли судном с помощью двух длинных брусьев, прикрепленных к борту лодки кабелем. Корабль был так напряжен, что доски на бортах начали ходить вверх и вниз, как клавиши органа; но мы обвязали его кабелями и натянули их аркебузами. Затем нос начал расшатываться от веса фок-мачты и бушприта, и мы были вынуждены прочно привязать его кабелями к корме. Все, что мы могли сделать против шторма и ветра, было подобно силе ребенка, приложенной, чтобы сдержать ярость бешеного быка. В страхе перед новым штормом мы нашли убежище на острове, который встретили, одном из группы под названием Бабуянские острова. Мы нашли гавань, вывели нос на берег и сбросили два якоря с кормы. Мы вынесли боеприпасы и провизию, которые у нас были, на берег; и едва начали сушить одежду, в канун дня святого Франциска, как шторм обрушился на нас с такой силой, что мне показалось, он пытается проглотить нас. Корабль был разбит в щепки; но киль и артиллерия, которая перевозилась в качестве балласта, будучи слишком тяжелыми для палубы, были погребены в песке. Мы защищались от шторма, который длился два дня и состоял из ветра и дождя, в хижинах, которые мы построили на пляже из веток. После того как шторм закончился, мы выкопали артиллерию, которая состояла из четырех пушек среднего размера, установленных на лафетах, и установили их в маленьком форте, который мы сделали из бревен, потому что на островах было много индейцев, и мы не знали, друзья они или враги. Вскоре многие из них появились отрядом на берегу со своим оружием. Оно состояло из двух копий: одно для метания, а другое большое, как пика, с железными наконечниками; оба были сделаны из эбенового дерева, которого здесь много. В качестве защитного доспеха у них были листы коры деревьев, напоминающие пробку. Мы отправили к ним человека в качестве заложника и знака мира, и они знаками издалека велели ему сложить оружие. Он положил его в сторону и пошел к индейцам; а затем они прислали к нам одного из своих, с которым мы обошлись любезно и, дав ему несколько безделушек, отправили обратно к его товарищам; договорившись с ним, что они будут приносить нам провизию по справедливой цене. Они делали это в течение двух дней, хотя и очень скудно; а на третий день они нарушили мир, убив одного из наших японцев и тяжело ранив другого, который пришел в нашей компании. Он вернулся с пронзенной рукой и раной длиной в пядь выше подложечной впадины, но не проникающей в нее; но он был очень доволен, потому что, бросившись вперед на пику, он убил индейца, который ранил его — так горда эта раса. Теперь, когда наши поставки были прекращены, мы были вынуждены, поскольку пища необходима, брать ее силой, где могли найти, так как они не хотели продавать ее добровольно; поэтому несколько утра подряд отряд наших индейцев выходил под охраной наших солдат, собирал все, что мог, с полей, и приносил обратно как пищу для всех. Однажды, когда они были заняты этим, они подумали, что обнаружили великое сокровище; ибо они нашли несколько кувшинов среднего размера, накрытых другими такого же размера. Внутри они нашли несколько высушенных трупов и ничего больше. В том кораблекрушении нам повезло вытащить лодку на берег и таким образом спасти ее. Мы намеревались использовать ее, отправив просить помощи у Нуэва-Сеговии, которая находилась всего в двадцати лье. Чтобы сделать это, необходимо было удлинить киль на брасу и поднять борта примерно на пол-вара. Обе эти вещи были сделаны, хотя среди нас не было никого, кто понимал бы в плотницком деле больше, чем тот лучший учитель, Нужда, научил их. Мы все решили, что будет лучше, если лоцман, двое людей и я отправимся на ней, потому что они верили, что если поеду я, будет прислана более эффективная помощь. Мы так и сделали, и затем, когда мы обогнули остров, мы возблагодарили Господа за Его милость в том, что Он привел нас в эту маленькую бухту; ибо на любой другой стороне острова мы, безусловно, утонули бы в океане или, если бы кто-то из нас спасся, погибли бы от рук индейцев. Господь дал нам попутный ветер, который был нужен нашей крошечной лодке в том бурном океане, и мы достигли реки Нуэва-Сеговия, которая очень велика; расстояние от устья до города составляет три лье. Алькальд-майор немедленно занялся спасением, выделил две фрагаты и приказал подготовить их, чтобы отправиться к нашим людям, которые были на островах. В то же время я написал в Манилу агентам дона Луиса, чтобы они прислали корабль, корабельные припасы и все остальное, необходимое для продолжения путешествия. Я также написал своему начальнику, дав ему отчет о том, что произошло. Ответ на мои письма был ясен как на острове, так и в Маниле. Губернатор приказал продолжить путешествие, сделав все расходы заново, в то время как мой начальник приказал мне вернуться в Манилу; и я так и сделал, хотя мои спутники были сильно опечалены. По правде говоря, не поехав с ними, я стал причиной их гибели; потому что, когда они плыли к побережью Китая, они увидели китайский корабль и, вопреки воле лоцмана и некоторых немногих других, остальные решили преследовать и разграбить его. Корабль бежал, повернув к побережью своей страны, которое было все усеяно мелями, хорошо известными им, но не нашим людям. Так жадно испанцы гнались за ними в своей алчности к призу, который они теперь считали верным, что наш корабль сел на мель и разломился на две части. Все люди были выброшены в море, где некоторые из них утонули немедленно, а другие, искавшие убежища на отмелях, утонули, когда пришел прилив. Лишь немногие спаслись с лоцманом на плоту, который они сделали из досок с корабля. Даже из тех немногих некоторые умерли от холода, который был очень сильным и был еще более суровым для них, потому что все они были мокрыми. Наконец те, кто спасся, с трудом добрались до побережья. Они были схвачены китайцами и возимы много лье от одного судьи к другому. Таким образом они узнали, что дон Луис находится на том же побережье и что он потерпел крушение в тот же день святого Франциска и в то же время, что и мы. Они узнали, что он находится в двадцати лье оттуда, на острове под названием Лампакао. Они получили разрешение присоединиться к нему; и, несмотря на свои страдания, они забыли свои беды в жалости к бедному рыцарю и его людям, которые поддерживали жизнь моллюсками, которых они находили там и ели в небольших количествах. Все они страдали терпеливо из-за примера своего командира, который, чтобы не оскорбить [людей] земли, никогда не позволял своим людям просить о чем-либо, даже о том, о чем нужда почти заставляла их просить.

Глава L

Мне приказано отправиться в Китай; события там и смерть отца Алонсо Хименеса

Несмотря на бедственное положение благородного рыцаря дона Луиса, португальцы из Макао, находившиеся всего в семи лье от него, были настолько далеки от сострадания, что, напротив, вели против него кровопролитную войну. В связи с этим он решил отправить штурмана своего заместителя с восемью другими людьми в Манилу на небольшой лодке, чтобы попросить о том, что было необходимо для спасения из этого лабиринта. Они прибыли после великих опасностей и доставили письма, наполненные бесчисленными жалобами тех, кто оставался там. Они вызвали у всего города глубокое сострадание, но особенно у наших монахов-доминиканцев, которые всегда питали очень нежные чувства к доброму рыцарю дону Луису как из-за его добродетели, так и из-за его великой любви к нам. Он никогда не оставлял нас и наши церкви, где принимал все таинства и посещал все мессы, что служило великим назиданием для селения Минондок, где он жил рядом с нашим домом. Вследствие этого мне было поручено немедленно позаботиться о получении всего необходимого для облегчения нынешних бед, поскольку прошлые беды уже нельзя было исправить. Мой настоятель уведомил меня, что я должен отправиться доставить помощь дону Луису, и приказал мне заняться этим делом с величайшей поспешностью, поскольку промедление означало явную опасность. Несмотря на всю эту заботу, он не смог отправить помощь в течение четырех месяцев, и, хотя я проявил величайшее усердие и занимался оснащением назначенного корабля, который я подготовил так, чтобы он выдержал любой шторм — приняв во внимание опыт предыдущих кораблей, которые оказались непригодными во время первого же обрушившегося на нас шторма. Благодаря такому усердию мы отплыли с надлежащей помощью шестого сентября. Прибыв с ней менее чем через двадцать дней, мы были приняты так же хорошо, как нас искренне ждали. Мы также узнали дурные вести из Камбоджи, которые привезли некоторые корабли, вернувшиеся из той страны. Новости заключались в том, что все испанцы там — как те, что были на нашем галиоте, так и все остальные — погибли от рук самих индейцев из-за сварливых людей среди них, которые были невыносимы для туземцев. Поскольку отправиться туда в качестве друзей было невозможно, а наших сил было слишком мало, чтобы идти иным образом, после проведения общего совета было решено, что мы должны вернуться в Манилу. Чтобы осуществить это, необходимо было отправиться ко двору вице-короля в Кантон, чтобы получить разрешение, ибо мы не могли покинуть его порт без него. Было решено, что я отправлюсь за разрешением. Меня сопровождали два солдата и индеец; мы поднялись по большой реке с прекрасными и освежающими берегами, на которых располагались весьма густонаселенные селения. Прибыв в Кантон, мы поселились в доме в пригороде, так как иностранцам не разрешалось жить в городе и даже входить в него без специального разрешения судьи, который отвечает за это. По этой причине у всех ворот стоят стражники, чтобы они могли отказать во входе без такого разрешения. Случилось так, что в то время там находился евнух короля в качестве инспектора той провинции. В своем дворце король Китая окружен только евнухами, и многих кастрируют, чтобы они могли служить королю; и поскольку только они имеют доступ к его особе и уху, они убеждают его в чем угодно и получают огромные взятки от судей по всему королевству. Последние дают им взятки, чтобы инспекторы могли представить о них хороший отчет. В тот год евнухи взяли на себя инспекцию провинций того королевства, поскольку это сулило большой урожай не только для короля, но и для тех, кто оставался рядом с ним, чтобы безнаказанно продолжать свои несправедливые деяния, закрыв двери для жалоб, которые могли быть поданы против них. И вот мне выпала несчастная доля попасть в руки одного из них по имени Ликулифу, который отвечал за визит в Кантон и под предлогом визита спешил разорить страну и ее жителей; ибо в его обязанности там также входила инспекция жемчужного промысла для короля в заливе Хайнань, который находился примерно в ста лье дальше вдоль побережья. Говорили, что он позаимствовал для этой цели тысячу кораблей и что он спешит; но что он хотел сначала получить ту рыбу, которую мог добыть на суше, — для чего у него было бесчисленное множество прихлебателей, которые привыкли искать способы, с помощью которых, правыми или неправыми путями, он мог бы их использовать, благодаря чему они всегда оставались в выигрыше; и которые, кроме того, всегда льстили ему, показывая такие способы наживы, которыми он считал себя хорошо обслуженным, и вознаграждал тех, кто получал от этого наибольшую выгоду. Некоторые из этих тварей, выследив нас, немедленно отправились донести на нас, не как на злодеев, а как на людей, буквально купающихся в серебре; ибо таково их мнение об испанцах, даже если они видят их идущими нагими. Поэтому ему было выгодно применить свою алчность к нам, хотя требовать от нас серебра было все равно что просить груши с вяза. Инспектор, полагая, что мы злонамеренно скрыли серебро, попытался получить его силой; но вместо серебра он пролил кровь. Действуя на основании этой информации, он вызвал нас к себе через день или два после нашего прибытия. Мы вошли через ворота, используемые иностранцами, а такие ворота только одни. Стражники зарегистрировали нас там, так тщательно они следят и охраняют свой город, хотя иностранцы, входящие в него, — большая редкость. Мы подошли к суду инспектора, но перед тем, как войти, я через переводчика, который был со мной, уведомил инспектора, что не буду преклонять перед ним колени, так как это не является обычаем кастильцев — будь то монахи или капитаны — даже перед королями той земли. Он велел передать мне, чтобы я сделал это, но я ответил отказом еще дважды. Однако, в конце концов, придав большее значение выгоде, которую он ожидал [получить], чем своей чести и вежливости, на которых он настаивал, он велел передать мне, чтобы солдаты преклонили колени, а я совершил поклон и почтение, которые обычно оказывал своему королю. После этого мы вошли и застали его восседающим с большим величием за своим столом, на котором находились письменные принадлежности, согласно их обычаю. Многие слуги стояли рядом с ним в помещении, похожем на часовню, которое выходило в большой открытый двор, откуда те, у кого были дела, входили, когда он их вызывал. Поставленные на колени между двумя рядами палачей с устрашающими лицами — по двенадцать с каждой стороны, которые стояли там, — их дела рассматривались, и их наказывали там же немедленно, как только он отдавал приказ, без дальнейшей апелляции или обжалования. Солдаты и переводчик преклонили колени перед ними, в то время как я остался стоять, совершив перед ним очень глубокий поклон. Он принял нас хорошо и обратился к нам с приятными словами. Я сердечно поблагодарил его и преподнес ему в подарок кусок алого сукна и большое превосходное зеркало с серебряной цепочкой, чтобы его вешать, которые были даны мне для этой цели генералом доном Луисом. Последний уже знал, что никакие дела не решаются без подарка. Инспектор принял подарок с большой радостью, так как он состоял из предметов, которые были редкостью в той стране. Он выразил много сомнений по поводу него, чтобы не показалось, что он принимает его как взятку, и сказал, что это будет принято как часть оплаты пошлин, причитающихся и подлежащих уплате кораблями; и что у него есть совесть и он держит свой взор устремленным к небесам, чтобы не совершить никакого несправедливого поступка. Но по правде говоря, хотя я думал, что он будет удовлетворен этим подарком, он расценил его как начало того, что мы должны были дать, и ждал остального. Я попросил его отправить кого-нибудь измерить корабли и принять пошлины, ибо нам уже пора было уезжать. Он сделал это немедленно и прислал чиновников, подобных себе. Эти чиновники заявили, поскольку им не дали взятку в начале, что пошлины составляют одну тысячу восемьсот дукатов. Дон Луис, будучи предупрежден о том, что следует сделать, попросил произвести замеры во второй раз; и после того, как он дал им взятку, они вычли тысячу дукатов, и пошлины составили всего восемьсот. Полагая, что алчность инспектора удовлетворена, я задержался на два или три дня, чтобы не идти к нему; но он, поскольку его аппетит разыгрался от вкуса, который он ощутил, воспринял мою задержку очень плохо и вызвал только двух солдат и переводчика, но приказал мне не приходить к нему. Увидев их, он пришел в великий гнев из-за того, что они не отнеслись к нему согласно его достоинству. Он приказал избить переводчика как наиболее виновного, поскольку тот, зная обычаи страны, не предупредил нас о них. Ему действительно нанесли пять ударов, а ударов они дают всегда немного, но очень сильных. Эти удары, соответственно, образовали большие раны на верхней части его ног, так как именно туда их наносят. Он приказал солдатам почти что дать плетей. Их бросили на землю и обнажили им ноги, в то время как палач стоял рядом с ними с поднятым бичом. Этот инструмент сделан из очень большого бамбука (какие там растут), расщепленного надвое и несколько утяжеленного свинцом, и имеющего много прорезей, края которых режут как ножи. И когда палач стоял так, ожидая приказа нанести удар, он приказал ему остановиться, будучи удовлетворен тем, что видит их в таком страхе. Затем он приказал всех троих взять под стражу в общественную тюрьму, которая находилась на значительном расстоянии от его дома. По пути туда они вызвали меня и подкупили чиновников, чтобы те остановились в храме идолов. Я пошел туда один, хотя и с большим трудом. Они умоляли меня снова и снова не оставлять их под стражей, ибо они умрут в тюрьме. Я обещал им не покидать это место, пока они не будут освобождены, иначе я разделю с ними ту же участь. Я хорошо понимал, что эти удары были направлены на меня, а не на них; и что, хотя они были нанесены другим, это была угроза мне, чтобы я дрожал и дал инспектору то, что он желал, иначе он заставит и меня претерпеть подобное или даже худшее. Я уже знал, что его прихлебатели сообщили ему о том, какое уважение испанцы питают к своим священникам и монахам, и что они выкупят ценой серебра любое оскорбление, которое он попытается мне нанести; и что если он хочет хорошо наполнить свою руку, то должен совершить те вымогательства, которые диктовал его тиранический и алчный вкус. У меня не было серебра, чтобы удовлетворить его желание, и даже если бы я хотел восполнить этот недостаток какими-либо усилиями, у меня не было никаких способов или средств сделать это. Мне даже очень дорого стоило войти в город, и я не мог пойти по этой причине. Меня преследовали дети, которые приставали ко мне, как дети Вефиля к святому пророку Елисею; в то время как никто из мужчин не проявил ко мне сострадания, ибо они не знают, что такое сострадание к своим соотечественникам, как бы страждущими они их ни видели. И далее, если они видят, что их преследуют более влиятельные люди, то в таком случае они бегут от них, боясь, как бы им не досталась часть наказания как соучастникам в вине. Солдаты, будучи в беде, приписывали медлительность помощи моему небрежению, а инспектор — упрямству. Наконец, он попытался удовлетворить свою алчность, открыто испытав мое терпение. Поэтому он вызвал меня в день Всех Святых. Я узнал о его решении за несколько дней до этого и подготовился к нему, отслужив мессу — для чего у меня была возможность, так как португальцы из Макао случайно оказались там в то время в силу своего обычного разрешения посещать Кантон дважды в год, чтобы покупать товары, необходимые им на определенных ярмарках, которые проводятся там в это время. Однако им не разрешается жить в городе, они должны оставаться на своих лодках на реке. Поскольку эта закупка (которая длится много дней) является делом важным, португальцы привозят священника, который служит им мессу в маленьком домике у реки. В то время там было три отца из Общества, один из которых исполнял обязанности капеллана для торговцев, в то время как двое других собирались отправиться во внутренние районы с отцом Маттео Риччи, который жил там годами. Один из этих двух отцов, некий Лакаро Катанио, жил с вышеупомянутым отцом несколько лет; и, отправившись в Макао по делам, возвращался с другим испанцем по имени Диего Пантоха. Оба они во второй половине дня накануне дня Всех Святых переоделись в китайские одежды, чтобы совершить свое путешествие с некоторыми проводниками, которые были с ними. Отец Лакаро Катанио, поскольку он долгое время был в Китае, имел длинные волосы и бороду, но другой отец, прибывший лишь недавно, — нет; и вследствие этого он был в некоторой опасности, так как не во всем следовал обычаям страны. Таким образом, благодаря этим отцам я смог отслужить мессу. Едва я закончил ее, как ко мне подошел чиновник инспектора со своей чапой (или повесткой), чтобы доставить меня к инспектору. Я отправился туда и застал его в зале суда, как и в первый раз. Хотя я намеревался проявить к нему ту же вежливость, что и в первый раз, он заставил меня преклонить колени, к тому же между теми двумя рядами палачей, которые казались мне демонами. Инспектор начал тогда кричать на меня своим пронзительным голосом и изверг поток слов, которые объяснил мне китаец, понимавший немного по-португальски. В своей речи он обвинил меня в том, что я шпион, поскольку я не исполнил свой долг. В конце речи последовали его действия. По приказу инспектора один из тех палачей бросил меня на землю и, обнажив мои ноги, принял позу, чтобы бить меня плетью. Находясь в этой позе, инспектор много раз повторял свое утверждение, что я должен быть шпионом. Тогда я достал из-за пазухи отчет, который привез от китайцев, живших в Маниле, как христиан, так и язычников, в котором говорилось о великом добре, которое члены моего ордена сделали там для всех их народа — как мы заботились об их больных, поддерживали бедных и защищали их всех от обид, которые пытались им причинить. Он был написан их собственными иероглифами на листе бумаги длиной в одну брасу и был сложен внутри обложки, также сделанной из бумаги, по их манере и обычаю. Я пришел подготовленным с этим на случай, если что-то случится, и, соответственно, представил его в этот столь напряженный момент. Инспектор прочитал его, в то время как меня держали растянутым и обнаженным, готовым к порке, а палач ждал только знака, чтобы наказать меня. Поскольку письмо не пришлось инспектору по вкусу, он не обратил на него никакого внимания. Однако он не привел в исполнение [наказание], но приказал мне встать, привести одежду в порядок и подойти к его столу. Я подумал, что это для того, чтобы заключить мир, но это было лишь для того, чтобы разнообразить способ мучения, изменив пытку, которую он приказал применить ко мне между пальцами, пока я стоял на коленях перед ним со сложенными руками. Для этой цели принесли несколько маленьких округлых палочек, в которых были небольшие желобки на каждом конце и посередине. Эти палочки поместили между пальцами обеих рук, а затем сжимали их веревками, все туже и туже, как приказывал инспектор, — пока, когда я упал, словно в обморок, он не приказал прекратить мучение. Он приказал мне убираться и сказал, что если я не дам ему тысячу таэлей серебра на завтра (каждый таэль эквивалентен десяти реалам, таким образом, все вместе составляет около тысячи дукатов), он убьет меня. Я покинул его присутствие с тем дурным обращением, которое я описал, и отправился в свои покои, как мог, где обнаружил приказ инспектора не принимать меня. Я не знал, куда идти, ибо все бежали от меня, боясь, как бы на них не пал какой-нибудь удар из-за меня. Я решил отправиться на корабль, где были отцы. Затем вернулись торговцы, гораздо раньше, чем было принято, говоря, что весь город восстал против них, потому что я ходил на их корабль. Они умоляли меня не совершать столь злого дела, ибо боялись серьезной опасности от этого. Поскольку они отказались принять меня, я вернулся на берег, где китайский торговец, который бывал в Маниле по разным делам, принял меня в своем доме. Он достал мне взаймы сто таэлей серебра, подлежащих возврату с процентами; и той ночью я отправился, одетый как китаец, чтобы меня не узнали, на португальские корабли. Под мое слово — которое я дал от имени генерала дона Луиса, в чьем деле я действовал, — они одолжили мне еще двести. На следующий день я отправил всю эту сумму инспектору через моего хозяина, который был уважаемым человеком в городе; я также попросил его спросить, будет ли инспектор удовлетворен этой суммой, так как я занял ее как милостыню и не смог найти больше, и будет ли он доволен освободить заключенных и дать нам разрешение отправиться на наш корабль. Это была справедливая просьба, но она была плохо принята и еще хуже исполнена; ибо хотя я думал, что этот дар смягчит это каменное сердце, я обнаружил, что это было все равно что плеснуть немного воды в горн, который разгорается от этого еще сильнее. Инспектор прислал констебля со своей чапой, чтобы вызвать меня в тот же день после обеда. Нужно было идти; и, благодаря моему хозяину, который сопровождал меня, они отвели меня ко входу через другие ворота города, так как это было ближе к его дому. Но когда стражники увидели меня, они отказались пропустить меня, и хотя констебль показал им чапу инспектора, они заявили, что это касается меня, а не их; соответственно, они отказали мне во входе. Констеблю пришлось идти к своему господину и доложить ему об этом деле. Тот дал другую чапу для привратников, и они, взяв ее, скопировали ее и позволили мне войти. Я не нашел инспектора в его суде, но в помещении ближе к центру города. Он был единственным, кто сидел, в то время как все его чиновники стояли. Деньги, которые я прислал ему, лежали на столе. Я преклонил колени на значительном расстоянии от него, после чего он начал бранить меня и говорить мне много вещей, которых я не понимал. Мне показалось, что он задает мне вопросы, и я только отвечал Purhiautet — то есть «Я не понимаю». Он встал со своего кресла и подошел ко мне, чтобы обратиться ко мне с более близкого расстояния. По его действиям казалось, что он намерен выцарапать мне глаза своими пальцами (они большие мастера по таким делам, тем более когда они злятся). Наконец он удовлетворил свой гнев, приказав отвести меня прямо в тюрьму, где находились солдаты. Поэтому на мою шею быстро надели железную цепь и заперли ее на замок; и один из палачей, держа ее конец, пошел передо мной, принуждая меня таким образом следовать за ним как пленника. Тюрьма находилась на значительном расстоянии и была под началом другого мандарина, к которому он отправил меня, чтобы тот заключил меня в тюрьму. В таком виде я прошел через все те улицы, которые кишели людьми, в четыре часа пополудни и предстал перед этим мандарином, который был в своем трибунале, куда открывалась дверь тюрьмы. Когда солдаты увидели меня через дверь, они начали плакать. [Я упал на колени перед ним, и он спросил меня через моего переводчика о причине моего заключения. Я ответил, и причина показалась ему плохой: но он сказал мне, что никто не может отменить то, что сделал инспектор. Он сказал, что попытается удовлетворить инспектора, потому что последний обязан был очень быстро уехать на свою инспекцию, и если он оставит меня здесь заключенным, никто другой не будет иметь власти освободить меня. С этим он приказал снять цепи и отправил меня в тюрьму. Когда я увидел себя в тюрьме с солдатами, я был без тревоги, потому что ради них я прошел все эти станции, 21 и в конце концов не преуспел в спасении заключенных — хотя я мог бы укрыться на наших кораблях, если бы захотел, как я впоследствии и сделал; в то время как теперь, разделив с ними ту же участь, я оставил Бога присматривать за всеми. В этой тюрьме было около трехсот заключенных, многие приговорены к смерти, но им разрешалось работать в дневное время, чтобы заработать на еду. Я страдал в тюрьме, потому что у меня было мало защиты, а погода была очень холодной. Бог избавил меня всего через три дня; мой хозяин стал моим поручителем на тысячу таэлей. Когда я собирался покинуть тюрьму, все слуги столпились вокруг меня, прося plata (серебра), ибо они уже знали его название на нашем кастильском. Их было так много, что даже если бы у меня было много, чтобы дать, каждому досталось бы мало. Поскольку мне нечего было дать, я ничего им не дал, и они отплатили мне резкими словами и ударами. Было уже очень поздно; и мы были обязаны отправиться в дом инспектора, а оттуда — к дому поручителя за пределами города, в котором нам не разрешили спать. Все это нужно было сделать до того, как они закроют ворота. Нас заставили ждать во дворе инспектора некоторое время. Помимо того, что мы падали на колени перед ним, он заставил нас склонить головы, а затем передал нас нашему поручителю. Когда мы достигли дома последнего, нам пришлось войти, перепрыгнув через горящий огонь, что, как они сказали, было церемонией безопасности. Бедный поручитель сразу же начал подвергаться преследованиям, ибо все слуги и сопровождающие инспектора, хотя они никоим образом не вмешивались в наши дела, пришли просить деньги у него из тех, которые, как они говорили, он должен был получить от меня, чтобы убедить его стать моим поручителем. Человек принес все эти требования мне; но я ответил ему, что ничего больше не должно быть выплачено, кроме тысячи таэлей, и их мы должны получить от дона Луиса. Он не хотел идти к дону Луису и очень старался помешать нам сбежать. Мы, опасаясь, что дон Луис и его солдаты могут быть вынуждены из-за нашей задержки оставить нас в этом затруднительном положении, решили спастись. Мы договорились с китайцем за десять таэлей помочь нам сбежать, выпустив нас через потайную дверь, выходящую на ручей, который впадал в большую реку, и отвезя нас вниз на лодке. Мы плыли вниз по течению той ночью и на следующий день, никто не появлялся на лодке в дневное время, кроме китайских матросов. Нам удалось ускользнуть от всех судов, которые могли бы пожелать осмотреть нас, и мы достигли наших кораблей. Как только наши матросы получили свое жалованье, они убежали. Несколько часов спустя мой поручитель появился с вооруженным судном. Он не смог выяснить, кто помог нам, и удовлетворился получением той суммы денег, под которую он был заложен. Затем мы отплыли, дон Луис и остальные — в Манилу, а я — в Макао, ибо я был в таком состоянии плохого здоровья в результате лишений и воздействия стихии, что не осмелился предпринять путешествие в Манилу. В это время в Макао скончался отец брат Алонсо Хименес. Его смерть была вызвана лишениями и воздействием стихии, которые он перенес, пытаясь евангелизировать королевство Камбоджа. Хотя ему было почти семьдесят лет, когда он отправился в экспедицию, он переносил все, что выпадало на его долю, с терпением и мужеством, утешая других, хотя сам всегда больше всех страдал. Он был очень набожным, никогда не пропуская свои ежедневные часы молитвы в своих путешествиях или плаваниях. Когда он был в Кохинхине, его плен был утешен возможностью, предоставленной ему обратить двух приговоренных преступников. Неудачи его попыток достичь королевства Камбоджа и обратить там людей не обескуражили его и не уменьшили его энтузиазма. Когда дон Луис и его люди были жестоко атакованы португальцами из Макао, отец брат Алонсо отправился в Макао, чтобы воспользоваться своим авторитетом и выступить посредником между португальцами и кастильцами. Отцу брату Алонсо было очень трудно примирить португальцев, и он был вынужден столкнуться с множеством оскорблений; но он получил больше радости от крещения двух больных людей при смерти, чем потерял во всех страданиях, которые были описаны. Он умер в нашем монастыре в Макао, к великой скорби монахов вокруг него из-за потери столь святого соратника. Генерал дон Луис и все войска, которые он привел с собой, приписывали потере отца брата Алонсо все страдания, которые они были вынуждены претерпеть впоследствии; в то же время они приписывали его присутствию и его молитвам спасение их корабля во время ужасного шторма, который они пережили в день святого Франциска. В тот день они находились посреди мелей и видели много китайских судов, потерпевших крушение вокруг них; и ветер был настолько сильным, что повалил много крепко укоренившихся деревьев на суше. Отец брат Алонсо был сыном монастыря Сан-Эстебан в Саламанке. Желая обращения индейцев, он провел свою юность в набожной провинции Гватемала. Удалившись в свой монастырь, чтобы заняться делами Марии после того, как он совершил дела Марфы, он услышал об основании провинции Филиппин. Когда многие поворачивали назад из-за трудностей в Мексике, отец брат Алонсо был всегда тверд и постоянен. Когда он достиг Манилы, ему выпало служение в Батане. Несмотря на свой возраст и большую трудность, которую он испытывал при изучении индейского языка, он в конце концов преуспел. В этом служении он претерпел лишения, которые были описаны ранее. Он был особенно добр и услужлив к больным индейцам, готовя для них блюда из мяса или яиц и даже вкладывая пищу им в рот своими собственными руками. Сильно заболев в результате всех лишений, которым он подвергался, он был доставлен в монастырь Манилы. Едва почувствовав себя лучше, он встал с постели и начал работать на строительстве церкви, приложив руку к этому физическому труду с величайшим мастерством. Когда он был избран приором, у него не было никакой помощи в монастыре, кроме одного священника и одного послушника; но, как бы мало их ни было, они исполняли все службы общины. Поскольку у него был звучный голос и он хорошо разбирался в музыке, он пел всю мессу один; затем покидал хор, чтобы идти на кафедру и проповедовать, а затем возвращался в хор, хотя все утро исповедовал. Это он делал, не забывая совершать свою регулярную ежедневную молитву. Даже когда он был один, он имел обыкновение читать утреню вслух, а в некоторые праздничные дни пел большую ее часть. Он был избран провинциалом с этой должности приора; и в свое провинциальство он издал много превосходных постановлений для служения индейцам, которые до сих пор соблюдаются и почитаются так, как если бы они были установлены вчера. В его время провинция была значительно расширена, была принята вся провинция Нуэва-Сеговия, и было основано много новых церквей и миссий в провинции Пангасинан. Было также его желанием, чтобы королевство Камбоджа было присоединено к ней; и в славном предприятии распространения Евангелия в этом королевстве он закончил свою жизнь.]

Глава LI

Прибытие некоторых монахов в провинцию и дела промежуточного капитула

Хотя прокуратор, которого эта провинция имела в Испании [т.е. Бенавидес], стал епископом Нуэва-Сеговии, он уделял основное внимание расширению провинции, увидев своими глазами служение, совершаемое здесь монахами Господу, и их служение ближним. Поэтому, хотя он уже отправил две партии [миссионеров], он готовился отправить третью, которую должен был сопровождать, когда отправится в свою епархию. Настолько сильно были тронуты сердца монахов всех провинций в Испании, что собралось шестьдесят человек, назначенных отцом Хуаном Воланте. Все они были весьма преуспевающими в религии и науках, что является достоинствами, которых орден желает и к которым стремится в своих сыновьях, чтобы они могли исполнить повеление своих институтов, трудясь не только ради собственного спасения, но и ради спасения других. Случилось так, что в это время англичане застали город Кадис без охраны и подготовки и разграбили его. 22 Это вызвало большое волнение во всех портах Андалусии; и было объявлено, что в том году не будет флота для Нуэва-Эспаньи. Хотя все эти монахи в то время находились в Андалусии или рядом с ней, они вернулись в свои провинции Испании и Арагона, откуда они отправились, за исключением немногих, которые ждали конца этого дела. Хотя было правдой, что флота не было, распространился слух, что некоторые корабли готовятся к плаванию. Вслед за этим епископ, который пришел пешком из Мадрида, но провел несколько дней в обратном пути из-за несчастья, которое случилось, набрался мужества и отправился в порт во второй раз, собирая монахов, насколько мог. С ними и с некоторыми другими, которые предложили себя, он составил разумное число. Когда они достигли порта, они обнаружили, что корабли, которые собирались отплыть, были лишь некоторыми галисабрами с войсками, которые отправлялись охранять серебро, прибывающее из Перу и Нуэва-Эспаньи. Казалось, что во второй раз цель епископа и монахов была сорвана, а их труд потрачен впустую; но Бог послал им паташ или фрегат, только с одной палубой, который должен был перевозить багаж и корабельные припасы; но он не имел условий для пассажиров и не был предназначен для их перевозки из-за своего малого размера. Несмотря на это, их готовность претерпеть еще большие беды ради Бога заставила их пренебречь лишениями, которые они могли бы испытать, совершая столь долгое плавание на столь неудобном судне, и они решили плыть на нем. Они натянули единственный брезент, который был, чтобы иметь хоть какую-то защиту от солнца и дождя. Они не могли поднять его достаточно высоко, чтобы стоять под ним, и всякий раз, когда море было бурным, волны захлестывали его; но, поскольку лучшего корабля не было, епископу и монахам пришлось воспользоваться этим. Господь почувствовал такое сострадание к их дискомфорту, что даровал им хорошую погоду, так что за шестьдесят дней их плавания дождь шел всего дважды: таким образом, они могли спать на палубе и, по крайней мере, наслаждаться прохладой ночи, если не могли избежать жары дня. Во время плавания они вели себя так, как будто находились в очень хорошо организованном монастыре. Епископ исполнял обязанности чтеца; и по прочитанному они проводили ежедневные конференции, а также очень частые проповеди и духовные беседы. В великие праздники они устраивали, так сказать, литературные состязания, сочиняя стихи во славу Бога и Его святых. Будучи таким образом очень хорошо заняты, они меньше чувствовали дискомфорт корабля; и в результате хорошей погоды все они были бодры. Один лишь епископ молчал — настолько, что его монахи забеспокоились и почувствовали себя обязанными спросить его о причине. Он ответил: «Я боюсь, отцы, что Господь не смотрит на нас как на Своих, столько счастья Он дарует нам на столь тесном корабле. Такая хорошая погода, и не более одного больного монаха; мы не те, кем должны быть, ибо Господь не послал нам никаких лишений. Моего прихода было достаточно, чтобы помешать вам получить это благословение». Когда они достигли Мексики, он планировал купить дом, где монахи, прибывшие в эту провинцию из провинции Испании, могли бы получить заботу. Он хотел избежать рассеивания их по городам, дурные результаты чего уже были познаны на опыте. Он нашел того, кто сделал дар в виде участка земли, подходящего для этой цели, с обязательством построить на нем церковь во имя святых Юста и Пастора. Документы были уже оформлены; но впоследствии, из-за возникших трудностей, соглашение не пошло дальше и от него пришлось отказаться.

Плавание, которое они совершили из Акапулько в Манилу, было очень успешным. Монахи были разделены между двумя кораблями, и те, кто сел на флагман под названием «Росарио», не смогли погрузить свои корабельные припасы из-за большой спешки командующего дона Фернандо де Кастро. Но Бог позаботился о них с океана; ибо каждый день без исключения они ловили рыбу с этого корабля, и таким образом пища монахов была обеспечена. Это то, чего никогда не случалось до или после того плавания ни с одним кораблем. Будучи столь необычайным, это вызвало изумление и дало повод для размышления и восхваления божественного Провидения, которое столь щедрой рукой приходит на помощь тем, кто полагается на него в своей нужде. Промежуточный провинциальный капитул заседал, когда епископ и монахи достигли Манилы; и таким образом они были встречены радостно и с удовольствием, и собрание было обогащено их присутствием. Монахи были назначены для обращения селений, которые, хотя и были приняты для их собственного комфорта и ради некоторого поощрения святых желаний, с которыми они столь жадно просили миссионеров, до сих пор не могли получить их из-за нехватки миссионеров для отправки. В монастыре Манилы была основана регулярная школа теологии и искусств. Капитул назначил проповедником-генералом отца брата Диего де Сорию вместо отца брата Мигеля де Бенавидеса, который до сих пор занимал это место и теперь стал епископом. Из-за небольшого числа монахов и монастырей до этого времени было принято, чтобы некоторые назначались из отдаленных провинций, чтобы приехать и голосовать на провинциальных капитулах, хотя они не были настоятелями. Теперь, однако, поскольку было достаточное количество монастырей и настоятелей, были назначены викариаты, викарии которых должны были быть на месте приоров. Эти и никто другие теперь должны были иметь право голоса на провинциальном капитуле в соответствии с конституциями и привилегиями провинций Индий. Было также постановлено, что утверждение вновь избранного провинциала должно принадлежать старейшему дефинитору, согласно привилегии Нуэва-Эспаньи, которая является таковой же и для этой провинции. На этом капитуле были приняты: в Нуэва-Сеговии селение Думон, церковь которого в то время называлась Сан-Антонино; селения Гатаранг и Талапа с церковью Санта-Каталина; и селение на эстуарии Лобо, церковь которого была Сан-Раймундо. Титул викариата был дан Сан-Пабло де Пилитан в Иррайе. 23 В этом месте, казалось, был найден другой климат, отличный от климата остальной части этой провинции, другие поля и просторные луга, другая температура и другая раса людей. Страна очень плодородна и изобилует дичью. Она очень хорошо орошаема, очень приятна и очень здорова, хотя поначалу так не казалось монахам. Первый викарий сразу же умер, а те, кого он взял в качестве помощников, страдали от тяжелой болезни. По этой причине и из-за расстояния от других монастырей многим казалось, что лучше всего было бы оставить его; но возобладало желание прийти на помощь тем душам, пусть даже ценой здоровья и жизни, поскольку ни в каком другом случае они не могли быть предложены лучше. [Дьявол сильно негодовал на их приход и жаловался, и издавал ужасающий вой через уста своих жриц или анитер. Приход миссионеров и строительство церквей заставили его показать себя в истинном свете своим обманутым последователям. Он часто являлся им во снах, приказывая сопротивляться и не становиться христианами. Когда они напоминали ему, что он не сопротивлялся, он отвечал, что не может вынести вида «тех варваров с белыми зубами». Он называл монахов «варварами» из-за их малого знания языка в начале; и он говорил об их белых зубах, потому что индейцы считают это изъяном и делают свои собственные зубы черными.] В этой миссии Пилитан отцы нашли сумасшедшего с ребенком, которого они желали крестить, как обычно крестили других детей; отец боялся, что они хотят забрать его, и никогда не оставлял его. Он ел с ним, спал с ним и ходил с ним в баню. Он делал все, что мог, чтобы доставить ему удовольствие, но как сумасшедший. Поэтому часто, купая его, он погружал его так глубоко под воду, что вытаскивал его полумертвым. Монах был в большой тревоге, опасаясь какой-либо беды, и в конце концов крестил его. Вскоре после этого отец поймал ядовитую змею, съел ее и заставил своего ребенка разделить трапезу. Они оба умерли, но ребенок — чтобы жить вечно, благодаря заботе миссионера, крестившего его, чтобы дать ему благодать и славу. [Из последнего селения, которое в то время было открыто, которое называлось Балиси, индеец пришел со своей семьей в Пилитан, чтобы провести несколько дней. Он привел с собой свою маленькую дочь, которой было всего шесть лет. Она была такой яркой и очаровательной, что все, кто видел ее, любили ее. Она так привязалась к церкви, что, хотя была язычницей, горько плакала, когда отец был вынужден вернуться в их собственное селение. Вскоре после этого, заболев смертельно, она была крещена испанцем по имени Алонсо Васкес, который случайно оказался там. Господь проявил Свою доброту в нескольких других поразительных или чудесных случаях крещения. В одном случае маленькая девочка была очень больна, и отец дал свое разрешение на крещение, но родственники и все остальные в селении сопротивлялись. Отец Антонио де Сория отправился туда и попросил их позволить ему осмотреть ее, чтобы вылечить. Накрыв ее влажной тканью, которую он принес специально, он исцелил ее душу, которая вскоре должна была вкусить радости вечного спасения.

К провинции Пангасинан этим капитулом была добавлена церковь и селение Сан-Хасинто, которое было образовано здесь из людей из разных регионов, на очень приятной реке под названием Магалдан, 24 жители собирались в него из нескольких селений и некоторые из гор этого региона. Господь проявил Свою доброту к одной женщине, поразив ее слепотой, когда она намеревалась убежать от крещения, которое обещала принять, и таким образом вернув ее к спасению ее души.

В это время Господь призвал к Себе отца брата Антонио де Сорию, одного из первых миссионеров Нуэва-Сеговии. Он не вступил на путь религиозной жизни, как это обычно бывает, в отрочестве или юности, но в зрелом возрасте. Он остался вдовцом; и хотя у него были сыновья, о которых нужно было заботиться, он обеспечил их таким образом, что ему больше не нужно было заниматься ими. Будучи таким образом оставлен свободным только для служения Богу, он решил стать монахом и был принят в монастырь нашего ордена в Пуэбла-де-лос-Анхелес в Нуэва-Эспанье. Большинству людей этого возраста и положения, особенно когда они жили в роскоши, которая обычна в Нуэва-Эспанье, трудно приспособиться к суровости религиозной жизни, как в малых, так и в великих вещах. Отец Антонио не был таким. Он начал с величайшим смирением изучать латынь и стал мастером этого языка. Он приступил к более глубоким исследованиям, следуя им с таким успехом, что стал лектором искусств и директором студентов. И поскольку он был столь превосходен не только в своем обучении, но и в добродетели, он был также назначен мастером послушников, что является тем же самым, что быть учителем религиозной жизни. Он присоединился к отцам, которые прибыли на эти острова в 1595 году, и стал одним из первых миссионеров в провинции Нуэва-Сеговия, претерпевая там всю нужду, дискомфорт и голод, которые были описаны. Первые результаты его миссии были в Камаланиугане, где он изгнал демона из одержимой женщины. На следующем провинциальном капитуле он был назначен настоятелем Нуэва-Сеговии, чтобы проповедовать, учить и направлять испанцев, которые в этих новых завоеваниях нуждаются в лучших учителях. Для его утешения ему дали заботу о селениях Камаланиуган и Бугуэй. Не довольствуясь всем этим, он также взял на себя заботу о селении Далуду.] В этом городе жил капитан Алонсо де Карвахаль, энкомендеро Пилитана, который находится на расстоянии пяти или более дней пути от города. Он собирал свою дань с туземцев и желал дать им священника, как был обязан; но он не смог найти никого, кто хотел бы взяться за эту миссию. Соответственно, он убедил отца брата Антонио отправиться посетить этих индейцев и их страну, называемую Иррая, чтобы увидеть, сможет ли он привлечь их к закону Божьему и вере в Его святое Евангелие. Путь был долгим и трудным, не только потому, что он шел вверх по реке, но и потому, что на дороге были враги; и, кроме того, не было монаха, чтобы оставить его на своем месте. Тем не менее, желание обратить язычников было столь сильным у отца брата Антонио, что он преодолел все эти препятствия и отправился в это новое духовное завоевание, в котором все остальные монахи вскоре помогли ему. Он проповедовал святое Евангелие, и Господь оказал ему такую милость с этим племенем, что он вел их по своему слову, как послушных овец. Доверие, которое они оказывали его учению, было таково, что долгое время спустя, когда христианство более укрепилось в Иррайе и возникли некоторые трудности с искоренением некоторых суеверий, которые оставались среди них, старики говорили: «Если бы отец брат Антонио приказал нам это, не осталось бы сейчас и следа от этого, или кого-либо, кто противоречил бы ему». Чтобы построить церковь в селении Пилитан, он разрушил хижину старухи, известной анитеры, через которую дьявол давал ответы на вопросы, которые ему задавали. Поскольку это делалось в этой хижине, дьявол считал ее своей собственной и поэтому сильно негодовал на ее разрушение. Об этом он говорил по многим случаям, и он даже иногда говорил, что убил отца за то, что тот разрушил его хижину. Но в этом Отцу Лжи не следует верить; ибо, как он часто признавался, он не был способен предстать перед монахами; насколько же меньше — убить их. Образ жизни, которому следовал этот отец среди этих индейцев, был образцовым и таким, что вызывал удивление среди них. Он страдал и переносил многие лишения, голод и нужду, чтобы не доставлять им неудобств. Он был одновременно хозяином и слугой в доме. Чтобы мальчик, который служил ему, готовя ему пищу, не обижался на работу, отец ходил к реке и носил воду, которую должен был пить; он был ризничим, который заботился о церкви, привратником, который закрывал и открывал двери дома. Именно он занимался всем, что было нужно, чтобы не беспокоить никого, заставляя их служить ему. Это был путь в полтора дня от Пилитана до селения Налаваган. Он отправился туда, построил церковь и крестил многих; ибо дух брата Антонио был таков, что он брался за многое, и он никогда не был доволен тем, что показалось бы чрезмерным другим. Пока он был занят этими святыми упражнениями, пришло время промежуточного капитула, и он был обязан отправиться на него в Манилу. Здесь он был дефинитором и дал отчет о доброй работе, которая совершалась Господом при обращении Ирраи. Капитул, чувствуя, что Господь избрал его для этого, назначил его первым викарием Сан-Пабло в Пилитане. Он вернулся с большим довольством, потому что отправлялся туда, где у него будет больше дел, чем в других местах, как бы много ни было дел везде, поскольку все это были новые обращения, где труд велик, а отдых очень мал. Когда он был среди своих детей, он предавался с такой преданностью труду служения, что в течение шести месяцев он был поражен смертельной болезнью, которая вынудила его вернуться в город, чтобы получить заботу. Здесь, когда он принял святое причастие, он отдал свою душу своему Создателю, к великой скорби всех монахов, которые были сильно опечалены потерей такого отца и соратника. Он сделал некоторые сочинения на языке туземцев, которые послужили руководством для тех, кто последовал за ним; но величайшим руководством, которое он дал, была его жизнь, проведенная и истощенная в этих столь святых упражнениях.

Глава LII

Отцы брат Педро де Сото, брат Хуан де Сан-Педро Мартир и брат Педро де ла Бастида, которые скончались в это время.

[Отец брат Педро де Сото был уроженцем Бургоса и принял монашеский обет в монастыре Сан-Андрес в Медина-дель-Кампо, где он дал обеты и откуда отправился учиться в прославленный монастырь Сан-Пабло в Вальядолиде. Здесь он проявил признаки своих великих способностей и тонкости своего ума, паря над своими сокурсниками, как королевский орел над всеми другими птицами с меньшим полетом. В нем отцы надеялись иметь третьего Сото, в дополнение к двум другим знаменитым, которые были в той провинции. Он проявил столько же добродетели, сколько и учености. Когда монахи для этой провинции начали собираться, его настоятели планировали, что он станет профессором. Набожность и строгость дисциплины, а также возможность спасать души привлекли отца брата Педро; на него также повлиял пример двух его учителей, брата Мигеля де Бенавидеса и брата Антонио Арседиано, которые оставили свои кафедры теологии, чтобы вступить в новую провинцию, как и два других отца, лекторы искусств в том же монастыре. Отец магистр брат Эрнандо дель Кастильо, который был тогда приором, всеми силами старался помешать ему уехать; но призвание и вдохновение Божье возобладали в сердце отца брата Педро. Он прибыл в Манилу 23 июля, и в день нашего отца святого Доминика, менее чем через две недели, его попросили провести несколько публичных дискуссий по теологии в главной церкви. Отец брат Педро избегал демонстрации своих знаний и способностей; но в случаях, когда необходимость требовала от него говорить, он проявлял великое превосходство своего ума и свою великую ученость. В первом распределении монахов он был назначен в Пангасинан. Люди этого региона все еще жили в своих древних селениях и ранчериях в холмах и горах, без цивилизации, порядка или системы, не больше, чем если бы они никогда не знали испанцев. Отец брат Педро жил среди этих племен в течение трех лет, претерпевая лишения и опасности, которые уже были описаны. Он постоянно находился в опасности смерти, будучи особенно ненавистным враждебным туземцам, потому что он был первым, кто выучил язык индейцев. Когда некоторые из них начали принимать веру, он предлагал деньги за информацию о тех, кто продолжал приносить жертвы дьяволу. Сохраняя в тайне источник своей информации, он немедленно отправлялся] в спешке на место, иногда один, и заставал совершающих жертвоприношение на самом деле. Не дожидаясь ни мгновения, он переворачивал все вверх дном и разбивал блюда, чаши и другие сосуды, которые они использовали в своих обрядах; выливал их вино; сжигал одежды, в которые анитеры или жрицы одеваются по таким случаям, и занавески, которыми они закрывали все остальное; сбрасывал хижину и полностью разрушал ее. Таким образом он давал им понять, как мало значат все эти вещи и как тщетны угрозы, которые дьявол извергал против тех, кто не хотел почитать его; и, вкратце, что все это ложь и обман. Многие были таким образом пробуждены и разочарованы; в то время как другие, и немало, были разгневаны, так что было чудом, что он не был убит. [Остальные отцы следовали его плану; но отец брат Педро вел их всех, следуя по следу этой погони, в которой его чутье было настолько острым, что ничто не могло ускользнуть от него. При своей смерти отец брат Педро мог сказать, что он уверен в двух ореолах девственника и доктора и что он почти преуспел в получении ореола мученика. Селение Магалдан было самым упрямым из всех этих селений в своих заблуждениях. Они стремились убить отца ордена святого Франциска, настолько, что кинжал был уже поднят над ним для этой цели, и он бежал. Они отказались принять отцов ордена святого Августина, и они не хотели слушать светского священника, который был назначен к ним, хотя алькальд-майор штрафовал и наказывал их. Именно этих индейцев отец брат Педро де Сото пришел покорить терпением и христианским милосердием. Индейцы говорили, что он никогда не употреблял ни одного слова их языка неправильно. Он был занят целый год переводом Евангелия на этот язык и перевел некоторые жития святых и примеры добродетели — которые, хотя они были составлены в самом начале, до сих пор ценятся и высоко почитаются из-за уместности слов и возвышенного стиля, с которым он рассматривал эти вопросы. Он был предан изучению теологии и священных писаний и был постоянен как в мысленной, так и в устной молитве, к которым он добавлял пост. Будучи доставленным в Манилу для лечения от лихорадки, от которой он страдал, он скончался там.

Несмотря на неудачу двух предыдущих экспедиций в Камбоджу, губернатор дон Франсиско Тельо счел желательным отправить еще один корабль с войсками и попросил орден направить с ним нескольких монахов-доминиканцев. Отец-провинциал распорядился, чтобы отправились отец брат Хуан де Сан-Педро-Мартир (или Мальдонадо) и отец брат Педро де Хесус (или де ла Бастида). Отец брат Хуан был в то время комиссаром Святого офицера. Он был уроженцем Алькала-де-Гвадиана и принадлежал к богатой и почтенной семье. Он изучал каноническое право в Саламанке и принял монашеский обет в прославленном монастыре Сан-Пабло в Вальядолиде. Влияние отца Хуана Крисостомо привлекло его в новую провинцию, которую предстояло основать на Филиппинских островах. Когда он уже собирался в путь, некий доктор Бобадилья, каноник церкви в Вальядолиде, отвел его в сторону и заверил, что ему суждено умереть мучеником; это пророчество было подтверждено другим благочестивым монахом. Именно по этой причине он сменил свое имя Мальдонадо на имя Сан-Педро-Мартир. Первый год на Филиппинах он провел в Маниле, а на второй год был отправлен викарием в деревню в Пангасинане, которая в то время была самой сложной в провинции. Оттуда его перевели в викариат Батаан, язык которого он выучил очень хорошо. Когда отец Хуан Кобо отправился послом в Японию, отца брата Хуана назначили в миссию к китайцам, в связи с чем ему потребовалось выучить третий язык в дополнение к двум, которые он уже знал. Он выучил больше слов китайского языка, чем любой другой член ордена, хотя и не преуспел в произношении. Он настолько помогал китайцам, что они назвали его своим защитником; он был, так сказать, адвокатом их дел, благодаря чему они очень привязались к нему и с доброй волей слушали его проповеди и наставления. Во время отсутствия отца-провинциала в Камбодже провинция не смогла найти никого более подходящего для управления ею, и, соответственно, отец брат Хуан был назначен викарием-генералом. На следующем провинциальном капитуле он был назначен лектором богословия, ибо не было ничего, в чем провинция не сочла бы его компетентным. Он не возражал против выполнения любых приказов, которые ему давали, хотя они и таскали его туда-сюда, заставляя учить так много языков и тут же забывать их. Это является великим свидетельством его послушания и подчинения своему начальству. Его репутация за пределами ордена была очень велика. Трибунал Святого офицера Мексики назначил его генеральным комиссаром Филиппин, каковую должность он исполнял с благоразумием и силой духа, которые Господь даровал в этих краях сынам первого инквизитора-генерала, нашего отца святого Доминика. Дон Луис Перес дас Мариньяс, мудрый и святой рыцарь, отказывался принять губернаторство над этими островами, пока брат Хуан не убедил его сделать это, поручившись за него и взяв на себя обязанность исповедовать его и помогать ему своими добрыми советами, чтобы он мог лучше исполнять свою должность. Он делал это, несмотря на то, что это наверняка должно было обернуться, как оно и вышло, ему во вред; ибо просители, которые не получали желаемого, немедленно возлагали вину на отца Хуана, о котором они хорошо знали, что губернатор советуется с ним по поводу назначений, которые он делает. Отец брат Хуан хорошо знал обо всем этом, но принял это весьма охотно, чтобы взять на себя руководство таким праведным человеком, как дон Луис. Несмотря на то, что уважение, которое питали к отцу Хуану внутри и вне ордена, было очень велико, противовес смирения и осознание собственной ничтожности, которыми он обладал, были гораздо больше. Он считал себя самым бесполезным во всей провинции и относился к себе соответствующим образом. Поэтому, когда его назвали викарием-генералом провинции, он добился того, чтобы этот титул и должность были переданы отцу брату Хуану де Санкто-Томасу. Точно так же, когда его номинировали приором монастыря в Маниле в то время, когда отец брат Диего де Сория отправился прокуратором в Испанию, он сумел добиться избрания другого монаха. Он также стремился сложить с себя обязанности комиссара в пользу отца брата Бернардо де Санкта-Каталина, или Наварро. Таков был характер отца брата Хуана де Сан-Педро-Мартира, которого провинция была готова выделить для миссии в Камбоджу. Они выделили бы даже более совершенного монаха, если бы могли, хорошо зная, что тот, кому предстояло проповедовать Евангелие в таком языческом королевстве, как это, должен быть таким, как отец брат Хуан, или даже более великим во всех отношениях. Спутник отца брата Хуана, отец брат Педро де Хесус, или де ла Бастида, монах великой добродетели, прибыл на острова в предыдущем, 1591 году, вместе с остальными, которых привез из Испании отец брат Франсиско де Моралес. Он проявил высокие качества в миссии в Батаане, куда был назначен. Он был родом из весьма благочестивой провинции Арагон, сыном которой являлся. Когда они достигли великой реки Камбоджи, отец брат Хуан стремился выполнить свою миссию как ради обращения тех племен, так и в качестве посла короля, нашего господина. Он был с презрением встречен королем, сыном того короля, который присылал просить о монахах. Нынешний король полностью находился в руках магометан-малайцев, которые убедили его, что посольство таит в себе некое зло для него. Когда отец брат Хуан попросил разрешения вернуться на корабль, который они оставили в порту, король отказал ему, тем самым показав, что замышляет предательство. Отец брат Хуан не видел возможности проповедовать Евангелие, так как страна была охвачена беспорядками и вооружена; а два капитана, Диего Вельосо и Блас Руис де Фернан Гонсалес, находились в трудном положении, поскольку их товарищей было так мало, а малайцы, их враги, пользовались таким расположением. Капитан корабля (то есть Мендоса) пытался обеспечить мир между этими фракциями, но не высадился со своего судна. То же самое сделал капитан фрегата, прибывшего из Сиама. Малайцы, видя, что у них преимущество, поскольку их судно было больше и сильнее нашего, совершили нападение и применили огневые и пороховые приспособления, чтобы сжечь испанцев и японцев. Корабль загорелся, и тем, кто был на борту, пришлось прыгать в воду, чтобы спастись. Отец брат Педро де Хесус не умел плавать и укрылся от огня на корме. Там к нему подплыли мавры на маленьких лодках и пронзили его копьями. Он упал в воду и умер от ран или был утоплен руками мавров. Это судно не причинило маврам никакого вреда и даже не пыталось помочь испанским капитанам в королевстве. Единственной причиной нападения было желание мавров воспрепятствовать проповеди Евангелия; и поэтому отец брат Педро умер славным мучеником. Отцу брату Хуану удалось добраться до фрегата под командованием Хуана де Мендосы. На нем отец брат Хуан совершил побег в Сиам, будучи раненным в горло выстрелом, который прошел по касательной; и таким образом наполовину исполнилось пророчество о том, что он и его товарищ умрут смертью мучеников. Отец брат Хуан отправился в Сиам, чтобы быть ближе к королевству Камбоджа. Король той страны был жестоким и варварским тираном; он находил удовольствие в том, чтобы бросать людей диким слонам, которые разрывали их на части своими хоботами. Других он приказывал жарить с очень малым количеством масла, а их плоть отрывать клещами, пока они подвергались этим пыткам, и запихивать им в рот, чтобы силой боли, которую они испытывали, они кусали и ели собственную плоть. Когда не было преступников, он совершал эти жестокости исключительно ради собственного развлечения; и не с одним или немногими, а с тысячей за раз. Всего несколькими днями ранее он приказал зажарить живьем четырех или пяти португальцев за какой-то пустяковый проступок, за который они уже заплатили ему штраф. В то время здесь находился португальский монах, брат Хорхе де ла Мота, и несколько других португальцев, которые теперь пытались бежать из страны. Сила приливов настолько велика, что, когда начинается прилив, невозможно идти против него; а поскольку они находились в пятидесяти лье от моря, их было легко преследовать и поймать. Обрадованные возможностью побега, которую дало прибытие отца Хуана, они молили его ради любви Божьей спасти их на своей лодке без ведома короля. Испанцы планировали сделать это; но из-за слишком большой спешки и беспокойства португальцев судно было выслежено и обнаружено до того, как оно успело выбраться в море. Король был вне себя от ярости и отправил в погоню три отдельные экспедиции. Они окружили лодку и обстреляли ее из малых пушек, аркебуз, стрел и копий. На корабле было около двадцати человек, кастильцев и португальцев, и у них было около дюжины мушкетов и несколько аркебуз для защиты. Пока шел отлив, им удавалось защищаться довольно успешно, потому что они могли вступать в бой лишь с частью врага одновременно. Когда начался прилив, они были вынуждены бросить якорь, и стали мишенью для сиамцев. После трех дней этой пытки им удалось добраться до моря. Пилот был убит выстрелом; а капитан Хуан де Мендоса и отец брат Хорхе де ла Мота были так тяжело ранены, что впоследствии скончались. Рука отца брата Хуана де Сан-Педро-Мартира была сломана выстрелом из малой кулеврины. Поскольку в бою они потеряли всю питьевую воду, страдания отца брата Хуана были очень велики. Он увидел, что его час пробил, и исповедался отцу брату Хорхе. Он написал отцам в этой провинции отчет о превратностях этого путешествия; и выразил свою радость умереть в экспедиции, предпринятой по приказу его начальства с целью проповеди Евангелия, в которой он спас тех бедных португальцев от ужасной опасности как для их жизней, так и для их душ. Почти в конце письма, которое он отправил, он написал: «То, что мы имеем в этой провинции, хорошо, и Бог весьма прославлен в этой провинции. Давайте стремиться сохранить то, что имеем, соблюдая то, что мы установили; ибо я уверен, что Бог окажет нам тысячу милостей. Оружие Саула не подходит всем людям; и проповедь в этих краях не подходит никому, кроме очень святого человека». Они похоронили его на суше недалеко от порта Кохинхины, на острове под названием Пулокатован, у корней дерева — не осмелившись поставить крест из страха перед насмешками тех язычников. Он отправился в это путешествие, будучи уверенным, что встретит в нем свою смерть; и в начале экспедиции он проявил совершенство своего послушания несколькими способами.

Глава LIII

Избрание отца брата Хуана де Санкто-Томаса провинциалом и смерть отца брата Дамиана Валагера.

Второго июня 1600 года выборщики собрались в монастыре Манилы, чтобы избрать преемника отцу брату Бернардо де Санкта-Каталина. Пример отца брата Бернардо был столь велик, что его преемнику было трудно достичь той же степени совершенства. Хотя все чувствовали, что отец брат Хуан де Санкто-Томас, или Ормака, подходит для этой должности по характеру и способностям, были некоторые сомнения, позволит ли ему слабое здоровье исполнять обязанности так, как они должны исполняться. Он постоянно нуждался в освобождении от строгости правил; и хотя это не приносило вреда частному монаху, это было весьма прискорбно для настоятеля. Также опасались, что он будет физически неспособен выполнять обязанности на этой должности. Один из лучших врачей города был приглашен без ведома отца брата Хуана, чтобы высказать свое мнение о способности отца брата Хуана выполнять обязанности по этой должности. Его суждение было благоприятным, и отец брат Хуан был избран. Выборы были весьма удачными, ибо отец брат Хуан был способным, ученым и святым; и его натура была столь мягкой, что викарий-генерал, брат Хуан де Кастро, обладавший даром свыше особого проникновения в характер, выбрал его своим постоянным помощником и назначил на первую должность настоятеля в миссии к индейцам. Он хорошо исполнял эту должность и не только прожил четыре года своего провинциальства, но и видел десять других выборов провинциалов после своих собственных; и он все еще жив, пока пишется это, в 1637 году. Поскольку он все еще жив, давайте удовлетворимся тем, что было сказано, оставив остальное до того времени, когда после окончания его жизни это можно будет обсуждать с большей свободой. Во время его срока Господь открыл врата для входа ордена в Японию, о чем будет рассказано позже; это было великой наградой за трудности, перенесенные монахами этой провинции, и им в частности, от опасностей и невзгод путешествий по суше и по морю. На этом капитуле было принято много новых монастырей, как в Пангасинане, так и в Нуэва-Сеговии; ибо обязанности служения в этих краях постоянно возрастали, и монахи постоянно стремились в новые места. Было принято много превосходных постановлений для осуществления служения индейцам, а также для лучшего соблюдения правил, касающихся нас — особенно в вопросе проявления бескорыстия и осторожности, чтобы не беспокоить индейцев.

В провинции Нуэва-Сеговия монахи усердно трудились, разыскивая по горам, долинам и другим тайным местам хижины, где поклонялись дьяволу, куда те люди имели обыкновение совершать паломничества в поисках здоровья или других милостей, принося в дар кусочки золота или камни, которые они считали драгоценными. Туземцы не осмеливались ничего брать из тех мест или срезать тростник или дерево, выросшее там естественным образом, из страха перед смертью, которой угрожал им дьявол. В деревнях на побережье было найдено много таких маленьких хижин со множеством маленьких фигурок и идолов в них. Монахи сожгли и разбили ящики с подношениями; забрали золото, камни и все остальные подношения; сожгли и стерли все в пыль и бросили в море, чтобы это не осталось камнем преткновения для индейцев. Когда язычники увидели, что угрозы дьявола не исполняются, их глаза открылись, и они с большим рвением пожелали креститься. Великая помощь была получена от эпидемии оспы, которая поразила целый регион. Таким образом Господь забрал к себе многие души, особенно детей; ибо в провинции Пангасинан и в провинции Нуэва-Сеговия было много новокрещеных. Многие из тех, кто, казалось, был близок к концу, выздоровели после того, как приняли воду крещения. Поэтому все пришли креститься, и Господь посредством тех, кто выздоровел, дал силу крещению; в то время как огромным числом тех, кто умер крещеными, Он населил небеса новыми ангелами. Это принесло великое утешение миссионерам, которые, хотя и были изнурены и сильно утомлены, ходя из дома в дом, крестя, исповедуя и преподавая таинства больным, видели, что их труды успешны и вознаграждены отправлением на небеса стольких душ, а также укреплением их надежды на то, что они пойдут сопровождать эти души в славе; ибо невозможно, чтобы они не были благодарны, не молились и не стремились обрести спасение для тех, кто с таким рвением трудился, чтобы дать его им посредством крещения, без которого его невозможно получить.

Вскоре после провинциального капитула скончался один из дефиниторов, отец брат Дамиан Балагер. Он прожил в провинции недолго, но приобрел в ней большую репутацию; и его ранняя смерть была оплакана многими. Он был уроженцем королевства Валенсия и имел двух братьев в том же ордене — одного, нынешнего брата Педро Мартира де Балагера; и другого, магистра брата Андреса Балагера, одно время епископа Альбаррасина, а впоследствии Ориуэлы. Отец брат Дамиан принял обет в монастыре Проповедников в Валенсии, который был счастлив даровать церкви святых. В течение всего его новициата у наставника послушников никогда не было повода подвергать его дисциплинарному взысканию, даже за самую пустяковую мелочь — хотя по совету другого отца он назначил ему некоторое наказание без какой-либо вины со стороны брата Дамиана, но не без причины; ибо необходимо, чтобы послушники были посвящены в эти наказания ордена, чтобы они впоследствии не были для них новыми и странными. Он был постоянен в молитве и посте, склонен говорить о делах Божьих и к умерщвлению плоти. В течение многих лет он имел обыкновение ежедневно повторять всю Псалтирь Давида, подражая святому Викентию Ферреру. Он учился в Ориуэле, став лектором искусств в том же колледже, а впоследствии — богословия, обладая особой благодатью, дарованной ему для того, чтобы с ясностью разъяснять самые серьезные и глубокие трудности этой святой науки. Он был превосходным и волнующим проповедником, обладавшим силой изменять сердца многих своих слушателей, которые выбирали его своим духовным наставником. Всякий раз, когда он покидал монастырь, что он делал только по важным поводам, за ним следовала толпа его учеников, которые собирались не только чтобы почтить его, но и чтобы извлечь пользу из того, что они слышали от него. Всю свою жизнь он проявлял величайшее смирение и изо дня в день не менялся, разве что в приумножении и продвижении своей добродетели. Стремясь к обращению душ, он отправился в Мексику с магистром братом Алонсо Байльо, который направлялся в Мексику с полномочиями отделить провинцию Ваксак от провинции Сантьяго. В течение двух лет он руководил школами в городе Ваксак; но, поскольку это не было той целью, которую он преследовал, он был неудовлетворен. Услышав, что на Филиппинах требуется много служителей святого Евангелия, он воспользовался прибытием в Мексику отца брата Франсиско де Моралеса, чтобы попросить его взять его на острова вместе с остальными членами компании, которую он вез. Прибыв в 1598 году, он был назначен в Нуэва-Сеговию, где за короткое время выучил язык настолько, чтобы быть в состоянии принимать исповеди. Отец брат Дамиан был первым викарием и настоятелем миссии Абулуг. В этом качестве он был дефинитором на провинциальном капитуле и вернулся в Нуэва-Сеговию викарием деревни Пата. Он умер, глубоко оплакиваемый.

В это время в той же провинции Нуэва-Сеговия скончался брат Фрай Доминго де Сан-Блас, светский монах великой добродетели и известной святости, сын монастыря Сан-Пабло в Севилье, который прибыл на эти острова в 1594 году. Он был очень полезен индейцам, чей язык выучил настолько, чтобы быть понятым ими и учить их молиться, привлекать христиан в церковь и учить язычников познанию христианского вероучения. Он был пламенным в молитве, часто предаваясь вздохам и слезам во время своих богослужений. Он старался скрыть их от своего спутника, отца брата Амбросио де ла Мадре де Диос, но не смог этого сделать. Отец брат Амбросио сказал ему, что, поскольку они живут вдвоем и как братья, нет причин, по которым один должен пытаться что-либо скрывать от другого. С этого разрешения своего настоятеля он разразился рыданиями, и его сердце растаяло в слезах, направленных главным образом на обращение этих язычников и на совершенствование в христианстве уже крещеных. В этой деревне Пата, пока там жил этот брат, произошло два необычайных события: одно — получение рыбы в день святого Доминика при таких обстоятельствах, что не могло быть сомнений в том, что Господь послал ее, чтобы они могли должным образом отпраздновать день святого основателя этого ордена. Вторым событием было чудесное выздоровление или возвращение к жизни по заступничеству святого Доминика индейца, которого уже считали мертвым. Это был тот самый человек, который дал им рыбу. Отец брат Доминго умер от воздействия солнца. Его отправили обратно в монастырь Манилы для ухода, и там ему стало хуже; и, очень благочестиво приняв святые таинства, он променял эту жалкую жизнь на вечную.

Глава LIV

Промежуточный капитул; необычайное событие, которое произошло на нем, и прибытие монахов в провинцию.

В год Господень 1602 голосующие отцы собрались на свой промежуточный провинциальный капитул, на котором был принят дом Сан-Хуан-дель-Монте, расположенный в лье от города Манила в уединенном месте, здоровой и приятной местности. Было два мотива и цели, с которыми был построен этот дом. Первым было соображение, что некоторые престарелые отцы после многих трудов и лет, проведенных в служении, желали, исполнив обязанности Марфы, полностью посвятить себя обязанностям Марии, ведя жизнь созерцания. Для этой цели местность очень хорошо подходит, ибо в ней нет ничего, что могло бы нарушить спокойствие молитвы и созерцания. Но он не очень послужил этой цели, потому что вскоре на опыте было обнаружено, что эти слуги Божьи, престарелые служители, приносят гораздо больше пользы в служениях, поскольку их пример и авторитет были весьма действенны для духовного возрастания веры и благочестия у индейцев. Учение и доктрина воспринимались гораздо лучше от таких почтенных служителей, которые были хорошо известны, любимы и уважаемы. Было также обнаружено, что пример этих почтенных отцов был весьма полезен тем, кто только недавно приступил к служению, поскольку они не могли не почитать и не следовать действиям и учению, которые они видели в этих древних и почтенных служителях. Даже если есть некоторые, кто из-за преклонного возраста и немощи не может продолжать службу, они приносят больше пользы в монастыре города, где их немощи могут быть лучше обихожены и где их добрый пример и почтенный возраст более ценны. Второй мотив и объект — тот, который очевидно имеет большое преимущество. Обнаружено, что в городе выздоровление происходит медленно или не происходит вовсе; поэтому те, кто лечится от какой-либо болезни, покидают город для выздоровления по совету врачей. Если бы у ордена не было этого монастыря за пределами города, в местности, которая является здоровой и где хороший воздух — что больше всего требуется выздоравливающим, — монахи были бы вынуждены просить разрешения отправиться для выздоровления на фермы или фруктовые сады мирян, которые никогда не бывают столь подходящими, как монастырь. Теперь, когда у них есть этот монастырь, разрешение на выздоровление в любом другом месте не дается, что является большим преимуществом для провинции. Также, когда монах изнурен и страдает от жары города, которая очень велика, ему разрешается пойти и получить некоторое освежение и отдых в Сан-Хуан-дель-Монте, и вскоре он возвращается к своим трудам в городе с новой энергией; и это тоже имеет большую ценность. Пока отцы были собраны на этом капитуле, произошло событие, которое вызвало особый трепет в сердцах монахов и создало большее уважение к священным конституциям, которые мы обещаем соблюдать. Даже когда обязательство не связано с вопросом греха, даже простительного греха, все же Господь желает, чтобы мы соблюдали их с величайшей точностью — не только в важных вопросах, но даже в менее значительных. Это был весьма необычайный случай, и такой, который, кажется, произошел подобно слепоте человека, родившегося слепым, как говорит нам Евангелие, «не из-за его собственных грехов или грехов его отцов, но для славы Божьей». Хотя была вина, это была такая вина, которую Господь привык прощать (и даже большие) в нас. Поэтому, как я сказал, казалось, что это было для большей славы Божьей и святой Цецилии, которая, как мы увидим, приняла участие в исцелении. Был монах, который приехал из провинции Андалусия, где он жил в очень благочестивом монастыре. Случилось однажды вечером, что этот монах съел между приемами пищи несколько каперсов без разрешения и благословения настоятеля. Это то, что в глазах людей не казалось особой виной; но это было таковым в глазах Бога, который наказал это излишество. С того вечера монах страдал от боли, которая казалась ему в сердце. Хотя от вечера к вечеру она иногда была очень сильной, все же она не была такого характера, чтобы из-за нее они колебались рукоположить его или, после того как он был рукоположен, запрещали ему использование полученных им санов. Он приехал в эти края и отправился служителем к индейцам в Пангасинан. Со временем его страдания усилились и поразили его до такой степени, что ему запретили служить мессу, так как опасались, что недуг нападет на него во время совершения. В течение этого времени, когда он не служил мессу, его недуг постоянно усиливался и мучил его больше, чем прежде, так что монах страдал от великих пыток; и они оказывали ему великий уход и столько утешения, сколько было совместимо с нашей бедностью. Несмотря на это, ему становилось все хуже и хуже, и он страдал от больших мучений и терзаний. Однажды это напало на него, и они дали ему некоторые реликвии. После этого он начал так неистовствовать, что поднимал и носил на себе монахов, которые приходили, чтобы удержать его. Им казалось, что это какой-то злой дух, который так плохо принял святую вещь. Приор в то время, которым был отец брат Франсиско де Моралес, впоследствии святой мученик в Японии, попросил разрешения у отца-провинциала совершить над ним экзорцизм. Пока он читал литанию, гримасы и жесты, совершаемые страдальцем, были многочисленны; но когда приор дошел до славного имени мученицы святой Цецилии, его ярость стала столь велика, что от мучения он упал на землю, лишившись сил, как в обмороке. Теперь случилось так, что этот монах был очень предан этой преславной святой и сочинил особую службу, которую он имел обыкновение читать из преданности к ней. Он даже оставил свою собственную фамилию и назывался и называл себя «де Санкта-Цецилия». Хотя он сам этого не осознавал, это было великой помощью ему против дьявола, который мучил его; поэтому-то злой дух так возмущался, когда монах призывал ее. Когда монахи увидели это, они много раз призывали ее, и все присутствующие дали обет поститься один день на хлебе и воде из почтения к этой святой. Провинциал дал обет отпраздновать праздник в ее честь, и церковь и алтарь были приготовлены для служения ей мессы с великой торжественностью. Все монахи были с пораженным братом в хоре, распевая мессу святой. На первом Kyrie он начал меняться; и когда священник произнес первую молитву, шум, который он издал в хоре, был столь велик, что он потревожил служителей, которые были у алтаря. Пока они пели в Символе веры слова Ex Maria Virgine, et homo factus est [от Девы Марии и стал человеком], шум стал гораздо больше; и при возношении Гостии его рыдания, стоны и крики были столь громки, что, чтобы избежать возбуждения людей в церкви, они продолжали трубить в трубы до конца мессы. Они забрали его из хора в ораторий. Здесь, в присутствии всех собравшихся монахов, он совершил акт смирения, говоря, что его грехи привели его в это жалкое состояние, и умоляя их молиться Богу, чтобы Он простил его; и что, если для него лучше перенести все муки ада, он готов принять их. Он попросил разрешения у провинциала поцеловать ноги тех, кто присутствовал. Провинциал утешил его, и они продолжили экзорцизм, во время которого дьявол стал спокойнее. Брат ответил на все вопросы, которые ему задавали, и, когда они дали ему святой крест, он поцеловал его с почтением. Это были свидетельства его выздоровления. Брат стал таким утомленным, что ему необходимо было отдохнуть. Когда он лег спать, ему показалось, во сне или нет, он не мог сказать, что дьявол жаловался на то, что его душат, что монах повторяет над ним экзорцизмы и что славная святая Цецилия пришла ему на помощь. На следующий день монахи постились, как обещали, на хлебе и воде и повторяли экзорцизмы. Во время них стало очевидно, что злой гость ушел и что он должен быть одним из тех, о ком Господь сказал, что они не могут быть изгнаны иначе как постом и молитвой. Больше не было необходимости в лечении от того недуга. В результате монах стал очень предан этой славной святой, которая благоволила ордену во многих других случаях; и они стали очень бояться нарушать конституции, когда увидели, что Господь ревнует о них таким образом. Среди лепета, который Отец Лжи бормотал устами пораженного брата, было замечено, что когда его направили читать послание в мессе креста, где апостол говорит, Christus factus est pro nobis obediens usque ad mortem, он прочитал pro vobis [то есть «ради вас»], исключая дьяволов из блага святых Страстей. Когда один из присутствующих сказал, что Христос, наш Господь, не умер за дьяволов, гордец ответил немедленно: «Тогда нам меньше за что быть благодарными». Когда он дошел до слов апостола, что «именем Иисуса преклонится всякое колено, небесных, земных и преисподних», он отказался произнести это последнее слово, которое касается дьяволов; и когда они заставили его произнести его, он ответил, что достаточно сказать, что всякий язык должен исповедать, что Он восседает одесную Отца. Все это было для того, чтобы продолжать гордыню, которой он всегда был мучим.

В то же время, в конце апреля, в Манилу прибыли те монахи, которых отец брат Диего де Сория собрал в Испании в течение предыдущего года. Он собрал их в порту, где передал их отцу брату Томасу Эрнандесу, отец брат Диего остался в Испании, чтобы собрать и провести другую компанию, в чем он преуспел. Группа монахов, прибывшая в это время, была одной из лучших, что когда-либо приходили в эту провинцию. Она содержала четырнадцать членов из колледжей провинций Испании, Арагона и Романы. Все они были весьма превосходны в способностях и продвинуты в знаниях, и еще более — в религии и добродетели. Провинции Испании были немало опечалены, потеряв их. Там, однако, было очень легкое средство из-за многих, кто остался позади; в то время как для этой провинции эти монахи были величайшей ценностью и придали ей достоинство и поддержку различными способами, в должностях, которые к ней относятся. С самого начала казалось, что Господь даровал им Свое благословение и такой дух постоянства и твердости, что, хотя у них были самые неотложные причины остаться, никто из тех, кто был назначен, не отказался приехать. Это то, что, вероятно, никогда не случалось ни с одним другим корабельным грузом. Приехало также много других [помимо четырнадцати вышеупомянутых], рискуя тем, что их могут не пожелать, что было еще большим чудом. Это было в шестьдесят первом году, когда Севилья была поражена чумой. Именно здесь монахи должны были собраться и ждать отплытия флота. В дороге они встречали многих, кто спрашивал их, куда они направляются. Когда они отвечали: «В Севилью», те, кто слышал их, были поражены и отвечали: «Видите, отцы, что мы, жители Севильи, оставили наши дома и наши состояния почти на разрушение, спасаясь от чумы там. Неужели ваши Преподобия собираются поместить себя в самый ее центр?» Но ничто не могло помешать ни одному из них продолжить свое путешествие, ибо они считали смерть в таком предприятии удачей, а смерть в таком путешествии — счастливой. При дворе отец брат Томас Эрнандес и три спутника, которые были с ним, нашли отца-провинциала Испании, которым в то время был отец магистр брат Андрес де Касо, близкий друг того, кто в то время был президентом Индий. Он сказал им: «Куда вы идете? Флота нет, ибо президент Индий сказал мне об этом». Несмотря на все это, все монахи были движимы высшим импульсом; и хотя было правдой, что из-за чумы было приказано, чтобы флота не было, впоследствии было разрешено одному отплыть. Монахи достигли Севильи после многих трудностей; потому что во многих местах их не желали пускать в города, или в частные дома, или даже в наши собственные монастыри, так велик был страх перед чумой. Они даже не желали довольствоваться доказательствами, которые монахи приносили с собой, что они здоровы. Когда они достигли Севильи, они видели, как пораженных чумой почти мертвыми несли в больницы, и даже это не испугало их. Они были в Уэрта-дель-Корко [то есть «саду оленя»]; и там один из них был поражен чумой и внезапно скончался через два дня. Даже тогда никто из них даже не подумал отказаться от путешествия, хотя они видели чуму и смерть внутри дома, где они жили. Господь благоволил им так, что никто другой не заразился чумой. Когда они увидели опасность более ясно, они воздали большую благодарность Тому, кто не только спас их от нее, но и забрал у них страх, который они естественно испытывали перед ней — особенно потому, что они почти все пришли пешком, прося милостыню, весь путь из самых внутренних частей Кастилии-ла-Вьеха; и хотя они были людьми, которые не были приучены к такому роду трудностей, и поэтому были более склонны заболеть, особенно в сезон чумы. Монах, который умер, был брат Хуан де Солис, сын лиценциата Хофре де Солиса. Он был человеком веселого нрава и любил компанию, но исправил свою слабость, когда решил отправиться на Филиппины. Его родственники и несколько его собратьев-монахов пытались отговорить его, но он настаивал на том, чтобы ехать. В Севилье, поскольку с ними не было светского монаха, он взял на себя обязанность готовить для остальной компании; и может быть, что сильная жара и последующее истощение были причинами того, что он был поражен чумой. Когда монахи достигли Севильи, они были приняты с большой радостью и милосердием отцом братом Диего де Сорией. Все, что у них было — их книги, их одежда, их деньги и все, вплоть до их носовых платков — все стало общей собственностью; если у них были какие-либо неоплаченные долги, община брала на себя их, и монахи оставались без всякой заботы и даже без использования чего-либо для себя, кроме привычки, которую они носили. С того дня они даже служили все свои мессы для общины, которая обеспечивала каждого тем, в чем он нуждался, в то время как никто не владел ничем (даже по разрешению), кроме книг. Все остальное было общим для всех них; и поэтому им не нужно было думать о том, чтобы брать что-либо с собой в путешествие, кроме самого маленького снаряжения, предоставленного для всей компании. В путешествии они стремились жить настолько, насколько это возможно, как если бы они были в очень строгом монастыре. Они столкнулись с ужасным штормом, столь великим, что не было ни одного судна, которое не потеряло бы по крайней мере одну мачту; и одно из самых больших и лучших судов пошло ко дну, хотя и без потери жизни. Даже пилоты исповедовались, чего они избегают, насколько это возможно, из страха обескуражить экипаж. Корабль, на котором были монахи, был очень старым и был отправлен в свой последний рейс, чтобы быть разобранным и проданным как старый пиломатериал в порту. В ответ на обет монахов Дева Розария явила им милость и положила конец шторму. В Мексике некоторые болели, но никто не умер; и никто не остался позади. Это сильно удивило отцов провинции Мексики, потому что в каждом корабельном грузе некоторые отказываются от далекой миссии — будучи утомленными путешествием, которое они совершили, боясь опасностей впереди и будучи довольными восхитительным климатом Мексики. Этот корабельный груз был первым, который занял хоспис святого Гиацинта, где они жили как в монастыре, следуя всем правилам провинции. Находясь в хосписе, они учились и проводили частые богословские конференции. Они очень редко посещали город. В путешествии из Мексики в Акапулько, которое очень долгое и по очень плохой дороге, многие из них шли пешком. Поскольку это не было принято в то время, это сильно назидало тех, кто видел их. Из Филиппин пришел только один корабль; и это и больше было нужно губернатору, дону Педро де Акунье, для размещения себя и своих войск. Но пока монахи молились и приносили обеты Деве за ее помощь, они были обрадованы новостью о том, что один корабль пришел из Филиппин и два из Перу, которые все были взяты, чтобы составить флот. В путешествии они сделали много для совести тех, кто был на их корабле, разделив между собой всех людей, от адмирала и его спутников до самого низкого каторжника или юнги. Они учили этих людей и принимали их исповеди, открывая путь мира и свободы многим плененным и несчастным душам. В порту Акапулько скончался отец брат Висенте де Лианьо, монах большого благочестия и терпения в страданиях, ибо он был хронически больным. Когда они достигли Манилы, они были немедленно распределены провинциальным советом, который тогда заседал. Число монахов было самым большим, которое вошло в провинцию с момента ее основания. Все дома в провинции были заполнены, и достаточно осталось, чтобы выполнить пожелания короля Сацумы, который прислал просить о монахах.

Глава LV

Причины входа наших монахов в Японию и обстоятельства, при которых они вошли в Сацуму.

Христианство в королевствах Японии берет свое начало от Общества Иисуса, первым проповедником и апостолом в котором был святой Франциск Ксаверий. Отцы этого Общества вошли в Японию согласно правилу Евангелия, без оружия или солдат, но с миром и милосердием и в силе святой жизни. Христианство процветало так, что первые миссионеры были вынуждены призвать на помощь; и они послали за помощью на Филиппины, где в то время были босоногие францисканцы и августинцы, помимо членов Общества. Отец Гаспар Коэльо, вице-провинциал отцов в Японии, написал губернатору, доктору Сантьяго де Вера, епископу, дону брату Доминго де Саласару, и хранителю святого Франциска, и ректору Общества в Маниле, настаивая на установлении торговли между Филиппинами и Японией. Епископ провел ряд официальных запросов, которые были заверены перед нотариусом. Один датирован Нагасаки, 11 сентября 1584 года; а другой из королевства Физен, 24 января 1585 года. Свидетели, когда их спрашивали особенно о том, было бы преимуществом иметь монахов различных орденов, и особенно монахов под обетом бедности, отвечали единогласно, что такие были бы очень хорошо приняты. Они призывали в свидетели случай святого брата Хуана Побре, босоногого монаха, который высадился в Японии на пути в Китай и которого японцы, как язычники, так и христиане, обожали. Должно быть признано, что вскоре после этого отцы Общества в Японии изменили свое мнение, несмотря на то, что расширение христианства в Японии требовало больше рабочих на поле и что империя была достаточно велика для всех монашеских орденов. Богу было угодно вложить в сердце многих королей, или тоно, того королевства послать в Манилу просить о монахах всех орденов. Конкретная причина призыва наших монахов была следующей: в 1601 году ряд японских судов, со многими христианами на них, зашли в Манилу. Ряд этих христиан очень полюбили наш монастырь и часто посещали его. Один из них, по имени Хуан Сандайя, привел капитана своего корабля к приору, Фраю Франсиско де Моралесу; и они обсудили возможность отправки монахов Ордена святого Доминика в Сацуму, откуда пришел капитан. В следующем году было принесено письмо от короля Сацумы, Тинтионгуэна, приглашающее их приехать в его королевство. Письмо было датировано двадцать вторым днем девятого месяца в шестой год Кейчо. В ответ на него были посланы монахи. Отец брат Франсиско де Моралес отправился викарием и настоятелем в сопровождении отцов брата Томаса Эрнандеса, брата Алонсо де Мена и брата Томаса дель Эспириту Санто, или Сумарраги, и брата Фрая Хуана де ла Абадиа, светского брата. Они отплыли в день пресвятой Троицы. Они несли с собой мало в плане земных вещей, ожидая жить на милостыню, которую они должны были получить в Японии. Они отдыхали первую ночь в языческом храме на острове Косики. Жрец идолов убрал изображения и оставил храм незанятым, и отцы освятили его и установили в нем алтарь. Японцы были очень любопытны к новым миссионерам и были очень довольны ими. Через несколько дней их приветствовали некоторые японские джентльмены, которые сделали им очень церемонное приветствие и приветствовали их от имени своего короля. Их проводили ко двору тоно, где они были почетно приняты. Черные и белые цвета привычки понравились японцам, ибо они обычны в той стране; в то время как употребление рыбы как обычного предмета пищи очень распространено в Японии. Они также очень восхищались преданностью отцов учебе, ибо они ценят своих бонкос [или «бонз»] пропорционально тому, насколько они учены; но чем больше всего они восхищались, было презрение этих отцов к комфорту и мирским преимуществам. Расположение, с которым были приняты монахи, разъярило жрецов идолов, которые настаивали на том, что японские принцы, которые стали христианами, были несчастны. Они упоминали случай дона Агустина Цунотами, великого и доблестного лорда, который был уничтожен императором; также случай дона Франсиско, короля Бунго, который был завоеван и потерял свою жизнь; в то время как это королевство Сацума было защищено своей преданностью своим богам, и особенно Факиману, который является их богом войны. Неудивительно, что два христианских принца были сокрушены, когда тысячи язычников потерпели такое же поражение, но жрецы идолов пропустили это. Император вмешался и издал указ, что ни один король или тоно, и даже ни один джентльмен знатного происхождения, не должен становиться христианином. Король Сацумы, однако, не стал изгонять монахов, но дал им разрешение построить церковь и дом. Нередко, однако, о них забывали и не получали их обычного запаса риса. Отцы обратили семью человека, в чьем доме они жили, и сделали часовню в оратории дома. Королева желала видеть изображение Девы, которое было установлено в часовне; и оно было принесено во дворец и там почиталось с величайшим уважением главными лицами двора. Король, будучи не в состоянии решить, как относиться к монахам из-за оппозиции императора, разрешил им, по их просьбе, вернуться на остров Куосики, где они высадились и где у них было что-то вроде учреждения. Здесь они страдали от суровости японской зимы в жалкой хижине. У них было недостаточно еды, и они получали очень маленькую милостыню. В случае болезни было невозможно дать больному никакого лечения или даже надлежащей еды. Господь, однако, сохранил их; и тоно, наконец, жалея их и будучи назидаем их образом жизни, предложил им город, доход от которого был бы достаточен для их содержания. Они отказались от этого, как от противоречащего правилу провинции, к которой они принадлежали. Король был очень удивлен и дал им несколько переводчиков, чтобы говорить за них, когда они проповедовали. Находясь на острове в семи лье в море, они не могли проповедовать с преимуществом или учить язык; король дал им разрешение построить дом и церковь в городе Куиодомари. Они отслужили свою первую мессу здесь в день Посещения Девы Марии в 1606 году. Здесь отцы совершили ряд обращений, хотя им было разрешено крестить только простых людей, обращение лиц знатного происхождения или солдат было запрещено. Некоторые, однако, приходили тайно и были крещены. Один из них, солдат по имени Леон, получил венец мученичества через четыре месяца.

Глава LVI

Еще одна миссия монахов в королевство Камбоджа

В Испании неоднократно велись оживленные дискуссии о завоевании Камбоджи, Сиама и Чампы — соседних королевств. Теологи, с которыми советовался Его Величество, объявили, что это завоевание оправдано при соблюдении определенных условий. Генерал-капитаном был назначен граф де Байлен. В 1603 году в Манилу прибыло посольство от нового короля [Камбоджи], просившее о дружбе с губернатором, о предоставлении отряда солдат и, что самое важное, о прибытии монахов-доминиканцев для проповеди Евангелия. Король отрицал свою причастность к убийствам, совершенным несколькими годами ранее его предшественником (который приходился ему племянником) и малайскими маврами, которых тот король жаловал. От их рук погибли все находившиеся там португальцы и кастильцы, за исключением одного, которому удалось спастись. Этот новый король не имел никакого отношения к тому убийству, поскольку в то время был узником и пленником в Сиаме, откуда его забрали в королевство после смерти племянника, убитого малайскими маврами, которых он поддерживал. Они захватили власть в королевстве, тем самым отплатив неблагодарным предательством за то, что он вернул их испанцам, хотя те и восстановили его на престоле. В то время губернатором этих островов был дон Педро де Акунья, человек благородного происхождения и храбрый воин, преданный слуга Его Величества и истинный христианин. В том же году Господь даровал ему славную победу над пятнадцатью или шестнадцатью тысячами китайцев, напавших на этот город, из которых едва ли кто остался в живых, ибо Господь помогал этому благородному господину и немногим испанцам, находившимся в Маниле. Вскоре после этого Он даровал ему великую победу, благодаря которой Молуккские острова были возвращены и переданы во владение Его Величеству, причем без потери ни одного человека, что значительно приумножило славу победы. [Губернатор был обрадован этим посольством из Камбоджи и отправил просьбу о проповедниках ордена, который так много потратил и так усердно трудился, чтобы принести Евангелие этим племенам. Провинция немедленно назначила отца брата Иньиго де Санта-Марию викарием, а в качестве его помощников и апостольских проповедников — отца брата Херонимо де Белен и отца брата Алонсо Кольяра, или де Санта-Каталину, которых губернатор отправил с шестью испанцами, письмами и подарком на хорошем фрегате. Из-за плохой погоды они были вынуждены зайти в Кохинхину и следовать вдоль побережья королевства Чампа, где на них напали индейцы, когда они высадились на берег за пресной водой. В апреле они достигли порта Камбоджи под названием Чордемуко. Король принял их с большими почестями, оказывая особое расположение монахам-доминиканцам. В королевстве царило постоянное беспокойство, но присутствие этих испанцев воодушевило короля. Он очень хотел получить дальнейшую помощь с Филиппин, однако отцы сомневались, стоит ли ее присылать, опасаясь, что все обернется так же, как и прежде. Прибыло несколько судов из Кохинхины, капитаном одного из которых был один из тех санглеев, что убили губернатора Филиппин (Дасмариньяса); он захватил испанскую галеру и стал пиратом. В то время он носил титул посла короля Кохинхины. Некоторые японцы узнали его, так как он угнал у них корабль; они хотели убить его, но были удержаны монахами-доминиканцами. Вскоре после этого, когда в порт вошло еще несколько японских судов, они составили заговор против него и лишили его жизни, прежде чем отцы смогли им помешать. В то время отцы и испанцы подвергались огромному риску, поскольку сиамцы, китайцы, кохинхинцы и, тем более, малайские мавры, собравшиеся там, ненавидели христианство. Предвещалось много беспокойств и раздоров, и, чтобы умиротворить их, король попросил одного из отцов отправиться в Манилу и просить о подкреплении солдатами и о присылке новых отцов, пообещав платить солдатам, которые могли бы защищать и охранять обращенных. Отец брат Иньиго вернулся с этой целью. Жрецы, или бонзы, часто посещали нашу церковь и одобряли наш образ жизни, давая надежду на свое обращение, если монахи-доминиканцы останутся. Было совершено несколько обращений, и образ жизни отцов произвел большое впечатление на всех жителей города. На обратном пути в Манилу отец брат Иньиго погиб. Он был выходцем из монастыря Сан-Эстебан в Саламанке и одним из первых прибыл в эту провинцию, будучи посланным в результате деятельности первого епископа этих островов и его соратника, брата Мигеля де Бенавидеса. Он был великим проповедником и очень усердным в молитве. Его избрали приором Манилы, и он принес огромную пользу, просвещая совесть жителей этого города. Он был глубоко предан святой Цецилии и святой Урсуле; когда он призывал их имена, совершались чудеса, например, по его молитвам монастырь в Пангасинане был обеспечен рыбой, и в других случаях. Порой он проявлял дар пророчества.

В то же время в Камбодже скончался отец брат Алонсо Кольяр, или де Санта-Каталина. Отец брат Алонсо был уроженцем Кангас-де-Тинео, принял монашеский обет и принес обеты в Овьедо. Он прибыл в провинцию в предыдущем году (1602) и, начав изучать китайский язык, был отправлен по приказу своего настоятеля в эту экспедицию. Его смерть вызвала глубокую скорбь в Камбодже, и на его похоронах присутствовали как на погребении одного из грандов нации. Позже его останки были перевезены в Манилу, чтобы он мог быть похоронен рядом со своими братьями. Таким образом, в Камбодже, посреди многих и великих опасностей, остался один-единственный монах-доминиканец (Херонимо де Белен), который не осмеливался крестить людей, хотя и имел на то разрешение короля, из-за царивших в то время неразберихи и беспокойства. Не ожидая успеха в будущем и зная непостоянство индейцев того региона — которые просили прислать им миссионеров и солдат, а затем приняли их так плохо и в конечном итоге убили, — он написал письмо с просьбой разрешить ему вернуться; провинциал удовлетворил эту просьбу до тех пор, пока дела в этом королевстве не станут более стабильными и спокойными.]

Глава LVII

Некоторые несчастья, случившиеся в это время, и опыт, полученный монахами-доминиканцами во время них

Город Манила — самый прекрасный и богатый город такого размера, известный во всем мире. Он обладает большой силой, будучи почти со всех сторон окружен морем и большой рекой, омывающими его стены. Это столица и главный город этих островов, где находится резиденция губернатора и генерал-капитана, а также Королевская Аудиенсия и канцелярия. Здесь расположен самый крупный гарнизон солдат с его мастером-де-кампо, сархенто-майором и капитанами. Отсюда направляются силы и гарнизоны, подчиненные этому правительству, которые весьма многочисленны и широко разбросаны, ибо включают Молуккские острова и остров Эрмоса — один из них почти под тропиками, а другой почти в поле зрения Великого Китая и совсем рядом с Японией. Этот город делает имя Испании известным и грозным во всех соседних королевствах; ибо, хотя его жителей и солдат немного, с помощью Господа, чью веру они распространяют, они совершили столько славных подвигов, что даже варвары с самыми ограниченными способностями стали безмерно ценить их величие, видя, как испанцы всегда выходят победителями над врагами, которые настолько превосходят их числом, что только опыт может сделать такие победы правдоподобными. Подобно тому как любящий отец, желающий добра своему сыну, не только стремится дать ему почести и богатство, но со временем подвергает его наказанию и дисциплине, так и после того, как Господь наш прославил город великими победами и наполнил его богатствами, в 1604 году, в конце апреля, Он послал на него пожар, который, вопреки всем попыткам его укротить, сжег дотла треть города — с такой быстротой, что многие не успели спастись (хотя пожар случился около полудня) и погибли в пламени; при этом потеря богатств была столь велика, что в это трудно поверить. Услышав весть о пожаре, который был на некотором расстоянии от нашего монастыря, монахи-доминиканцы отправились помогать тушить его; ибо в таких случаях они трудятся больше и имеют больше уверенности, чем другие. В одно мгновение, словно летя, огонь достиг нашего монастыря; и поскольку некому было его защитить, он почти полностью сгорел, Господь оставил лишь столько, сколько было необходимо для тесного приюта монахам, чтобы они не были вынуждены идти в дом кого-либо другого. В этом мы оказались среди более удачливых, кто спасся; ибо пожар был настолько обширным, что у других не было даже этого малого утешения. Многие, кто утром был богат и имел большие дома и огромное состояние, к ночи не имели дома, где могли бы остановиться или укрыться, такова порой ярость этой ужасной стихии.

В начале октября того же года этому городу, а следовательно, и всем островам, грозила большая опасность быть потерянными из-за восстания китайцев, живших поблизости. Событие произошло следующим образом. В предыдущем году на одном из торговых судов, ежегодно прибывающих в этот город из Китая, прибыли три влиятельных лица, которых испанцы называют «мандаринами». Это их судьи или главные военачальники. Они вошли в город, несомые на плечах людей на позолоченных креслах из слоновой кости, имея знаки отличия магистратуры: и их встретили с пышностью, подобающей послам столь могущественного короля. Они прибыли на поиски горы, которую китаец по имени Тионгонг описал своему королю как полностью золотую. Название этой горы было Кавите, и с нее он обещал привезти в Китай корабли, груженные золотом. Мандарины провели расследование, для чего взяли Тионгонга с собой; и когда они достигли места, которое он описал, то не нашли ни золотой горы, ни каких-либо ее признаков. Когда они обвинили его в мошенничестве и обмане, он ответил: «Если вы хотите, чтобы это было золото, то это золото» (имея в виду украшения, которые носят индейцы, и еще больше — богатство испанцев); «если вы хотите, чтобы это был песок, то это песок». Все это происходило на глазах у испанцев, которые пришли туда с немалым интересом узнать, почему эти мандарины зашли так далеко от своих обычных обязанностей — особенно их начальник, который был кем-то вроде сархенто-майора провинции Чинчео, одним из самых видных офицеров их армии. Все это вызвало подозрение; и архиепископ дон брат Мигель де Бенавидес, монах нашего ордена и религиоз этой провинции, настоятельно просил губернатора немедленно отправить их обратно, чтобы они не заметили, как малы силы испанцев, и не провели другие разведки, которые принято делать, когда собираются атаковать чужие города или королевства. Они опасались, что Китай замышляет нападение на нас. Монахи-доминиканцы ордена, зная язык, посетили мандаринов и узнали от них, что этот Тионгонг намеревался сообщить королю, что богатство этих островов в руках испанцев и индейцев велико; и что, если он пришлет корабли и войска, то легко сможет стать господином всего этого. Соответственно, они убеждали губернатора поторопиться с отправкой мандаринов, и он сделал это. После этого события испанцы не чувствовали себя в безопасности, но очень боялись, что король Китая, будучи язычником, может поддаться алчности и позариться на великие богатства, которые предлагал ему этот обманщик. Поскольку он был очень могущественным королем, его ресурсы, безусловно, были бы больше, чем эта страна могла бы выдержать без большого ущерба для себя. Даже если бы город одержал победу, результатом стало бы его разрушение. Он потерял бы множество своих людей, а негодование короля было бы вызвано его поражением. Поэтому он лишил бы их торговли, без которой эта страна не могла бы существовать. Все эти рассуждения и соображения делали испанцев очень встревоженными и подозрительными. Их подозрения значительно усилились, когда китайцы-язычники продолжали говорить, что, по их мнению, в следующем году придет флот. Это услышали некоторые китайцы-христиане, которые были таковыми на самом деле; они немедленно пошли и рассказали об этом нашим монахам-доминиканцам, под чьим руководством они находились. Некоторые из них надели накладные волосы, чтобы выглядеть как язычники, и с притворной небрежностью отправились в алькайсерию [т.е. «шелковый рынок»], где жили язычники, и слушали их ночные разговоры о прибытии флота. Они немедленно сообщили об этом своим монахам-доминиканцам, а те — губернатору и архиепископу. Архиепископ в проповеди, произнесенной на празднике Пресвятых Даров в нашем монастыре, сообщил губернатору и городу, что им следует готовиться, потому что китайцы собираются восстать. Хотя губернатор знал обо всем этом, так как ему рассказали об этом наши монахи-доминиканцы, ссылаясь на вышеупомянутый авторитет, его никак нельзя было убедить в том, что китайцы собираются восстать, из-за большого вреда и малой или нулевой выгоды, которую они получили бы от восстания. Тем не менее, чтобы подготовиться к тому, что может произойти, он начал проявлять особую доброту к японцам, жившим недалеко от Манилы, и готовить их так, чтобы в случае необходимости они могли быть на стороне испанцев. Он следовал тому же плану с индейцами, приказав им подготовиться с оружием и стрелами, чтобы быть готовыми, если они понадобятся. Ничто из этого не было скрыто от китайцев, ибо это невозможно было сохранить в тайне от столь многих; они даже слышали своими ушами, как самые видные люди в Маниле говорили: «Мы не можем выступить против китайцев, если они придут с флотом, и оставить позади себя такое множество, как то, что вокруг города; поэтому, если у нас будут новости о том, что идет флот китайцев, нам придется убить всех, кто здесь есть, и выйти навстречу тем, кто приближается». Подобные разговоры сильно огорчали их; кроме того, не было недостатка в тех, кто ходил и рассказывал им ложь, приказывая быть начеку, ибо в такой-то день испанцы собираются напасть на них. В доказательство этой лжи они указывали на некоторые факты, которые санглеи могли видеть — например, что все испанцы готовят свое оружие, а индейцы делают новое, хотя у них не было других врагов, кроме китайцев. Наконец, больше из страха, чем по какому-либо собственному умыслу, они подняли восстание, до такой степени, что некоторых из них видели идущими туда, где другие укрепились, горько плачущими, потому что они видели свою гибель, но чувствовали, что нет другого способа спасти свои жизни. Губернатор и Аудиенсия приложили огромные усилия, чтобы разубедить их и умиротворить, но ничто из сделанного не дало им никакой уверенности. Напротив, им это казалось уловкой, чтобы застать их врасплох. Было жаль видеть, как они покидают свои дома, которых было много, и бегут, не зная куда, не задумываясь о том, как они будут добывать пищу для такого множества. Некоторые из них в этом горе повесились, чтобы избежать страданий, которые, как они видели, постигнут их, если они восстанут, и насильственной смерти, которой они боялись, если не восстанут. Наконец, накануне славного дня святого Франциска они сбросили маску и выступили как объявленные мятежники против города. Под звуки воинственной музыки и размахивая знаменами, они начали жечь дома и убивать людей; и в ту ночь они напали всем скопом на город Бинондо, который состоит из христиан их собственной нации. Их целью было заставить их присоединиться к ним; но наши монахи-доминиканцы, которым было поручено обучение этих китайцев, велели привести женщин и детей для защиты в церковь, в то время как китайцы-христиане взяли оружие и защищали город под предводительством доброго рыцаря дона Луиса Переса дас Мариньяса, который жил там рядом с нашей церковью. С двадцатью аркебузирами, которые были в карауле в том городе, они отбили врага, не понеся никакого ущерба. Враг, однако, причинил вред тем, кто работал в полях, многие из которых были застигнуты врасплох и были вынуждены присоединиться к ним или принять смерть. Они также напали на церковь и город Тондо, который принадлежит монахам-доминиканцам нашего отца святого Августина. Поскольку последние обеспечили их испанской охраной, они не причинили никакого вреда. После того как всю ночь защищали город, дон Луис дас Мариньяс отправил одного из наших монахов-доминиканцев к губернатору до рассвета, прося прислать войска для атаки на китайских мятежников, которые укрепились недалеко от города Тондо, недалеко от Манилы. Он был того мнения, что, поскольку эти люди провели всю ночь, беспокоясь сами и беспокоя других, они будут уставшими и сонными, так что будет легко нанести им большие потери. Губернатор вынес этот вопрос на военный совет; все одобрили, и он послал своего племянника, дона Томаса де Акунью, с более чем сотней человек, лучшими в лагере, вместе с некоторыми из людей самого высокого ранга в городе, которые желали сопровождать племянников губернатора и архиепископа, отправившихся с этим отрядом. Этих небольших сил было достаточно, чтобы атаковать более шести тысяч человек, которые, как говорили, объединились и находились в укреплениях — так мало они ценили китайцев. Испанцы, маршируя в хорошем порядке, встретили по меньшей мере триста китайских врагов и, атаковав их, немедленно обратили в бегство. Они были недалеко от больших плантаций сахарного тростника, в которых китайцы скрылись; и испанцы последовали за ними, будучи таким образом разделенными и приведенными в беспорядок. Мятежники расположились недалеко оттуда, и, когда они увидели испанцев в беспорядке, они все вышли против них и, окружив их, перебили почти всех до единого, хотя и с большими потерями со своей стороны. В результате они набрались смелости наступать на город и попытаться войти в него. Для этой цели они сделали несколько машин из дерева, намного выше стены. Они двинулись вперед с ними, с немалым духом, но вскоре потеряли мужество, потому что, прежде чем машины были приведены в положение, они были уничтожены артиллерией, которая нанесла большой урон врагу. Итак, после нескольких небольших стычек они сняли осаду и бежали в сельскую местность. Против них был отправлен сархенто-майор Кристобаль де Аскуэта со столькими испанскими солдатами, индейцами и японцами, сколько можно было собрать. В результате хорошего порядка, который он поддерживал, китайцы были перебиты мало-помалу, пока не осталось ни одного человека из них. Это было достигнуто без какого-либо вреда для наших войск, ибо, как бы китайцы ни старались заставить их дать генеральное сражение, они постоянно отказывались от него; но они держали китайцев в поле зрения, пока те маршировали, и останавливались всякий раз, когда те останавливались, окружая себя частоколом из кольев, которые они несли для этой цели. Они расставляли их не в одну линию, а в две, так что в случае атаки — а атак было много — прежде чем китайцы могли достичь частокола и пройти его, испанцы со своими аркебузами и стрелами убивали большую часть из них. Потери были особенно велики среди самых храбрых, которые возглавляли авангард; в то время как остальные в ужасе поворачивали назад, ничего не добившись. Голод также сильно боролся с ними, потому что, поскольку наши солдаты постоянно держали их под наблюдением, они не могли отойти в сторону, чтобы добыть пропитание. Немного еды, которую они принесли из Манилы, быстро закончилась; и после того, как она исчезла, их жизни быстро последовали за ней. Таким образом, к двадцатому октября война закончилась, и все было тихо. Но город очень нуждался во всем, ибо все ремесла были в руках китайцев, и теперь, когда они были мертвы, не было ни сапожника, ни портного, ни торговца провизией, ни какого-либо другого необходимого ремесленника; и не было надежды, что они снова придут в эту страну для торговли и коммерции. По этой причине было решено отправить посольство в Китай, чтобы дать информацию о фактах дела. В качестве послов были назначены капитан Маркос де ла Куэва и отец брат Луис Гандульо, один из наших монахов-доминиканцев — человек великой добродетели, святости и благоразумия, который уже дважды бывал в Китае. Они перенесли много трудностей в пути, но в конце концов преуспели в своих переговорах с вице-королем провинции Чинчео, откуда китайцы приходят в Манилу. После того как он дал им разрешение на получение запаса боеприпасов для города, он отпустил их, пообещав продолжить торговлю. Это обещание было выполнено, ибо в следующем году прибыло тринадцать кораблей; и с того дня все шло так, как будто ничего из того, что было рассказано, никогда не происходило.

Глава LVIII

Избрание провинциалом отца брата Мигеля де Сан-Хасинто и прибытие монахов-доминиканцев

9 мая 1604 года, когда отец брат Хуан де Санто-Томас завершил свой срок в качестве провинциала, на его место был избран отец брат Мигель де Сан-Хасинто, монах-доминиканец большого благоразумия, великой добродетели и ума, сильно склонного к добру, который любил и чтил тех, кто был хорош. В ходе своего служения он проявил большой талант в управлении, с большой заботой присматривая за орденом и исполняя свою должность с большой приветливостью и простотой, что заставляло монахов-доминиканцев любить его и чувствовать особое удовлетворение им, потому что они проявили столько мудрости, назначив его настоятелем провинции из всех многих кандидатов, которые были выдвинуты на этих выборах. Его превосходный и благоразумный способ управления проявился не в первый раз; ибо он ранее демонстрировал свои высокие способности на таких должностях, когда был избран своими соратниками в качестве их настоятеля во время путешествия из Испании, эта должность была освобождена смертью в Мексике отца брата Алонсо Дельгадо, который приехал в качестве их викария. Несмотря на молодость отца брата Мигеля, он исполнял эту должность к такому удовлетворению всех, что они считали себя счастливыми, найдя настоятеля, который так тщательно заботился о выгоде каждого, никогда не забывая об общем благе ордена, который, будучи более универсальным, имеет приоритет и пользуется более высоким уважением. В делах путешествия, которые многочисленны и полны трудностей, он вел себя так хорошо и предвидел их с такой точностью, что казалось, будто вся его жизнь была проведена в должности руководителя монахов-доминиканцев. Это функция, которая требует многих разнообразных качеств, трудно найти объединенными в одном человеке, если только он не является человеком столь превосходной природы, каким был отец брат Мигель. Когда он прибыл в провинцию, его отправили в округ Нуэва-Сеговия. Здесь он был одним из первых миссионеров и основателей этого обращения; и был одним из лучших и самых осторожных, самых любимых индейцами и самых преданных своим обязанностям монахов-доминиканцев, которые когда-либо были в этой провинции. Он перенес все трудности и нужды, бедность и недостаток пропитания, о которых рассказывалось. От них, хотя он был человеком сильной конституции и приспособленным к тому, чтобы выносить многое, нехватка и отсутствие пищи привели к сильным болям в желудке. Это явно было результатом голода, ибо как только у него было умеренное количество пищи, он был здоров; но это случалось редко, и большую часть времени им нечего было есть, кроме диких трав, которые они собирали в полях и которые были больше пригодны для того, чтобы очистить их желудки, чем для того, чтобы поддерживать их жизни. Поэтому в шутку отец брат Гаспар Сарфате, который был его соратником, сказал ему, что он сильно сомневается, правильно ли они соблюдают посты, предписанные конституциями, потому что они ели одно и то же на ужин вечером, что и на обед в полдень; ибо, так как у них не было ничего другого, они ели килитес в полдень на обед и килитес вечером на ужин. На этой главе были приняты церковь и дом Нуэстра-Сеньора-дель-Росарио [т.е. «Богоматери Розария»] в королевстве Сацума в Японии; и в провинции Нуэва-Сеговия — церкви Сан-Висенте в Токолано, Сан-Мигель в Насипинге, Сан-Педро в Тугегарао, Сан-Раймундо в Лобо, Санкта-Инес-де-Монте-Полисиано в Пиа, Санта-Каталина-де-Сена в Набунанге (который сейчас находится в деревне Игуиг) и Нуэстра-Сеньора-де-ла-Асунсьон [«Богоматери Успения»] в Таламе. Это были все деревни, которые ждали монахов-доминиканцев; и поскольку епископ того региона, дон брат Диего де Сориа, монах-доминиканец ордена и этой провинции, написал, что он собирается вернуться в нее с большой свитой монахов-доминиканцев, новый провинциал был воодушевлен взять на себя руководство столь многими новыми церквями и деревнями, которые так нуждались в учении, ибо у них никогда не было никакого, и они были почти все язычниками. Добрый епископ не нарушил своего обещания. Он был одним из первых и самых видных основателей этой провинции, видел и прошел через великие страдания, которые требовало ее создание, и точно так же имел свою долю в великом урожае, который монахи-доминиканцы собрали в этих регионах. Поэтому он очень любил ее и стремился изо всех сил приумножить ее; и поэтому, когда он собирался приехать в свое епископство, он стремился привезти с собой доброе число отличных монахов-доминиканцев. Викарием, отвечающим за них, был отец брат Бернабе де Рельегос, сын выдающегося монастыря Сан-Пабло в Вальядолиде, куда он со временем отправился через несколько лет, чтобы умереть, оставив монахов-доминиканцев высоко назидаемыми своей счастливой смертью, которая была ожидаема от его очень преданной жизни. Пример, который они подали по пути из своих монастырей в Севилью, был таким, что он высоко назидал людей городов, через которые они проходили. Монахи-доминиканцы, которые отправились из Сан-Пабло в Вальядолиде, были в количестве четырех человек, и они пробирались к порту пешком, прося милостыню и поддерживая себя исключительно тем, что Господь давал им как Своим бедным. Хотя в некоторых случаях они страдали от нужды, потому что не было никого, кто дал бы им достаточную милостыню, они никогда не использовали деньги, которые настоятель прислал им для путешествия — ценя выше то, что было дано им ради любви к Богу, и откладывая стыд, который приносит прошение милостыни у дверей. Они пришли в небольшую деревушку в Сьерра-Морене, и, хотя они ходили по двое искать ночлег, они не нашли ни одного, и еще меньше они нашли какой-либо еды. Поэтому в своей нужде, которая была велика, потому что они шли пешком, они пошли найти алькальда, чтобы изложить свои нужды перед ним. После того как он несколько раз отказывался видеть их, он наконец принял их ночью и отправил их в дом с приказом, чтобы они приняли монахов-доминиканцев. Джентльмен из Баэсы был там, который, видя, что они бедны, сжалился над ними и послал пажа пригласить их пообедать, хотя он уже пообедал до того, как монахи-доминиканцы смогли добраться до дома. Они поблагодарили его за эту милостыню, но отказались, сказав, что алькальд города обеспечил их обедом и ночлегом; и джентльмен послал им сорок реалов в качестве благотворительности, сказав, что он не послал им больше, потому что он путешествует по делам ко двору, где расходы были столь велики, что они не оставляли ему больше, с чем он мог бы помочь монахам-доминиканцам, как он хотел сделать. То, что Господь допускает такие нужды, не связано с Его недостатком силы или любви, и Он обычно восполняет их подобными или большими вознаграждениями. В Байлене они ходили по городу по двое, и когда они все собрались вместе, не получив более двух или трех куартос в качестве милостыни, ночь застала их без какого-либо постоялого двора или ночлега. Человек следовал их путем, который заметил, что случилось с ними, и он предложил им свой дом. Они поблагодарили его и приняли его благотворительность; но дом был не чем иным, как бедным сараем торговца, три брасы в длину и две в ширину, и, чтобы он мог принять их, он отправил свою жену в ту ночь спать в другое место. Но дом благотворительности не мог не быть большим и просторным, и поэтому монахи-доминиканцы отдыхали в нем с большим удовлетворением и радостью. Утром Господь заплатил благотворительному хозяину за ночлег; ибо конде, узнав о том, что произошло, вызвал его предстать в присутствии монахов-доминиканцев, поблагодарил его за то, что он сделал, и, пообещав ему свое расположение в будущем, заставил человека, который причинил нашему хозяину какое-то зло, несколько дней назад, возместить ему это немедленно. Таким образом, он ушел счастливее, чем если бы это был праздничный день, хотя это не главная плата за такие работы, ибо они зарабатывают славу в глазах Бога. Все монахи-доминиканцы достигли Севильи и отплыли в день святого Иоанна на небольшом судне, чтобы отправиться в Кадис и сесть на корабль. В полдень они были на значительном расстоянии от земли, и капитан корабля был очень невнимателен. Монахи-доминиканцы увидели три судна с латинскими парусами, следующие за ними, и были заинтригованы ими, потому что они никогда не видели такого вида парусов раньше. Это привлекло внимание капитана, и он поднялся и посмотрел на них. Увидев, что это мавританские суда, он подправил свои паруса и, повернув руль, отправился к берегу. Когда ему это удалось, он сказал: «Какой-то святой плывет в этой лодке, благодаря которому Господь наш избавил нас сегодня от попадания в руки мавров; ибо именно они преследовали нас со своими легкими парусами и быстрыми лодками, от которых невозможно было бы уйти этому тяжелому барку с его тяжелым грузом, если бы какая-то высшая сила не наблюдала за нами через какого-то святого, который путешествовал с вашими Преподобиями». На следующий день стало известно, что в том же самом месте некоторые люди, которые совершили то же путешествие, были захвачены, поэтому они увидели себя обязанными заново вознести смиреннейшие благодарности Господу за Его исключительную милость и доброту. Они поднялись на борт кораблей; и когда флот плыл в заливе, который из-за своей беспокойности и многих волн, которые всегда там есть, называется Гольфо-де-лас-Йегуас [т.е. «Залив Кобылиц»], два матроса упали за борт с флагмана — несчастный случай, который часто случается, когда они работают в замешательстве в критический момент. Флагман — не имея возможности помочь им, так как его несло вперед и отделяло от них ветром — дал сигнал, выстрелив из пушки, кораблям, которые следовали за ним, чтобы они попытались подобрать людей. Поскольку ни один из других кораблей не смог прийти им на помощь, тот, на котором были епископ и монахи-доминиканцы, лег в дрейф; но из-за волнения момента они не сделали этого с должной осторожностью и благоразумием. Руль был переложен со всеми поднятыми парусами, так что нос корабля был опасно опущен, и весь нос до фок-мачты ушел под воду. Чтобы не было только одного несчастного случая, сила ветра, тяжесть парусов и сила волн вырвали румпель [pinçote] из рук тех, кто был у руля, и качнули его поперек, закрепив под люком для сухарей, оставив корабль без средств управления им, когда это было больше всего нужно. Люк был закрыт, и ключа не было. Корабль шел ко дну, будучи погруженным в воду, и волны, которые были как горы, били по его бортам, так что моряки в тревоге кричали: «Мы погибли, мы идем ко дну и не можем помочь себе из-за отсутствия руля и управления». «Давайте обратимся», — сказал епископ, — «к нашей Матери и Госпоже, матери Божьей, и давайте пообещаем поститься в ее честь в течение трех дней на хлебе и воде, если с ее помощью мы сможем сохранить наши жизни». Монахи-доминиканцы сделали так, и, упав в молитве, они молили ее о помощи; и мгновенно — подобающая работа для божественной жалости и жалости Матери Сострадания — румпель, или стержень руля, вышел сам по себе из отверстия, в которое он вошел. Это противоречило общему ожиданию в обычном ходе подобных случаев; ибо отверстие было очень маленьким, и поэтому было очень трудно, чтобы что-то, что однажды вошло в него, было возвращено обратно. Четыре человека быстро поймали его и, переложив его с большой силой, повернули корабль обратно на его курс. Моряки были в изумлении от этого необычайного события; и, поскольку у них был опыт в подобных случаях, они рассматривали это как милость и благодеяние нашей Госпожи, которая была призвана ее скорбящими и несчастными капелланами. Поэтому ей монахи-доминиканцы воздали благочестивые и смиренные благодарности и с большой радостью исполнили обет, который они дали.

В своем путешествии флот зашел на остров Гваделупа за дровами и водой. Этот остров был населен варварской и бесчеловечной расой, лишенной какого-либо вида одежды, и (что хуже) лишенной какого-либо вида жалости; ибо они не имели жалости к тем, кто, не причиняя им никакого вреда, приходил туда за водой, которая была бы потрачена в море, и дровами, для которых у них не было никакого применения. Во флоте были маркиз де Монтес-Кларос, направлявшийся быть вице-королем Новой Испании, и, в качестве командующего, дон Фульхенсио де Менесес-и-Толедо; и накануне дня нашего отца святого Доминика, двадцать пять солдат отправились на берег в качестве охраны с прапорщиком во главе, все те, кто был на борту флота, сошли на берег, и была отслужена месса, как желали монахи-доминиканцы. После этого монахи-доминиканцы и все остальные пошли стирать свою одежду и купаться, в чем была большая нужда. Матросы пошли за дровами и водой. Будучи все более разбросанными, чем было подобающе, они не смогли сохранить должную бдительность, когда должны были быть более начеку против опасности, которая угрожала им. Островитяне, воспользовавшись возможностью осуществить свою злую цель, подошли близко к ним, будучи скрытыми в густом подлеске горы. Они начали стрелять стрелами в испанцев, когда испанцы не были начеку, и когда они сами имели преимущество. Они делали это так быстро и в таком количестве, что казалось, будто идет дождь из стрел. Когда индейцы были замечены, многие уже были ранены, и много крови было пролито. Сюрприз и замешательство повергли экипаж в панику, и, сбившись в испуганную группу, они бежали, каждый человек стремясь обезопасить себя — один прыгая в лодку, чтобы вернуться на корабль; другой бросаясь в море, которое тогда считалось более жалостливым, чем земля; еще один прячась среди деревьев и позволяя дикарям пройти, пока они стреляли своими стрелами в тех, кого они находили впереди себя, и позволяя им подобрать в качестве добычи одежду, которую он стирал, или которая теперь сушилась после стирки. Те, кто мог меньше всего сопротивляться атаке островитян, были монахи-доминиканцы; и поэтому многие из них пали ранеными, а другие мертвыми, ибо было легче извлечь их души из них, чем вытащить стрелы. Трое из них спрятались в зарослях, где Господь избавил их от ливня стрел, которые были выпущены вслед за ними, когда они шли прятаться. Держа маленькое [изображение] Христа в своих руках, они умоляли его искренне, чтобы он ослепил дикарей, чтобы они не видели их и могли пройти мимо них. Господь услышал их, и таким образом, хотя островитяне видели, как они прятались, и выпустили много стрел вслед за ними, стрелы не поразили их; и индейцы, которые острее мастифов в обнаружении людей, не смогли найти их, хотя они прошли место, где они были.

Ранеными были: отец брат Хуан Луис де Гете, сын монастыря Проповедников в Валенсии, в чей позвоночник вонзилась стрела, будучи остановленной костью; отец брат Хуан Найя, сын монастыря Сан-Педро-Мартир в Калатаюде, который спасся с раной в руке, где стрела прошла насквозь; и отец брат Хасинто Кальво, который был поражен дважды. Он был сыном монастыря Ла-Пенья-де-Франсия, где со временем он повесил одну из стрел. Раны не были настолько проникающими, чтобы лишить их жизни; но они сделали отцов очень счастливыми, потому что здесь, с этим благословенным началом, они начали проливать свою кровь за Господа, который искупил их Своей собственной, и за Евангелие, которое они собирались проповедовать на Его службе. Монахов-доминиканцев, которые умерли там, было шестеро. Они были так отобраны и выбраны среди всех остальных, что, поскольку они были сливками всех остальных, было ясно, что то, что островитяне сделали en masse, было, насколько это касалось Господа, самым особым провидением Его, который направил стрелы против лучших и самых зрелых монахов-доминиканцев, чтобы они могли быть предложены как ранние плоды на столе верховного Отца, как нечто, в чем можно смело утверждать, что Он находит большое удовольствие. Трое из этих святых мучеников были детьми самого религиозного монастыря Проповедников в Валенсии, который, будучи столь плодовитым на святых, естественно имел здесь большую долю. Первым был отец брат Хуан де Мораталла, уроженец Мурсии, монах-доминиканец благородного примера, великого умерщвления, молчания, скромности и самообладания. [Он был предан молитве и уединению, и благу других. Вторым был отец брат Висенте Палао Валенсиано, монах-доминиканец, очень точный в соблюдении правил, и такой, каким должен быть священник. Третьим был брат Хуан Мартинес, священник, арагонец, монах-доминиканец чистейшей и святейшей жизни. Четвертым был брат Хуан Кано, уроженец Бурго-де-Осма, сын Сан-Пабло-де-Вальядолид, молодой по возрасту, старый по добродетели. Пятым монахом-доминиканцем был брат Педро Морено, диакон, уроженец Вильяльбы, сын королевского монастыря Санкта-Крус в Сеговии и член самого прославленного колледжа Сан-Грегорио в Вальядолиде. Он был предан молитве и безмолвному созерцанию. При его смерти Господь совершил чудо, позволив ему добраться до морского берега, где он умер в молитве, и был впоследствии найден под водой в позе молитвы. Шестым монахом-доминиканцем был брат Хасинто де Систенес, сын монастыря в Валенсии и уроженец этого благородного города. Он был молод по возрасту, но почтенен своей добродетелью. Господь открыл ему, что он должен умереть в день святого Лаврентия, как он на самом деле и сделал, после того как некоторое время страдал от своей смертельной раны. 39]

Глава LIX

Возведение некоторых церквей, которое произошло в это время

Монахи-доминиканцы, которые прибывали в провинцию, хотя их число было уменьшено дикарями Гваделупы, были очень полезны. Их было четырнадцать человек, и, чтобы они могли немедленно начать то, что они искали через столько морей и через столько трудностей, они были назначены на свои обязанности. Вновь избранный провинциал взял с собой четверых для провинции Нуэва-Сеговия, где в то время обращения происходили быстро, потому что страна была большой и почти все жители были язычниками. Когда они достигли мыса, известного как Кабо-дель-Бохеадор, места, которое обычно является трудным, провинциал увидел, что небольшое облако, которое покрывало вершины некоторых гор рядом с ним, двигалось к морю, которое начало быть неспокойным и бурным. Пилот посчитал лучшим, чтобы паруса были немного опущены, чтобы лучше противостоять атаке ветра и волн, которые угрожали им. В то время как он стремился сделать это, буря опередила его; и ветер пришел с такой силой, что ветер и волна повернули судно на бок, и вода вошла через борта корабля. Монахам-доминиканцам было необходимо приложить руки к веслам, в то время как остальные отправились работать, с большим трудом, чтобы убрать паруса — ничего не оставалось, кроме курсов, чтобы сделать возможным управление. Хотя количество парусов было таким маленьким, ветер был таким мощным, что, поднимая судно с одной стороны, он заставлял другую уходить под воду. Монахи-доминиканцы повторяли экзорцизмы против бури, после чего она немного утихла; но когда экзорцизм был завершен, она вернулась с такой же силой, как в первый раз, почти опрокидывая судно и заставляя его набирать воду. Когда экзорцизм был возобновлен, буря снова смягчилась; но когда экзорцизм был завершен, ее ярость вернулась, как прежде. Таким образом они поняли, что эта буря была не просто бурей ветра и волн, но ей помогал дьявол — который при словах экзорцизма терял свою силу, и как только она прекращалась, получал ее снова, чтобы помешать служителям Евангелия. Четыре раза они повторяли экзорцизм, и четыре раза происходило то же самое, после чего отец провинциал, узнав автора этого зла, сказал: «Поскольку я вижу, что служители должны быть даны деревням язычников, и что дьявол, который несправедливо держит их под своей тиранией, собирается быть изгнанным из них, я обещаю построить церковь под покровительством ангелов-хранителей, чтобы они могли помочь нам против этого проклятого врага, который так ясно ведет войну против нас». Как только он дал это обещание, казалось, что ангелы-хранители взяли на себя защиту фрегата; ибо торнадо начал исчезать, и они продолжили свое путешествие. На следующий день они обогнули мыс, гребя против слабого встречного ветра, который поднялся; и когда этот ветер утих, фрегат подошел к некоторым валам, где встретилось несколько противоположных течений. Волны были такими высокими, что маленькая лодка опустила свой борт под воду. Монах-доминиканец бросил в море некоторые реликвии святого Раймонда, повторяя славу святого, и море было немедленно успокоено — точно так же, как когда вода кипит слишком сильно в чайнике, и немного воды вливается в него; и по доброте святого им был дан попутный ветер, с которым они продолжили свое путешествие.

Когда они достигли Нуэва-Сеговии, служитель был предоставлен для деревни Насипинг, которая была принята десять лет назад, но для которой было невозможно ранее предоставить служителя, потому что их запас был таким скудным. Даже сейчас было так много того, что требовало внимания монахов-доминиканцев, и их было так мало, что половина чуда была необходима для того, чтобы миссионер был дан. Отец брат Франсиско де ла Крус, или Хурадо, 40 был опасно болен. Он был монахом-доминиканцем большой добродетели, на которого они возлагали большие надежды. Отец провинциал, боясь потерять его, пообещал дать служителя Насипингу, если больной выздоровеет. Отец брат Франсиско выздоровел, и провинциал выполнил свой обет и назвал церковь в честь святого Михаила. Эта деревня находится на берегах великой реки [т.е. Кагаян], на пять или шесть лье выше, чем город испанцев. В 1625 году, через двадцать один год после того, как она получила служителей, в ней было крещено более трех тысяч четырехсот человек, как удостоверено записями о крещении; и, в дополнение к этому, многие были крещены в болезни, которые из-за своей неминуемой смерти не были внесены в записи. В эту деревню пришел индеец из Тугегарао, который находится на расстоянии двух дней пути по воде. Он очень настойчиво желал, чтобы монах-доминиканец исповедал его и дал ему другие святые таинства. Монах-доминиканец исповедал его и дал ему причастие, больше для того, чтобы он мог помочь его преданности, чем потому, что он предполагал, что он в опасности. Он пришел пешком и казался сильным, так что казалось, что он очень далек от того, чтобы быть в таком состоянии нужды; но после того, как он принял таинство, он умер. Это было нечто, чему монах-доминиканец удивлялся, и что вызвало в нем большую преданность и радость, когда своими глазами он видел так ясно силу божественного предопределения, осуществленную путями столь скрытыми и таинственными. Отец брат Педро Муриэль, 41 который все еще жив, засвидетельствовал как очевидец, что когда он был служителем в той деревне, в 1631 году, саранчи было больше, чем туземцы когда-либо видели раньше. На полях той деревни они были в таком количестве, что они распространились на пространство в три лье в длину и четверть лье в ширину, покрывая землю и деревья так, что землю нельзя было увидеть, так густо они покрывали ее; и они опустошили поля, как будто они были сожжены. [Индейцы делали то, что могли, чтобы отпугнуть саранчу, но тщетно; и Господь услышал молитвы одного из индейцев, что Он прогонит саранчу в течение ночи. На рассвете, когда он ожидал найти все свои поля опустошенными, он обнаружил, что только половина из них была съедена, и что все остальное было оставлено. Господь проявил подобную милость к бедной женщине, которая молилась о Его помощи в защите ее поля кукурузы.]

В том же 1604 году провинциал направил трех монахов-доминиканцев в устье реки Лобо и в земли Итабес, что в провинции Нуэва-Сеговия. Все тамошние индейцы были язычниками; и хотя по своей природе они были весьма покладистыми, простыми, лишенными злобы и не заботились ни о чем, кроме своего земледелия, бесчинства тех, кто взимал с них дань, были столь велики, что привели туземцев в ярость и вынудили их взяться за оружие, что обернулось большими потерями для испанцев. Поскольку испанцев было мало, а индейцев — великое множество, немногие, хотя и были весьма храбры, погибли от рук многих; или, вернее, несправедливые погибли от рук божественного правосудия, которому было угодно таким образом покарать их и положить конец их несправедливостям. А поскольку мы крайне редко судим верно, наказание, которое Бог свершил руками этих индейцев, испанцы приписали мужеству и доблести этого племени; и потому они очень их боялись, пока святое Евангелие, проповедуемое монахами-доминиканцами, не превратило их из кровожадных волков в кротких овец — при содействии Господа, являвшего явные чудеса, чтобы утвердить веру Свою и служителей Своих, дабы они могли совершить то, чего без этой или подобной помощи Господней достичь было бы невозможно. Один из трех монахов, вошедших в эти языческие селения, чтобы начать их обращение, рассказывал о случившемся: «С тех пор как рука Господня столь явно помогает этим индейцам через монахов, живущих среди них, их исправление стало великим и чудесным. Они перешли из одной крайности в другую, почти без какого-либо промежуточного этапа, с тех пор как монахи взяли их под свою опеку. До этого они были столь свободны, столь совершенно лишены Бога или закона, короля или кого-либо, кого следовало бы уважать, что предавались своим желаниям и страстям. Доказательством тому служат войны, которые они постоянно вели между собой без всякого плана и порядка; а также пьянство и бесчинства, в которых они были виновны, не имея страха ни перед Богом, ни перед людьми. Тот, кто больше всех предавался пьянству, почитался среди них выше всех, ибо, будучи богаче других, он мог добыть больше спиртного. Тот, кто убивал наибольшее число людей, считался превосходящим всех остальных. Они ежедневно вступали в брак и разводились, имея одну или многих жен. Одним словом, это был варварский народ, преданный всякого рода бесстыдству. Несмотря на все это, когда среди них появился миссионер, они стали такими послушными, как будто всю жизнь учились повиновению, что является чем-то весьма трудным даже в монашеских орденах. Это было правдой, хотя монахи немедленно наложили общий запрет на все их древние пороки; обязали их сожительствовать только со своими законными женами; даже заставили многих оставить свои земли и старые селения, чтобы они могли прийти туда, где им давали наставления; и, одним словом, принудили их сразу и всем вместе встать на путь упорядоченной жизни как в делах божественных, так и человеческих. У них не было и мысли противиться хоть одному приказу; и это было достигнуто без ударов или наказаний, а просто добротой и кротостью. Результатом стало то, что те, кто не понимал ничего, кроме убийств, пьянства до беспамятства и безудержного следования всякого рода порокам, теперь даже не помышляют об этом — как я видел в этих первых трех селениях в округе Итабес. В день, когда мы пришли к ним, мы застали всех мужчин лежащими на улицах мертвецки пьяными; с того дня не было ни одного, кто напился бы до потери чувств. Такое же исправление было достигнуто и во всех других делах, ибо их не принуждали ко всему этому страхом перед испанцами. Совсем напротив; испанцы считали этих индейцев столь неукротимыми и бесстрашными, что из страха перед ними не осмеливались подниматься по реке до их селений; но после того, как монахи пришли к ним, они были собраны в крупные селения, чтобы их было легче наставлять в вере, будучи до этого рассеянными по многим мелким, подобно хуторам [в Испании]. Таким образом были образованы три селения: одно примерно на пятьсот даней, под названием Табан, церковь которого называлась Сан-Раймундо; и два других, каждое из которых насчитывало более тысячи даней — одно под названием Пиа, церковь которого называлась Санта-Инес-де-Монте-Полисиано, впоследствии известная как Сан-Доминго; и последнее, под названием Туао, церковь которого была посвящена святым ангелам-хранителям из-за вышеупомянутого случая. Так все эти люди были собраны вместе и объединены, чтобы свести их в поселения, приобщить к цивилизованному образу жизни и управлению, а также к церкви; но этот результат был достигнут ценой немалых жертв со стороны монахов. Из троих двое сразу же тяжело заболели, а третий еще сильнее, ибо он скончался в результате болезни. Это был отец монах Луис де Ильескас, сын монастыря Санто-Доминго в Мехико, очень смиренный монах, весьма послушный и всеми любимый. Он принял святые таинства перед своим уходом с великим благочестием; и отошел, чтобы, как можно предположить, получить награду за свои труды, которых было немало за короткое время. Однако ни эта смерть, ни ухудшение здоровья остальных не заставили их отступиться от дела, которое они начали. Напротив, великое благо, которое они видели, совершаемое Господом среди этих индейцев, служило лекарством и средством от недугов, от которых они страдали; и для их выздоровления, хотя у них не было мирских удобств, гораздо лучше был тот плод, который день ото дня приносило это новое растение церкви. От него они обрели здоровье, силы и новое мужество, чтобы продолжать начатое дело. Чтобы придать им еще больше духа, Господь являл им чудеса. Первая месса, отслуженная в селении Пиа, состоялась в день святого Варфоломея, двадцать четвертого августа. [До конца месяца один больной, пожелавший креститься, увидел некие свирепые и отвратительные образы, которые отговаривали его от крещения и напоминали о правах и обычаях его предков, приказывая ему не менять веру, в которой жили его отцы и деды. Эти ужасные образы были изгнаны тремя лицами, одетыми в черные плащи с белыми одеждами под ними. Больного часто спрашивали, знает ли он этих трех лиц, которые избавили его, и он отвечал «нет». Когда его спрашивали, были ли они монахами нашего ордена, он также отвечал «нет», потому что никогда не видел никого из монахов в их плащах. Он всегда утверждал, что был в сознании, а не спал; и этот рассказ был принят как достоверный. Однажды монах, сам находившийся в плохом состоянии здоровья, остался присматривать за тринадцатью новообращенными христианами, которые все были прикованы к постели болезнью. Не имея возможности оказать им желаемый уход, он положил на живот каждому из них немного горячих жареных рисовых отрубей, умоляя Господа восполнить Своим милосердием недостаток лекарств. Когда он вернулся на следующий день навестить их, все, кроме двоих, были здоровы и ушли работать в поле; остальные вскоре поправились. Такое же лечение, примененное другим индейцем или самим больным, не имело никакого эффекта; и таким образом ясно, что исцеление произошло благодаря желанию Господа почтить и придать авторитет руке, применившей средство. Сами индейцы заметили, что после появления монахов умирало гораздо меньше людей, чем до них. В их древние времена суеверий, когда человек заболевал, он обычно умирал, потому что его лечили только колдовством жриц анито, чьей единственной целью было получить золото с больных людей с помощью ложных обещаний. Колдуны не приносили им никакой пользы, а скорее вредили, поскольку исцеления исходили от нашего злейшего врага, дьявола; тогда как теперь Господь даровал им через монахов здоровье, которое было истинным здоровьем. Один из монахов в этом регионе, отец монах Хуан Найя, заболел и стал слабеть так быстро, что его сочли чахоточным. По совету другого монаха он дал обет нашей Госпоже служить в той провинции среди язычников, если Ей будет угодно даровать ему достаточно здоровья, чтобы он мог продолжать эту работу. Он дал обет на семь лет подряд со дня Посещения, 2 июля 1605 года. В течение всего этого времени он был здоров; но по прошествии семи лет его поразила очень тяжелая и опасная болезнь, которая отступила, когда он возобновил свой обет еще на четыре года. Подобный опыт был частым среди монахов. Случалось даже, что некоторые, кто не был очень предан этой работе и желал отправиться в другие провинции, где Господу можно было служить с меньшей суровостью и с некоторым большим комфортом, страдали болезнями, которые сменялись чудесным здоровьем, как только они давали обет остаться и служить индейцам, которых хотели покинуть. В этом регионе Господь проявил Свою благость и дал власть Своим служителям, исцелив больную женщину, которая была при смерти, посредством таинства святого крещения. В этом же селении с отцом монахом Хуаном Найей случилось так, что ядовитая змея заползла в его башмак, не причинив никакого вреда. Один индеец в том же селении взывал к Богу во время своей болезни, и когда божественному Провидению не было угодно исцелить его, он воззвал к дьяволу, которому служил ранее. Господь наказал его страшными видениями, от которых он был избавлен, помолившись Господу о Его защите; и в конце концов он был исцелен после того, как исповедался. Ребенок был чудесным образом исцелен в городе Пиа в то время, когда викарием там был отец монах Хуан Санта-Ана. Женщина, которая, казалось, не была опасно больна, так искренне молилась о крещении, что отец исполнил ее желание. Она умерла почти сразу после этого, и Господь явил ей чудесную милость, побудив монаха немедленно крестить ее.]

Глава LX

Что совершил наш Господь по заступничеству нашей Госпожи Розария, чей образ стоит в часовне между двумя селениями Пиа и Туао.

[В церкви селения Пиа на одном из боковых алтарей находился образ нашей Госпожи. Он был изготовлен в Макао и сначала был установлен в церкви нашего ордена в городе Нуэва-Сеговия, откуда его перенесли в церковь Пиа. Здесь этот образ был очень любим; и когда отец монах Хуан де Санта-Ана отдал его в другое селение, получив второй образ гораздо большей красоты, люди так настойчиво просили вернуть его, что викарий был вынужден заказать другой, написанный на холсте, и отправить его в селение Тугегарао (которому он отдал тот, о котором просили индейцы), а первый образ вернуть обратно. Пока отец размышлял, куда его лучше поместить, ему пришла мысль, что было бы хорошо устроить часовню на дороге между Пиа и Туао, на расстоянии около полутора лье от каждого из городов. Эта часовня была установлена в день святого Стефана в 1623 году. В день освящения часовни собралось более десяти тысяч человек из соседних селений. Одна из женщин самого высокого ранга в селении Пиа взяла на себя заботу о часовне, поставив лампаду, которая постоянно горела перед святым образом. Эту индианку звали донья Инес Магилабун. Дева не замедлила вознаградить ее за это благочестие, ибо однажды, когда донья Инес взяла с собой в часовню своего маленького племянника, пятилетнего ребенка, страдавшего от большой опухоли под левой рукой — болезнь среди индейцев, которая переходит в абсцесс и, будучи так близко к сердцу, весьма опасна из-за недостатка лекарств и медицинской науки среди этих индейцев, — малыша оставили в часовне, и он уснул на ступенях алтаря. Находясь там, он увидел Деву, и когда он проснулся, опухоль была полностью исцелена. Другие чудеса были совершены тем же образом. Одно, особенно достойное упоминания, произошло в 1624 году. Из-за сильной засухи отец, который в то время находился в селении Туао, монах Андрес де Аро, и отец монах Хуан де Санта-Ана решили совершить несколько процессий и вознести молитвы Господу о Его милосердии. Соответственно, они договорились совершить в определенный день процессии из каждого селения к часовне. Индейцы Пиа исповедали свои грехи, чтобы бремя их было снято с земли; и в то же самое воскресенье в районе этого селения Пиа пошел такой обильный дождь, что казалось, будто селение утонет и будто открылись небесные хляби. В день, назначенный для процессий, отец селения Пиа сказал индейцам, что нет необходимости совершать процессию, но что он отслужит торжественную мессу благодарения нашей Госпоже, что можно сделать в церкви. Они, однако, настояли; и когда они достигли часовни, то обнаружили там всех жителей селения Туао, где не упало ни капли дождя, потому что жители Туао не подумали об исповеди. Они немедленно начали готовиться к исповеди, и весь тот день жители Туао и Пиа исповедовали свои грехи, открывая некоторые из них, которые из-за недостатка веры, малодушия или стыда они скрывали. Когда они вернулись домой вечером, начался дождь в обоих селениях и на всех полях вокруг них; и дождь был таким сильным, что невозможно было вернуть украшения, которые были принесены в часовню для совершения мессы. В нескольких других случаях наша Госпожа проявляла милосердие, даруя дождь в ответ на молитвы тех, кто просил об этом перед этим святым образом.]

Глава LXI

Достопочтенный отец монах Мигель де Бенавидес, один из первых основателей этой провинции и архиепископ Манилы.

Среди великих милостей и благ, которые наша провинция, да и все эти острова, получили от Господа, одним из величайших было то, что Он дал им отца монаха Мигеля де Бенавидеса как одного из первых, кто пришел основать эту провинцию Святого Розария, и как второго архиепископа этого города. В то время, когда его жители страдали от великих бедствий и внезапно оказались осаждены врагами, число которых намного превышало их собственное — врагами изнутри их домов и жилищ, — они нашли в нем истинного отца для своего утешения и прелата, угодного Богу, который мог умилостивить Его гнев, заступаясь за свой народ. Он родился в Каррион-де-лос-Кондес у благородных родителей, хорошо известных в том регионе благодаря своему происхождению и добродетели. Когда ему было не более пятнадцати лет, он принял облачение этого монашеского ордена и на опыте узнал, как верно изречение Святого Духа о том, что человеку хорошо нести легкое иго служения Богу с юности. Он принял облачение и принес обеты в прославленном монастыре Сан-Пабло в Вальядолиде. Он сразу же начал проявлять тонкость своего ума, которая была весьма велика; в самом начале своего обучения он казался орлом, парящим над своими соучениками, выделяясь особыми признаками или остротой ума, так что большинство студентов и ученых были поражены. Соответственно, он вскоре стал членом коллегии Сан-Грегорио в этом городе, тигля, в котором очищается металл самых тонких умов, имеющихся у ордена в провинциях Испании и Андалусии. Здесь его наставником был тот, кто по праву был учителем богословия Испании — ученейший отец монах Доминго Баньес. Они были настолько полностью подходили друг другу в добродетели и способностях, что отец монах Мигель не мог не стать любимым учеником такого учителя. Великий учитель так любил его, что, видя, как он продвигается как в добродетели, так и в способностях, имел обыкновение говорить: Hic est discipulus ille [т.е. «Это тот самый ученик»], давая ему по антономасии имя своего ученика, из многих, о ком он отзывался с такой похвалой. Он преподавал искусства в своем монастыре и богословие во многих домах провинции; и, наконец, вернулся, чтобы стать лектором богословия в своем монастыре Сан-Пабло. Именно в то время, когда он был занят этой обязанностью и упражнением, он был пленен голосом отца монаха Хуана Крисостомо, который искал монахов для основания провинции Святого Розария на Филиппинах. Провинция должна была быть основана для обращения многих язычников, находившихся на этих островах, и с целью начать проповедь Евангелия в самом густонаселенном королевстве Китая, если Господь откроет к нему дверь, а также в королевстве Японии и других королевствах, соседствующих с упомянутыми островами. Охваченный горячим желанием и святым рвением к искуплению душ многих язычников на этих островах, он оставил свою должность лектора, а также почести и степени, которые ждали его; и, считая более высокой задачей трудиться для Христа и своих ближних, он решил отправиться с теми, кто готовился к этому святому путешествию. Господь так распорядился из-за серьезных проблем, с которыми предстояло столкнуться, в которых его характер, способности, знания и таланты были бы весьма необходимы для преодоления многих препятствий, с которыми столкнулось это святое основание, как только его основатели достигли Новой Испании, а также при королевском дворе и в римской курии; ибо во всех этих местах было много препятствий. Против всех них отец монах Мигель был защитником истины; и своими речами и сочинениями он всегда выходил победителем. Впоследствии, когда трудность, с которой столкнулись в Мехико, была преодолена, он прибыл с остальными отцами, основавшими провинцию, в город Манила в день апостола Иакова; и в день нашего отца святого Доминика, который наступил сразу после этого, он председательствовал в великой церкви на некоторых богословских дискуссиях. Он сделал это к восхищению своих слушателей, которые не привыкли видеть ничего столь замечательного в этих краях. Добрый епископ этих островов, дон монах Доминго де Саласар, был омыт слезами радости, когда услышал, к великому освежению своего духа, таких превосходных проповедников Евангелия в своей епархии — людей, которые были не только пригодны быть учителями этих языческих народов, но и учить других, кто мог бы быть таковыми, и это более превосходно, чем он когда-либо ожидал увидеть в тех краях. Среди многих различных языческих народов, которые приходят в эту страну, тот, который превосходит в интеллекте, цивилизации и вежливости, — это китайцы; и, насколько они превосходят в этих качествах, они также превосходят в своем множестве и числе. Ибо очень многие приходят каждый год, чтобы заниматься своим крупным и богатым бизнесом и служить городу во всех ремеслах, которые можно ожидать в самом благоустроенном из городов; ибо они учатся всему с величайшими способностями и преуспевают во всем, за что берутся.

Некоторые из китайцев, хотя и очень немногие, были христианами; и считалось, что многие обратятся, если найдется кто-то, кто будет проповедовать на их языке. Но это настолько трудно, что, хотя многие, желавшие взяться за это обращение, пытались выучить его, никому до сих пор не удавалось; и поэтому ни один монашеский орден не брался за это служение, опасаясь трудности языка. Когда прибыл отец монах Мигель, он немедленно взялся за это предприятие — ибо Господь создал его для великих дел; и это служение было поручено нашему ордену, так как епископ просил каждого из монашеских орденов, которые были там раньше, взяться за него, и никто из них не принял его по указанной причине. Отец монах Мигель немедленно начал со всей своей энергией изучать этот язык и преуспел в нем. Более того, он выучил многие его иероглифы, которые гораздо труднее. Отец монах Хуан Кобо немедленно присоединился к нему, и они начали учить китайцев, поражая этих людей тем, что кто-то смог преуспеть в их языке и проповедовать им на нем. Еще больше было их изумление от необычайной добродетели и милосердия, которые они видели в этих двух монахах. Они не довольствовались трудом обучения их — который был немалым, ибо вскоре многие обратились и начали креститься; но они предложили построить больницу, где можно было бы заботиться о больных бедняках. Число их было велико, потому что их страдания были велики в этой чужой стране, где ими пренебрегали все, и они страдали от крайней нужды, каковой являются болезнь и смерть. Отцы начали свои больницы; и, будучи бедными монахами, у них не было лучшего дома, чем тот, который они смогли сделать, почти без денег, из балок и старых досок — облачения и плащи монахов часто служили кроватями, потому что у них не было другого постельного белья. Монахи иногда приносили больных, которых находили лежащими на улицах, без сил пошевелиться и без кого-либо, кто пожалел бы их. Таким образом, слава о добродетели отца монаха Мигеля и его спутников широко распространилась, и многие из китайских язычников обратились и крестились. Благоухание этого великого милосердия распространилось так далеко, что достигло Великого Китая и провозгласило трубными звуками то, что делалось для их больных на Филиппинах. Был один человек, который пришел из Китая, чтобы посмотреть на столь редкую вещь, как забота о больных — бедных и отвергнутых своим собственным народом и соплеменниками; но принятых, разыскиваемых и опекаемых людьми, которые не были им известны и которые были не только другой нации, но и другого закона и веры, и которые трудились без всякого ожидания мирской выгоды, а лишь ради спасения душ. Поэтому Господь был благосклонен к ним, и эта работа постоянно улучшалась во всем. Сегодня это одна из самых славных вещей в христианском мире, не из-за ее доходов и здания (хотя в этих отношениях она очень хороша), а из-за многих, кто в час смерти крестится в ней с множеством признаков того, что они отходят отсюда к славе, будучи заново очищенными от своих ошибок и грехов крещением.

Богатая жатва, которая была собрана при обращении этих китайцев, как проповедью здоровым, так и заботой и наставлением больных, была столь сладостна для отца монаха Мигеля, что вызвала в нем пылкие желания отправиться в Великий Китай. Ему казалось, и не без основания, что там, не покидая своей страны и общества своих отцов, сыновей, жен и соплеменников, которые здесь являются большими препятствиями для их обращения, обращенных христиан было бы гораздо больше и они были бы гораздо лучше. Поэтому он всегда строил планы отправиться в то великое королевство, где дьявол настолько сильно укрепился, что даже не допускает входа тех, кто мог бы проповедью Евангелия свергнуть его с престола, который он несправедливо занимает среди этого народа. Ему наконец удалось проникнуть в это королевство, и он отправился туда с отцом монахом Хуаном де Кастро, который был первым провинциалом этой провинции. Они претерпели те лишения, которые были описаны в двадцать шестой главе, вместе с чудесными знамениями, которые божественное милосердие совершило в их пользу для проповедников Евангелия. Когда они вернулись в Манилу из Китая, где они так много страдали, приказы их начальника направили их предпринять другое, более долгое и болезненное путешествие, которое было в Испанию. Они должны были сопровождать и помогать епископу, дону монаху Доминго де Саласару, который отправлялся обсуждать очень важные дела с Его Величеством; а также должны были попытаться привезти монахов из Испании, чтобы помочь в великом труде, который лежал на монахах этой провинции в обращении язычников этих земель. Он не взял для этого путешествия денег или чего-либо еще, или даже больше одежды, чем та, что была на нем, так что у него не было сменной одежды за все путешествие, которое длится шесть месяцев. Корабль — такой враг чистоты, что, когда он достиг Мехико, его облачение было в таком состоянии, что отец приор монастыря в этом городе был вынужден дать ему одежду исключительно из милосердия. Во время путешествия он упал в море и был чудесным образом возвращен на корабль Господом по молитве доброго епископа, который, опечаленный несчастным случаем, молился Господу кратко, но преданно об избавлении от него; и он получил то, чего желал, ибо Господь очень скор на то, чтобы услышать молитвы Своих слуг. Время между окончанием этого путешествия и тем, что последовало затем через Mar del Norte [т.е. Атлантический океан], отец монах Мигель провел в монастыре, который предложил ему гостеприимство, но без тех послаблений, которые обычно приносит принятие гостеприимства. Он был первым в хоре и трапезной, и во всей другой работе монастыря. В частности, он помогал в лазарете, заботясь о больных и обслуживая их, всякий раз, когда у него была возможность. Это была обязанность, которую он взял на себя, когда по прибытии первых основателей на Филиппины они были гостями в этом же монастыре. Поскольку в то время он хорошо справлялся с этим служением, ежедневно совершая многие акты смирения и милосердия, добродетели, которые в высшей степени угодны Богу, он не прекратил это поведение и во второй раз; напротив, как тот, кто вырос в добродетели, он делал это лучше, чем прежде. То, что он делал здесь для больных монахов, не было тяжелой задачей [для него], ибо он привык делать гораздо больше в своей больнице в Маниле для китайских язычников, которые по природе грязны и отвратительны. Отец монах Мигель достиг Испании и предстал перед королевским Советом Индий, пытаясь получить монахов для этой провинции в качестве ее прокуратора-генерала. Один из советников, неверно информированный лицами, которые были недовольны проповедями наших монахов, сказал: «Если бы дело было в моих руках, доминиканских монахов не было бы на Филиппинах». Остальные желали, чтобы он сдержался, и он продолжил то, что хотел сказать. Отец монах Мигель ответил, показывая свой плащ, который был очень старым, в заплатах и полон дыр: «Что касается нас, нам нет нужды ехать в Индии; то, что мы пытаемся сделать, отправляясь туда, этот плащ говорит достаточно хорошо». Так хорошо говорил плащ из грубой, заштопанной саржи, что все были весьма назидательны, а тот, кто предлагал возражения, был пристыжен и исправлен. В монастыре Сан-Эстеван он отдал постирать свою внутреннюю тунику, которая служила ему вместо рубашки. Она была из саржи настолько грубой и жесткой, что один из монахов монастыря послушников, который надел ее поверх своего облачения, не мог больше согнуться, как если бы он был колоколом; и они все собрались вокруг, чтобы посмотреть на нее, как если бы это был колокол, в который звонили. То, что начиналось как шутка и насмешка, так сильно послужило отцу монаху Мигелю в привлечении монахов, что многие решили отправиться в провинцию, где монахи обращались с собой так сурово и соблюдали такую бедность.

Отец монах Мигель обнаружил дурное учение, распространившееся при дворе, которое один из членов монашеского ордена взял на себя труд внедрить. Он прибыл с Филиппин с документальными разрешениями от епископа и двух капитулов [т.е. церковного и гражданского], до того как провинция Святого Розария была там основана и до того, как на островах были какие-либо доминиканские монахи. После проведения некоторых переговоров в Риме он вернулся ко двору и пытался добиться того, чтобы проповедь святого Евангелия в языческих странах начиналась солдатами, которые силой оружия и мушкетов должны были успокоить страну и подчинить индейцев, чтобы проповедники могли немедленно исполнять свою должность без сопротивления. Это учение очень хорошо подходит человеческой благоразумности, но противоречит божественному Провидению, тому, что Господь установил в Своем Евангелии, и даже самой природе веры, которая требует благочестивой привязанности в тех, кто ее слышит. Это не приобретается в результате насилия, убийств и завоеваний, совершенных солдатами. Напротив, насколько это в их силах, они делают веру ненавистной и отвратительной; и поэтому Господь повелел, чтобы проповедники были как овцы среди волков, побеждая их терпением и смирением, которые являются надлежащим оружием для покорения сердец. Поэтому не только апостолы, но и все другие апостольские проповедники, которые следовали за ними, этими средствами обратили все народы земли. Этот отец видел все это очень хорошо; но ему казалось, как он действительно и говорил, что это старомодные аргументы и что мир теперь очень изменился; и что никакое обращение, имеющее значение, не может и не будет сделано, если солдаты не пойдут впереди, чтобы привести к подчинению тех, кто должен слушать Евангелие, прежде чем проповедники проповедуют его. Он расписал это чудовище такими прекрасными красками риторики и аргументами, столь хорошо подходящими нашей слабости, нашему малому духу и нашей меньшей готовности страдать за Христа и Его Евангелие, что эти господа из Совета были твердо утверждены в этом его учении — новом учении, как утверждал сам его автор, и, как таковое, противоречащем Евангелию и делам святых, которые действовали в соответствии с ним. Чтобы преодолеть это заблуждение, многое было сделано епископом Филиппин и отцом монахом Мигелем. Последний, будучи моложе, смог приложить больше усилий; и, будучи столь великим богословом и тонким умом, он смог привести такие превосходные аргументы и так ясно раскрыть яд, который был скрыт в аргументах этого монаха, что король, наш господин, и его Совет были твердо убеждены в истине. Они стали считать великой непоследовательностью говорить, что наш Господь Иисус Христос действовал с таким недальновидным взглядом как законодатель, что, когда Он создал закон, который должен был длиться до конца мира, Он объявил метод, который должен был соблюдаться только в начале проповедниками, которые присутствовали перед Ним, а не на тех же условиях теми, кто должен был последовать за ними — как если бы Его провидение было неспособно постичь то, что было отдаленным и будущим. Далее будет видно, если мы хорошо это рассмотрим, что Евангелие встретило гораздо большее сопротивление в начале, чем в настоящее время; и если в то время не было необходимости подчинять королевства войной, чтобы проповедовать им Евангелие, тем более не будет этого сейчас. Поэтому в церкви возник бы тяжкий соблазн, если бы, когда Господь повелевает, чтобы кроткие овцы были теми, кто вводит Его Евангелие, введение его было бы доверено теперь кровожадным волкам. Впоследствии, благодаря деятельности и усердию отца монаха Мигеля, эти черные тучи, которые обещали грозы аркебуз и солдат, рассеялись; и для распространения Евангелия остались нежные облака проповедников, которые мягким дождем учения, примера и терпения донесли Евангелие до самых диких и ожесточенных язычников. По этому случаю отец монах Мигель проявил такую силу, и таковы были его аргументы, что католический король распорядился провести важнейший совет, на котором присутствовали президент Кастилии, отцы-исповедники принцев, аудиторы Аудиенсии, лорды Индий и многие выдающиеся богословы. На этой конференции было решено, что солдаты должны быть в испанских городах для защиты страны, но что эти солдаты не должны идти в качестве эскорта к проповедникам, и что они не должны идти впереди них, подчиняя или убивая индейцев; ибо это означало бы превращение в евангелие войны то Евангелие, которое Христос, наш Господь, передал нам — Евангелие мира, любви и благодати. Столь велика была репутация учености и святости, которую отец монах Мигель приобрел в этих делах, что в трудных и сложных предприятиях, которые возникали впоследствии, Его Величество распорядился, чтобы с ним советовались и его суждению следовали, как суждению ученого человека, презирающего все вещи, которые не от Бога, и ревностного о благе душ. В это время был издан бреве Его Святейшества о том, что епископы Индий должны иметь власть совершать визитации монахов, которые служили индейцам, во всех делах, связанных с этим служением, как если бы они были приходскими священниками. Отец монах Мигель, понимая плохие результаты, которые последовали бы за таким планом, представил очень ученый меморандум, подписанный всеми прокураторами Индий, принцу-кардиналу Альберто, который давал аудиенции и решал дела за Его Величество. Ничего больше не потребовалось, чтобы бреве было отозвано и не приведено в исполнение. Отцу монаху Мигелю было поручено дать Совету Индий свой совет относительно repartimientos индейцев для шахт, поместий и тому подобного. Он дал его, и он был настолько здравым, что они высоко ценили его, тем более из-за характера того, кто его предложил. Поэтому, когда пришло время назначать епископов для этих островов, он был назначен первым епископом Нуэва-Сеговии, хотя такая мысль никогда не приходила ему в голову, и его пришлось заставить принять епископство. Совет даже зашел так далеко, что попросил его указать им тех, кто казался ему подходящим для других епископств; и те, кого он таким образом указал, были назначены. Он отправлял монахов в провинцию трижды. Первую группу он отправил с отцом монахом Алонсо Дельгадо, вторую с отцом монахом Педро Ледесмой, а третью, которую он сопровождал сам, отправилась под руководством отца монаха Франсиско де Моралеса в качестве викария, который впоследствии был первым служителем нашего монашеского ордена в Японии и святым мучеником. Чтобы лучше подготовить монахов к путешествию, он дважды ездил из Мадрида в Севилью, когда был уже епископом, путешествуя пешком со своим посохом и шляпой, как бедный монах; так что люди, которые приходили найти его и не знали его, спрашивали его, не видел ли он епископа Нуэва-Сеговии. Он, чтобы избежать тщеславия, отвечал им, что епископ в пути в Севилью, скрывая тот факт, что это был он сам. Ради выгоды жителей Манилы он добился того, что торговля с Новой Испанией была открыта для них и что деньги, которые поступали от их торговли, отправлялись обратно в Манилу в сумме до пятисот тысяч песо деньгами или серебряными слитками. До того времени у них была лицензия только на получение обратно основного капитала; в то время как прибыль удерживалась в Мехико или привозилась обратно без лицензии, с большими расходами. Для индейцев он добился меморандумом, который он предложил, чтобы естественное господство и вождество, которое они имели над своими селениями, было оставлено им, со всеми их землями, горами и реками, и другими правами, которые они имели с давних времен; поскольку тот факт, что они стали подданными Его Величества, не должен был заставлять их терять естественное право, которое они унаследовали от своих предков. Далее, поскольку завоевание этих Филиппинских островов не было осуществлено в соответствии со святыми инструкциями, которые завоеватели несли с собой и которые они были обязаны соблюдать, а было осуществлено прямо противоположным образом и с самыми серьезными актами несправедливости, он сообщил об этих вещах Его Величеству и его королевскому Совету Индий. Было постановлено, что согласие и добровольное повиновение и верность всех индейцев должны быть запрошены заново. Новый епископ, дон монах Мигель, очень серьезно взялся за попытку привести этот указ в исполнение, и, соответственно, это было сделано. Когда епископ желал отправиться в путь, было так много слухов о врагах, и ущерб, нанесенный в Кадисе, был так велик, что невозможно было иметь какой-либо флот в том году; и не было другого судна, на котором он мог бы путешествовать, кроме небольшого паташа с одной палубой. Каюта на корме, которую он занимал, была настолько низкой, что в нее нельзя было войти иначе как на коленях, в то время как для двадцати монахов, которых он брал с собой, не было никаких условий вообще. Он попытался, установив тент, защитить их от солнца и воды; но единственный на корабле был полон заплаток и очень мал. Господь улучшил дела для них, сделав путешествие, которое они были вынуждены совершить, очень спокойным, ибо паташ не был построен для встречи со штормами. Дождь шел не более двух раз, так что они, по крайней мере, могли лежать на палубе ночью, хотя днем они были вынуждены страдать от жары солнца, которая была экстремальной и очень гнетущей в их маленьком паташе. За это монахи возблагодарили Господа; но епископ был настолько привычен к лишениям, что эта хорошая погода огорчала его; и он говорил, что Господь забыл их, потому что Он не посылал им лишений, которые являются лучшими вещами, которые в этой жизни Он дает Своим друзьям. «За мои грехи», — говорил он, — «Господь лишает нас лишений и заслуг, которые они приносят с собой, когда их переносят с терпением ради любви к Господу, который их послал. Не так мы плыли в наше первое путешествие, когда ехали столь преданные слуги Божьи; но мы путешествовали в великих и постоянных страданиях — бурях, огне и страхах перед врагами. То, что нам теперь не хватает всего этого, и мы путешествуем с такой хорошей погодой, когда мы не такие, как они, — не к нашему благу. Во мне вина; хорошо, что я должен чувствовать это и плакать над этим». Когда он сошел на берег, он прошел пешком весь путь до Мехико, а оттуда до порта Акапулько, расстояние более ста пятидесяти лье. Таким образом, он подал пример бедного монаха, даже когда его состояние как епископа извинило бы его от такой бедности и лишений. Однако он не искал оправданий, а искал возможности для бедности и религиозного благочестия, хотя и ценой столь большого усилия, и в своем преклонном возрасте. Он достиг Манилы в то время, когда случилась процессия из нашего монастыря в собор из-за случайной необходимости. Он высадился там, у ворот, которые были рядом с нашим монастырем на берегу, и процессия началась с его встречи. Это вызвало большую радость из-за высокого уважения и почтения, в котором он был у монахов и мирян. Он сопровождал процессию до собора, и когда пришло время, он вошел на кафедру, взяв проповедь у того, кому она была поручена. Он проповедовал весьма красноречиво; и, хотя он спустился, омытый потом, он не сменил тяжелую тунику из власяницы, которую носил. Напротив, он пошел прямо в ризницу и облачился, чтобы отслужить мессу, хотя он служил ее очень медленно и с таким чувством, что это было большим усилием для него. Это были акты, и это был вход, которые обещали чрезвычайно хорошего епископа и начальника. Обещание не было фальсифицировано, но не дотянуло до истины, настолько он превзошел его. Он отправился прямо в свое бедное епископство, чтобы заботиться о своей пастве. В основной части его епархии, провинции Нуэва-Сеговия, они были почти все язычниками. Было только около двухсот крещеных взрослых, те, кто не был таковыми, были бесчисленны; ибо прошло лишь очень короткое время с тех пор, как наши монахи начали проповедовать им Евангелие. Когда новый епископ оказался среди своих овец, он начал следить за их благополучием и защищать их от алькальдов-майоров и энкомендеро, которые злоупотребляли ими, как волки. Поведение епископа заставляло его слышать грубые слова и жестокие оскорбления от тех, кто откормился кровью индейцев. Они боялись, что похудеют, если пастырь, выходя на защиту паствы, заставит их довольствоваться умеренными доходами, не сдирая шкуру с овец. Епископ не был запуган и не отступил от этой справедливой и должной защиты; и он не перестал стремиться к благу своих индейцев против бесчинств, которые он видел. Напротив, он стремился придать своим увещеваниям должный эффект, и если он не мог преуспеть там в обеспечении прав индейцев, он имел обыкновение писать губернатору и Аудиенсии, не убирая руки от работы, пока не довел ее до совершенства, которого желал. Хотя он помогал индейцам, он не пренебрегал испанцами, которые жили в главных городах его епископства менее назидательной и примерной жизнью, чем те, чье христианство является древним, должны вести в городах новообращенных. Они обязаны быть сияющими огнями, чтобы давать свет тем, кто либо слеп из-за своей языческой веры, либо мало знает о Боге, потому что они были недавно крещены. Он побуждал их жить так, как они должны, и помогал им в их нуждах, как любящий отец; если он не мог сделать их такими, как хотел, он улучшал их, насколько это было возможно. После смерти архиепископа Манилы он был вынужден отправиться в этот город и увидел в нем так много вещей, противоречащих божественному Величеству и человеческому, что он оказался под необходимостью написать Его Величеству письмо, полное чувств, которое начинается: «Я дважды посещал этот город Манила с тех пор, как приехал на эти острова как епископ. Первый раз был в прошлом году, девяносто девятом, потому что я получил достоверную информацию, что губернатор и аудиторы находятся в такой горькой оппозиции, что был страх серьезного разрыва. Теперь, узнав, что в городе нет архиепископа, казалось желательным» (и было так без сомнения), «чтобы я присутствовал и был готов к любой непредвиденности». Он дает отчет о том, что произошло, и говорит: «Я обязан говорить, как того требуют моя должность и состояние дел, очень ясно, не заботясь о том, кого могут затронуть мои слова; ибо Бог, Ваше Величество и общее благо важнее, чем любые меньшие вещи». Истина того, что он заявил, и ясность, с которой он говорил, ясны в остальной части письма, которое, чтобы избежать многословия, не вставлено здесь. Он стремился урегулировать состояние церкви на этих островах; и когда он видел некоторые дурные обычаи, введенные без всякого основания и противоречащие разуму и богословию, он был сильно опечален. То, что он сам не мог исправить, он писал верховному понтифику. Поскольку компетентность епископа была так хорошо известна в Испании, он был назначен архиепископом, как только вакансия стала известна, хотя у него не было прокуратора там; ибо, будучи бедным и мирным епископом, он не ожидал вести никаких судебных дел, и поэтому не заботился о прокураторе или агенте при дворе. Поскольку его бедность была известна, Его Величество распорядился составить буллы и приказал королевским чиновникам Манилы взыскать с епископа расходы на их составление, когда ему будет удобно их оплатить. Епископ долго колебался и спрашивал совета многих, прежде чем принял это повышение, увидев и испытав трудности, оппозицию и разногласия, которые сопровождали это достоинство, на таком расстоянии от глаз Его Величества и верховного понтифика, к которому в трудных случаях (которых было много) он мог бы прибегнуть. И все же, наконец, поскольку все думали, что желательно, чтобы он принял должность, он был вынужден взять ее ради общественного блага, хотя видел, что для его личной выгоды это будет очень вредно. Становление архиепископом не изменило того бедного и смиренного образа жизни, которому он следовал как епископ и как монах. Он продолжал носить то же облачение из саржи и туники из шерсти. Его пищей всегда была рыба, если у него не было гостя, что случалось редко; или если он не был поражен какой-либо немощью. Всякий раз, когда ему предстояло путешествие по суше — ибо путешествия на этих островах обычно совершаются по воде — он имел обыкновение ходить пешком; и, чтобы он мог путешествовать с большей отрешенностью от мира, он привык ходить, произнося молитвы. Он отправлял других вперед в гамаках или верхом, а сам следовал позади один, поручая Господу себя и предприятия, в которых он был занят, чтобы они обернулись более удовлетворительно. Если, когда он был нездоров, его вынуждали мольбами сесть в гамак — что-то, что очень используется в этой стране и что несут индейцы, — он имел обыкновение выходить из него, как только покидал город, а иногда и раньше, если слышал, как кто-то из носильщиков стонет; ибо этот стон так проникал в его душу, что для него было невозможно путешествовать дальше таким образом. Его кровать была той же, что у него была, когда он был бедным монахом, — циновка из тростника или пальмовых ветвей на доске. Небольшой доход своего архиепископства он тратил на милостыню; и он имел обыкновение наслаждаться тем, что раздавал ее своими собственными руками, целуя милостыню с великим благочестием, как если бы он давал ее Христу, который сказал, что Он принимает ее, когда она дается во имя Его бедным. Чтобы главная дверь его дома не вызывала смущения у людей, которые знали лучшие дни и которые были под необходимостью просить милостыню, у него была другая дверь для этих лиц, которая была всегда открыта, чтобы они могли прийти в любое время рассказать ему свои беды, и чтобы он мог облегчить их, насколько возможно. Таким образом он тратил весь свой доход, и поэтому имел очень мало расходов или показного в своем хозяйстве. У него никогда не было мула или кресла, чтобы передвигаться, избегая всего этого, чтобы иметь средства давать бедным. Он был наиболее предан служению и наставлению индейцев и китайцев; и всякий раз, когда у него была возможность сделать это, он имел обыкновение помогать в этом с великим удовольствием. Он очень завидовал тем, кто был занят в столь достойном упражнении, как он писал в последний год своей жизни тем, кого он оставил в Нуэва-Сеговии, в письме, которое гласит следующее: «Моим отцам и братьям, монахам Ордена святого Доминика в Нуэва-Сеговии. Бедный брат ваших Преподобий, очень слабый здоровьем и очень полный бед и своей собственной нищеты, написал это вашим Преподобиям, своим истинным братьям, которые ходят по тем местам отдыха и новым полям истинного рая, кормя стада Великого Пастыря и радуя свои души играми и прыжками, которые новорожденные ягнята делают на склонах холмов на рассвете истинного солнца. Пусть ваши Преподобия освежатся и питаются тем небесным молоком, которое создает манну, покрытую медом на тех горах. Пусть вы радуетесь в прекрасное время, которое сейчас есть; ибо я однажды вкусил те же удовольствия — хотя хорошая погода длилась лишь короткое время для меня из-за моих грехов и моей гордости; и теперь я вижу себя жалким, как никто другой не является жалким. Счастлив отец провинциал, который, увидев как с парапета арены для боя быков что-то из ран и быков здесь, вернулся так скоро к наслаждениям того региона и находится среди своих овец. Я отсылаю вас к нему; пусть он выскажет любовь, которую я имею к каждому из ваших Преподобий, и уважение, которое я чувствую ко всем вам. Платите мне деньгами любви и жалости. Valete in Domino, viscera mea, felices valete in aeternum. Всем индейцам тысяча приветствий; и я прошу их молитв за эту бедную душу». Его жизнь была постоянно обременена сомнениями, которые иногда являются более жестокими врагами, чем те, кто открыто объявлены таковыми. Они не рождались в нем от невежества, но от его великого принижения себя и от его взгляда на величие Бога, оба из которых вызывали в нем всегда быть робким. Это, как он говорил, был противовес, которым Господь обременял его, чтобы он не был надут великими благословениями, которые Господь даровал ему. Он проповедовал постоянно, чтобы он мог лучше советовать и направлять своих овец. Он скорбел о бедных много; и над грешниками он был Иеремией, плачущим о том, о чем они не могли оплакивать, чтобы он мог заставить их плакать. Он был глубоко сведущ в священном писании, и им он наполнял свои сочинения, и даже обычные письма, которые он писал. В мнениях, которые он давал, все было основано на и одобрено божественным авторитетом, который был его правилом и его оружием, как наступательным, так и оборонительным. Он имел обыкновение читать с великой осторожностью священные соборы и каноны церкви. В них он находил изложенным с величайшей точностью все, в чем он имел нужду для управления своей церковью, а также для удовлетворительного решения вопросов, относительно которых они просили его мнения, и споров, которые возникали среди ученых лиц. Когда были разные мнения среди таких лиц, он имел обыкновение говорить: «Veritas liberabit nos [т.е. «истина сделает нас свободными»], и это прояснит нам то, что мы ищем; давайте следовать ей и стремиться к ней». Эта уверенность была всегда оправдана; ибо во многих случаях, когда казалось, что весь мир в смятении и что справедливость была уверена быть омраченной и скрытой, он тогда имел обыкновение говорить, с величайшей уверенностью: «Истина сделает нас свободными», и наконец это обернулось так. Из-за любви, которую он имел к истине, он не мог выносить слышать новые мнения; и если они были противны учению древних святых, он нападал на них, как лев, охваченный огнем, хотя он был во всех других вещах таким же кротким, как ягненок. По той же причине он был наиболее предан учению святого Фомы — который, как мистическая пчела, сделал соты своих работ из цветов священного писания, священных соборов, священных канонов и работ святых, которых Господь дал Своей церкви как учителей и проводников для ее направления. Чтобы на Филиппинах столь здравое и безопасное учение читалось, он стремился сильно, чтобы в провинции, хотя числа были столь малы, всегда был кто-то, кто читал святого Фому. Как только он вступил в свое архиепископство, он попросил монаха нашего ордена читать в соборе тем, кто был рукоположен; и тщательно брал на себя труд поощрять и благоприятствовать тем, кто ходил слушать, чтобы остальные подражали им. Это желание он сохранял до своей смерти; и поэтому в своей последней болезни он отдал то малое, что у него было, прося орден построить колледж для этой цели. С этим началом, которое было стоимостью в тысячу песо, был основан колледж, который мы теперь имеем в Маниле под покровительством святого Фомы, чтобы с их первых букв студенты могли чувствовать привязанность к этому святому учению и могли следовать ему впоследствии, когда они будут более продвинутыми. Благочестие, которое дон монах Мигель чувствовал к нашей Госпоже, было столь велико, что во всем, что он делал или говорил, он поручал это Ей, говоря Ave Maria прежде, чем он начинал. Столь щепетильным он был, что он не мог сказать Ave Maria, пока не понимал все обстоятельства; и даже если это занимало значительное время для него, чтобы повторить это, все же, несмотря на это, он всегда говорил это. Однажды декан его церкви, дон Франсиско де Арельяно — человек, которого из-за его добродетели епископ любил и ценил — спросил, что было началом этого благочестия и откуда оно происходило. Он ответил, что наша Госпожа сама, которой сначала он сказал Ave Maria, была началом, и что она была той, кто научил его этому благочестию. Декан остался в удивлении и не осмелился спросить его больше по этому пункту; и добрый архиепископ никогда не делал никакого дальнейшего объявления. Поэтому способ, которым это случилось, никогда не был известен; но великое внимание, которое он уделял этому, было видно. Всякий раз, когда было что-то, что нужно было сделать, Ave Maria всегда предшествовало. Это было сказано прежде, чем он отвечал или задавал вопрос, или принимал какое-либо лекарство, или давал милостыню, или делал что-либо еще. Таким образом, всегда все его акты были фактически отнесены к Богу, нашему Господу, и к Его пресвятой Матери. Это был обычай высочайшей добродетели; но когда дело было необычайного веса, он не довольствовался Ave Maria, но читал розарий. Так он делал в Китае, когда судьи заставили его написать прошение в их присутствии китайскими иероглифами — что-то, что далеко превосходило его силы, но не силы Девы. Соответственно, он написал чудесное прошение, к удовлетворению судей. Они верили тому, что они видели как невозможное, как это было на самом деле; ибо хотя отец монах Мигель знал некоторые из более общих китайских иероглифов, он не понимал те, которые были необходимы для того, что тогда требовалось от него, поскольку они были чрезвычайно своеобразными и были в судебном стиле, с которым он не был знаком. Поэтому это было несомненно чудесное событие, достойное сострадания, с которым эта великая Госпожа приходит на помощь своим страждущим преданным. Страдания архиепископа от штормов в море, а также от оппозиции священнослужителей и мирян с неуважительными словами и актами были очень велики, но были причиной великого счастья. Как было подтверждено его исповедником — монахом великой добродетели, человеком, который знал его много лет и который был знаком с секретами его души, — когда страдания были в их величайшем, и в своей печали и скорби он шел к Богу, наш Господь сам видимо утешал его и давал ему силу, не однажды, но часто. К этому приписывалась его привычка смотреть иногда своими глазами, устремленными на небо, с пламенем огня, как если бы, сияющим на его лице. В таких случаях он был слышим произносить некоторые слова, которые, без его стремления или имения силы сказать больше, он говорил в ласковой беседе с Богом. Это вызывало великое благочестие в тех, кто слышал; и так как это было так, неудивительно, что он так сильно желал других страданий в дополнение к тяжелому кресту своих сомнений, потому что их отсутствие было гораздо более болезненным для него, чем необходимость переносить их. Поэтому он показывал гораздо больше печали и меланхолии, когда он был подвержен никаким лишениям, чем когда они были навалены на него; ибо в последнем случае он был уверен в утешении небес, которое отсутствовало, когда у него не было страданий.

Наконец приблизился конец его дней; лежа на смертном одре, он ясно осознавал, что это его последняя болезнь, и начал готовиться к этому важному пути. Уходя из жизни, он был глубоко опечален тем, что оставляет без пастыря индейцев Маривелеса, расположенного недалеко от Манилы. Поскольку этих индейцев было немного и они жили обособленно, он не нашел никого, кто согласился бы взять на себя заботу о них. Воспользовавшись случаем, он послал за отцом-монахом Мигелем де Сан-Хасинто, который в то время был провинциалом провинции, и со всей настойчивостью умолял его побудить своих братьев-монахов наставлять этих бедных индейцев. Когда провинциал пообещал сделать все возможное для этого, епископ обрел великое спокойствие, словно у него больше не было причин для печали. Он разделил свои скудные сокровища, отправив часть их немедленно в свою церковь, часть отдав Деве Марии Розария, а часть — беднякам. Во время болезни он не жаловался и ничего не просил; а когда его спрашивали, желает ли он чего-нибудь, он отвечал: «Я желаю спасения». Его лицо было исполнено радости, а слова, которые он произносил, были так разжены любовью к Богу, что ясно показывали, какой огонь любви пылал в груди, где они рождались. Он попросил облачить его в монашеское одеяние; а с наступлением праздника славной святой Анны в 1605 году он попросил приготовить его понтификальные облачения, словно собирался выйти в этот праздничный день. Это означало, что его уход близок. Он был окружен своими братьями-монахами, и хотя они видели его радостным, сами они были глубоко опечалены, осознавая, что лишаются такого настоятеля и такого монаха. Он утешал их любящими словами и, чувствуя, что его уход близок, горячо взывал к своей особой покровительнице, Деве Марии, своему ангелу-хранителю, нашему отцу святому Доминику и другим святым, которых он почитал, беседуя с ними так, словно уже был с ними на небесах. Его облик казался скорее небесным, чем земным; и среди любящей беседы с Богом, Его Пресвятой Матерью и святыми его душа отошла к своему Господу, оставив тело, как говорили многие, благоухающим ароматом роз. По общему признанию, ему была дарована пальмовая ветвь девственника, как если бы все слышали его исповедь и чувствовали ту уверенность, которую имел и выражал его духовник в этом отношении, хотя это заявление было сделано после того, как ему уже была дарована пальмовая ветвь как девственнику. Когда пришли отцы-францисканцы, отец-монах Висенте Валеро, который жил и умер со славой святости, подошел к покойному, сказав: «Это тело свято и должно почитаться как таковое», — и поцеловал ему ноги. После этого все его братья-монахи сделали то же самое, а за ними последовали и другие, ибо так Господь чтит тех, кто верно служит Ему. Его погребение было совершено со всей возможной торжественностью в соборе, со стороны послания, рядом с главным алтарем. Архиепископ оставил после себя несколько трудов, исполненных большой эрудиции и христианского учения, которые весьма полезны служителям святого Евангелия.

Глава LXII

О некоторых монахах, скончавшихся в это время

В это время смерть унесла ряд выдающихся монахов, отсутствие которых ощущалось весьма остро. В год Господень 1604 одним из дефиниторов на провинциальном капитуле был отец-монах Педро де Сан-Висенте. Он был избран дефинитором на генеральном капитуле, а также прокуратором провинции при дворах Испании и Рима. В то время ни при одном из дворов не было представителя, и прокуратор был необходим, особенно для того, чтобы привозить монахов из Испании, без которых эта провинция не могла бы существовать. Он отправился исполнять возложенные на него обязанности на кораблях, отплывавших в том году в Новую Испанию, и скончался в пути, а те же корабли в следующем году привезли известие о его смерти. Отец-монах Педро был уроженцем Саламеи. Он принял монашеский обет в монастыре Сан-Эстебан в Саламанке, откуда прибыл в эту провинцию в 1594 году. Здесь он был занят служением в Батаане, а затем служением китайцам в Бинондоке, будучи весьма любимым и уважаемым в обеих этих должностях. Он всегда хорошо думал обо всех и никогда ни о ком не говорил дурно. Он дважды был настоятелем в Бинондоке, что способствовало великому духовному и материальному росту этой миссии. Он отправился в плавание, не взяв ни реала, ни куска шелка, ни чего-либо другого, ни для путешествия, ни для дел, возложенных на него, полагаясь исключительно на Божественное Провидение. Он даже отказался взять для своего монастыря некоторые предметы, которые здесь не имели большой ценности, но считались редкими и любопытными в Испании, и которые обычно монахи берут в знак привязанности к монастырю, где они приняли обет. Умирая, он оставил следующее завещание или декларацию: «Я, монах Педро де Сан-Висенте, заявляю, что умираю как монах святого Доминика, не имея в своем владении ни золота, ни серебра, ни чего-либо еще, кроме одного старого одеяла, которым я укрываюсь по ночам. Я молю ради любви Божьей, чтобы это было отдано мальчику, который путешествует со мной, по имени Андресильо». Следует помнить, что отец-монах Педро находился на Филиппинах десять лет, большую часть времени будучи служителем для китайцев, а четыре года — их викарием, и что он был очень любим; что они по своей природе склонны делать подарки; что многие в этом городе очень богаты и готовы много дать по незначительным поводам; и что когда они видели, что он собирается в Испанию, они были еще более склонны проявить щедрость, без необходимости с его стороны прилагать какие-либо усилия. Любой, кто рассмотрит эти вещи и заметит, что он ушел от них таким бедным, без денег или чего-либо еще, ясно признает его великую добродетель и увидит, насколько справедливо он заслуживает великой похвалы Святого Духа, который говорит: «Блажен тот, кто не гонится за золотом и не полагает свое упование на сокровища денег; кто он? восхвалим его, ибо он совершил чудеса в своей жизни».

В провинции Нуэва-Сеговия в это время скончался отец-монах Хасинто Пардо, ученый богослов и добродетельный монах. Он был уроженцем Куэльяра и принял обет в монастыре Сан-Пабло в Вальядолиде. Его так любили в монастыре, что старшие отцы стремились удержать его; но благочестивой женщине было явлено в видении, что отец-монах Хасинто должен служить среди язычников. Он был отправлен в Нуэва-Сеговию, где было очень много язычников, подлежащих обращению; ибо в то время миссионеры только что были туда отправлены, и почти вся провинция оставалась без них. Туземцы были свирепы, постоянно вызывая тревогу военными беспорядками, и были весьма склонны к идолопоклонству и порокам, которые его сопровождают. Счастье отправиться туда выпало ему; и он немедленно выучил обычный язык той провинции настолько совершенно, что первым составил его грамматику. Поскольку деревня Тугегарао (где он жил) в Ла-Иррайе имела, хотя жители и понимали этот общий и распространенный язык, другой особый язык, на котором им было приятнее слушать и отвечать, он взял на себя труд выучить и его, и преуспел в этом весьма хорошо. Он действовал так, как человек, желающий всеми способами привлечь их ко Христу, не принимая во внимание собственный труд и тот факт, что этот язык не может быть полезен за пределами этой деревни. Они были воинственным, свирепым и гневным племенем; и, разъярившись на своего испанского энкомендеро, они убили его и угрожали монаху, что лишат его жизни, если он не покинет деревню. Будучи в ярости и объявив войну испанцам, они не желали видеть его среди себя. Но отец-монах Хасинто, который любил их ради Бога больше, чем свою собственную жизнь, желал привести их к примирению и миру; и не хотел покидать деревню, несмотря на их угрозы. Для него это были вовсе не угрозы, а обещания того, чего он страстно желал. При таких обстоятельствах он заболел и через несколько дней закончил свою жизнь. Испанцы, зная, что говорили индейцы, полагали, что они дали ему яд, чтобы он не проповедовал им и не примирял их с испанцами; и этого мнения придерживался врач из-за его очень быстрой смерти. Если это было правдой, то это была счастливая смерть, которую он принял за столь святое дело. Он скончался в день одиннадцати тысяч дев, к которым питал особое благоговение; и, возможно, для него было наградой умереть в такой день, поскольку церковь знает по опыту, какую великую защиту эти святые предлагают в то время тем, кто предан им.

В округе Батаан скончался отец Хуан де ла Крус, сын монастыря Сан-Пабло в Севилье. Он был одним из первых основателей этой провинции, в которой прожил восемнадцать лет. Он был мал телом, слаб и деликатен сложением; но его рвение придавало ему сил для великих трудов, сопровождавших начало этого обращения. Он был одним из первых работников на ниве Пангасинана, где претерпел все беды и невзгоды, которые были описаны в отчете об этом обращении. Он очень быстро выучил язык этих индейцев, который они называют тагальским; и преуспел в нем настолько совершенно, что отец-монах Франсиско Сан-Хосе, который впоследствии был лучшим лингвистом, воспользовался бумагами и трудами отца-монаха Хуана де ла Круса. Отец-монах Хуан даже выучил впоследствии два других индейских языка — языки самбалов и пампангов. Отец-монах Хуан, будучи единственным лингвистом среди отцов, постоянно призывался исповедовать; и поэтому страдал даже больше остальных от тягот путешествий с места на место в этом округе. Эти лишения подорвали здоровье даже таких сильных людей, как отец-монах Кристобаль де Сальватьерра, который страдал от ужасной астмы. Отец-монах Хуан был поражен астмой настолько ужасной, что казалось, каждая ночь должна стать для него последней; и он чувствовал страшную тревогу, сопровождающую эту болезнь. Он также страдал от двух других болезней, еще более тяжелых, — колик и мочевых недугов, которые мучили его даже больше, чем астма. Он был настолько терпелив и ангельски кроток по натуре, что все эти болезни и страдания не могли вывести его из себя или сделать раздражительным. Свое тело он лечил как дикого зверя, которого нужно укротить, ослабляя его постами, связывая цепями, умерщвляя власяницами и наказывая бичеванием. Он был выбран духовником архиепископом Манилы доном фраем Мигелем де Бенавидесом. Сразу после смерти архиепископа он вернулся к своим трудам среди индейцев, но прожил недолго. Когда монах ордена святого Доминика собирается испустить дух, остальные члены монастыря собираются вокруг него, чтобы помочь ему достойно умереть; и чтобы созвать их, ударяют в доски или звучит трещотка, причем тот, кто ударяет, повторяет: «Credo, credo». Отец-монах Хуан де ла Крус, желая следовать обычному обычаю ордена, научил индейца ударять в эти доски, хотя отец был один в деревне; и это было последнее прощание этого благородного монаха. Он отклонял неоднократные просьбы вернуться в Манилу для ухода; и был похоронен, как и желал, в церкви тех индейцев, ради духовного блага которых он провел свою жизнь.

В этом 1605 году монахи нашего ордена находились в Японии уже три года. Они были немало встревожены бреве, которое в это время достигло Японии и было получено отцами Общества Иисуса. Это бреве предписывало, чтобы все монахи и светское духовенство, желающие проповедовать в Японии, могли отправляться туда через Восточную Индию, но никто не имел права ехать через Западную Индию. Бреве предписывало всем, кто прибыл таким путем или через Филиппины, удалиться под страхом отлучения от церкви, latæ sententiæ. Монахи других орденов, когда это бреве было показано им отцами Общества, ответили, что бреве было представлено в предыдущем году архиепископу Манилы; и что отцы различных орденов изложили архиепископу причины полагать, что Его Святейшество был дезинформирован, и обратились к верховному понтифику с просьбой о пересмотре. Они заявили, что неразумно ожидать от них ухода из Японии до тех пор, пока не будет получен ответ верховного понтифика. Бреве было аннулировано Его Святейшеством Павлом V в 1608 году, всего через три года после петиции; и эта отмена была подтверждена впоследствии Урбаном VIII. В промежутке отцы Общества Иисуса совершали действия, которые раздражали других монахов, но не были достаточными, чтобы изгнать их из Японии. После отмены настоятель послал отцов-монахов Томаса дель Эспириту-Санкто, или Сумаррагу, и Алонсо де Мену расширить миссию из Сацумы в Вомуру [т.е. Омуру]. Это было время великих потрясений и сильных чувств против христиан. Отцы ордена делали все, что могли, для некоторых отцов Общества Иисуса, которые были заключены в тюрьму в церкви. Они направились в королевство Фирандо, правитель которого в 1587 году просил монахов святого Франциска, но теперь был решительно настроен против христианства. Среди его вассалов они нашли тех, кто был христианами втайне, и ободрили их, и преподали им таинства церкви.

Глава LXIII

Завоевание Молуккских островов по заступничеству Девы Марии Розария; основание ее религиозного братства в этой провинции и вступление в него монахов.

16 апреля 1606 года в Маниле был проведен промежуточный капитул, на котором было объявлено о бреве Папы Климента VIII, De largitione munerum. Были даны указания соблюдать это бреве с суровой точностью во всем, что оно предписывает всем монашеским орденам и монахам. Было приказано и предписано, чтобы все памятные события, достойные того, чтобы быть помещенными в историю, которые произошли в этой провинции, были старательно собраны. В соответствии с этим отец-провинциал дал формальное предписание всем монахам провинции, чтобы они записали, каждый из них, то, что он знает по этому вопросу, со всей точностью и правдивостью. Таким образом, было собрано кое-что из того, что здесь было рассказано; но многое продолжает оставаться погребенным в забвении. Некоторые трудности были разрешены; и было постановлено, что следует возносить молитвы некоторым святым, чьи молитвы до того времени не возносились в провинции.

Первого апреля этого года произошла славная победа, которую дон Педро де Акунья, рыцарь ордена Святого Иоанна, командор Саламанки, губернатор и генерал-капитан этих островов, одержал на Молуккских островах, вернув их короне Испании, как это много лет желали и намеревались сделать, но безрезультатно. Эта памятная победа была одержана по заступничеству Девы Марии Розария, которая была единственным ее источником. Эта важная крепость остается включенной в состав правительства и провинции Филиппин, к бессмертной славе и чести великого воина и благочестивого кавалера, который завоевал их во время своего правления. Он заслуживает этой славы не меньше за свое благочестивое христианское рвение, любовь к Богу и преданность Деве Марии Розария — в чем с самых нежных лет его воспитывала его глубоко благочестивая и рассудительная мать, — чем за свое великое военное искусство и благоразумие, которые он и все его доблестные братья унаследовали от своего отца, выдающегося и весьма удачливого капитана, каким он видел и всех своих сыновей. Великая милость, которую Дева Мария Розария оказала нашей армии в этом завоевании, была хорошо известна и прославлена. Чтобы свидетельство об этом могло быть более ясно донесено до тех, кто не присутствовал [при победе], было составлено формальное повествование об этом деле перед казначеем доном Луисом де Эррерой Сандовалем, викарием этого архиепископства в 1609 году. Было допрошено много свидетелей, и все они согласились, что эта крепость была взята чудесной помощью Девы, хотя солдаты от этого не сражались менее доблестно. Было ясно, во многих вещах, которые произошли, что суверенная помощь была оказана этой Госпожой, как можно увидеть, обратившись к заявлению первого свидетеля, сархенто-майора той армии, Кристобаля де Аскуэты Менчаки, который присутствовал при всем этом деле; и который, в силу своей должности, знал о произошедшем лучше, чем кто-либо другой в армии. Его заявление гласит: «В феврале 1606 года губернатор находился в Отоне, в четырех лье от города Аревало, в епископстве Себу, на пути к завоеванию Молуккских островов, где голландцы построили крепость и заключили мирные договоры с королем той страны против кастильцев и португальцев. Также говорили, что они вторглись в страну короля Тидоре, нашего союзника. Губернатор собрал свои силы в Отоне; и с теми, кто прибыл из Мексики в июне, и теми, кто был добавлен на этих островах, общее число составило тысячу триста испанских пехотинцев и шестьсот индейцев из окрестностей Манилы, которые мужественно сражались под защитой испанцев. Монахи всех орденов сопровождали войска, и среди них был некий отец-монах Андрес из ордена святого Доминика с другим монахом-мирянином. Как будто по законному наследству от своего отца, все монахи этого ордена имели на своем попечении почитание Святого Розария; и поэтому отец-монах Андрес предложил сархенто-майору, чтобы ее святое братство было основано в этой армии, чтобы эта наша Госпожа могла открыть дверь для трудного вступления, которое им предстояло совершить. Сархенто-майор поговорил об этом с губернатором и со святым епископом Себу доном фраем Педро де Агурто. Сархенто-майор получил разрешение обсудить это в армии, и капитаны и солдаты согласились с большой готовностью; и они решили, что святое братство должно быть немедленно основано со всеми его церемониями и постановлениями, чтобы это важное предприятие могло начаться со служения, оказанного нашей Госпоже Деве. Губернатор приказал вышить образ Девы Марии Розария на королевском знамени, чтобы она могла направлять армию. Он первым обязался стать членом братства, и за ним последовали мастер-де-кампо Хуан де Эскивель, капитаны, солдаты и матросы, а также члены его дома — все они обещали милостыню, когда будут обеспечены деньгами в счет своего жалованья. Затем было предложено основать братство в первом городе, который будет отвоеван у врага, и назвать его «Городом Розария». Для этой цели был написан холст, на котором была изображена наша Госпожа с сыном Иисусом на руках, раздающая четки губернатору, мастеру-де-кампо, капитанам и остальным солдатам. Они исповедались и причастились, и прошли процессией, как принято при основании братства. Епископ отслужил понтификальную мессу, придав достоинство этому торжественному акту своим святым присутствием. Согласно постановлениям, доминиканский монах обязан проповедовать, если таковой присутствует. Поскольку у фрая Андреса было мало навыков в этом деле и он говорил с малой грацией, он попытался устроить так, чтобы проповедовал епископ; но дела сложились так, что монах был вынужден проповедовать о великих делах Матери Божьей и ее розария. Поскольку все это направлялось Богом, а проповедник был выбран Его собственной волей, Бог управлял языком проповедника таким образом, чтобы исполнилось все, что касалось Его цели. Таким образом, отец изумил присутствующих — епископа до такой степени, что он громко сказал всей пастве: «Господа, этот благословенный отец проповедовал таким образом, что кажется, будто Святой Дух диктовал ему то, что он сказал; и я не знаю, какой отчет дать об этом, кроме как восхвалить Бога, ибо это Он совершил это». Флот отплыл к Тидоре; и когда он прибыл туда, силы провели Страстную неделю в исповеди и причастии. Пока они были там, произошло затмение луны, которое было принято авгурами острова за дурное предзнаменование, и они изрекали пророчества о зле и громко кричали; но испанцы приняли это за предзнаменование победы. Они не нашли в Тидоре короля, который был дружелюбен. Они обнаружили двух голландцев, у которых там была фактория; и они, и то, что было в фактории, были удержаны для короля Испании. В пятницу пасхальной недели, которая была последним днем марта, флот бросил якорь на расстоянии пушечного выстрела от крепости Тернате; а в субботу была открыта артиллерийская стрельба с кораблей и галер, чтобы очистить поле. Сархенто-майор высадился с армией, выстроив их вдоль ручья между крепостью и морем. Авангард удерживал мастер-де-кампо Галлинато, а дозорные были расставлены на деревьях. Пока он планировал делать габионы, шум армии, словно голос всех, провозгласил, что они не должны сомневаться в победе; что в тот самый день они собираются захватить крепость и страну, ибо это была суббота, день, посвященный нашей Госпоже. Они начали с большой готовностью. Было около полудня, час, мало подходящий для атаки в такой жаркой стране, ибо солнце палило их. Кроме того, с одной стороны их беспокоили выстрелы из фальконетов, произведенные из крепости Качитулько; это было очень эффективное оружие, хотя поначалу они стреляли слишком высоко. Понизив прицел, они поразили семерых испанцев. Товарищи губернатора заставили его переместиться в другое место, так как ядра постоянно попадали туда, где он находился. В тот самый момент, когда он покинул это место, его щитоносец, встав на его место, был поражен. По этой причине сархенто-майор пытался сдержать силы, пока они не смогут услышать, что говорят дозорные, или получить приказ от губернатора. Из толпы войск он услышал голос, призывающий его атаковать, не сомневаясь в победе; что Матерь Божья желает, чтобы в этот день ее святое братство было основано в этой стране. Сархенто-майор повернул голову и громко спросил: «Какая благочестивая или святая особа сказала нам это?» Ответа не последовало, и не было известно, от кого исходил голос; но ему показалось, что он говорил с ним изнутри и что он исходил с небес. Это вдохнуло в него такой дух и мужество, что он повернулся к капитанам и сказал: «Господа, Матерь Божья хочет, чтобы мы взяли эту крепость сегодня». Капитан Кубас достиг крепости, откуда его войска были несколько оттеснены маврами, и его нога была ранена заостренным колом [puia]. Некоторые начали кричать «Сантьяго!», а другие «Победа!», и все они начали бежать смело и гордо без всякого порядка. Так быстро была взята крепость, что генерал-капитан даже не знал об этом, когда солдаты уже фактически взобрались на стену. Они направились туда, где укрепился король, с множеством аркебуз и кулеврин; и с четырьмя артиллерийскими орудиями (pieças de batïr), и с высокой стеной, с которой враг причинял большой урон букакао и обожженным огнем тростником, смазанным ядом. Но ничто из этого не помогло ему; и, видя, что день проигран, он бежал с некоторыми из своих последователей на каракоа и четырех хуангах на остров Моро, или Батачина [т.е. Гилоло], куда они отправили своих женщин, детей и богатство. Из-за этого грабеж не принес много золота или денег, а составил всего две тысячи дукатов и немного ткани и гвоздики. Остальной добычей была артиллерия, кулеврины, оружие и боеприпасы. После победы сархенто-майор пошел просить у губернатора пароль и нашел его на коленях перед образом нашей Госпожи, говоря: «Я прошу у Тебя смирения, наша Госпожа, ибо Тобою была одержана эта победа». На следующий день, в воскресенье, второе апреля (которое было, соответственно, первым воскресеньем месяца), губернатор приказал подготовить алтарь и распорядился, чтобы написанная нами картина Матери Божьей Розария с губернатором, капитанами и людьми у ее ног была помещена на нем, чтобы можно было отслужить мессу. Из мечети принесли кафедру, с которой проповедовал отец-монах Андрес. То, что ранее было мечетью, с того дня стало приходской церковью и материнской церковью — монахи жили в одной ее части и совершали святое причастие. Братство было основано, и оно, и город, и главная крепость получили название El Rosario [т.е. «Розарий»], чтобы эта знаменательная милость могла остаться в памяти тех, кто придет после. В этих событиях было много вещей, которые казались чудесными. Первой из них был голос, который слышал сархенто-майор, относительно которого он под присягой заявил, что не мог выяснить, кто говорил, что казалось, будто он говорит с ним внутри, и что слова вдохнули в него великую уверенность, как было сказано. Вторым чудесным элементом является скорость, с которой была достигнута победа; ибо когда губернатор ушел, чтобы поговорить с королем Тидоре, который был дружелюбен, известие о том, что крепость была взята, достигло его так быстро, что губернатор был поражен, а король не поверил. Третьим было малое число смертей, произошедших с нашей стороны; ибо только пятнадцать погибли в войне, и двадцать были ранены. Четвертым является то, что когда голландец — или, как говорят другие, человек из Терренате — пытался выстрелить из большого фальконета, чтобы расчистить прямой путь, где большое количество наших солдат поднималось в гору в плотном строю, он трижды пытался выстрелить из него с помощью фитиля, но не смог этого сделать. Когда мавры сказали ему поторопиться и выстрелить, он сказал, что дама в синем плаще мешает ему краем плаща и сыплет песок в запальное отверстие. Поэтому, бросив фитиль, он начал бежать; и испанцы догнали его и убили.

В начале августа того же года из Испании прибыло большое подкрепление монахов; и столь велика была нужда в них, что они прибыли в очень удачное время, особенно потому, что это были избранные люди в добродетели и учености. Первыми, кто вызвался добровольцем в эту провинцию, были пять членов колледжа Санкто-Томас в Алькале, что привлекло столько внимания в монастыре Сан-Эстебан в Саламанке, что, когда викарий монахов прибыл туда, тринадцать членов того монастыря вызвались добровольцами. Среди них был проповедник того выдающегося монастыря, отец-монах Диего дель Агила. К ним добавились другие из других монастырей, а также член колледжа Сан-Грегорио, о великой добродетели которого будет рассказано немедленно. Когда пришло время начинать путешествие, тринадцать членов ордена из монастыря Сан-Эстебан в Саламанке простерлись на полу церкви после того, как была вознесена благодарность за завершенную трапезу, и попросили благословения настоятеля, чтобы они могли начать свое путешествие. Этот акт вызвал большое благоговение среди присутствующих. Получив благословение, они процессией направились в монастырь послушников, где взяли свои плащи и сумки; и, распевая благочестивый гимн Святому Духу, они начали с Его божественной поддержкой это путешествие, со своими посохами и пеньковыми сандалиями, по обычаю людей, которые идут пешком. Их вел отец-монах Диего дель Агила, проповедник того монастыря в то время и пример добродетели в том городе, где он проповедовал с большой репутацией в течение четырех предшествующих лет. Поэтому видеть его идущим пешком, на пути в столь отдаленные края, было вещью, которая вызывала большую нежность и благоговение у тех, кто знал его и кто видел столь благочестивый и столь смиренный акт, столь решительную покорность и такое презрение к миру. Он много трудился на корабле, исповедуя, проповедуя и обучая; ибо, поскольку в путешествиях бывает так много видов людей, есть нужда во всех этих вещах, в то время как многие из людей нуждаются во всем этом сразу, потому что они не знают доктрины, которую они обязаны знать и во что верить, и не проявляют той заботы о своих душах, которую они должны проявлять. Некоторые из них даже не желают, чтобы о таких вещах говорили, чтобы их невежество не стало известным; и поэтому много труда уходит на то, чтобы обучать их, и это великое служение Богу — не отказываться от этого труда.

Членом колледжа Сан-Грегорио в Вальядолиде, который прибыл с остальными из этих монахов, был фрай Педро Родригес, уроженец Монтильи и сын монастыря Сан-Пабло в Кордове. Его отъезд вызвал много горя. Его родители любили его нежно, ибо он был, как Вениамин, самым младшим и был очень послушным и покладистым по натуре. Монахи его монастыря были опечалены, потому что видели в нем столь заметное начало в добродетели и науках. Несмотря на усилия отцов, родственников и монахов, отец-монах Педро сохранил свою решимость. Его добродетели были очень велики, и он постоянно умерщвлял себя. Его последняя болезнь настигла его, когда судно уже прибыло к этим островам; и они уже были в порту Ибалон и несли его на берег, чтобы он мог принять напутствие, когда он потерял сознание. Он желал остаться на островах Ладронес, чтобы служить миссионером; но ему не было позволено сделать это из-за великих трудностей, с которыми он столкнулся бы из-за незнания языка. Может быть, отец-монах Педро преодолел бы их; но такие вещи не должны оставаться в руках одного человека. Злые результаты, которые следуют за этим, морально хуже, чем выгода, которую можно ожидать, как было выяснено по опыту с тех пор, как монахи серафического отца святого Франциска остались там. Его тело было перевезено для погребения в церковь Касигуры. Он оставил после себя среди своих братьев имя святого.

Глава LXIV

Другие события, которые произошли в это время в Японии и на Филиппинах

Обстоятельства в Японии были таковы, что многие из новообращенных были вынуждены проводить шесть, восемь или даже пятнадцать лет без исповеди, в то время как некоторые из них не видели духовника в течение сорока лет. Поэтому отцы-монахи Томас и Алонсо стремились отправиться вглубь страны, чтобы продолжить доброе дело, которое они начали. Викарий-провинциал фрай Франсиско де Моралес послал отца-монаха Алонсо де Мену в королевство Фиксен, где до этого 1606 года не было церкви. Некий капитан, Франсиско Морено Доносо, взял с собой в путешествие нескольких францисканских отцов, и в плавании был избавлен от великой опасности по заступничеству Девы Марии Розария. Поэтому он был предан этой нашей Госпоже. Хотя королевство Фиксен находится очень близко к Нагасаки, король всегда не желал допускать проповедников христианства; но этот король питал большое уважение к капитану Морено Доносо, который отправился навестить короля с отцом-монахом Алонсо; и капитан сделал королю много подарков, отказываясь принять что-либо взамен, кроме цепи. Король оказал ему такую милость, что капитан воспользовался возможностью попросить разрешения, чтобы отец-монах Алонсо мог основать монастыри и церкви в королевстве. Король был рад предоставить это, настаивая только на том, чтобы сначала было получено одобрение великого бонзы по имени Гако; он был уроженцем Фискена и был самым уважаемым человеком в Японии из-за своей учености. Король послал своего собственного секретаря, чтобы тот предстал перед бонзой и рассказал ему о бедности, покаянии, презрении к вещам этого мира, скромности, смирении и вежливом поведении отца. Бонза, видя, что это угодно королю, сказал, что такой человек вполне может получить это разрешение. В соответствии с этим были построены три бедные церкви и дома — одна в Фамамати под покровительством Девы Марии Розария; вторая в городе Касима, названная в честь святого Викентия; и, спустя некоторое время, еще одна при дворе короля [т.е. Сага], в чем в то время было отказано. Отец-монах Алонсо и его спутник, когда он у него был, получали то немногое, что им было нужно для поддержки, от португальцев и кастильцев в Нагасаки, чтобы они могли избежать прошения милостыни у японцев и, таким образом, не давать повода бонзам жаловаться на них и находить предлог для их изгнания из страны. Отец-монах Алонсо оставался в этом королевстве; и орден упорствовал до самого преследования, когда всем монахам, которые скрывались там, было приказано удалиться из Японии. Отец-монах Алонсо нашел в этом королевстве некоторых японцев, которые были крещены в других королевствах, но не были хорошо обучены вере или забыли добрые учения, которые они получили при крещении. Они были виновны в большой нерегулярности в своих браках; и некоторые из них взяли на себя смелость крестить других, не зная сущности крещальной формулы, так что было трудно определить, кто из них получил действительное крещение. Эти недостаточно подготовленные новообращенные также причинили вред, пытаясь вести споры против противников христианства, и, будучи недостаточно основательными в вере, они распространяли ложные впечатления о христианской религии. Происходили примечательные случаи обращения, причем были некоторые примеры, вполне достойные внимания при дворе; и, наконец, святость жизни миссионеров заставила называть их xaxino padre, «отцы, которые презирают мир». Отец-монах Хуан де лос Анхелес, или Руэда, приехал жить в Фиксен в следующем, 1607 году.

В этом 1606 году, о котором мы говорили, в море скончался отец-монах Доминго де Ньева, который направлялся, чтобы исполнять обязанности прокуратора провинции. Он много и хорошо трудился среди индейцев Батаана и среди китайцев. Отец-монах Доминго был уроженцем Бильории в Кампосе и сыном монастыря Сан-Пабло в Вальядолиде. Он был человеком способным и доброй воли. Когда почти все лекторы по богословию из того монастыря, вместе с лекторами по искусствам и многими из их самых способных и ученых учеников, решили отправиться на Филиппины, отец-монах Доминго присоединился к своим учителям. Он всю жизнь страдал от головной боли. Будучи отправлен в Батаан в компании трех других отцов, он, как самый младший, должен был нести очень тяжелое бремя обязанностей. Ему посчастливилось не страдать от каких-либо других болезней, так как Господу было угодно не добавлять их к его постоянной головной боли. Его умерщвление плоти, посты и дисциплина были очень велики. Он написал несколько благочестивых трактатов на языке индейцев и некоторые другие на языке китайцев. Он напечатал для китайцев на их языке и иероглифами эссе о христианской жизни, с другими краткими трактатами о молитве и медитации, в подготовке к святым таинствам исповеди и святого причастия. Он написал практически новую грамматику китайского языка, словарь, руководство по исповеди и много проповедей, чтобы тем, кому приходилось учить этот язык, было менее трудно. Он был настоятелем в Маниле; и на третий год его настоятельства пришло известие о смерти отца-монаха Педро де Сан-Висенте, который направлялся в Испанию как дефинитор на генеральном капитуле и как прокуратор для этой провинции. Поскольку было необходимо послать другого на его место, отец-монах Доминго получил назначение на эту должность. Подобно своему предшественнику, он скончался в плавании с островов в Мексику.

Глава LXV

Основание Манавага в Пангасинане и смерти некоторых монахов

В 1605 году миссионеры в Пангасинане, не довольствуясь плодотворными результатами своих трудов в равнинном регионе той провинции, взяли под свою опеку деревню Манаваг, расположенную среди гор на значительном расстоянии от других деревень. Первое вступление в эту деревню было совершено монахами нашего отца святого Августина в 1600 году; они построили там церковь, названную в честь святой Моники, и крестили некоторых детей. Деревня была, однако, настолько мала, что монах не мог найти там достаточно дел, чтобы оправдать свое постоянное проживание; и, соответственно, ее посещали из Лингаена, столицы той провинции, которая в то время находилась в их руках. Это причиняло им много труда, так как они были вынуждены путешествовать три дня, если ехали туда по воде, и два, если ехали по суше; и поэтому ее посещали редко, и мало пользы было для деревни. Поскольку все население было языческим, им требовалось много убеждения, чтобы привести их к крещению, и много внимания к их религиозному наставлению. По этой причине те отцы передали юридический отказ от указанной деревни в руки епископа дона фрая Диего де Сории. Епископ, будучи монахом нашего ордена, попросил своих братьев взять на себя заботу об этой деревне, так как в ней было много крещеных детей, и никакой другой корпус монахов не мог заботиться о них и направлять их. Епископ, прося монахов взять это дело на себя, возлагал на них немалое бремя; все же нужда была почти крайней, и великий труд приносил великую награду — ибо, как говорит апостол, каждый человек будет вознагражден на последнем суде пропорционально своим трудам. Поэтому они решили взять на себя эту заботу, и настоятель послал туда отца-монаха Хуана де Сан-Хасинто, преданного монаха и неутомимого труженика в обучении индейцев. Он отправился в Манаваг в упомянутом году, и этот факт распространился среди соседних деревень. Из-за великой любви, которую они питали к ордену, и особенно к монаху, который был там (ибо он был как ангел с небес), к этой деревне были добавлены некоторые другие деревушки, и деревня Манаваг стала разумного размера. Негрильос и самбалес, которые бродят по тем горам, постоянно беспокоили эту деревню, отчасти из-за своих злых желаний убивать людей, а отчасти ради грабежа. Они часто нападали на нее с луками и стрелами, и с огнем, чтобы сжечь дома и церковь, которая была практически вся из соломы. Они совершали убийства и грабили женщин и детей. Те, кто был в деревне, будучи таким образом запуганы, а мужчины не могли предотвратить зло, так как их враги приходили, когда они уходили в поля, было решено взять в качестве покровительницы Деву Марию Розария, чтобы она могла помочь им в этой нужде. Они, соответственно, посвятили ей новую церковь и торжественно отметили посвящение многими крещениями взрослых лиц. Через несколько месяцев в деревне не осталось ни одного язычника — ясное доказательство того, что присутствие язычников в стране обусловлено исключительно нехваткой миссионеров. Везде, где есть миссионеры, все немедленно крестятся; и не только те из той деревни, где есть миссионеры, но и некоторые из их соседей также участвуют в обучении монахов и в милостях нашей Госпожи Розария. Это ясно из чуда, которое произошло несколько лет спустя и было подтверждено перед викарием этой страны, которым в то время был отец-монах Педро де Мадалена. Это произошло так. В четырех лье от Манавага, в деревне индейцев иголоте, которые населяют некоторые высокие горные хребты, жил индейский вождь, язычник по имени Догарат, который иногда ходил в деревню Манаваг и с любопытством слушал проповеди монахов. Поскольку дела нашей веры истинно божественны, индеец начал склоняться к ним и даже к тому, чтобы стать христианином. Поэтому он выучил молитвы и знал их наизусть; и единственное, что удерживало его, была необходимость оставить своих вассалов и сородичей, если он крестится, и уйти от промывок в реке своей деревни, где они обычно собирали зерна золота, которые спускаются с водой с тех холмов и хребтов, где они образуются. Бог наш Господь, чтобы привлечь его к драгоценным водам крещения, наслал на него тяжелую болезнь. Когда он почувствовал мучения этой болезни, он послал за монахом, который в то время был в Манаваге, отцом-монахом Томасом Гутьерресом, который пришел в его деревню, называемую Амбаябан, и посетил больного индейца, дав ему тщательное наставление в делах нашей святой веры. Когда он был полностью подготовлен, он крестил его и назвал Доминго. С помощью Господа он выздоровел и стал посещать церковь в праздничные дни. Он попросил четки, которые монах дал ему с указанием читать молитвы розария каждый день, чтобы Суверенная Госпожа могла помочь ему. Однажды он отправился на охоту; и чтобы четки, которые он всегда носил на шее, не мешали ему и не порвались, зацепившись за ветку, он снял их и повесил на дерево, а вместе с ними и маленький кошелек, в котором он носил немного золота. Случилось вскоре после этого, что некоторые индейцы подожгли гору, чтобы выгнать дичь. Огонь охватил дерево, где висели четки, и сжег все дотла. Некоторое время спустя дон Доминго вернулся за своими четками и обнаружил разрушение, которое причинил огонь, и дерево в пепле. Когда он искал среди них, он нашел свои четки целыми и невредимыми, в то время как все остальное сгорело, а кошелек и золото были поглощены, хотя они были близко к четкам, на которых не было следа огня. Индеец, изумленный, пошел и рассказал свою историю отцу-монаху Томасу, который в память об этом чуде хранил чудесные четки среди сокровищ церкви, дав индейцу другие взамен. Там они и остались, в знак уважения и почтения, которое наша Госпожа пожелала, чтобы огонь оказал ее святому розарию.

В июне 1607 года отец-монах Хуан Баптиста Гасет счастливо закончил свои труды в монастыре Санкто-Доминго в Маниле. Он был сыном монастыря Проповедников в Валенсии и любимым учеником святого Луиса Бельтрана, которого он сменил в должности мастера послушников в Валенсии. Когда святой Луис вернулся из Индии, Господь побудил отца-монаха Хуана отправиться туда, так как он желал собрать урожай душ и боялся, что его могут попытаться сделать настоятелем в его собственной провинции. Он получил одобрение святого Луиса и отправился в Индию в то время, когда мастер фрай Алонсо Байльо вышел из своего монастыря в Мурсии по приказу нашего господина короля и генерала ордена, чтобы отделить провинцию Ваксак от провинции Сантьяго-де-Мехико. Будучи под угрозой назначения настоятелем в провинции Ваксак, отец-монах Хуан сделал все, что мог, чтобы избежать этого. Когда группа монахов под предводительством отца-монаха Педро де Ледесмы проходила через Новую Испанию на пути на Филиппины, отец-монах Хуан решил сопровождать их, хотя он был уже в почтенном возрасте; и он достиг Манилы в 1596 году. Здесь его очень почитали, и, будучи слишком старым, чтобы учить индейские языки, он был оставлен в монастыре Манилы, чтобы действовать как духовник и духовный наставник для ряда благочестивых лиц в городе. Он был сделан дефинитором на первом провинциальном капитуле и позже был вынужден принять должность настоятеля — не имея другой страны, куда можно было бы бежать, как он бежал из Испании в Индию, а оттуда на Филиппины, чтобы избежать этого возвышения. Он был предан благочестивым упражнениям и молитве, часто читая из какой-нибудь благочестивой книги, обычно из святого Иоанна Лествичника, а затем обсуждая отрывок и делая его основой благочестивой медитации. После ухода с должности настоятеля он вернулся к своей жизни в благочестии и отрешенности.

Двадцатого июля того же года отец-монах Мигель де Оро закончил свою жизнь в провинции Нуэва-Сеговия. Он был уроженцем Каррион-де-лос-Кондес; и он принял обет и профессию в Сан-Пабло в Вальядолиде. Впоследствии он отправился в религиозную провинцию Гватемала, где оставался несколько лет, но позже вернулся в Испанию. В 1599 году чума поразила всю Испанию и свирепствовала с особой силой в Вальядолиде. Отец-монах Мигель с четырьмя другими монахами нашего ордена посвятил себя заботе о тех, кто был поражен чумой. После чумы он удалился в монастырь Ла-Пенья-де-Франсия; но его память постоянно будоражило воспоминание о его служении среди индейцев, и в 1601 году он отправился с некоторыми другими монахами в Манилу. Он был назначен в провинцию Нуэва-Сеговия, где, хотя из-за своего преклонного возраста он не смог выучить язык, его святой пример был очень ценен. Он был большой помощью и утешением для служителя, которого сопровождал, делая все, что мог, чтобы сделать возможным для служителя (который знал язык) работать среди индейцев и писать на индейском языке сочинения и духовные упражнения, которые были полезны служителям, пришедшим после них. Он имел обыкновение носить на теле толстую цепь весом десять либр; и, чтобы другие братья не заметили следов от нее на его туниках, он имел обыкновение стирать и сушить их отдельно. Он умер в результате лихорадки, вызванной жаром солнца. Отец-монах Мигель был смуглого цвета лица, с черными и очень выпуклыми глазами, которые внушали страх. После смерти он оставался красивым, светлым и розовым, что заставило присутствующих удивляться — все предполагали, что это знаки славы, которой его душа уже наслаждалась.

Глава LXVI

Основание двух церквей в Нуэва-Сеговии

В августе 1607 года, в октаву праздника Успения Пресвятой Богородицы, в деревне Нальфотан, главной среди тех, что именуются деревнями Малагег (то есть Малауэг) в Нуэва-Сеговии, была воздвигнута церковь. Эта церковь получила имя святого Раймунда и находилась под его покровительством. Индейцы этих деревень были и остаются мужественными и воинственными. Поэтому до прихода веры они постоянно вели войны между собой и с соседями, будучи людьми свирепого нрава и высокого мужества, высоко ценящими свою доблесть, силу и дух — наследие, оставленное им предками. Таким образом, они и их соседи из Гатаранга и Талапы, с которыми они были в очень близком родстве, доставляли испанцам немало хлопот и внушали страх другим индейцам той обширной провинции, что продолжается и по сей день. В деревне под названием Нальфотан вождем и господином в то время был молодой человек по имени Пагулаян, которому Господь наш, помимо высокого положения, большого богатства и мужества, даровал спокойный и мирный нрав. Он был сторонником мира и общего блага, стремясь не только к собственной выгоде, но и к благу своего народа, и прилагал усилия для достижения того, что признавал добром; в нем сочетались любовь к миру с воинским духом и мужеством, в чем он был выдающимся и заметным, за что его и боялись враги. Бог наш, насколько мы можем судить, предопределил его для Себя; и это проявилось в той великой привязанности, с которой он слушал о делах, касающихся служения Богу, даже когда был язычником и жил среди варваров, идолопоклонников и демонов, какими были все его вассалы. Когда он услышал, что у индейцев итабес, его соседей, есть монахи-доминиканцы, которые указывают им верный и надежный путь к спасению и к обретению вечного счастья для души на небесах через служение Богу в мире и покое, он всем сердцем стремился приобщиться к столь великому благу. Он обсудил это со своими индейцами и с их одобрения много раз отправлялся в город испанцев, чтобы осуществить свое религиозное намерение, стараясь добиться от отца-провинциала, брата Мигеля де Сан-Хасинто, чтобы тот дал ему монаха для его деревни. Провинциал был бы рад дать ему его, но те, кто у него были, были так заняты, а он уже отозвал столь многих в ответ на подобные просьбы, что не смог удовлетворить это благое желание, кроме как надеждой на то, что миссионер будет предоставлен там, как только прибудут монахи, которых он ожидал из Испании. Добрый Пагулаян, хотя и был несколько утешен, не переставал с чувством жаловаться на то, что не смог принести в свою деревню благо, которого желал для нее. Поскольку он не смог получить монаха, он взял с собой христианского ребенка из тех, кого обучали христианскому вероучению в церкви, чтобы мальчик наставлял его, пока не придет отец, который сможет завершить и усовершенствовать его обучение. Более того, он и его люди, полагаясь на данное им обещание, воздвигли в своей деревне церковь, чтобы склонить монахов к тому, чтобы они отправились туда, и иметь более веский довод для направления к ним служителя, нежели в другие деревни, где церкви не было. Все это сильно тронуло монахов; и, наконец, в августе этого года [1607] отец брат Педро де Санкто Томас отправился туда и нашел церковь уже построенной, а всю деревню — мужчин, женщин и детей — собравшимися специально для того, чтобы принять его, что они и сделали с великой радостью и проявлением большого удовлетворения. Это вызвало подобное удовлетворение в душе отца брата Педро, который, вознося великие благодарения Господу, чьим делом это было, твердо решил трудиться изо всех сил на этой ниве, которая, казалось, приносила плоды еще до того, как ее возделали. Отец брат Педро был очень подходящим человеком для начала подобного обращения; ибо он был настолько прост и приветлив, что самые отдаленные варвары, если заговаривали с ним, были вынуждены полюбить его. Он был очень кроткого нрава и чрезвычайно открыт душой, будучи совершенно свободным от какой-либо двуличности или обмана, и во всем действовал с милосердием. Это величайшая сеть для ловли любви, которую можно расставить для людей. Поэтому они приняли его так, словно он пришел с небес, и поначалу слушали его и повиновались ему с великим рвением. Дьявол от этих вещей страдал от ярости и худших мук ада, видя, как он теряет, все сразу, деревни, которые принадлежали ему столько веков. Поэтому с помощью колдуньи, одной из своих жриц по имени Какенга, он начал смущать индейцев, которым эта нечестивая женщина говорила такие вещи, что многие решили следовать обрядам своих предков и не принимать учение божественного закона. Столь дьявольской была эта проклятая жрица анито, что она продолжала подстрекать некоторых из них против монаха, в то же время притворяясь, что она на стороне тех, кто хотел его оставить; так она обманула их всех, особенно тех, кто был подвержен влиянию своего рвения к древним суевериям. Вследствие этого они сами перебили своих кур и свиней, которых разводили, разрушили свои дома и вырубили пальмовые рощи, в которых заключалось их главное богатство; и, выкрикивая «Свобода!», они бежали в горы. Там они присоединились к тем, кто до сих пор был их врагами, чтобы стать многочисленнее и направить большее множество оружия против одинокого монаха, который пришел без оружия и которого они сами с такой настойчивостью пригласили в свою деревню и с такой радостью приняли; и против которого у них не было никакой жалобы, кроме той, что он проповедовал им закон Божий и евангелие мира по их собственному приглашению, причем самому настойчивому приглашению. Пагулаян с некоторыми из своих вассалов постоянно находился рядом с братом Педро, который, будучи уверенным в своей совести, не был запуган, а стремился вернуть тех, кто восстал. Ища способы поговорить с ними, он решил послать индейца, который от его имени договорился бы о встрече; и который пообещал бы вождю восставших, чье имя было Фураганан, что испанцы, находящиеся в городе Нуэва-Сеговия, не накажут его за то, что он сделал. Чтобы индеец чувствовал себя в безопасности и мог поверить ему, он дал человеку реликвию святого Фомы, чтобы тот нес ее; ибо среди них не было никого, кто умел бы читать или писать, так как у них не было собственной письменности, поэтому он не мог дать ему письмо или какой-либо другой знак, более известный как исходящий от отца. Этого, однако, хватило, чтобы Фураганан выслушал посланника, не причинив ему вреда; и он согласился встретиться с монахом в определенном месте и в назначенный день. В знак верности и мира Фураганан прислал свой барарао — кинжал, которым они наносят удары вблизи и могут легко отсечь голову, — чтобы его передали в руки монаха. Они встретились в назначенный день; и индеец, раздраженный Какенгой, которая вызвала среди них беспорядки, немедленно присоединился к стороне монаха, против которого она заставила их восстать. Фураганан попросил их отдать ему эту индейскую жрицу анито в рабство, утверждая, что она была рабыней его матери и что только так, и никак иначе, можно восстановить спокойствие, потому что он не мог допустить, чтобы эта интриганка-рабыня лишь благодаря своим козням ценилась испанцами больше, чем вожди. Она, сказал он, была полна двуличия, оставаясь с Пагулаяном, чтобы иметь возможность впоследствии сказать испанцам, что она не виновата в восстании, хотя, по сути, она была его причиной. Брат Педро пообещал с великим усердием заняться этим делом и сделать то, что будет лучше. Индеец ушел, по-видимому, с миром; но остальные не остались в таком настроении. В полночь, когда монах читал заутреню в первое воскресенье Адвента и дошел до первого ответа, мятежники подожгли церковь, тем самым встревожив тех, кто остался в деревне, и заставив их бежать. Пагулаян пришел к отцу брату Педро и, выступая в роли его проводника, вывел его на безопасную дорогу, временами неся его на своих плечах через ручьи и реки на пути, по которому они следовали. На рассвете они остановились в зарослях, откуда отец отправился в маленькую деревню дальше, потому что место, где они находились, было небезопасным. Здесь Пагулаян вынес облачения из ризницы, и отец брат Педро, как мог, уложил их в сундук, будучи вынужденным оставить полотно с изображением нашей Госпожи, которое из-за своего размера не помещалось в сундук. Оставив его там, он отправился в деревню Пиа, где был монах со многими христианами и где люди были мирными. Мятежники направились прямо в деревню, где были сундук и картина; и, открыв сундук, они забрали украшения, чашу и все остальное, и осквернили все. Они разрезали церковные облачения на куски, чтобы сделать головные повязки и ленты. Они вырвали страницы из миссала и пили из чаши, как безбожный народ, управляемый дьяволом. Взяв образ, написанный на холсте, они установили его как мишень для своих копий. Один из них богохульно сказал: «Это, как говорят нам отцы, мать Бога; если бы это была правда, наши копья пустили бы кровь, а так как она не проливает ее, то все это обман и ложь». Дикарь сказал это, когда бросал свое копье в образ, и его дерзость не осталась без наказания, ибо вскоре после этого он был приговорен к галерам; и здесь, в дополнение к обычным тяготам, переносимым на них, он подвергался жестокому обращению со стороны всех других галерных рабов, когда они узнавали, что его преступление было совершено против нашей Госпожи. Они били его, толкали, пинали и оскорбляли словами как врага Девы; и в таком состоянии он умер, перейдя из жалкого существования на галерах в вечную смерть в аду.

В этом же году индейцы Зимбуэя, в равнинной части Ла-Иррайи в той же провинции, восстали и убили своего энкомендеро Луиса Энрикеса, разгневанные тем, что в предыдущем году он обращался с ними с большей строгостью, чем следовало. Монаха здесь не было. Индейцы, опасаясь подобной суровости в текущем году, взбунтовались против энкомендеро и пронзили его копьем. Из его берцовых костей они сделали ступени, чтобы подниматься в дом своего вождя — проявление дикости, какой можно было ожидать от разъяренных индейцев. Сведения об этих двух восстаниях были отправлены губернатору Манилы, который послал сархенто-майора Кристобаля де Аскуэту с достаточным количеством солдат. Он выяснил факты в обоих случаях и ясно установил истину, а именно: что бесчинства покойного энкомендеро заставили индейцев его энкомьенды в Зимбуэе восстать, а интриги Какенги подстрекнули индейцев Малагега. Последние, осознав свою вину, пришли в город Нуэва-Сеговия, чтобы просить о возвращении к ним монахов; и отец брат Педро де Санкто Томас вернулся с ними. Он больше полагался на многие надежды, которые возлагал на многих из них, что они станут добрыми и верными христианами, чем питал негодование за обиды, полученные от других. Все эти беспорядки подошли к концу, и он построил монастыри и церкви и многих крестил. Со временем все эти люди были крещены. Пагулаян получил имя Луис, а одна из его сестер — имя Луиса Балинан. Они всегда были очень по-братски близки во всем, особенно в следовании добродетели. Они оставались очень твердыми в вере и много помогали в том, чтобы привести своих индейцев к ее принятию. Они жили согласно учению веры, подавая в этом отношении благородный пример и явно превосходя всех жителей своей земли во всем, что касается добродетели и служения Богу. Они были на протяжении всей своей жизни опорой миссии, утешением для монахов и щедрыми почитателями своей церкви, на украшение которой они тратили средства в соответствии со своими возможностями, даря серебряные лампады и другие очень богатые украшения для служения и украшения церкви. Не забывали они и бедных, не только своей деревни, но и других, которые очень часто приходят в эту, чтобы найти пропитание, поскольку это, как правило, деревня, где еды больше всего. Дон Луис Пагулаян умер молодым, в 1620 году. Его смерть была очень оплакана, как и сейчас, как монахами, так и его индейцами, и еще больше его сестрой, доньей Луисой Балинан. Она жива до сих пор и упорствует в святых обычаях и похвальных делах всех добродетелей; ибо она носит власяницу под своим платьем как замужняя женщина из знатного рода, постоянно находится в церкви и очень часто исповедуется и причащается. Она очень заботится о том, чтобы не только члены ее семьи (которых много), но и все жители деревни — одной из самых больших в провинции Нуэва-Сеговия — тщательно соблюдали закон Божий и слушали и изучали католическое вероучение. Этому она обычно учит сама, и учит хорошо, ибо имеет большой опыт в этом служении, так что она очень помогает служителям. Несколько лет назад в этой провинции был великий голод; и донья Луиса, имея очень плодородную землю, от которой могла бы получить большую прибыль, предпочла предложить ее Христу через Его бедных. Поэтому она потратила все на них, приказав всем бедным приходить каждый день к ней за едой, что и делалось. В любом волнении или беспорядке, которые могут возникнуть, она является той, от кого монахи с полной уверенностью узнают правду о том, что произошло; и с ее помощью (ибо она очень благоразумна) находится решение. Господь оберегает ее и преуспевает во всем — не только в духовном, в чем она превосходит, но и в мирском, ибо она одна из самых богатых особ, которые есть в этой провинции. Когда здесь совершались некоторые суеверные действия некоторыми вождями, она немедленно сообщала об этом монаху. Когда он спросил ее, осмелится ли она заявить об этом в присутствии виновных, чтобы таким образом зло было выявлено и излечено, она ответила, что рискнет, даже если они дадут ей яд; ибо они не могли отомстить ей иначе, и у нее были основания ожидать, что они сделают это. Таков дух и мужество, с которыми она служит Господу и стремится к благу своих ближних; и так мало она ценит жизнь, когда есть возможность рискнуть ею ради столь благородной цели. В 1626 году были подсчитаны имена тех, кто был внесен в записи о крещении в этой церкви Нальфотана. Общее число составило четыре тысячи шестьсот семьдесят, в дополнение к тем, кто был крещен во время болезни, которых было много; и весь этот богатый урожай был собран в деревне, которая восемнадцать лет назад состояла целиком из язычников.

В конце этого года, 1607, была построена еще одна церковь в декабре, в день Невинных младенцев, в деревне той же провинции под названием Игиг, в двух днях пути вверх по реке от города испанцев. Энкомендеро собирал дань с этих индейцев с большой тщательностью; но он не уделял никакого внимания тому, чтобы обеспечить их христианским наставлением, как повелевали ему Бог и король. Господь, который не замечает многих других тяжких грехов, не пожелал оставить это без наказания; но наказание, которое Он дал энкомендеро, было наказанием доброго отца и было нанесено вне его одежды — то есть оно пало только на его богатство, которое, когда оно преступно приобретено, не принесет пользы. Этот энкомендеро потерял все; и когда эти несчастья обрушились на него одно за другим, он понял, что они не пришли случайно, и увидел, на что Господь мог гневаться. Это была его поддержка идолопоклонства и служения дьяволу в этой деревне, просто из-за его неспособности обеспечить в ней христианское наставление, как было его обязанностью. Он раскаялся в том, что делал до сих пор, и дал обет обеспечить в этой деревне учение истинного Бога и монаха, чтобы проповедовать и учить ему. В этом году он попросил монаха у отца-провинциала, брата Мигеля де Сан-Хасинто, и один был ему дан. Поскольку велась дискуссия о том, какому покровителю должна быть посвящена эта новая церковь, в сосуд поместили много записок с именами святых. Трижды выпадало имя Сантьяго, покровителя Испании; и поэтому церкви было дано это имя, которое сохранилось в этой деревне Игиг. Это было сделано, несмотря на то, что из-за великих наводнений и разливов реки приходилось строить церковь на четырех разных местах — первые три были затоплены, хотя казалось невозможным, чтобы река достигла земли, расположенной так высоко. Эта река, однако, очень большая; и ее разливы настолько сильны, что они затопляли эти возвышенности, пока церковь наконец не была помещена там, где она находится сейчас, а именно на очень высоком холме. Здесь она наслаждается без помех свежими бризами и находится в безопасности от любого наводнения. Среди всех этих перемен и трудностей это племя было бы рассеяно, а их деревня разрушена, если бы монахи не поддерживали их милостыней и благотворительностью. Они получили большую помощь от индейских вождей, в частности от одного, который намного превосходил других в христианском рвении и в верности Богу, церкви и испанцам. Господь сотворил ему великие и явные блага за это. Одно из них было следующим. Он много дней находился под искушением дьявола убить другого индейского вождя, который причинил ему великое зло; и не мог найти покоя ни днем, ни ночью, думая о том, как он может получить удовлетворение от виновного. То он думал об этих планах, то о тех, и был в таком беспокойстве, что не мог скрыть этого. Монах узнал об этом, отвел его в сторону и серьезно упрекнул за его вину и великий грех, который он замышлял, что было совершенно противно законам, которыми должен руководствоваться христианин, каким он был, который обязан любить своих врагов. Это было даже противно принципам его ранга и его вождества, чтобы он желал совершить убийство. Дон Амбросио Луппо (как звали этого индейца) ответил, свободно плача: «О, если бы Бог, отец, позволил вам увидеть мое сердце, чтобы вы могли хорошо понять, как сильно я страдаю от поступка этого человека, и могли также ясно увидеть, какое большое впечатление произвели на меня ваши учения! Если бы я не искал у Бога способа следовать вашим учениям, разве этот человек носил бы свою голову на плечах так долго? Но я простил его, потому что Бог простил меня; и с того времени я спокоен и более благочестив, чем прежде». Он получил еще одно благо. Он и его жена очень хотели иметь детей, но, хотя они прожили много лет вместе, они уже прошли свою молодость и не имели детей. Они сообщили о своем желании отцу, и он посоветовал им, что они должны сделать, сказав: «Когда добрые испанцы чувствуют эти желания, они предлагают особое благочестие матери Божьей и другим великим святым» — называя некоторых, которые наиболее значительно помогают в таких случаях — «и они идут в церкви и возносят молитвы перед их образами, чтобы они могли ходатайствовать перед Богом, который может все. Таким образом, они много раз достигают того, чего желают». «Все это мы сделаем очень охотно», — ответили муж и жена; «но что мы скажем в нашей молитве после того, как прочитаем Отче наш и Радуйся, Мария?». Монах научил их, что они должны сказать и какие молитвы они должны вознести нашей Госпоже, кратко указав ей на желание, которое они имели, и предложив ее служению плод благословения, которого они могли бы достичь своими молитвами. Это они и сделали, отправившись со своим прошением к Госпоже Розария, которая была в их церкви. Год спустя у них родился сын, которому монах, в память о том, о чем было условлено, дал имя Хуан де Санта-Мария. Родители признали его даром от нашей Госпожи. Впоследствии эта же Госпожа, посредством этого же монаха, вернула ребенку полное здоровье в одно мгновение, когда он был почти на грани смерти. Это она сделала для утешения родителей, ибо казалось, что они последуют за ним от горя. Во многих других случаях она приходила им на помощь; и Господь вознаградил их щедрой рукой за веру и добрые услуги, которые, с тех пор как они стали христианами, они совершили и совершают.

Глава LXVII

Избрание провинциалом отца брата Бальтасара Форта, мученичество святого Леона и события в провинции.

В апреле 1608 года выборщики, собравшиеся в монастыре Санкто-Доминго в Маниле, избрали провинциалом отца брата Бальтасара Форта, служителя святого евангелия в провинции Пангасинан. Он был по привычке и профессии сыном монастыря Сан-Эстеван в Саламанке и принят в орден Проповедников в Валенсии, на своей родине, откуда он прибыл в эту провинцию в 1602 году. В это время он был приором монастыря. Он обладал таким характером, что в нем соединялись все необходимые качества для столь высокого поста; и поэтому его избрание было очень приятно всем, как монахам, так и мирянам, потому что его очень любили и почитали все — не только его собственного религиозного ордена, но и других. На этом капитуле были приняты дома, которые были недавно образованы в Японии, Пангасинане и Нуэва-Сеговии, отчет о чем был дан в двух предыдущих главах. То, что было в другое время предписано и повелено, было припомнено, а именно: что в наших беседах мы должны постоянно говорить о Боге, предмете, который никогда не исчерпывается, никогда не утомляет доброго человека, назидателен для всех и поддерживает монахов в исполнении обязательств, принадлежащих их сословию.

[В это время отцы, которые трудились на благо туземцев Японии, имели радостный день, видя мученичество человека, который был приведен к вере, наставлен и крещен их служением; и в котором вера пустила столь глубокие корни, что он принес плод во сто крат, согласно евангелию, приняв мученичество через четыре месяца после того, как стал христианином. Будучи крещенным 22 июля 1608 года, он был обезглавлен за свое исповедание веры семнадцатого ноября того же года в королевстве Сацума, на своей родине. Существовали законы императора, а также фактического короля того региона, что ни один солдат или знатный человек не должен быть крещен, поскольку считалось, что сила этих лиц будет ослаблена, если они откажутся от своих обязательств перед теми божествами, от которых ожидалась победа. Несмотря на этот закон, многие солдаты и знатные люди были крещены, среди них Хичиемон, юноша высокого ранга. Он принял крещение из рук отца брата Джозефа де Сан-Хасинто, который предупредил его о смуте, которую вызовет его крещение, и о гибели его души, которая последует, если он отречется от своего крещения. Он был настолько решителен и мужественен, что отец крестил его именем Леон. Его благочестие было таково, что его обращение не могло долго оставаться скрытым; и, когда это стало известно, доблестный Леон был вынужден сопротивляться мольбам своих старших офицеров, своих друзей и своих родственников, которые представляли ему позор, который он навлечет на свою семью, если умрет от рук палача. Это вещь, беспримерно позорная в Японии, потому что все знатные преступники, приговоренные к смерти, вспарывают себе животы и ранят свои внутренности собственными ножами [катанами], и таким образом убивают себя, чтобы не умереть от рук другого. Его обязательства перед женой и детьми, и его обязанности послушания как солдата были настойчиво подчеркнуты; но он оставался решительным умереть как христианин, не лишая себя жизни, а предлагая ее. Он не был заключен в тюрьму и посетил своего духовного отца, брата Хуана Джозефа де Сан-Хасинто, в маленькой деревне в четверти лье от Фирасы. В назначенное время он оделся в новую белую одежду, вымыл голову и подпоясался двумя мечами. Затем он отправился на перекресток, где должен был пострадать, и умер с четками в руке и маленьким образом снятия с креста на груди. Его святое тело было эксгумировано христианами и хранилось отцами святого Доминика, которые впоследствии, когда были изгнаны из страны, увезли его с собой в Манилу и поместили в часовню реликвий. Тиран приказал, чтобы жена и старший сын Леона приняли смерть, потому что они не смогли убедить его отречься. Пабло, друг Леона, который был обвинен в то же время, не был так счастлив, как он, а был просто изгнан из королевства Сацума.]

Одиннадцатого апреля этого года (то есть 1609) в Манилу прибыли некоторые монахи из числа тех, кто был привезен из Испании в эту провинцию отцом братом Габриэлем де Кирога. Он умер в пути, прежде чем достиг Мексики, и большинство остальных были рассеяны и остались в Новой Испании. Отец брат Габриэль был сыном нашего монастыря в Оканье. Он был великим проповедником и прибыл в эту провинцию в 1594 году. Он был на служении китайцам; будучи не в состоянии выучить язык из-за своего преклонного возраста и будучи в плохом состоянии здоровья, он вернулся в Испанию. Здесь он чувствовал угрызения совести из-за того, что покинул провинцию Филиппин, и попросил разрешения у достопочтенного генерала вернуться в нее с компанией монахов. В 1607 году он собрал компанию в Севилье, но не смог приехать из-за отсутствия флота. Позже в том же году, узнав, что шесть патачей готовятся к плаванию, он договорился собрать монахов и взять их на эти суда, хотя он уже был назначен епископом Касереса. Он быстро собрал тридцать соратников, рискнув отплыть в декабре. Штормы были настолько яростными, а астма, от которой страдал епископ, настолько сильной, что он ушел из этой жизни в пути. Из всех тех, кто приехал с ним, только восемь завершили плавание, которое они начали.

Успех монахов в Сацуме в течение шести лет, которые они провели в этом королевстве, вызвал гнев тоно, который был убежден дьяволом и его слугами, бонзами, изгнать отцов из своей страны. Случай со святым мучеником Леоном способствовал влиянию на тоно. В этом королевстве говорили, что никто никогда не уклонялся от исполнения того, что приказывали ему его господа, и поэтому такое неповиновение, как у Леона, рассматривалось как опасное для государства. Бонзы особенно были озлоблены против христиан, которые презирали божество, которому они поклонялись. Все случаи несчастий и все падения, которые случались с христианскими принцами в течение нескольких лет, приписывались их вере, хотя несчастья языческих принцев были гораздо более многочисленными. Поскольку король Сацумы в это время фактически готовился к войне за завоевание островов Леукиос, он был сильно впечатлен этими рассуждениями. Он также был недоволен тем, что из Манилы в эту страну не приходило никаких судов, так как желание торговать было его главной целью, когда он посылал за монахами. Король Сацумы искал какой-нибудь предлог для изгнания отцов, не находя ни одного. В августе он послал им весть, что император жалуется, потому что испанские монахи в его стране никогда не появлялись перед ним. Это был лишь предлог, чтобы выдворить монахов из страны. В то время во всей Японии, за пределами Нагасаки, было не более трех церквей, лицензированных императором: одна в Меяко, отцов Общества; вторая в Йендо, отцов-францисканцев; и третья в Озаке, Общества. Все остальные были практически в сокрытии и имели лицензию только от тоно или королей. Император, хотя и знал это, мало обращал внимания на этот вопрос. Отцы, однако, могли сказать, что отец брат Алонсо де Мена посещал императора и получил от него лицензию на пребывание в Японии остальных отцов. Тем не менее, думая, что им было бы хорошо появиться перед императором, они решили последовать предложению тоно, и отец брат Франсиско де Моралес отправился прямо к нему и был любезно принят. Прежде чем отец брат Франсиско вернулся, тоно отдал приказы, чтобы все христиане отреклись, и изгнал тех, кто отказался подчиниться, конфисковав их имущество. Когда это произошло, в Сацуме были только отцы брат Джозеф де Сан-Хасинто и брат Хасинто Орфанель. Отец брат Джозеф отправился прямо к старому тоно и был принят с большой показной любезностью, которая была лишь прикрытием для зла, которое он готовился совершить. Отец также желал отправиться навестить молодого тоно, но ему посоветовали, что он не сможет сделать ничего хорошего; и поэтому он ходил из деревни в деревню, укрепляя и ободряя новообращенных. Когда он и отец брат Хасинто оказались оба сразу в монастыре, губернатор запретил монахам покидать церковь и запретил христианам ходить в нее, надеясь таким образом помешать монахам получать какую-либо поддержку. Был только один полупрокаженный мальчик по имени Хуан, который помогал им в это время. Когда он ходил покупать то, что им было нужно, люди не обращали внимания на его приход и уход из-за того, что он был поражен таким образом.]

Глава LXVIII

Монахи, будучи изгнанными из королевства Сацума, допущены в другие королевства.

[Королевство Япония подвержено постоянным изменениям и новинкам, как могут знать те, кто жил в нем, и те, кто читал, что историки говорят о нем. Хотя чума непостоянства очень распространена среди всех язычников, японцы особенно подвержены ей. Не стоит удивляться тому, что король Сацумы, после всего, что он сделал, чтобы привезти монахов святого Доминика в Манилу, изгнал их без всякой причины. Естественного непостоянства этого народа достаточно для объяснения его поведения. Святой Франциск Ксаверий был изгнан из того же королевства Сацума, как он был впоследствии из страны Ямагучи, откуда он бежал в королевство Фирандо. Еще в 1555 году языческие японцы верили, что как только вера войдет в их страну, королевство будет разрушено; и в следующем году город Амагучи был разрушен, и началось великое преследование. В 1564 году было другое преследование, еще более суровое, в Меако, императорском дворе. Отец Косме де Торрес был вынужден покинуть его и отправиться в королевство Бунго. В Фирандо церкви были разрушены, а император Набунага заключил в тюрьму отца Аргентино и его соратника, отказываясь освободить их, пока не получил в качестве выкупа от благороднейшего и католического дона Хусто крепость под названием Тайка Яма. В 1599 году Тайко [то есть Иэясу] изгнал публичным указом всех монахов, которые были в Японии (все из которых были тогда иезуитами), объявив, что все христиане — его враги; но вскоре после этого он даровал отцу брату Хуану Кобо — монаху святого Доминика, который приехал из Манилы в качестве посла, — что он и монахи Общества или любого другого ордена могут проповедовать и обращать в Японии. Сыновья серафического отца святого Франциска отправились под этим разрешением в 1593 году и были любезно приняты; но очень скоро после этого были отданы приказы распять их как проповедников евангелия. Отец брат Франсиско де Моралес почувствовал, что условия таковы, что необходимо подчиниться, и начал с того, что разобрал церковь и искал лодки, чтобы перевезти ее; ибо она была собрана с помощью пазов, без гвоздей, и могла быть использована в другом месте. Они переехали на время в Меяко, а вскоре после этого в город Озака. При возведении обеих церквей им яростно противостояли члены других религиозных орденов, хотя другие не могли служить и двадцатой или тридцатой части людей этих городов. Японцы, изгнанные из Сацумы, сильно страдали. Среди этого народа изгнание часто хуже смерти, которой они не очень боятся. Изгнание, как правило, сопровождается потерей их имущества, так что те, кто знатен и богат, мгновенно сводятся им к бедности и тяжелому труду. Отцы увезли с собой свои облачения, древесину церкви и тело святого мученика Леона, перевезя их в Нагасаки. Отец брат Франсиско также взял с собой прокаженных из больницы, которая была перед его домом, чтобы они не остались во власти волков. Тем временем дела христианства процветали в королевстве Фиксен. В июле 1609 года отец брат Хуан де Санкто Томас, который послал первых монахов в Японию, когда был провинциалом, приехал в Японию в качестве викария-провинциала, взяв с собой в качестве соратника брата Антонио де Сан-Висенте. Он много и успешно трудился в Фиксене, и Господь явил отцам милость, позволив им крестить многих, кого Он предопределил на пороге смерти. Было особенно много случаев крещения новорожденных детей, которых родители намеревались убить или оставляли тонуть в реке.]

В одном дне пути вверх по реке от Абулуга, в провинции Нуэва-Сеговия, есть деревня под названием Фотол посреди множества других меньших деревень, как это принято среди гор. Когда эти деревни посещали с целью сбора дани, монах обычно отправлялся вместе, чтобы иметь возможность удобно дать им некоторое знание закона Божьего и стремиться привести их к любви к вере, через которую они могли бы спастись. Это усердие, хотя и проявлялось так редко — только раз в год, — все же не было напрасным; ибо слова евангелия, посеянные в сердцах этих язычников, пустили корни и заставили их добровольно спуститься [по реке] с целью поиска проповедника, чтобы жить среди них, учить, направлять и крестить их. Отец брат Мигель де Сан-Хасинто, викарий Абулуга, послал туда отца брата Диего Карлоса. Испанцы не осмеливались посещать деревню, когда собирали дань, иначе как в большом количестве и с оружием. По этой причине, и потому что они были окружены горцами, которые были язычниками, дикими и свирепыми, христианским индейцам Абулуга казалось, что монах не должен идти без охраны, чтобы защитить свою жизнь; но поскольку приказ, данный Господом нашим Иисусом Христом, не таков, а предписывает, чтобы Его проповедники шли как овцы среди волков, отец брат Диего не принял совета, данного ему этими индейцами, хотя они были дружелюбны; и отправился один со своим соратником как проповедник мира и закона любви. Все индейцы, большие и малые, вышли встретить их с великой радостью; и монахи немедленно начали проповедовать им и учить их. За короткое время они совершили великую работу и крестили не только жителей этой деревни, но и тех, кто жил поблизости. Они оставили свои старые места и, собравшись в этом, образовали новое поселение. Церковь была построена под покровительством нашей Госпожи Розария, и здесь христианская вера продолжала процветать, пока дьявол, ненавидя столь много добра, не смутил их и не заставил их на время отпасть — к их великому вреду, духовному и мирскому; хотя впоследствии, осознав свою ошибку, они вернулись к послушанию своему Творцу, как будет рассказано далее. Почти таким же образом и следуя тому же курсу, другая церковь была построена в это время в высокогорном регионе у истока великой реки, в шести днях пути от города испанцев, в деревне под названием Батаваг. Здесь отец брат Луис Флорес, который впоследствии был святым мучеником в Японии, собрал вместе семь маленьких деревушек, сделав одну очень мирную. Он проповедовал им, учил их и многих крестил, не получая никакой другой помощи во всем этом, кроме той, которую Господь обещает тем, кто из любви к Нему и из рвения к душам идет один, безоружный и в кротости среди язычников. С такими не может случиться никакого зла, поскольку, если язычники слышат учение и обращаются, все есть счастье и радость как на небесах, так и для проповедников, поскольку грешники обращены; в то время как если они отказываются принять их, или если, когда проповедники приняты, язычники не становятся новообращенными, проповедники имеют верную награду, как обещал Господь. Эта награда будет гораздо больше, если язычники, в дополнение к отказу от обращения, плохо обращаются с ними или лишают их жизни ради Господа, которого они проповедуют. Поэтому в этом, как и во всех других обращениях, монахи всегда ходили одни, безоружные и в бедности, но уверенные, что им не причинят никакого зла. Результаты в Батаваге были очень хорошими, хотя они не длились много лет, потому что, желая большей распущенности жизни, чем позволяет божественный закон, туземцы ушли в соседнюю гору, отступив от веры, которую многие из них исповедовали при крещении.

В горах Итуи, которые недалеко от Пангасинана, отец брат Хуан де Сан-Хасинто отправился в это время в путешествие, сопровождаемый только двумя индейцами. Здесь он учил, разрешал их споры и приводил их к вере. Эти люди были расой горцев, среди которых другие монахи не были в безопасности даже с эскортом из многих солдат; но кроткие манеры отца брата Хуана заставили их стать спокойными, и многие из них иногда приходили в Пангасинан просить, чтобы им дали монахов. Много лет прошло, прежде чем удалось обеспечить их монахами; но отец-провинциал, как служитель Пангасинана, видел их благочестивые желания и хотел дать им монахов. Для этого он запросил санкции ординария и просил губернатора о королевском покровительстве. Когда отцы святого Франциска узнали об этом, они пришли и сказали, что это обращение принадлежит им, потому что оно было очень близко к служению и монастырю, который они имели в Балере. Орден (который нуждался в монахах в других регионах) мгновенно уступил без всякого спора, позволив отцам святого Франциска взять на себя заботу об этих индейцах. Это они сделали, но очень скоро оставили их, так как регион был не из тех, что стоит желать, а был очень нездоровым. В результате эти индейцы оставались некоторое время лишенными служения святого евангелия; и, что вызывало большее сожаление, они были морально уверены в том, что отступят, как многие другие христиане среди язычников, поскольку они были детьми среди идолопоклоннических родителей и сородичей, без монахов и без наставления.

[В этом году, 1609, отец брат Хуан де Анайя ушел из этой жизни. Он был уроженцем Сан-Педро-де-лас-Дуэньяс, в двух лье от Сеговии, и был профессом монастыря в Вальядолиде, откуда он прибыл в эту провинцию в 1598 году. Он был немедленно отправлен в Нуэва-Сеговию, обращение которой только началось. Он выучил язык очень быстро и так работал с ними, что не только учил их евангелию и христианской жизни, но и цивилизации. Он показал им, как строить свои дома и как обрабатывать свои поля; и учил их всем другим вопросам человеческой жизни, не только наставлением, но и примером. Он искал индейцев и приводил их вниз с гор и из тайников, куда некоторые, обманутые своими грехами, ушли, чтобы скрыться от благодати. Отец брат Хуан не довольствовался тем, чтобы спрашивать, где они, и посылать за ними; но, полагаясь на свою естественную силу, он шел искать их и приводил вниз с гор, путешествуя через грубые и колючие места среди зарослей, где они прятались. Он заставлял их вступить на путь их благополучия не насилием тирана, а силой любви и милосердия. Когда он был викарием Пилитана, некоторые из бедных индейцев потеряли весь свой урожай от разлива реки. Не осмеливаясь ждать тех, кто должен был прийти и получить дань, и, действительно, из страха перед голодом, они покинули деревню, и многие из них бежали в горы. Отец брат Хуан был глубоко опечален из-за опасности, которой подвергались их души. Это горе и его многие труды повлияли на его здоровье и, наконец, вызвали дизентерию, от которой он умер. Другой монах, подчиненный и соратник отца Хуана, отец брат Висенте Альфонсо, умер восемью днями позже. Он был валенсийцем по рождению и был моряком до своего двадцатичетырехлетия. Он принял облачение в монастыре Проповедников в Валенсии и подавал добрый и смиренный пример как монах. Он был очень милосерден, раздавая даже свою одежду бедным. В провинции Пангасинан, в августе 1609 года, ушел из страданий этой жизни отец брат Франсиско Мартинес, уроженец Сакатекаса и сын монастыря в Мексике. Он прибыл в Манилу в 1598 году и был назначен в Пангасинан, где выучил язык туземцев с большим совершенством. Он был постоянен в труде и в молитве. Чтобы защитить индейцев, он не уклонялся от страданий и не боялся опасностей моря. Однажды, когда он отправился в Манилу по этому поводу, он попал в руки японских пиратов на обратном пути в Пангасинан и несколько раз был в опасности смерти, с ножом пирата у горла, который намеревался такими ужасами увеличить выкуп. Смерть призвала его от его трудов и страданий. Он радовался и умер самой святой смертью.]

В этом году достопочтенный генерал ордена, видя, как много великих вещей было совершено посредством божественной благодати через монахов этой провинции, и осуждая молчание, с которым они скрывали и покрывали их, не давая никакого отчета о них даже генеральному главе и начальнику ордена, издал мандат провинциалам, чтобы они каждый год, под страхом совершения смертного греха, давали ему информацию о том, что происходило в этой провинции Филиппин, Японии и Китая в обращениях язычников и расширении святой Церкви, служении божественному Величеству и назидании народа Христова. В дополнение к этому они должны были дать отчет о состоянии нашего ордена в каждой провинции, объявляя, сколько и какие монастыри он включал, сколько монахов он имел и какой добродетели, святости, учености и доброго примера они были; рассказывая, если кто-либо из них, после совершения прославленных дел, умер славно; и перечисляя все другие дела, которые могли бы быть честью для Бога, источником утешения для монахов и украшением нашего религиозного ордена. Вместе с этим мандатом он написал своей собственной рукой следующее письмо, из которого можно увидеть высокое уважение, в котором он держал эту провинцию. Письмо находится в архивах монастыря Манилы.

«Очень достопочтенный отец-провинциал: отец брат Алонсо Наваррете дал мне добрые новости о великом благочестии, духе и постоянной проповеди в этой новой провинции. В этом я почувствовал очень большое удовлетворение; но было бы желательно, чтобы я получал более подробные отчеты относительно дел там, и особенно относительно того, что было сделано для обращения язычников, по благодати нашего Господа, в тех королевствах Китая и Японии. Это знание было бы великим служением нашему Господу, великим назиданием нашим ближним и великой честью нашему святому религиозному ордену. По этой причине и для того, чтобы вы, очень достопочтенный отец, могли иметь заслугу послушания, мне показалось правильным послать вам прилагаемый мандат. Это послано, однако, еще больше для того, чтобы оно могло служить памяткой для отцов-провинциалов, которые могут сменить ваше Преподобие в той провинции, потому что я знаю, что может быть некоторая небрежность в этом отношении. Приказы уже были отданы, чтобы монахи-религиозы отправились в ту провинцию, чтобы проповедовать и помогать вашим Преподобиям в обращении язычников. О, если бы было угодно нашему Господу, чтобы я мог отправиться с теми, для кого наш Господь приготовил столь великие награды на небесах. Ваши молитвы, очень достопочтенный отец, и молитвы всей той провинции я прошу за себя и за моих соратников. Палермо, 18 июня 1609 года. Ваш Преподобия сослужитель в Боге,

Брат Агустин Галаминио,

магистр ордена Проповедников».

Глава LXIX

Достопочтенный отец монах-доминиканец Бартоломе де Ньева и брат монах-доминиканец Педро Родригес

[В этом году смерть тяжело прошлась по нашим отцам, забирая лучших повсюду. В Маниле она оборвала нить жизни отца монаха-доминиканца Бартоломе де Ньевы. Отец Бартоломе был уроженцем Ньевы в Старой Кастилии. Еще будучи мирянином, он отправился в Индии в поисках богатства. Он провел несколько лет в Мексике; и, несмотря на огромное богатство той страны, тамошнюю роскошную жизнь и приятный климат, он не мог обрести удовлетворения или покоя. Поэтому он решил изменить свой образ жизни, чтобы найти спокойствие, к которому стремился. Хотя он был уже взрослым человеком, он стал как дитя, следуя обязанностям монашеского ордена. Он принял облачение в монастыре Санто-Доминго в том прославленном городе и начал изучать не только основы монашеской жизни, но и грамматику. Он преуспел в изучении искусств и богословия, и с помощью Господа стал монахом, обладающим великими духовными качествами — молитвенностью, покаянием и благоразумием, как в духовных, так и в мирских делах. Он присоединился к группе монахов, которые проезжали через Мексику в 1594 году по пути на Филиппины. Он был слишком стар, чтобы выучить язык индейцев, но сопровождал брата, который обучал и крестил китайцев в больнице для этого народа; и таким образом помогал другому служителю, в чьи обязанности входило жить в больнице. Когда он решил отправиться на Филиппины, его спутники в Мексике пытались отговорить его, поскольку он страдал от нескольких недугов, а труды на Филиппинах, как было известно, были очень тяжелыми. Однако Господь дал знаки, что Он желает его отъезда. Он проявлял особую преданность Пресвятой Деве и был полезным и усердным служителем. Господь наделил отца Бартоломе удивительным даром духовной беседы и проницательностью в отношении человеческого характера; и даже некоторыми способностями к пророчеству, о чем приводится ряд примеров. Через него Господь исцелил немало больных. Приводится подробное письмо, в котором он побуждает грешника оставить свой порочный образ жизни и обнаруживает знание сердца этого человека, которое могло быть дано ему только Богом. Приводятся и другие подобные примеры, а также описание святой кончины отца Бартоломе.]

[В то же время скончался брат монах-доминиканец Педро Родригес, спутник первых основателей этой провинции. Он был теснейшим образом связан с теми, кто обучал и крестил китайцев. В течение всей своей жизни он единолично отвечал за мирские дела больницы. Отец Педро не ограничивался приемом тех, кто приходил сам, но имел людей, которые сообщали ему, если кто-то из китайцев, живущих в окрестностях Манилы, заболевал в садах, каменоломнях или других местах, где они собирались для работы; и немедленно посылал за ними, чтобы их доставили в больницу. Он часто лично отправлялся за ними и, какими бы отталкивающими или омерзительными ни были их болезни, ухаживал за ними собственными руками. Он прислуживал им в любое время дня и ночи, заботясь об их телах; и старался обучить их вещам, необходимым для спасения их душ, как только болезнь давала ему такую возможность. Он сильно страдал от астмы; но, несмотря на этот недуг, постоянно практиковал бичевание — не по своей плоти, ибо ее у него не было, а по своим костям, которые были покрыты лишь кожей; до такой степени, что некоторые испанцы приходили посмотреть на него, считая чудом, что такой живой образ смерти вообще может стоять. Его голова была похожа на череп с глазами, но настолько впалыми, что казалось, будто их почти нет. Истина в том, что он ел не больше, чем было необходимо для поддержания его в таком состоянии; однако он был настолько внимателен и заботлив, обеспечивая изысканной пищей больных, что монахов отправляли туда к нему во время их выздоровления. У него не было большего удовольствия, чем это, и его неожиданный успех в обращении некоторых язычников. Господь даровал ему эти радости, которые служили ему пищей и питьем для поддержания жизни. К двум часам умной молитвы, соблюдаемым во всей провинции, он ежедневно добавлял еще два, продолжая их после той, что следует за утреней, и продлевая до рассвета. Как только наступал день, он оставлял дело Марии, чтобы перейти к делу Марфы, ухаживая за своими больными, давая им завтрак по их обычаю — что соблюдается во всей заботе, которая им оказывается, и во всем, что для них делается. Несмотря на все эти труды, он думал о себе так смиренно, что однажды, когда монах услышал, как он издает тяжелые стоны и глубокие вздохи, и спросил о причине, будучи не в силах удержаться, брат Педро ответил, что это потому, что он настолько грешен, что, хотя он столько раз молил Господа о крупице Его любви и милосердия, он не обрел ее. Настоятель пожелал испытать его в послушании; и, видя, что он с таким восторгом трудится в больнице и находит такую радость в служении больным, решил выяснить, не скрывается ли во всем этом некое самолюбие. Поэтому он приказал ему оставить больницу, прийти в город и взять на себя должность ризничего в монастыре. Брат Педро немедленно подчинился и, войдя в ризницу, вверенную ему, исполнял свой долг с чистотой, аккуратностью и изяществом во всем, точно так же, как если бы он занимался этим всю жизнь и никогда не был занят другим. Соответственно, ему было приказано вернуться в больницу, где он был нужнее. Губернатор дон Хуан де Сильва пришел посетить больницу; и когда он увидел этого брата, состоящего из одних костей и кожи, и когда услышал то, что о нем говорили, он проникся к нему таким почтением, что поцеловал ему руку, предложил свое покровительство во всем, в чем нуждалась его больница, и распорядился предоставить ему все, что он пожелает, ибо губернатор смотрел на него и почитал его как святого. Ко времени его смерти около трех тысяч человек, скончавшихся в больнице, приняли крещение. На промежуточном капитуле, который состоялся в следующем году, об этом монахе было упомянуто с почетом.]

Глава LXX

Отец монах-доминиканец Луис Гандульо, его вступление в монашескую жизнь и его прибытие в эту провинцию

[События, которые произошли с этим отцом, таковы, что Бог редко являет их даже в случае тех, кто наиболее близок к Нему; и я не осмелился бы вынести их на свет, если бы они не были засвидетельствованы тремя примечательными обстоятельствами. Первое заключается в том, что он никогда не составлял собственного суждения о происходящем, но подчинял этот вопрос ученому и духовному человеку. Второе — в том, что отец монах-доминиканец Луис хранил такое молчание об этих вещах, что открывал их только по торжественному повелению своего настоятеля. Третье — это невинность его жизни и его удивительная добродетель. Официальное свидетельство об этих трех обстоятельствах приводится полностью; оно составлено монахом Хуаном де Санто Томасом и датировано Манилой, 10 августа 1615 года. Отец монах-доминиканец Луис Гандульо был уроженцем города Арасена в архиепископстве Севильи и родился в богатой и знатной семье. В возрасте четырнадцати лет он дал обет принять облачение ордена доминиканцев. Этот обет он не мог исполнить в течение восьми лет из-за своих обязанностей перед овдовевшей матерью и двумя сестрами. Еще будучи юношей, он был удостоен видения Девы, за которым вскоре последовало видение, в котором ему явился дьявол. После того как его две сестры устроили свою жизнь, с ним на родине случилась некая беда, которая вынудила его покинуть ее и отправиться в Индии. Он некоторое время жил в Новой Испании, где вел довольно свободный образ жизни, и Господь готовил его к тому, чтобы через те самые тернии, которые он должен был встретить на этом пути, привести его к монашеской жизни. Его давние желания стать монахом святого Доминика вернулись к нему, и он начал договариваться с приором монастыря города Пуэбла о принятии облачения. Приор и монахи монастыря, будучи спрошены им, имеет ли какую-либо силу секретное деловое обязательство, которое он дал, заявили, что оно не имеет силы по совести и не будет принято в суде, если заинтересованная сторона скажет правду о деле. Он принял облачение и ждал четырнадцать месяцев до принесения обетов. В то время как он ожидал совершения своего пострига, его кредитор вошел в монастырь, заявляя, что у него отнимают деньги, позволяя послушнику принять постриг, поскольку он мог бы заработать то, что был должен, в мирской жизни. После этого настоятель приказал Луису снять облачение; но Господь наказал кредитора, сжегши гораздо больше его имущества, чем составлял долг. Луис, который знал, что обязательство было лишь конфиденциальным соглашением, отказался платить его, потому что не был должен. Он был рукоположен в священники, решив стать мирским клириком. В этом состоянии он молил Бога помочь ему исполнить свой обет; и впоследствии имел видения, среди которых было ужасное видение дьявола в образе змея. Будучи постоянно сопровождаем видениями, он решил исполнить свой обет, и однажды ночью услышал голос, взывающий к нему: «Луис!» Он ответил: «Господи!» и голос продолжал: «Встань и иди в Мехико, чтобы принять облачение». Ему показалось, что это был голос его умершего брата. Его поведение, когда он пришел в монастырь, было таковым, что братья решили даровать ему облачение и постриг вместе, поскольку он уже завершил свой новициат. Когда основатели этой провинции проезжали через Пуэблу, отец монах-доминиканец Луис пожелал сопровождать их, но не смог исполнить свое желание в то время. Он получил указания от одной святой женщины, его духовной дочери, что Господь благоволит его желанию приехать в эту провинцию; и к этому указанию добавились другие сверхъестественные знаки. Поскольку возник большой скандал из-за насилия, проявленного вице-королем по отношению к настоятелю определенного монашеского ордена, отец монах-доминиканец Луис почувствовал призвание проповедовать против вице-короля; он был приговорен к изгнанию на Филиппины и принял приговор с радостью. Он сопровождал отца монаха-доминиканца Хуана Кобо, который был изгнан по той же причине, как рассказывается в двадцать четвертой главе этой истории.]

(Продолжение следует.)

1 т.е. «Святой синод предписывает приходским священникам и другим проповедникам среди индейцев часто и усердно наставлять их в учении об этом таинстве»; и «Тем, кого приходской священник сочтет достаточно наставленными и подготовленными праведностью их жизни, он не преминет преподать святую евхаристию в первую Пасху после этого».

2 Франсиско Бланкас де Сан-Хосе был уроженцем Тарасоны и вступил в доминиканский орден в Алькала-де-Энарес. Он прибыл в Манилу с миссией 1595 года и был отправлен в Батаан; впоследствии он провел несколько лет в манильском монастыре, проповедуя индейцам и китайцам, а также испанцам. Он также уделял особое внимание наставлению негров и рабов, которых там были многие тысячи. Он также трудился в Кагаяне и (1609 г.) в Миндоро и Балаяне. В 1614 году он отплыл в Испанию, но умер во время плавания, не дойдя до Мексики. (Reseña biográfica, i, стр. 172–177.)

3 Хасинто де Сан-Херонимо прибыл на острова с миссией 1604 года. Остаток жизни он провел главным образом в миссиях Кагаяна; ближе к концу он отправился в новую миссию Итуй (ныне Нуэва-Виская), где и умер в 1637 году. (Reseña biográfica, i, стр. 327.)

4 Вероятно, имеется в виду экспедиция, отправленная из Мексики в начале 1559 года для завоевания Флориды под командованием Тристана де Луна-и-Арельяно; она включала 500 испанских солдат и значительное число индейских союзников. Эта попытка оказалась неудачной, и большинство испанцев были убиты воинственными флоридскими индейцами.

5 В очерке жизни Саласара, приведенном в Reseña biográfica (i, стр. 35–49), говорится, что он получил разрешение взять с собой на Филиппины двадцать монахов, всех которых он набрал в монастыре в Саламанке. Но двенадцать из них умерли (по-видимому, от корабельной лихорадки) до прибытия в Мексику; а остальные были настолько истощены болезнью, что не могли двигаться дальше.

6 т.е. «Обличай, запрещай, увещевай со всяким долготерпением и назиданием».

7 Кантаро (от лат. cantharus): название большого глиняного или металлического сосуда для жидкостей, отсюда — мера объема; также мера вина, варьирующаяся в разных частях Испании. Кантаро (или алькьер) Португалии эквивалентен почти 2⅕ или 3⅓ галлона США в Лиссабоне и Порту соответственно.

8 Относится к возделыванию риса, обычно на полях, более или менее залитых водой.

9 т.е. пятое воскресенье Великого поста.

10 Это были доминиканцы и францисканцы (Т. IX, стр. 161, 172). Одного из последних звали Грегорио да Крус; письмо от него к Дасмариньясу можно найти в Т. IX, стр. 197. Уэрта, однако, говорит (Estado, стр. 672, 673), что ранние францисканские миссии длились только с 1583 по 1586 год и не возобновлялись до 1700 года.

11 См. отчет Морги об этой экспедиции и ее результатах в Т. XV, стр. 78–89, 130–160, 187–190. Ср. письма, отправленные из Манилы в Камбоджу, и документы, связанные с посольством, направленным к Дасмариньясу, в Т. IX, стр. 76–78, 86, 87, 161–180.

12 Остров (и группа) Лубанг, к юго-западу от Манилы; зависимая территория, ранее относившаяся к провинции Кавите, а ныне — к Мариндуке.

13 Пуло-Оби — то есть остров Оби; он лежит недалеко от мыса Камао (иногда называемого Камбоджей), самой южной точки Кохинхины.

14 Трудно точно идентифицировать этот город, но, вероятно, это тот же самый, что и современный Пномпень (Паномпинг) на великой реке Меконг (также называемой Камбоджей). Узурпатором трона Лангары был Анакапаран (см. отчет Морги в Т. XV).

15 То есть узурпатор Анакапаран. Согласно Морге, он проживал в Систоре, который, вероятно, был современным Удонгом.

16 Остров Тиуман (Тимоан, Тимун) находится у восточного побережья Малайского полуострова; он имеет около десяти миль в длину и пять в ширину и представляет собой скальный массив, поднимающийся на высоту от 2000 до 3000 футов.

17 Педро де Ледесма, хотя и был стариком, когда прибыл на острова, дожил до 1625 года, после того как занимал несколько должностей в своем ордене — главным образом в Маниле, где и умер. Он привез с собой семь миссионеров (1596 г.).

18 О значении этого титула см. Т. XV, стр. 88.

19 См. отчет Морги об этой экспедиции (Т. XV, стр. 160–168). Другой отчет (неподписанный) представлен в рукописном документе, хранящемся в Генеральном архиве Индий, с шифром: «Simancas-Secular; Cartas y expedientes del gobernador de Filipinas; años 1600 á 1628; est. 67, caj. 6, leg. 7.»

20 Согласно рукописи, упомянутой в предыдущем примечании, этим офицером был Педро де Беастеги (вероятно, Верастеги).

21 Исп. Avia yo andado todas estas estaçiones: намек на «станции», которые представляют в римско-католической церкви этапы страданий Христа; и на благочестивое упражнение, состоящее в совершении обхода этих станций.

22 См. Т. XV, стр. 206.

23 По-видимому, здесь имеется в виду «страна ирайя», а не название какого-либо отдельного округа. Ирайя в наше время — языческое племя смешанного малайского и негритосского происхождения, проживающее в южной части провинции Исабела, Лусон, на западных склонах хребта Паланан и по притокам высоко в верховьях Рио-Гранде-де-Кагаян.

24 Река Ангататан, на которой расположена деревушка Магалдан; она впадает в залив Лингаен.

25 Так в тексте Адуартэ, но опечатка вместо Гуадаира. Алькала-де-Гуадаира — небольшой город в епархии Севильи.

26 Праункар, сын Лангары; он был восстановлен на троне испанскими авантюристами. См. отчет Морги об экспедиции Хуана де Мендосы в Камбоджу и смерти этих двух доминиканцев в Т. XV, стр. 183–190, 244–247.

27 Согласно отчету Морги, этот монах был доминиканцем.

28 Доминиканцы основали свой первый монастырь в Мехико в 1526 году; девять лет спустя их дома были объединены в провинцию Сантьяго-де-Мехико. В 1550 году Чьяпас и Гватемала были отделены от нее и сформированы в новую провинцию; а в 1592 году было дано разрешение выделить еще одну — провинцию Оахака. Алонсо де Вайо был ее вторым провинциалом (1594–97). См. описание доминиканского ордена в Новой Испании в XVI веке в книге Бэнкрофта «Hist. Mexico», ii, стр. 724–733.

29 т.е. «Христос стал ради нас послушным даже до смерти».

30 Томас Эрнандес был отправлен вскоре после своего прибытия в Манилу (1602 г.) в японскую миссию; но через четыре года он вернулся с подорванным здоровьем, что вынудило его прекратить труды. Однако он оставался в живых до 1642 года, когда скончался в Маниле.

31 См. список этих миссионеров в Reseña biográfica, i, стр. 307–319. В Манилу прибыл тридцать один человек, помимо двоих, умерших в пути.

32 Один из периодов, используемых в японской хронологии (см. Т. VIII, стр. 263). Период Кэйтё — 1596–1615 гг.

33 Все эти священники стали мучениками, за исключением Эрнандеса; судьба брата-мирянина неизвестна.

34 Один из островов Косики, лежащий к западу от Сацумы и принадлежащий к этому округу.

35 Кониси Юкинага Цудзу-но-Ками, известный полководец, был обращен в 1584 году и принял имя Августин. В 1592 году он командовал основной армией (состоявшей в основном из японцев-христиан), посланной Тайко-сама для завоевания Кореи. Кониси снискал славу в этом предприятии, в котором участвовал до тех пор, пока смерть Тайко-сама (1598 г.) не вызвала отзыв японских войск из Кореи. Выступив против Иэясу, Кониси оказался среди пленных, взятых в битве при Сэкигахаре (1600 г.), и был обезглавлен в Киото. См. Rein’s Japan, стр. 284–288, 290, 299.

36 Отомо Бунго-но-Ками (называемый иезуитами Франциском), самый могущественный феодальный лорд на Кюсю, был одним из первых даймё в Японии, принявших христианство, и был главной опорой миссий в их ранние годы. Он умер в 1587 году. Семья этого князя была лишена при Иэясу своих владений, которые были разделены между сторонниками последнего. См. Rein’s Japan, стр. 273, 519.

37 Это был солдат по имени Хуан Диас (Т. XV, стр. 189, 279). Ср. отчет Морги об этой доминиканской миссии (Т. XV, стр. 279, 280).

38 Херонимо де Белен, португалец по рождению, прибыл с миссией 1595 года из Пуэбла-де-лос-Анхелес, Мексика. Он служил в Батаане, Маниле и Кавите соответственно; в 1603 году отправился в камбоджийскую миссию, а после ее неудачи вернулся в Манилу. Он умер в 1642 году в Пампанге.

39 Очерки жизни всех этих монахов приведены в Reseña biográfica, i, стр. 320–327.

40 Этот монах прибыл в 1604 году; он умер в Насипинге 16 июля 1611 года.

41 Педро Муриэль прибыл на острова в 1615 году и был отправлен в миссии Кагаяна, где, по-видимому, провел большую часть своих оставшихся лет. Он умер в Маниле около 1642 года.

42 Итавес — округ к югу от центрального Кагаяна, на водах Рио-Чико-де-Кагаян (или реки Бангаг). Он насчитывает более 15 000 жителей, проживающих в более чем ста деревнях; эти люди в основном калауа и являются язычниками-малайцами. См. U. S. Gazetteer of Philippine Islands, стр. 561; также Smithsonian Report, 1899, стр. 535.

43 Хуан де Найя провел большую часть своей миссионерской жизни в Кагаяне. Наконец, получив приказ отправиться в Мексику, он умер во время плавания туда 27 января 1620 года.

44 Андрес де Аро, уроженец Толедо, принес обеты в Куэнке в 1613 году. Он прибыл на Филиппины в 1615 году и провел более сорока лет в миссиях Кагаяна. В разное время он занимал важные должности в Маниле, среди них — должность комиссара инквизиции. Он умер в этом городе 19 сентября 1670 года в возрасте семидесяти шести лет.

45 По-видимому, ссылка на иезуита Алонсо Санчеса, который в 1586 году отправился в Испанию (см. Т. VI) в качестве посланника от различных сословий филиппинской колонии.

46 т.е. «Прощайте в Господе, возлюбленные моего сердца; да будет вам хорошо и счастливо во веки веков».

47 Это был Мацура Сигэнобу Хоин, даймё Хирадо (Фирандо) и Ики. Он наследовал своему отцу в 1584 году и умер в 1614 году в возрасте шестидесяти пяти лет. Он был офицером в корейских кампаниях под началом Кониси и служил в 1592–98 гг. См. примечание Сатоу о нем в «Voyage of Saris» (публикации Общества Хаклюйта, Лондон, 1900), стр. 79; также его портрет, стр. 80.

48 То же, что багакай или бакакаэ; см. Т. XVI, стр. 55.

49 Хидзэн — одна из самых примечательных провинций Японии в коммерческом и историческом отношении. Ее главный город — Нагасаки, который около 1586 года был отнят у даймё Омуры Тайко-сама и объявлен собственностью центрального правительства. Голландцы содержали там факторию, хотя и на унизительных условиях и ограничениях, с 1639 по 1859 год. Другой примечательный город в Хидзэне — Арима, где христиан так жестоко преследовали в 1637 году. Даймё Хидзэна, упомянутый Адуартэ, вероятно, был Набэсима, князь Саги, который был фаворитом Иэясу.

См. Rein’s Japan, стр. 300, 520–523.

50 Хуан де Сан-Хасинто принес обеты в доминиканском монастыре в Саламанке в 1594 году. Он прибыл в Манилу с миссией 1602 года и служил туземцам в Пангасинане, а впоследствии в Итуе. В конце концов он был вынужден из-за слабого здоровья удалиться в Манилу, где и умер в 1626 году. См. Reseña biográfica, i, стр. 316.

51 Педро де Санто-Томас прибыл на острова с миссией 1602 года и трудился двадцать лет в миссиях Кагаяна — особенно среди ирайя, которых он усмирил после их восстания против испанцев. Он умер в Лал-ло 29 июня 1622 года.

52 Японский обычай харакири, или сэппуку; см. описание в Rein’s Japan, стр. 328, 329; ср. Griffis’s Mikado’s Empire, стр. 221.

53 Бонзы — это священники буддийских храмов; но они принадлежат к различным сектам под общим названием буддизма.

54 Этим даймё был Симадзу Ёсихиса; ему было поручено покорить острова Рюкю, которые затем были присоединены к провинции Сацума.

55 т.е. Ямагути в Нагато; последняя — провинция на юго-западной оконечности острова Хонсю (или Ниппон), лежащая напротив острова Кюсю (на котором находятся Сацума и Хидзэн).

56 Отец Органтинус (Зоммерфогель не может найти никакого отличительного христианского имени) родился в Брешии в 1530 году и вступил в орден в 1556 году. Он отправился из Лиссабона в Индию в 1567 году; и вскоре поехал в Японию, где провел остаток своей жизни, умерев в Нагасаки в мае 1609 года.

В «History of Japan, 1542–1651» Мердока и Ямагаты (Кобе, 1903) имя этого иезуита указано как Органтино Гнекки (или Солди), а дата его прибытия в Японию — 1572 год; также приводится значительная информация (частично заимствованная у Шарлевуа) относительно трудов Гнекки в Японии.

57 Такаяма (называемый иезуитами Хусто Укондоно), губернатор Акаси в Хариме; в Адзути-яме, на озере Бива, он построил дом и церковь для иезуитов и всячески покровительствовал им. Около 1615 года он вместе с другими христианами был изгнан на Филиппины.

Нобунага стал около середины XVI века самым могущественным феодальным лордом в Японии. Он стремился управлять страной от имени Микадо, но вызвал вражду других феодальных лордов и буддийского духовенства и был предательски убит в 1582 году. См. Rein’s Japan, стр. 267–273, 306.

58 Диего Карлос был уроженцем Гватемалы и принес обеты в Пуэбла-де-лос-Анхелес в 1592 году. Шесть лет спустя он прибыл на Филиппины и провел остаток жизни в миссиях Кагаяна, где и умер в 1626 году.

59 Вероятно, имеется в виду поступок Вильяманрике, отправившего в Испанию с позором (1588 г.) францисканского комиссара Алонсо Понсе (Bancroft’s Hist. Mexico, ii, стр. 717, 718).

Библиографические данные

Настоящий том содержит вторую часть «Historia» Адуартэ, начатую в Т. XXX (см.); она включает главы с XXXVIII по LXX (стр. 167–384) включительно первой книги. Заключительная часть будет представлена в Т. XXXII.

Table of Contents

Содержание тома XXXI

Иллюстрации

Предисловие 9

Historia de la Provincia del Sancto
Rosario de la Orden de Predicadores    
19

History of the Dominican Province of the Holy
Rosary     23

XXXVIII. Успехи, достигнутые индейцами этой провинции в добродетели, и их посещение таинств 23

XXXIX. Благочестие, с которым эти индейцы приступали к святому причастию, и некоторые события, приносящие великую славу Господу 29

XL. Великое утешение, которое монахи обычно чувствовали в своем служении как при жизни, так и при смерти 35

XLI. Слуга Божий, дон монах-доминиканец Доминго де Саласар, первый епископ Филиппин 39

XLII. Более подробное описание добродетелей слуги Божьего, дона монаха-доминиканца Доминго де Саласара 47

XLIII. Чудеса, сотворенные нашим Господом для Своих слуг, пока они были в этой жизни, и счастливая кончина епископа 60

XLIV. Отец монах-доминиканец Кристобаль де Сальватьерра, соратник первого епископа Филиппин и управляющий его епархией 62

XLV. Отец монах-доминиканец Хуан де Кастро, один из первых основателей этой провинции 73

XLVI. Путешествие, совершенное отцом провинциалом монахом-доминиканцем Алонсо Хименесом в Камбоджу 76

XLVII. Войны, которые последовали в ходе этого посольства 91

XLVIII. Наш отъезд из королевства и события, произошедшие во время нашего возвращения в Манилу 98

XLIX. Избрание провинциалом отца монаха-доминиканца Бернардо де Санкта Катарина или Наварро и церкви, которые были включены в провинцию 106

L. Мне приказано отправиться в Китай; события там и смерть отца монаха-доминиканца Алонсо Хименеса 118

LI. Прибытие некоторых монахов в провинцию и дела промежуточного капитула 134

LII. Отцы монах-доминиканец Педро де Сото, монах-доминиканец Хуан де Сан Педро Мартир и монах-доминиканец Педро де ла Бастида, скончавшиеся в это время 144

LIII. Избрание провинциалом отца монаха-доминиканца Хуана де Санкто Томаса и смерть отца монаха-доминиканца Дамиана Валагера 153

LIV. Промежуточный капитул; чрезвычайное событие, которое произошло на нем, и прибытие монахов в провинцию 159

LV. Причины вступления наших монахов в Японию и обстоятельства, при которых они вошли в Сацуму 170

LVI. Еще одна миссия монахов в королевство Камбоджа 175

LVII. Некоторые несчастья, случившиеся в это время, и опыт монахов во время них 181

LVIII. Избрание провинциалом отца монаха-доминиканца Мигеля де Сан-Хасинто и прибытие монахов 190

LIX. Возведение некоторых церквей, которое произошло в это время 200

LX. Что сотворил наш Господь по заступничеству нашей Девы Розария, которая стоит в святилище между двумя деревнями Пиа и Туао 210

LXI. Достопочтенный отец монах-доминиканец Мигель де Бенавидес, один из первых основателей этой провинции и архиепископ Манилы 213

LXII. О некоторых монахах, скончавшихся в это время 238

LXIII. Завоевание Молуккских островов по заступничеству нашей Девы Розария; основание ее монашеского братства в этой провинции и вступление в него монахов 245

LXIV. Другие события, произошедшие в это время в Японии и на Филиппинах 255

LXV. Основание Манавага в Пангасинане и смерти некоторых монахов 258

LXVI. Основание двух церквей в Нуэва-Сеговии 264

LXVII. Избрание провинциалом отца монаха-доминиканца Бальтасара Форта, мученичество святого Леона и события в провинции 277

LXVIII. Монахи, будучи изгнанными из королевства Сацума, допущены в другие королевства 282

LXIX. Достопочтенный отец монах-доминиканец Бартоломе де Ньева и брат монах-доминиканец Педро Родригес 294

LXX. Отец монах-доминиканец Луис Гандульо, его вступление в монашескую жизнь и его прибытие в эту провинцию 297

Библиографические данные 301

Колофон

Доступность

Эта электронная книга предназначена для использования кем угодно и где угодно бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, раздавать или повторно использовать на условиях лицензии Project Gutenberg, включенной в эту электронную книгу или доступной онлайн по адресу www.gutenberg.org.

Эта электронная книга подготовлена командой Online Distributed Proofreading Team по адресу www.pgdp.net.

Сканы страниц этой работы доступны в коллекции «Соединенные Штаты и их территории» в Мичиганском университете.

Связанная страница каталога Библиотеки Конгресса: 03006936.

Связанная страница каталога Open Library (для источника): OL6925491M.

Связанная страница каталога Open Library (для работы): OL16096239W.

Связанная страница каталога WorldCat: 651237055.

Кодирование

История версий

2012-03-06 Начато.

Внешние ссылки

Эта электронная книга Project Gutenberg содержит внешние ссылки. Эти ссылки могут не работать у вас.

Исправления

В текст были внесены следующие исправления:

Page
Source
Correction

45,
140, 204
[Not in source]
.

106
.
[Deleted]

127
[Not in source]
as

155
:
;

208
firce
fierce

220
councilors
counselors

The Philippine Islands, 1493–1898: explorations by early
navigators, descriptions of the islands and their peoples, their
history and records of the catholic missions, as related in
contemporaneous books and manuscripts, showing the political, economic,
commercial and religious conditions of those islands from their
earliest relations with European nations to the close of the nineteenth
century, Volume XXXI, 1640